Вне закона. Мемуары.

В 1819 году русский историк Н. М. Карамзин говорил царю Александру I почти по такому же самому поводу, когда тот лишился доверия и не хотел исправить свои политические ошибки, буквально следующее: “Государь! История не упрекнет тебя злом, которое до тебя существовало, но ты будешь ответствовать совести и потомству за всякое вредное следствие твоих собственных уставов”.

Карамзин подчеркивал, что если народ увидит, что сам глава государства не печется о его сохранении, не наводит порядка, то он, народ, “остынет душой к Отечеству, видя оное игралищем самовластного произвола, ослабеет духом, унизится перед другими и перед собой”. “Не опустеет, конечно, дворец, вы и тогда будете иметь генералов, министров, но они будут служить тогда не Отечеству, а своим личным выгодам, как наемники, как истинные рабы... А ведь вы, Государь, кажется, гнушаетесь рабством и хотите дать нам свободу?”

И, указав далее, что катастрофа в связи с неправильной политикой может наступить не обязательно через один-два года и даже не в царствование самого Александра I, а позже, Карамзин писал:

“Но вы, Государь, смотрите далее своего века, то есть будьте хоть капельку политически дальновиднее, проявите истинные качества руководителя государства, а если не можете - отрекитесь от престола!”

Вот как ставятся и ставились в прошлом серьезные государственные вопросы, вот чему учит подлинная история, а не история из школьных учебников и газет, которой нас сегодня пичкают.

Дорогая Сажи Зайндиновна! Еще раз поздравляю вас со смелым, правдивым, честным, настоящим рабочим, пролетарским выступлением, достойным государственного, политического деятеля. Оно важно особенно теперь, когда есть многие случаи, когда лучшие производственники, депутаты-рабочие и депутаты-колхозники отказываются от своих мандатов либо потому, что разочарованы в политике властей, либо потому, что чувствуют, что не могут справиться с нахлынувшей на них волной предательства, соглашательства, капитализма. Конечно, их можно понять. Им трудно. Но их нельзя извинить! Именно как рабочие они не должны покидать своих постов. Ибо на их место сразу же пробираются отъявленные демагоги, центристы или ренегаты. Значит, поле защиты

правды сужается. Наш лозунг должен быть: “Ни шагу назад! Наше дело правое! Победа будет за нами! Подлинные патриоты - вперед! Долой ренегатов и соглашателей! Родина или смерть! Мы победим!”

Желаю вам и вашему трудовому коллективу, вашей бригаде, всяческих успехов. С приветом большим, теплым, хорошим и дружеским, В. В. Похлебкин, член КПСС с 1954 г.».

В конце 90-х Вильям Васильевич пришел ко мне в офис и представился:

- Я - Похлебкин. Это я вам писал. Очень хотел вас увидеть.

Вильям Васильевич Похлебкин - ученый-историк с мировым именем - в 2000 году был зверски убит у себя дома в Подольске. Рядом с телом лежали книга о Сталине, окурок и орудие убийства - отвертка. Дело не расследовали. Убийца не найден.

Где найти такие слова, чтобы передать мои чувства в момент прочтения этих телеграмм и отблагодарить каждого из авторов? Нет таких слов на земле. Есть лишь переполняющая душу боль от мысли, что нашему общему порыву был поставлен заслон верхушкой КПСС, предавшей народ и бросившей его в нищету, из одного обмана в другой. А миллионы любящих свою страну людей оказались выброшенными на свалку истории, оскорбленными в своих лучших чувствах, изгнанными с родины, превращенными в беженцев и вынужденных переселенцев, прошедшими все круги ада... История не простит никому презрения к собственному народу и предательства его интересов. Ключевский говорил: «История не учительница, история - надзирательница...»

Для меня стала приятной неожиданностью поддержка из-за рубежа. Оказалось, что и там, на полях холодной войны, есть глубоко порядочные люди, которым небезразлично происходящее на планете, для которых общечеловеческие ценности были и остаются мерилом качества личности.

А тогда я с удивлением разглядывала деревце, присланное из Ирландии со словами: «Оно будет вашим талисманом, оно оберегает честного и доброго человека». Я читала письма из США со словами восхищения моим поступком, подвигом, как они выражались, называли меня «королевой советской империи». Приглашали посетить США, оттуда поступали предложения возглавить фирму или дать согласие назвать ее моим именем.

От жителей моей необъятной, великой Родины - Советского Союза - поступали предложения помощи: «Отныне мой дом - твой дом», а из-за рубежа предлагали руку и сердце! Дочь читала подобные послания и шутила:

- Они что, хотят у меня маму отнять?

Среди массы телеграмм с добрыми словами поддержки была телеграмма из Грозного, где я выросла и состоялась как личность, где была выдвинута депутатом. «Просим командировать народного депутата СССР Сажи Умалатову в первичную партийную организацию производственного объединения “Красный молот” для информации по поводу ее выступления на IV Съезде народных депутатов СССР. Секретарь парткома Кривошеев».

Великие империи и ничтожные умы плохо сочетаются друг с другом.

Э. Берк

Первый день работы IV Съезда народных депутатов СССР, на котором я выступила за отставку Горбачева, подошел к концу. Наступил вечер. Я должна была идти на занятия во Всесоюзный юридический институт, где училась на вечернем отделении. Мне стоило большого труда выйти на улицу в этот

день. Как отреагируют на меня москвичи на улицах, как студенты отнесутся к моему появлению на курсе? Им было по 1819 лет. Я среди них была самая старшая, но никогда не беспокоилась по этому поводу. Со всеми у меня были хорошие отношения. Но так было в той, другой моей жизни. Вчера. А как будет сегодня?

Я вышла из Кремля и направилась в метро. К моему удивлению, прохожие на улице меня узнавали, ко мне подходили, женщины плакали, обнимали меня, мужчины целовали мне руки: «Спасибо за правду, за то, что старалась спасти страну! Пусть не получилось, но - спасибо». В метро пассажиры, заметив меня, сквозь грохот летящего состава говорили: «Сажи, держись! Все равно мы его сбросим! Мы с тобой!»

От этих слов поддержки у меня стоял ком в горле. И я думала: «Господи, ну почему?! Ведь страна могла за одну минуту избавиться от этого предателя! Если рядовые люди понимают, что Горбачев ввергает страну в пучину хаоса, то почему депутаты бездействуют?» Я задавала себе этот вопрос и не находила ответа. И не нашла его по сей день.

Пока ехала до института, не услышала ни одного голоса против моего выступления на съезде. Я слушала людей, смотрела в их глаза и думала о том, как же красив наш советский народ! Душою своею красив. И я была счастлива, что являлась его частью, и всем сердцем хотела служить ему.

Мне пришлось много общаться с народом и дальше, меня ежеминутно останавливали, делились наболевшим, выражали искреннюю поддержку.

Первый вопрос у людей был, почему я иду одна, без охраны. Говорили, что это опасно: эти люди не пощадили страну, они никого не пощадят. Меня провожали, если я шла по улице одна. Это было не раз и не два.

Меня смущало такое трогательное внимание, и каждый раз я спрашивала себя: чем же я это заслужила, ведь я не смогла спасти страну, избавить людей от страданий, нищеты, унижений? Просто у нас такие добрые и душевные люди. А мне казалось, что я отнимаю у них время, создаю им какие-то неудобства.

Я стала маскироваться. Надевала большой платок, чтобы видны были только нос и глаза, черные очки, но это не помогало, а, наоборот, привлекало еще больше. Однажды я решила купить необычный парик, темный, длинный, с огромной челкой. Подумала: «Ну уж в этом-то меня точно никто не узнает!» Надела, поехала на рынок. Выбираю покупки. И тут женщина, у которой я собиралась что-то купить, говорит: «А я вас знаю». Я делаю вид, что не слышу, и продолжаю рассматривать товар. Но она снова повторяет: «Точно, я вас знаю, вы Сажи Умалатова». Выходит, и парик мне не помогает! Специально купила, мучаюсь в нем - и все бесполезно. А она говорит: «Хорошо, парик вы надели, а куда вы свой голос денете?»

Не могу также не рассказать об одном случае, который тронул меня до слез. Произошло это в городе Грозном.

Зная о том, что в Г розном всегда были очень красивые ткани, я решила заглянуть на рынок и посмотреть, что там предлагают сегодня, не изменили ли женщины своим изысканным вкусам. Я надеялась встретить там что-нибудь необычное. И не ошиблась. Оказалось, что по-прежнему на грозненском рынке можно найти удивительно красивые ткани и вещи. Красоту в Грозном всегда любили. Я замаскировалась, надела платок, очки и в полной уверенности, что уж теперь меня точно никто не узнает, спокойно пошла по торговым рядам. Красота выставленных на прилавках тканей просто завораживала. Иногда я спрашивала цену, стараясь не привлекать к себе внимания. Тем не менее тут же последовал вопрос: «Ты же Сажи?» Этот вопрос молодая женщина задала так смущенно, что я ответила: «Да, это я».

Разговорились. Вокруг нас быстро образовался небольшой круг, стали подходить женщины из соседних рядов. Они сразу спросили, почему я закуталась в платок, сказали, что им непривычно видеть меня в таком образе. Я пояснила, что делаю это специально, чтобы их не смущать, да и себя тоже.

- А почему ты должна смущаться? Тебе нечего стыдиться. Нет другого такого человека, который может ходить с гордо поднятой головой, как ты. Если бы тебя послушались, не была бы страна сегодня в таком положении и не пролилось бы столько крови. Ты защищала не свои интересы, а интересы страны и народа. Никогда не закрывай свое лицо. Тем более, что люди очень хотят видеть твое лицо и слышать тебя. Видишь, все мы пришли сюда на твой голос.

Это был конец 1992 года.

... Конечно, я опоздала на занятия. Подошла к аудитории, чуть постояла, очень осторожно открыла дверь и заглянула. Шел семинар. На звук открывающейся двери студенты дружно повернули головы. Увидев меня, они вскрикнули: «Сажи, Сажи пришла! А мы думали, что ты не придешь», - как по команде встали и аплодисментами приветствовали меня.

Преподавательница в какой-то растерянности молча наблюдала за нами, не делая замечания. Конечно, мое появление изменило план ведения семинара. В этот вечер мы просто общались. И темой беседы была наша страна, наш пока еще могучий и неделимый Советский Союз.

Молодые сердца так дорожили Родиной, я даже представить себе не могла, что им настолько по душе придется мой поступок! А я ведь ничего особенного не сделала. Просто выполнила свой долг народного избранника - потребовала отставки предателя-президента, ведущего страну к катастрофе.

Нам долгое время внушали, что идею сохранения Советского Союза поддерживало только взрослое поколение. Эту мысль муссировали все СМИ. Но пример, которому лично я была свидетелем, весьма показателен: в тот вечер мне аплодировали именно молодые люди, которые хотели достойно жить в великой стране, а не на ее руинах во главе с предателем.

После занятий, едва я вышла из института, ко мне снова стали подходить прохожие. Был уже поздний вечер. Люди предлагали проводить меня: «Мало ли что, они такие коварные!» Имелись в виду, конечно же, власть имущие, к которым у рядовых граждан не было доверия.

Добрые и красивые москвичи проводили меня до подъезда моего дома.

Так закончился первый день после моего выступления за отставку Горбачева.

Позже выяснилось, что вечером в передаче ленинградского телевидения участвовал депутат Полторанин и на вопрос ведущей о моем выступлении не нашел ничего более умного, как ответить, что это было с подачи Лукьянова! Эти «Полторанины», видимо, всегда выполняли чью-то волю, поэтому у них и мысли не могло возникнуть, что у человека может быть личное мнение, собственное желание защитить свою страну.

На второй день IV Съезда народных депутатов СССР несколько депутатов сделали запрос председателю Верховного Совета СССР Лукьянову - требовали объяснить: «действительно ли по согласованию с вами выступала Умалатова?». Лукьянов категорически отверг все обвинения в свой адрес и заявил, что он не мог инициировать выступление против президента.

О выступлении Полторанина на ленинградском телевидении я еще не знала. Как только я услышала слова Лукьянова, тут же вышла к трибуне. Зал поддержал мое выступление. Лукьянов, на этот раз без промедления, дал мне слово, так как телевизионное высказывание Полторанина было не в его пользу.

-До недавних пор я очень жалела, что не родилась мужчиной, мне казалось, что я бы могла очень много сделать в этой жизни, - начала я свое выступление, - но с некоторого времени благодарю Бога, что не родилась мужчиной. Ибо этого позора я бы не пережила. Да, мне задают вопрос журналисты, особенно западные, кто меня толкнул на такое выступление. Моя совесть, моя гражданская совесть. Почему сегодня думают люди, что депутаты не имеют своего мнения, что женщина не имеет своего мнения? Никогда в жизни я не высказывала чужого мнения и благодарю Бога, что не обладаю этой рабской психологией, ну не дал мне ее Бог, что мне теперь делать?! Не имею такой рабской привычки. Да, мы были у Лукьянова с депутатами, он говорил: «Надо сохранить президента, надо, надо!» Но ни от кого я не слышала, чтобы кто-то сказал: «Товарищи! Страна в опасности! Надо защитить страну и народ!» Меня это задело, и я высказала мнение свое и тех, кто смотрит на нас с надеждой. И вы, Полторанин, можете делать любые заявления, но раз вы делаете такие заявления, и у тех, кто задает такие вопросы, и у вас нет своего мнения, и вы обладаете рабской психологией. Я жалею вас!

И я ушла с трибуны. Полторанин остался выступать и невнятно пытался объяснить свою ложь.

Но что он мог объяснить, когда страну уже бросили в пропасть?

Тем временем на депутатов обрушился шквал телеграмм. Их откровенно начали стыдить. Обстановка на съезде более или менее разрядилась. Открыто меня поддерживать все равно боялись, но уже не сторонились: в перерыве заседаний, когда я пила чай в буфете, депутаты уже не разбегались по сторонам.

Небезызвестный депутат Казанник подошел ко мне со словами: «Сажи! Если бы вы знали, что нам пишут наши избиратели! Костерят и кроют на чем свет стоит, грозятся отозвать и даже предлагают надеть юбки. Телеграммы идут пачками. Вот так повернулось...»

А ведь какой след оставил депутат Казанник в истории страны! Добрейшей души человек, отзывчивый, несколько даже романтичный. Наверное, именно этими чертами его характера и был продиктован поступок на I Съезде народных депутатов СССР...

Многие помнят, что Б. Н. Ельцин не был избран членом Верховного Совета, так как депутаты СССР проголосовали против него. А Казанник проявил щедрость - уступил свое место Ельцину, тот в результате стал членом Верховного Совета СССР, заседания которого, следует заметить, посещал крайне редко.

Пикантность ситуации заключалась в том, что Алексей Иванович Казанник был кандидатом юридических наук, доцентом, то есть человеком весьма грамотным и юридически образованным. И должен был понимать правомочность и последствия своих решений и поступков. Депутаты тогда возмутились: это было явным нарушением. Любой кандидат в члены Верховного Совета проходил строго регламентированную процедуру избрания - от выдвижения, внесения в списки до тайного голосования. И нарушать это не позволено никому.

Казанник был, казалось бы, опытным юристом, но тем не менее категорически, в ультимативной форме заявил, что он согласен передать свое место Ельцину только таким простым способом, словно пиджак со своего плеча. Это предложение поддержал Горбачев, и не просто поддержал, а, вопреки яростным возражениям депутатов, настаивал на поддержке предложения Казанника. Не правда ли, удивительно, что Горбачев, который якобы ненавидел Ельцина, в то же время настойчиво его протаскивал везде и всюду?

В конце концов предложение было принято. Ельцин получил место в Верховном Совете СССР без голосования.

Прецедент был создан. Одно незаконное деяние - вхождение в Верховный Совет - повлекло целую серию других. Многие действия и поступки этого «государственного деятеля» стали образцом беззакония и волюнтаризма. Но все это пока еще в будущем. Впрочем, совсем недалеком...

Спустя годы к нам в офис Партии мира и единства пришел выдающийся хирург-онколог Ю. С. Сидоренко, бывший в ту пору народным депутатом РСФСР, председателем счетной комиссии по избранию Ельцина Председателем Верховного Совета РСФСР. «Никогда не прощу себе того, что сделал тогда, -сказал мне Юрий Сергеевич, - ведь на самом деле по итогам голосования Ельцину не хватало четырех голосов. А я поддался уговорам, приписал ему недостающие голоса. Это было моей роковой ошибкой».

Вот таким незаконным было вхождение во власть как Горбачева с Янаевым, так и Ельцина. И это предопределило весь дальнейший ход исторических событий. Шаг за шагом вели они страну к разрушению, к обнищанию народа, к деградации нравов и падению уровня культуры. Страна погружалась в хаос. О каком созидании и единстве могла идти речь, если сама власть была вне закона? А все, что вне закона, работает на разрушение. И этот рок по-прежнему преследует Россию...

Тем временем власть усиленно начала искать хоть что-то, что могло опорочить мое имя. Искала и не находила, и понимала, что не находит, и нервничала по этому поводу. Подключилась и пресса. В Грозном на моем заводе побывали известные московские журналисты Валерий Выжутович и Людмила Телина. Они были большими поклонниками Горбачева. «Пытались хоть что-то найти плохое, ничего не нашли!» - скажет мне позже Валерий. И я благодарна ему за честность.

- К вам прекрасно относится ваш коллектив, - сказал он при встрече, - я почувствовал, как тепло относились к вам на заводе. Мне рассказывали и о том, как вы отрабатывали во вторую смену часы, потраченные на общественную работу.

Спустя много лет он полностью опубликовал мое интервью, не изменив ни единого слова.

В связи с этим вспоминается эпизод, произошедший сразу после съезда, на Пленуме ЦК КПСС. На трибуну вышел рабочий из Сибири и торжественно заявил: «Если бы Умалатова хоть один день работала на производстве и была бы знакома с тяжелым трудом рабочего человека, который, не жалея своих сил, работает на благо Советского Союза, она бы никогда не выступила против генерального секретаря ЦК КПСС. Понимает ли она, какой моральный урон она нанесла престижу великой страны и нашему дорогому Михаилу Сергеевичу?»

Что сейчас говорит тот рабочий? Что чувствует он, вспоминая свое выступление?

Пленум проходил в Кремле, в Свердловском зале. Слушали эту речь и Горбачев, и члены Политбюро, все руководители страны. Я тоже присутствовала на этом знаменитом пленуме, так как была впервые удостоена официального приглашения. Однако меня загнали на балкон - от греха подальше. Приглашение, конечно, было странным и говорило о том, что без обсуждения моей персоны дело не обойдется. Как оказалось, меня собирались спровоцировать на поступки, которые общественность оценила бы как неадекватные. Зачем? Чтобы умалить значение поднимаемых мною государственных проблем. И поскольку кремлевские «психологи» не выполнили заказ генсека, то ему ничего не оставалось, как самому взяться за «дискредитацию Умалатовой».

Представьте себе ситуацию: я сижу в зале, а при мне громогласно с трибуны Кремля вещают, что меня не существует, что я - это не я. И все кругом, в том числе и руководство Чечено-Ингушской Республики во главе со «знаменитым» Завгаевым, сидят и молча слушают.

Втянуть меня в провокационные дебаты власти не удалось. Молча понаблюдав с балкона за разыгрываемой трагикомедией, я так же молча покинула Кремль.

...Закончился съезд, и я решила поехать в Грозный, на свой завод. Не скажу, что ехала без волнения. Кто знает, что там могло произойти за эти дни? Откуда-то ведь взялись те странные телеграммы, слухи о том, что от меня чуть ли не отрекается коллектив.

В аэропорту Внуково тяжелое настроение развеялось. Мне даже довелось пережить там несколько приятных минут. Когда я проходила через депутатский зал на регистрацию билета, весь персонал, все присутствующие в этом зале приветствовали меня радостно, как родную. Мне сразу стало как-то легче.

С особым восторгом меня встретил мужчина, назвавшийся Робертом. Оказалось, что он грузин. Он оживленно восхищался: «Господи, хоть один человек на белом свете нашелся, кто сумел сказать правду!» Никак не мог успокоиться, эмоции били через край, и он начал скупать все, что было в буфете. Когда я поняла, что все это для меня, сказала: «Остановитесь, куда я все это дену?»

- Куда хотите! Это все, что я могу сделать для вас сегодня! Вы заслуживаете несравненно большего! Весь мир я готов положить у ваших ног - вы этого заслуживаете!

Никогда прежде я не видела такого бурного восторга. Подарков было так много, что часть пришлось оставить в депутатском зале. Вдохновленная этой мимолетной встречей, я прошла на посадку в самолет.

А спустя два часа десять минут муж произнес эту жуткую фразу: «У нас уже неделю молчит телефон!»

Было понятно, что власть в Москве мечтает о расправе со мной руками моих же земляков, чтобы предать мое имя анафеме.

- Знаешь, со мной ведь практически никто теперь не разговаривает. Даже наши соседи...

- Что поделаешь, - вздохнула я. - Уж извини, создала тебе проблемы. А как на работе?

- Там все нормально.

- Конечно. Ведь там - великий русский народ. А остальное меня не волнует. И тебя не должно волновать, - попыталась успокоить я мужа.

Мои слова о великом русском народе не были пустым пафосом. На моем заводе «Красный молот» в Грозном работали в основном русские люди, и у нас всегда были дружеские, теплые, почти семейные отношения. Я была убеждена, что и сегодня, когда надо мной сгустились черные тучи, мой коллектив поддержит меня.

Я выросла среди русских, работала на заводе, где рабочие и ИТР были русскими, и состоялась рядом с ними как личность. Именно русские научили меня работать, жить и мыслить правильно.

И в последующем - в политике и в моей личной жизни -мне помогали русские люди. Они понимали: все, что я делаю, я делаю не ради себя, а ради нашей общей страны, во имя ее процветания, ее величия. В русском народе есть понимание государственности, общности, единства и взаимопомощи. Если бы у меня не было поддержки русского народа, я не то что не могла бы партию создать, но меня, наверное, и в живых бы уже не было.

Да простит мне читатель некоторую вольность выражения мыслей, но я искренна в каждом своем слове, в каждом вздохе. Богу было угодно наделить меня чеченской кровью и русским сердцем. Я поняла это, когда в попытках найти объяснение, почему моя судьба сложилась именно так, как она сложилась, я обнаружила следующие строки одного из своих любимых русских писателей...

«Удивительно устроено русское сердце, столь велика в нем жажда встречи сродной душой, столь неистребима вера в возможность такой встречи, что готова она распахнуться бескорыстно перед каждым, довериться любому, веруя свято, что каждый и всякий сам способен на столь же беззаветную открытость. Готовое вместить в себя все души мира как родные, понять их, братски сострадать ближнему и дальнему - до всего-то есть ему дело, всему-то и каждому найдется в нем место. И как бы ни велики или безбрежны казались обиды его или оскорбление, всегда останется в нем место для прощения, словно есть в нем некий тайный, недоступный никакому оскорблению уголок и теплится в нем свет неугасимый.

Родина свята для русского сердца, потому что Родина для него - высшая и последняя правда. И потому все можно отнять у него, все осмеять - стерпит. Но Родину отнять у русского сердца, унизить, оскорбить ее так, чтобы оно застыдилось, отреклось от нее - невозможно, нет такой силы ни на земле, ни под землей, нигде во всем белом свете. И пытаться не стоит - взбунтуется, и в этом, может быть, единственном потрясении своем не простит. Долго не простит.

И нередко не хочет даже понять оно, как это можно еще что-то любить, кроме Родины, тосковать по чему-то такой смертной неизбывной тоской, как по родной земле. И если немец, швейцарец или тот же француз, то ли англичанин будет уверять, что он так же любит свою страну и она дорога ему, как русскому его Россия, что по его земле можно так же страстно тосковать, как по русской, - обидится даже трогательно-простодушной обидой: нельзя любить Родину больше, чем любит ее русское сердце. Но если тот же англичанин или швейцарец скажет, что можно жить, вовсе не любя Родину, - тут же заслужит навечное презрение к себе русского человека. Но ежели русский скажет ему, что он не любит Родину, - не верьте ему, он не русский.

Удивительная страна - немей, или датчанин, прожив в ней лет десять-двадцать, становятся нередко таким русским, что, уехав, случись, в свою Германию или Данию, всю жизнь будет тосковать по оставленной стране. Необъяснимая страна: в России не затоскуешь по Англии - разве англоман какой, да и то пока в Лондоне не бывал, а вот по России можно затосковать, затомиться даже в самой России. Словно вдруг почудится сердцу, что та Россия, которая есть вокруг, еще не вся здесь, и не во всем, и не в лучшем, а та, настоящая, во всей правде, еще впереди и всегда впереди. Ибо и тот не русский, кто не желает Родине лучшей доли. Потому-то и нет того предела, где успокоилось, остановилось бы русское сердце, потому-то и всегда оно в пути на большой дороге к правде».

Федор Достоевский

Как давно это было сказано, но как потрясающе точно! И я счастлива видеть в себе черты этого самого русского сердца -- безграничного в своей любви и нежности к России, искренне и до конца дней своих преданного ей, и готова жизнь отдать во имя и ради нее. И всем, что есть во мне хорошего сегодня, я обязана своим родителям и великому русскому народу. И я низко преклоняю голову перед ним.

...Телефон, молчавший неделю, отражал глубинную суть происходящего: мне в очередной раз объявили бойкот. В критической для страны ситуации мои облеченные властью земляки не поддержали меня.

Я всегда понимала, что мой характер рано или поздно поместит меня в обстоятельства, требующие максимального напряжения сил и энергии, что моя неистовая любовь к Родине и жажда справедливости неизбежно будут востребованы. Но я и предположить не могла, сколь тернист будет этот путь...

Мы с мужем приехали домой. Плохо, когда бесконечно звонит телефон, но еще хуже, когда он молчит. Есть в этой тишине что-то гнетущее, тягостное, от чего встревоженно бьется сердце и чувствуешь себя виноватой в том, что доставляешь близким неприятности, что не можешь найти нужных слов поддержки. В такие минуты особенно остро переосмысливается пройденное. Душа словно сама себе ставит оценку и определяет дальнейшие действия.

Я решила встретиться с коллективом завода завтра. А сегодня... Сегодня в работу вступила память. Ей предстояло провести беспристрастный диалог с моей совестью и либо придать мне силы, чтобы выстоять, либо направить мою энергию в иное русло.

... Мне не спится. Несколько дней назад я выступила за отставку президента. Перед глазами встают лица рабочих. Что люди скажут мне завтра? Поняли ли они меня? Поддерживают ли? На душе неспокойно, тревожно. Я не могу объяснить этого состояния. Возможно, это предчувствие тяжелой, неприятной ситуации. Но я гоню его от себя, мысленно выстраивая свое завтрашнее выступление.

Вдруг один фрагмент недавних событий в Кремле вызывает у меня улыбку...

Когда я уже покинула трибуну, депутат Сухов из Харькова выступил и сказал: «Давайте не будем ее ругать, мы гордиться ею должны. Может быть, она высказала мнение своего коллектива, своего завода!»

Горбачев несказанно удивился и, раздраженно взмахивая руками, проговорил:

- Какой коллектив? Какие рабочие? Какой завод? Она никогда в жизни не была на заводе!

Видимо, по его мнению, бригадир комплексной бригады -это непременно чумазый, необразованный человек. У него не укладывалось в голове, что на заводе может работать женщина, способная цитировать Державина и требовать отставки президента СССР! Думаю, я не сильно ошибусь, если скажу, что многие наши партийные боссы руководили страной с такими же представлениями и отношением к народу. Так что не стоит особо удивляться результатам их правления.

... Страна в огне. Народ срывается с родных мест и устремляется в центр России, который не готов принять мощный поток беженцев. Экономика переживает кризис. Все отчетливее контуры краха: остановка производства, безработица и, как следствие, обнищание народа, депрессия, деградация моральных устоев, утрата нравственных ориентиров, апатия.

Нет, не может меня не понять завтра мой коллектив!

Как обычно бывает в сложные минуты, мои мысли устремляются к отцу. В наших с ним беседах я ищу ответ на главный вопрос: «Что делать?»

У отца все было логично, просто и мудро:

- Ни при каких обстоятельствах не теряй честь и достоинство!

- Сила - в благородстве!

- В горе не унижайся, в счастье не возвышайся!

- Никогда не лгать!

- Чужого не брать! Если на улице лежат золото, бриллианты, деньги - не бери, это не твое, это - чужое.

- Самые страшные люди - духовно и нравственно нищие, случайно дорвавшиеся до денег и власти. Остерегайся их. У них нет ничего святого.

...Тяжело жить с таким мировоззрением, когда уже три десятка лет культивируется совсем иная шкала ценностей. И я, вобравшая в себя философию отца, не вписываюсь в современный антураж. Но по-другому не могу. Да, видно, и не могла никогда.

Как-то я спросила отца:

- Почему ко мне с осторожностью относятся представители малых народностей и национальностей? А поддерживают русские. Как это объяснить?

Отец улыбнулся:

- Так это же великое счастье. Говорят, что православный народ поддерживает того, кого любит Бог. И этим надо гордиться...

Наступило утро. Такое впечатление, что за время, прошедшее после моего выступления с требованием отставки Горбачева и приземления самолета в аэропорту Грозного, прошла еще одна жизнь. «Против вас поднялся коллектив...», «Вас требуют на собрание партийной организации...» - такие слова выбьют из седла кого угодно.

Обеденный перерыв на заводе «Красный молот» начинался в 11 часов и длился 40 минут. Как правило, все мероприятия мы проводили либо в это время, либо после работы. Я решила не тянуть до вечера и позвонила на диспетчерский пульт в цех. Не стала звонить секретарю парткома, или начальнику цеха, или секретарю партбюро, памятуя о телеграмме на съезд. Мне была важна позиция рабочих. И только.

В цехе трубку взяла диспетчер Татьяна. Она не могла скрыть радости, едва услышав мой голос:

- Сажи, если бы ты знала, как мы тебя ждем! Ты даже не представляешь!

Ее слова вдохновили меня. Я верила в свой коллектив, но еще не знала тех методов давления, которыми успешно владеет властная верхушка.

Несмотря на бодрые и воодушевляющие слова диспетчера, я все равно волновалась и ощущала тревогу. Вошла на территорию завода и направилась в свой родной пятый цех. Сразу бросилось в глаза, что люди идут не по направлению к красному уголку, где планировалась встреча со мной, а неспешно движутся в противоположную сторону - на обед. Одно из двух: или они не знают, что я сегодня должна прийти в цех, или не хотят меня видеть.

Вдруг один из рабочих, Саша Реутов, увидел меня - и через минуту рабочие с радостными улыбками уже обступили меня.

- А почему вы не в красном уголке? - ничего не понимая, спросила я.

- Так нам сказали, что тебя не будет!

Выяснилось, что после моего звонка диспетчер Татьяна обзвонила все участки нашего цеха. Но когда это стало известно руководству парткома, было дано указание: не допустить мою встречу с коллективом. Секретарь партбюро Зевилов моментально сориентировался и все стрелки перевел на меня, заявив о том, что я лично ему позвонила и перенесла встречу в заводской Дом культуры.

Вот рабочие и пошли на обед, а красный уголок закрыли на замок.

Весть о том, что я пришла, облетела цех мгновенно. До сих пор мне непонятно, как это произошло: все на перерыве, всем уже дали отбой. А тут работники семнадцати участков собрались воедино, и эта огромная людская масса двинулась в мою сторону. Широкой рекой мы все вместе поднялись на третий этаж. Красный уголок был на замке.

- Если через минуту не откроют красный уголок, мы снесем дверь! - кричал Саша Реутов под одобрительный гул коллег.

В этот момент кабинет начальника цеха открылся и оттуда вышли растерянные начальник цеха Николаев, председатель профсоюза Мулько, секретарь парткома завода Кривошеев и секретарь партбюро цеха Зевилов. Почуяв, что события развиваются не в их пользу, они решили все-таки открыть красный уголок.

Мест всем не хватило. Люди стояли вдоль стен, в проходе, от них исходила такая волна поддержки, что у меня словно выросли крылья. Начальство скромно сидело в сторонке.

- Во-первых, хочу задать вопрос Павлу Андреевичу Зеви-лову, - начала я свое выступление. - Откуда у вас информация, что я встречаюсь с рабочими в Доме культуры? Почему вы ввели коллектив в заблуждение?

Тот с трудом выдавил из себя:

- Так как ты вышла не на руководство, а на диспетчера, произошло недоразумение...

- На каком основании вы прислали эту телеграмму на съезд? - обратилась я к секретарю парткома завода Кривошееву. - Объясните коллективу, что значит «просим командировать в удобное для Верховного Совета СССР время народного депутата Сажи Умалатову в первичную партийную организацию производственного объединения “Красный молот”, где она состоит на партийном учете, для информации по поводу ее выступления на IV Съезде народных депутатов СССР»? Что значит командировать? Меня никто не может командировать. И за что я должна перед вами отчитаться?

Кривошеев молчал. Я снова обратилась к Зевилову:

- Понятно, Кривошееву, Завгаеву, которые отправляли от имени коллектива лживые письма в ЦК, есть что терять. А что с вами-то произошло? Объясните, Павел Андреевич, вам-то что терять?!

Зевилов молчал. Зал слушал мое выступление как завороженный. И в момент, когда страсти накалились до предела, со своего места поднялся Кривошеев:

- Сажи, хочу вам сказать, что ваше выступление на съезде весь завод, весь коллектив поддержал! В каждом цехе проходили стихийные собрания, и люди собирали подписи в вашу поддержку. И вы правильно сделали, что выступили за отставку Горбачева.

Зал загудел возмущенно. И тогда встал мастер шестого участка Сергей Петричев:

- Сажи, не слушай их, не верь им. Они лицемерят сейчас, врут. Ты не знаешь, как они нам тут руки выкручивали, какой грязью тебя обливали, как заставляли нас подписывать телеграммы против тебя. Даже первый секретарь райкома партии сюда приходил! Нам говорили, что тебя подкупили американцы за доллары, что твое требование об отставке Горбачева не было самостоятельным действием, что это не от тебя шло, а что за тобой стоят шпионы, американская разведка. Мы пытались защитить тебя. Нам отвечали: «Это уже не та Умалатова, которую вы знали. Она уже совершенно другая!» Скажи, чем мы можем тебе помочь? Что мы можем для тебя сделать?

У меня от этих слов перехватило дыхание. Я смотрела в полный зал, а в глазах застыли слезы. Я боялась моргнуть, чтобы они не покатились по лицу. Дороже этого момента для меня не было ничего на свете. Люди имели свое мнение, умели его отстаивать, и никто не мог их сбить с пути. Из зала неслось:

- Знай, что мы с тобой!

Я взяла себя в руки:

- Ребята, самая большая помощь для меня - это ваша поддержка: вы не поддались на провокации и верили в меня; вы знали, что я не ради себя это делала, а ради будущего нашей страны. Сегодня я мало что могу изменить, потому что задействованы мощные противоборствующие силы. Но мы выстоим! Мы войну такую страшную выстояли! Неужели мы не совладаем с одним предателем и его приспешниками?

- Ты всегда можешь на нас положиться, - услышала я в ответ. - Где бы ты ни была, что бы с тобой ни случилось, мы всегда придем на помощь. Ты должна быть уверена, что мы никогда не предадим тебя.

Встреча продолжалась часа три, никому не хотелось расставаться, и окончилась тем, что весь зал пошел меня провожать. Мы тепло простились. Я вышла за проходную завода. Слезы, наконец, легко покатились по щекам.

«Господи, чем я заслужила такое доверие? На них оказывалось такое мощное давление, но ни один человек не пошел против меня!» - думала я и знала, что нет такой силы на земле, которая заставила бы меня предать эту минуту, этих людей, свою страну.

Мне удалось выяснить, кто отправлял те письма и телеграммы, которые поступали в ЦК КПСС о якобы восставшем против меня коллективе, - начальник отдела кадров завода Оксана Марченко, бывший комсомольский лидер завода. Она просто выполняла указания обкома партии.

Ложь была в действии.

...Служебные дела в Г розном были решены, надо было возвращаться в Москву.

Я зашла в самолет, а мое место оказалось занято. В кресле сидел молодой парень. Не желая привлекать к себе внимания, я показала ему билет и вежливо сказала, что он сел на чужое место. Парень молчал. Я в недоумении смотрела на него и не знала, как вести себя в этой ситуации.

- Покажи билет, - тихо, но твердо сказала ему. - Встать придется, молодой человек.

Парень мне тихо ответил:

- Вон к тому обратись...

И тотчас раздался резкий неприятный голос:

- Надо вовремя приходить на свое место! Кто раньше пришел, тот и занял!

Слова принадлежали незнакомому мужчине бандитской наружности. И тут он закатил мне скандал!

- Кто ты такая? - кричал он на весь самолет. - Ты президента в отставку хотела отправить?! Видимо, на тебя вообще нет управы и некому тебя остановить! Знаем мы, как ты стала депутатом!

Ни один сидящий в самолете мужчина не вмешался в ситуацию, не вступился за меня. Мне не нужны были поддержка и защита. Дело в принципе. Его слова меня глубоко задели:

- А ну расскажи, как я стала депутатом! Может быть, ты знаешь то, чего я не знаю?

Мужчина от моего напора смутился и постепенно затих. Наверное, он был уверен, что за дерзость и хамство к Ума-латовой ему повесят на грудь большую медаль, поэтому так хамил. Не хочу рассказывать неприятные подробности, но он получил в тот момент от меня по заслугам.

В Москве, в аэропорту, меня у трапа встречала служебная машина. Тот хам такого не ожидал и тут же залебезил, стал заискивать передо мной...

Приехав из аэропорта, я позвонила председателю КГБ Владимиру Александровичу Крючкову, рассказала о ситуации в самолете, сообщила номер места, где тот «герой» сидел, и сказала: «Я хочу знать его фамилию!»

- Мы не можем оставить безнаказанным человека, который публично оскорблял члена Верховного Совета СССР, - ответил Крючков, - тем более что мне уже доложили об этой ситуации.

Через час раздался звонок, и председатель КГБ сообщил мне:

- Того пассажира самолета зовут Юнус Арсамаков. За хищение государственного имущества был осужден.

- Значит, он еще и вор! - воскликнула я.

- Что будем делать дальше? Ваши предложения?

- Ничего. Мне нужна была его фамилия. Бог ему судья.

Позже я узнала, что этот Арсамаков был тесно связан с Завгаевым, который не мог простить меня за то, что я ему сказала, что не пойду на съезд и не буду выступать. Жажда мести била у него через край. А в отношении того типа я не предприняла никаких действий. Для себя сделала вывод, что, к несчастью, среди моих земляков есть и такие люди. Значит, по большому счету, они способны нанести удар в спину.

Однажды в моей московской квартире раздался телефонный звонок. Усталый, неестественно тяжелый голос произнес:

- Можно Сажи Умалатову?

- Я слушаю вас.

- Не удивляйтесь, это - Авторханов.

- Супьян, ты, что ли? - воскликнула я и тут же осеклась. Супьян - молодой парень, а тут звучал голос уставшего пожилого человека.

- Нет, я Абдурахман, - тихо сказал мужчина. - Из Германии.

Сразу вспомнилось, что Абдурахман Геназович - известный во всем мире историк, писатель, считавшийся в советское время врагом номер один. В 1938-1942 годах он находился в заключении. Авторханов - один из учредителей мюнхенского Института по изучению истории и культуры СССР, советолог, автор многочисленных работ по истории СССР. Хорошо известны его труды по истории СССР, например «Загадка смерти Сталина».

Для меня его звонок был неожиданным. Мы никогда прежде не разговаривали. Поэтому я в растерянности молчала.

- К сожалению, Сажи, не могу долго говорить, я плохо себя чувствую. Но есть один вопрос, который меня очень сильно волнует. Не хотелось бы уходить из жизни без ответа на него.

- Я внимательно вас слушаю.

- Как к тебе относятся наши земляки?

И замолчал.

И я молчу. Не знаю, что ответить.

- Если честно... - наконец решилась я.

- Мне честно и надо, - тут же откликнулся он.

- Простые люди очень хорошо ко мне относятся, понимают и поддерживают меня. А грязью обливает так называемая элита.

Абдурахман сделал паузу, а потом тяжелым голосом произнес:

- Значит, за сто лет ничего не изменилось...

- А что должно было измениться? - спросила я.

- Это длинная история, Сажи. Но чтобы ты знала, я расскажу тебе.

...Оказывается, до Великой Отечественной войны он работал в обкоме партии Чечено-Ингушской Республики. Абдурахман Авторханов отличался высокой образованностью, сильным характером и пользовался заслуженным уважением. Однако же и врагами был не обделен. Однажды на один из пленумов из Москвы должна была приехать высокая делегация ЦК партии. Накануне несколько участников мероприятия обратились к Авторханову с просьбой: «Абдурахман Ге-назович, ты из нас самый достойный, смелый, выступи, скажи, что национальные кадры в республике зажимают. Выступи, а мы тебя поддержим».

- Я по своей наивности (к тому же это было правдой!) выступил. Работники ЦК восприняли мои слова совершенно нормально. Но не успел я сойти с трибуны и дойти до своего места, как начали вскакивать те, кто просил меня выступить. Они стали говорить, что никакой национальной проблемы у нас в республике нет, что я пытаюсь внести смуту, расколоть партийную организацию и разжигаю национализм. Один, второй, третий... Облили меня с ног до головы так, что я подумал: «Все, с этой грязью я навсегда ушел под землю». Столько лет прошло, а та картина не уходит из памяти. Когда ты выступила за отставку Горбачева, я подумал: как же они отнеслись к тебе, к женщине? Не разделяя твоей идеи, я восхищен красотой твоего поведения.

- А какая у меня идея?

- Восстановить коммунистическую партию.

- Но нет у меня такой идеи!

-Ты же борешься за диктатуру КПСС?

- Как я могу бороться за КПСС, которая уничтожила великую державу без единого выстрела и развязала смуту в стране?!

- Но весь мир пишет, что Умалатова борется за восстановление КПСС!

- Но это не так. Я борюсь за великую страну, за ее народ.

- Да-а-а... Раз так пишут о тебе, значит, это кому-то надо. Просто так ничего не происходит в этом мире. Я еще раз убеждаюсь, как можно на человека навесить ярлыки, имея в руках СМИ. Я так рад, что поговорил с тобой! Держись, Сажи, тебе будет очень тяжело.

Обдумывая впоследствии наш разговор, я пришла к выводу, что Абдурахмана Авторханова устранили с политической сцены как сильного конкурента. Прав был писатель Воровский, говоря, что «ничтожество органически не переваривает величие».

Как же это все знакомо мне. До боли...

Я летела из Москвы в Грозный. В аэропорту Внуково, в депутатском зале, в ходе регистрации рейса кто-то неожиданно подошел сзади и взял меня за локоть.

- Я Асланбек Аслаханов, депутат РСФСР от Чечено-Ингушетии, - мягко сказал мужчина. - Так давно хотел с тобой познакомиться, но все не было случая.

Мы зашли в буфет, выпили чаю, немного пообщались и сели в самолет. Когда мы прилетели в Грозный, он - сама любезность! - весьма настойчиво просил меня поехать вместе с ним в гости к кому-то из встречающих. Встречающие активно его поддерживали. Отказать было неудобно, я согласилась. В тот день, сидя за огромным, прекрасно сервированным столом, я узнала из уст Аслаханова, какая я хорошая и великая и как он мною гордится, как счастлив, что принадлежит к той же нации, что и я. Он говорил тост за тостом.

После этого мы раза два-три пересекались на каких-то мероприятиях. Он вел себя очень странно. Почему-то делал вид, что меня не видит. Я недоумевала, но отвечала ему тем же. Потом мне рассказали, что он писал на меня какие-то грязные пасквили и очень нелестно отзывался, где бы ни заходил обо мне разговор. Но я не считала нужным это выяснять. Мне это было просто неинтересно. Сразу вспоминались слова отца: «Никогда не отмывайся, иначе запачкаешься. Если ты чиста перед Богом и перед народом, ничего к тебе не прилипнет. Время все расставит на свои места».

9 мая 2007 года я была на приеме у президента в Кремле. Вижу - через зал идет Аслаханов. Веселый, довольный. Поравнялся со столом, во главе которого сидела я. При виде меня этого человека словно охватил панический страх. Он стал как вкопанный, у него побагровело лицо, залилась краской шея... Сидевшие за столом мужчины встали, чтобы поздороваться с подошедшим Аслахановым. Он не мог справиться с охватившим его волнением, выглядел растерянным, перестал контролировать себя, произносил невнятные слова. Такое неадекватное поведение было замечено и сидевшими со мной за столом учеными. «Слушайте, а что вообще за соседним столом происходит?» - удивлялись они, видя, как ничего не понимающие люди битых полчаса стоят возле взволнованного Аслаханова, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Я молча наблюдала за побагровевшим Аслахановым. Чего бы ему так нервничать при виде меня? Неожиданно вспомнились слова отца: «У подлого человека краснеет затылок».

Наверное, он и ему подобные уже были убеждены, что своими клеветническими измышлениями и грязными руками стерли меня с лица земли, вычеркнули из политики и одержали надо мной верх. Может, и одержали, не знаю. Ведь не случайно я столько лет персона нон грата. Чья-то рука давно и очень умело работает в этом направлении...

Что же касается хвалебных тостов, то в связи с этим вспомнился рассказ Завгаева о том, с какими почестями он принимал Аслаханова, когда тот приезжал в республику и останавливался на правительственной даче. «Он произносил за меня такие тосты, пел такие дифирамбы. Говорил, что он навеки мой друг, что я могу всегда на него положиться», - делился со мной Завгаев.

- Сажи, на пушечный выстрел не допускай этого человека: подлее его земля не рождала. Всадит в спину нож только так.

Завгаев был прав. Он не скрывал своей обиды: после клятв преданности, в 1991 году Аслаханов свергнул его и устроил в республике переворот. Но если поставить на одну чашу весов Завгаева, а на другую - Аслаханова, то трудно сказать, кто перетянет...

Смелая, храбрая душа решает бороться, двигаться дальше, какие бы препятствия на ее пути ни встретились. Потому что такова была изначальная цель - то, что именуется судьбой. Слабая душа в подобные минуты оставляет попытки бороться, отступает, приспосабливается.

С 18 лет я стала, как говорят, публичным человеком. В 20 лет была избрана членом бюро обкома BЛKCM, депутатом горсовета, в 23 года стала депутатом Верховного Совета Чечено-Ингушской АССР, членом Президиума Верховного Совета республики и членом бюро обкома партии. В 25 лет получила орден «Знак Почета» и премию Ленинского комсомола всесоюзного значения, в 26 лет стала делегатом XXVI съезда КПСС, в 28 лет избрана депутатом Верховного Совета СССР, в 29 мне была присуждена премия Совета Министров СССР. Спустя два года меня наградили орденом Октябрьской Революции. А в зз года меня избрали народным депутатом СССР и членом Верховного Совета СССР.

Характер, натура, воспитание в семье не позволяли мне демонстрировать свое превосходство перед кем бы то ни было. Да, обо мне много говорили, писали, снимали репортажи - ко мне приезжали журналисты из Москвы, не было ни одного СМИ, где не рассказывалось бы о «простой советской электросварщице». Конечно, очень смущало такое пристальное внимание прессы, и по мере возможности я старалась избегать встреч с журналистами. Иногда доходило до курьезов.

Помню, как огорчилась корреспондент радио, когда я отказалась приехать в редакцию и выступить в прямом эфире: она очень расстроилась и сказала, что теперь ее уволят с работы. До сих пор испытываю неловкость за тот поступок.

Меня часто спрашивали, что я чувствовала, когда была в центре общественного внимания. Всегда отвечала, что оно меня смущает, потому что отвлекает от настоящего дела - от работы. Я нисколько не лукавлю. Для меня работа действительно была и остается самым важным.

В Советском Союзе существовали замечательные традиции: для человека были созданы все условия, чтобы он мог раскрыть свои способности и таланты, проявить себя как личность независимо от того, к какой социальной группе относится. Упорный труд, самосовершенствование никогда не оставались незамеченными. Человек ощущал себя личностью, нужной обществу. Он был востребован и чувствовал свою значимость. Понимал, зачем он все это делает: ради страны, ради ее могущества, процветания. Это окрыляло, придавало сил и энергии.

И я чувствовала, что мой труд нужен стране, что я непременно должна содействовать укреплению моей великой Родины, и не представляла себе, чтобы кто-то работал больше и лучше меня.

А общественная и партийная деятельность - только после рабочего дня. И если так случалось, что мне приходилось выполнять общественную работу, я отрабатывала «упущенное» время во второй смене.

Если ты трудился честно, добросовестно, перевыполнял план - тебе уважение и почет.

Несколько поколений советских людей были настолько преданы стране, что служили ей жертвенно. И чем ответственнее они были, тем больнее оказался для них удар, нанесенный Горбачевым по стране, по ее истории, по каждой человеческой судьбе.

Мой отец был политически грамотным человеком, у него не было высшего образования, но он живо интересовался экономикой и политикой. Уважал Брежнева за его заслуги, за подъем экономики, за то, что тот сумел за короткое время вывести страну из кризиса, в который завел ее Хрущев.

«Но сейчас, - говорил отец, - когда Брежнев стал стар и слаб, он должен уйти. Руководитель - это лицо государства. И на смену ему должен прийти молодой и энергичный лидер».

Мы часто обсуждали с ним ситуацию в стране, часто спорили, и не всегда наши мнения совпадали. Но каждый миг общения давал мне пищу для раздумий, как я теперь понимаю, на всю жизнь...

Наутро, после того как Михаил Горбачев стал генеральным секретарем ЦК КПСС, по пути на работу я зашла к родителям.

- Ну что, доволен? - запальчиво спросила я отца. - Вот он, молодой, энергичный! Но не радуйся, этот человек принесет такое горе стране и народу! Это человек с двойным дном.

Отец на секунду оторопел, а потом задумчиво произнес:

- Тебе угодить невозможно!

Страна вступила в фазу бесчисленных поездок Горбачева по стране. Воспринимаемые поначалу как чрезвычайно нужные и важные для изучения положения дел в экономике СССР, эти поездки вскоре стали приобретать элементы забалтывания серьезных насущных проблем и порождения новых. Когда я услышала поток словоблудия генсека, который невозможно было заретушировать даже опытной в таких делах прессе: «вы давите снизу, а мы будем давить сверху...» - я поняла, что он убьет страну.

Французский философ Пьер Буаст говорил: «В политике болтливость может погубить государство». Что и произошло на наших глазах.

Наши с мужем взгляды на нового генсека не совпадали. «Тебе нужна сильная рука?» - шутливо укорял меня супруг. Он повесил на кухне фотографию Горбачева. Так этот человек вошел в наш дом. Точнее, он прошелся по нашей семье, как и по миллионам других семей, где отныне симпатия к генсеку или неприятие его стали определять микроклимат каждой ячейки общества. Портреты Горбачева я снимала столько раз, сколько их муж вешал. Я рвала их. Тогда еще не совсем понимала, откуда у меня стойкое убеждение в том, что Горбачев развалит СССР, и почему всякий раз, когда я думала о судьбе страны, у меня щемило сердце. К моему великому сожалению, все, о чем я говорила и о чем предупреждала, - все сбылось. Моя интуиция стала для меня мощным подспорьем в политической жизни и не позволяла отступать перед низостью и предательством.

В связи с этим хочу рассказать об одном важном событии, которое во многом предопределило мою судьбу.

Я уже была избрана членом бюро обкома партии. Перед началом одного из заседаний мне принесли папку с вопросами, которые должны были рассматриваться. Обычно все остальные члены бюро получали документы заранее, за несколько дней. Наверное, считалось, что мне, рабочей, ни к чему углубляться в серьезные дела.

Но я, наоборот, углублялась в документы и тогда, на том заседании, неожиданно для себя наткнулась на фамилию Шаповаленко. С этим именем было связано одно нашумевшее дело. Он, будучи начальником Ленинского РОВД города Грозного, увел от законного возмездия преступников, у которых были обнаружены два килограмма наркотиков. Исчезли и дело, и наркотики. Но ситуация уже получила огласку. Он был исключен из партии. Пошли разговоры и о том, что за такое злоупотребление служебным положением Шаповаленко расстреляют или посадят в тюрьму. Особо хочу отметить, что это были горбачевские времена - 1987 год - и само слово «коррупция» еще отсутствовало в лексиконе советских граждан.

Знакомясь с документами того дела, я пришла в ужас: как такое вообще может быть? В доме у больной, прикованной к постели матери Шаповаленко под матрасом при обыске были обнаружены 17 уголовных дел, открытых по тягчайшим преступлениям: убийства, изнасилования... Фильмы ужасов меркли перед преступлениями, которые покрывал этот человек.

Моему возмущению не было предела, когда в резолюции, представленной на утверждение заседания бюро обкома партии, я прочла: «Решением Контрольно-ревизионной комиссии ЦК КПСС восстановить Шаповаленко в партии и объявить строгий выговор». Я не верила своим глазам. Стало быть, этот преступник - на свободе? Человека, который должен понести суровое наказание за укрывательство, незаконно восстанавливают в партии, а он еще и претендует на вольготную жизнь? С выговором, который наверняка завтра аннулируют его покровители, этот преступник снова будет чист, как белый лист? И сможет занимать любую высокую должность?

Когда я прочла последнюю страницу, было ощущение, что меня охватило пламя.

Тем временем открылась дверь, и в зал вальяжно, с улыбкой на лице вошел тот самый Шаповаленко. Он был в милицейской форме. Докладчик представил его и зачитал решение Контрольно-ревизионной комиссии ЦК КПСС. Я обратилась к первому секретарю обкома партии и членам бюро:

- Объясните мне, пожалуйста, почему этот человек в форме? Вся республика давно считает, что Шаповаленко сидит в тюрьме. А он стоит перед нами, да еще с таким вызывающим видом!

Ответом мне была полная тишина. Как же? Кто посмеет открыть рот, когда Центральный комитет принял такое решение?

Я снова задала тот же вопрос. Снова молчание.

Наконец, встал первый секретарь Грозненского горкома партии Виталий Куценко и сказал:

- Сажи, я вам объясню, почему он здесь. Все мои попытки посадить этого человека в тюрьму успехом не увенчались. Вот поэтому он перед нами и стоит. Хочу вам сказать: я оказался бессилен и ничего не смог сделать, чтоб этот человек понес наказание за чудовищные преступления.

При этих словах бравый полковник слегка напрягся. Очевидно, такого развития событий в его планах не было.

- Вы что думаете, - опять заговорила я, - если он не брал в руки оружие, не резал, не расстреливал, то он не совершал преступлений? Нет! Его деяния намного опаснее: он использовал свое служебное положение, уверовав в собственную безнаказанность.

Я подняла папку с документами и спросила:

- Вы что, готовите армию преступников? Вы хотите загубить молодое поколение наркотиками? О каком же восстановлении в партии этого человека может идти речь?!

Наконец голос подал председатель КГБ республики Петр Архипов. Он обратился к Шаповаленко:

- Смотрю ваш послужной список. Прямо семимильными шагами поднимались по служебной лестнице. Видно, поддержка у вас солидная. Что же это за сила?

Эти слова произвели мощный эффект. Шаповаленко сник, с него вдруг слетела вся спесь, и неожиданно для всех он воскликнул:

- Товарищи! Я еще не потерянный человек для партии! Во мне много потенциала! Я могу еще послужить партии, стране! Я прошу вас восстановить меня в партии! Простите меня!

Цинизм сказанного потряс меня.

- Вам можно все простить, - сказала я. - Но нельзя простить те два килограмма исчезнувших бесследно наркотиков.

Ведь вы же не без умысла это сделали! Сколько горя и страданий они принесут людям! Сколько судеб они покалечат! И мы не знаем, сколько еще подобных преступлений вы совершили. Нет вам никакого прощения!

В зале повисла мертвая тишина...

Наконец-то заговорил первый секретарь обкома партии Владимир Фатеев и, обращаясь к Шаповаленко, сказал:

- Бюро областного комитета КПСС не считает возможным восстановить вас в партии.

Надо было видеть в этот момент лицо Шаповаленко. Побелевший от злости, он окатил меня ледяным взглядом. Сомнений быть не могло, что он будет мне мстить: я приобрела себе жестокого врага.

По окончании бюро Доку Завгаев, в то время второй секретарь обкома партии, проходя мимо меня, на ходу произнес:

- Сажи, твой ум, честность и смелость не могли остаться незамеченными, даже если бы ты не была ни депутатом, ни членом бюро. Эти качества спрятать невозможно. Я восхищен тобой.

Оказавшись на улице, я решила пройтись пешком. Хотелось избавиться от какой-то неприятной тревоги, возникшей в моей душе. Было понятно, раз директива «восстановить Шаповаленко» пришла в обком из самого ЦК партии, из Москвы, то члены бюро обкома по традиции не могли не подчиниться - и тут вдруг мое поведение, сломавшее заготовленный заранее сценарий.

Стоял холодный декабрь 1987 года. В воздухе витал аромат новогодних праздников. Но у меня праздничного настроения не было. Подходя к дому, я увидела «Москвич», в котором сидели милиционеры. Неподалеку стояла группа молодых парней в гражданском. Меня охватило нехорошее предчувствие. Подумалось: «Надо же, как быстро активизировался бравый милиционер!» Не подавая виду, что мне не по себе или что я что-то заподозрила, я направилась к подъезду.

- Вот она идет, - произнес кто-то из парней и подошел ко мне. Представился Ахмедом, работником Ленинского РОВД. Он сказал, что якобы возле нашего дома была ограблена машина. Милиция нашла похищенное, но не может найти хозяина. Уже всех в доме опросили, но никто не признается.

- Какая красивая сказка, - улыбнувшись, сказала я. - Первый раз в жизни вижу, чтобы милиция нашла вещи, но не нашла хозяина.

- Тем не менее, это правда. А вот тут все время стоит чья-то вишневая «семерка» - это же ваша машина?!

- Да, наша.

- А кстати, - добавил Ахмед, - мы поднимались на девятый этаж. Ты же там живешь? Но там никого нет.

- Как никого нет? - ужаснулась я. Пламенем полыхнула мысль: «Моя дочь...»

- У тебя же 29-я квартира? - настойчиво уточнял Ахмед.

Скрывая волнение, я обвела глазами двор и увидела еще одну машину, полную людей в милицейской форме. И поняла, что это какой-то заговор против меня.

Какие только мысли не приходили в голову в тот момент! Слова Ахмеда о том, что у меня дома никого нет, буквально парализовали меня. Дома должна быть моя дочка: она самостоятельно уходила в школу и одна возвращалась. Неужели?..

Не чувствуя ног, я поднялась на свой этаж и, не помня себя от страха, нажала на кнопку звонка... Дверь открыл муж.

- Что случилось? - он окинул меня встревоженным взглядом. - Опять что-то натворила?

- Ничего не случилось, - услышав радостный дочкин голос, облегченно выдохнула и попыталась успокоить мужа. Я вообще старалась избавлять его от плохих новостей.

Муж в этот раз оказался особенно настойчив: по его словам, вид у меня был не то что необычный, на мне просто лица не было.

- Приходил сюда кто-нибудь? - спрашиваю его, уходя от вопросов.

- Нет! - удивился муж.

- А вы давно дома?

- С пяти часов. А почему ты спрашиваешь? Что же все-та-ки случилось?

Пришлось рассказать и про бюро обкома партии, и о том, как меня сейчас встретили во дворе...

- Ну что... жди теперь... - произнес он.

С этого дня в моей душе поселилась невероятная тревога. Я понимала, что в мой дом готовится войти месть. Откуда ждать удара? Я готова была расстаться с машиной, квартирой, с чем угодно, но только бы не пострадал ребенок! С такой мыслью жить было очень тяжело.

И вот, ровно через месяц после заседания бюро обкома партии, 20 января ко мне в цехе подошли ребята с моего участка:

- Сажи, говорят, наши заводские гаражи взломали. Более десяти вскрыли и оставили нетронутыми, но одну машину угнали. Ты выясни: твоя цела?

«Неужели свершилось?» - подумала я с какой-то неестественной радостью. Машина новая - недавно купленная вишневая «семерка». Ну и пусть! Главное, чтобы - не дочь!

Я позвонила мужу, рассказала о случившемся:

- Да ты что! Наш гараж по моим собственным чертежам сделан, его не вскроешь! - успокоил он меня. Но я настояла, чтобы он пошел и выяснил, чью машину украли: для меня это было так важно. Через некоторое время раздается телефонный звонок, на проводе был мой супруг. Он металлическим голосом произнес:

- Ну что. Я тебя поздравляю. Машины нет.

- Слава тебе, Господи! - вырвалось у меня.

Муж, не поняв, чему я так рада, бросил трубку. А я благодарила Бога за то, что мой ребенок цел.

Позже люди рассказали нам, что кража эта происходила при более чем необычных обстоятельствах. Две милицейские машины стояли на страже. Вскрыты были десять гаражей, но машины в них не тронули. И лишь из одиннадцатого, нашего гаража, машину забрали. Просто так вскрыть гараж им не удавалось (прав был мой муж - опытный инженер-механик), поэтому взломщикам пришлось зубилом вырубать замки. Стоял такой грохот, что разбудил всю округу, но разве кто выйдет, видя милицейские машины, освещающие фарами ворота гаража?

Найти концы преступления оказалось невозможно, только спустя год удалось все узнать. А тогда, по горячим следам, я только сочла необходимым убедиться, что именно Шапова-ленко причастен к этому делу. О том, что у меня украли машину, знало все областное руководство. Но я решила рассказать о подробностях происшествия Архипову, председателю республиканского КГБ. Он выслушал меня с интересом и переадресовал информацию Чернышову, министру МВД ЧИАССР.

Разговор с ним тоже не дал результата. Складывалась парадоксальная ситуация. Я - депутат Верховного Совета СССР, член бюро обкома партии, которая могла открыть любую дверь и потребовать ответа от любого должностного лица, оказалась совершенно бесправной и беспомощной, когда речь шла о совершенном в отношении меня преступлении! «Как же в таком случае, - задумалась я тогда, - беззащитен простой народ?»

- Сажи! Никому не рассказывай об этом случае, - дал мне дружеский совет Хажбикяр Боков, председатель Президиума Верховного Совета Чечено-Ингушской АССР, когда я обратилась к нему как к последней надежде. - Тебя могут не так понять!

- Как не рассказывать, если все это было на самом деле?

Боков вполне серьезно ответил:

- Но такого быть не может.

- Я вменяемая? Как вы думаете?

- Ну конечно, да. Но я даю тебе совет: не говори никому об этом.

Боков как честный, порядочный человек, наверное, не мог даже представить себе, что такое могло случиться. Я была потрясена его реакцией. И мне показалось, что все рухнуло и сам собой возник вопрос: «А есть ли вообще правда на земле?»

Этот разговор полностью выбил меня из колеи и рассеял все мои надежды, что можно докопаться до истины. Я решила сама вести расследование. Узнала, где живет тот парень -Ахмед. И встретилась с ним.

- Я хочу знать, чье указание ты выполнял? - без долгих предисловий спросила я его.

- Так я не работаю в милиции и никогда там не работал. Я - лаборант в университете, - вильнул Ахмед.

Пришлось прижать его фактами.

- Что ты от меня хочешь? - разозлился он. - Я сделал то, что мне сказали. Иди с ними и разбирайся!

- С кем разбираться?

- Ты лучше меня знаешь, с кем! - возмутился Ахмед.

Как оказалось, в Грозном действовала целая группа преступников, которых прикрывала милиция. В народе она называлась «Группой перестройки». Очевидно, Ахмед входил в эту группу.

Вскоре я снова встретилась с министром внутренних дел республики Чернышовым и сказала ему:

- Совершенно очевидно, что у нас в республике существует преступная группа, которая занимается кражами машин и грабежами квартир.

И, к моему удивлению, министр спокойно ответил:

- Да, я знаю, что есть такая преступная группа, но она к вашей машине не имеет никакого отношения.

Меня будто молнией ударило - оказалось, что министр в курсе всего. Все все знают. О чем можно было говорить?! И я, не попрощавшись, ушла.

Поняв, что в республике невозможно найти правды и справедливости, я решила в Москве, на сессии Верховного Совета СССР, обратиться к Власову, министру внутренних дел СССР, бывшему первому секретарю обкома партии ЧИАССР. Я объяснила ему суть проблемы:

- Александр Владимирович, дело не в украденной машине. Мне важно знать, кто конкретно за этим стоит, потому что очень странные события предшествовали краже машины.

Власов записал всю информацию и спросил: «Почему сразу ко мне не обратились?» Я ответила, что мне было неудобно.

В считанные дни в Грозный отправилась бригада следователей. Воры были найдены молниеносно.

Выяснилось, что милиция отдала нашу машину группе преступников-наркоманов для продажи. Машину отогнали в Ингушетию и полгода пытались продать. Несмотря на то что она была новая, сделать это так и не удалось.

Пришлось угонщикам разобрать машину и продать ее по частям.

Власов по окончании следствия, отвечая на мой вопрос, была ли это месть Шаповаленко, прямо сказал:

- Ну конечно. Но это и попустительство руководства республики, в первую очередь министра Чернышова.

Вскоре после этого события состоялась очередная республиканская отчетно-выборная партийная конференция. Здесь меня без предупреждения поставили перед фактом: «Вы больше не член бюро обкома!»

Помню, конференция затянулась до позднего вечера. Я собиралась уже домой. Проводить меня вызвался первый секретарь обкома комсомола Лема Касаев:

- Сажи, а ты знала, что тебя выводят из бюро обкома партии?

- Нет, не знала.

- Не может такого быть!

- Как видишь, может...

Сейчас, глядя на эти события с высоты прожитых лет, я все чаще думаю, что, видимо, такова моя судьба, что за мою позицию отстоять справедливость мне достается сполна. Чего только не пришлось пережить! А ведь я всего лишь хочу, чтобы мир был добрее и чище, чтобы люди в нем были счастливы.

Спустя 20 лет после описанных выше событий в Академии проблем безопасности обороны и правопорядка Российской Федерации произошла, можно сказать, мистическая история.

Я пришла на встречу с президентом академии Виктором Шевченко. Вего кабинете я застала Владимира Томаров-ского, бывшего руководителя Росрегистрации министерства юстиции РФ. Я очень ему обрадовалась - мне кажется, и он был рад меня видеть. Вдруг входит незнакомый мне розовощекий господин, и Шевченко радостно его представляет:

- Сажи, познакомься, это бывший заместитель председателя Контрольно-ревизионной комиссии ЦК КПСС. А сегодня - проректор Российского государственного социального университета Михаил Иванович Кодин.

Я в шутку говорю:

- О, тогда надо всех студентов к нам, в Партию мира и единства!

И вдруг господин Кодин яростно обрушился на КПСС и разразился тирадой:

- Была уже одна партия!

Отвратительно было слышать это от человека, который занимал в КПСС высокие должности. Я была настолько удивлена и возмущена его речами, что обратилась к присутствующим с вопросом:

- Ну почему те, кто имел все блага от партии, так ее теперь поносят? Не могу понять этого.

Тут Кодин разошелся по полной программе:

- Я вас знаю! Я все про вас знаю! Я про всех все знаю! Я очень осведомленный человек!

- Ваши слова звучат угрожающе! - заметил Томаровский.

Участвовать в перепалке с партийным функционером, да еще не совсем уравновешенным, я сочла ниже своего достоинства:

- Ради Бога, извините меня за то, что я с вами заговорила, разговор окончен.

Шло время, но из головы не выходила эта странная история. И вдруг в памяти всплыла картина: декабрь 1987 года, перестройка, заседание бюро, документы контрольно-ревизионной комиссии, Шаповаленко... Я выяснила, что именно в тот перестроечный период Кодин и занимал должность заместителя председателя той самой комиссии. Именно ее решение о восстановлении преступника Шаповаленко в партии и объявлении ему всего лишь выговора, должно быть, принималось на бюро обкома партии! Понятно теперь, почему при виде меня этот человек так гремел: я же провалила их коррупционное решение. И еще один эпизод из этой истории. На передаче у Малахова «Прямой эфир» ко мне подошел человек и представился Евгением Черноусовым. Улыбаясь, шутливо грозя пальцем, произнес:

- А ведь вы моя должница. Мне пришлось ехать из Москвы в Грозный, чтобы найти вашу машину. В то время я работал в МВД СССР.

... Не думала я, что снова стану депутатом. Но коллектив завода «Красный молот» в очередной раз выдвинул меня кандидатом в народные депутаты СССР. Неожиданно и компартия меня выдвинула. Когда на заседании бюро Чечено-Ингушского обкома первый секретарь Владимир Фатеев спросил, какие ко мне будут вопросы, первый секретарь Грозненского горкома партии, честнейший человек и коммунист, Виталий Куценко сказал:

- Утвердить! Сажи единственный человек, который имеет столько заслуг и регалий, на которого не было ни одной жалобы ни от коллектива, ни от избирателей. Голосую двумя руками!

Горькой сложилась судьба этого удивительного человека, Виталия Куценко, который был образцом кристальной честности и чистоты. Когда началась смута 90-х годов и в стране стали свергать руководителей разного уровня, трагически оборвалась и его жизнь. Летом 1991 года в Доме политпросвещения города Грозного проходило совещание республиканского актива с участием депутатов, представителей всех общественных организаций, в том числе и религиозных. По рассказам очевидцев, после перерыва в зал влетели вооруженные боевики во главе с народным депутатом РСФСР Асламбеком Аслахановым, Бурбулисом и другими московскими депутатами.

Началась вакханалия запугивания, а потом и избиение непокорных. Побоище закончилось тем, что московские посланцы потребовали от депутатов сложить полномочия и от Завгаева - отречься от власти.

Виталия Куценко выбросили из окна третьего этажа, и он погиб. Очевидцы утверждали, что его толкнул небезызвестный Юсуп Сасламбеков, человек суголовным прошлым. Не думаю, что это случайность: была устроена настоящая охота за честными порядочными людьми. Но месть судьбы не заставила себя ждать: Сасламбекова вскоре убили в Москве...

После утверждения моей кандидатуры на республиканском уровне следующим этапом были выборы, которые проводились в ЦК партии. Я поехала в Москву. В ходе тайного голосования против меня не было подано ни одного голоса.

Услышав итоговое: «Умалатова. Против нет. Единогласно», я почувствовала себя окрыленной. Тем более что даже сам генсек получил несколько голосов против своей кандидатуры.

С этого дня в Советском Союзе стало 2 250 народных депутатов вместо 1 500 прежних. Так Горбачев создал огромную, неповоротливую машину - Съезд народных депутатов СССР. В число этих добавленных 750 депутатов вошли представители профсоюзов, коммунистов, инвалидов, филателистов, женских советов... Они были разбиты по-казачьи - на сотни. Идея в основе своей вроде бы была неплоха: получалось, что Верховный Совет представляет отныне все слои общества, а значит, стал якобы более демократичным. Но истинная причина содеянного открылась мне чуть позже. Генсеку нужна была разношерстная, неуправляемая публика, включая шизофреников в Верховном Совете, чтобы протаскивать нужные ему решения. Конечно же, новые люди, одним махом попавшие в высший законодательный орган огромной страны, будут без раздумий, с радостью принимать все его предложения. Расчет был точный - генсек не ошибся.

То был 1989 год. Страшное время. Страшное своими талонами, «мыльными», «сигаретными», «сахарными» очередями, межнациональными конфликтами. Люди пытались найти виновника бедственного положения: пустых прилавков, жуткого дефицита, дикой талонной системы - и, не умея ориентироваться в хитросплетениях политики, видели источник бед в лице своих же соотечественников. Среди любого народа всегда можно найти экстремистов и провокаторов, готовых к разжиганию тлеющих углей недовольства. Но рядовые граждане тогда и представить себе не могли, что все эти события не были спонтанными, что они готовились и разрабатывались на самом верху, в Москве.

Киргизия, Азербайджан, Армения, Таджикистан, Нагорный Карабах, Сумгаит, Прибалтика, Грузия, Молдавия. Горячие точки возникали то в одном, то в другом месте. Началась неуправляемая миграция по всему Союзу. Нарастала напряженность между Ингушетией и Осетией. Чечню готовили заявить о себе в полный голос. Юг России мог стать локомотивом гражданской войны. Средняя Азия, казалось, наблюдала за процессами, но и не чуралась экстремистских настроений. Народ с тревогой и надеждой ловил каждое слово Кремля, но ничего здравого не слышал. Власть, словно в насмешку, жила своей автономной жизнью, вне реальности. И думала о чем угодно, только не о собственной стране и не о народе.

Я часто думаю, что если бы мы родились в одно время с Пушкиным, Радищевым, Волконским, Пестелем, Достоевским, то в трудные минуты истории нашей Родины непременно были бы все вместе. И как много могли бы сделать для Родины! Эти великие люди, будучи самодостаточными, искренне любили Россию, любили ее народ, эта любовь была смыслом их жизни, сутью их личности. Они не цеплялись ни за должности, ни за богатство. Они просто не могли быть счастливы, когда несчастлив их народ.

Но кто я перед этими великими людьми? Не смею ставить себя в один ряд. Но, как и они, задыхаюсь от несправедливости, как и они, задаюсь вопросами: «Почему в России люди, которые становились на защиту государственности, были гонимы? Почему в России с потрясающей жестокостью и цинизмом из века в век уничтожаются цвет и гордость страны?»

Наш телефон в Грозном все молчал. Как-то печально и даже виновато. Это было очень странно, непривычно и тревожно. А всякий раз, когда надо мной сгущались тучи, я хватала дочь и либо увозила к родителям в Г розный, либо прятала у знакомых в Москве.

Обычно это происходило так: я вырастала на пороге квартиры с встревоженным лицом, быстрым взглядом окидывала жилище, соображая, что из вещей нужно взять с собой, а мой ребенок замирал в дверях, глядя на меня с легким укором и недетским пониманием.

- Мама, ты опять что-то натворила? - тихо спрашивала она.

Я по обыкновению взмахивала руками:

- Ну а что же делать? Я по-другому не могу!

Думаю, она понимала, что такова судьба ее мамы. А ее роль, наверное, в том и состояла, чтобы поддерживать меня, помогать по мере своих детских сил. Она и помогала, и была как огонек в темном лесу для измученного путника. А я была для нее словно дремлющим вулканом.

- И что теперь? - спрашивала дочь, точно зная, что я скажу.

- Надо ехать.

- Хорошо, - отвечала она, и мы быстро уезжали.

Так случилось и вчера. Прячу мою девочку у знакомых, а сама лечу в Грозный - в первичную партийную организацию на очередную расправу. Не хочу испытывать судьбу и оставлять дочь без присмотра: я всерьез опасаюсь за нее. Чувствую (или предчувствую?), что ей угрожает опасность, каждой своей клеткой, каждым нервом. Будучи матерью, я была уязвима в политической борьбе. А дочь всегда боялась за меня. Не засыпала, если меня не было дома, просыпалась, если чувствовала, что я не могу уснуть. Сейчас в нашей непривычно тихой и пустой квартире в Грозном мне очень не хватает ее. Она одна и понимает меня...

Вхожу на кухню. Есть не хочется, но руки не привыкли бездействовать. Да и готовить еду - для меня приятное занятие. Вспоминается рассказ Армена Джигарханяна, как Марк Захаров делился с ним впечатлениями: «Я понял все прелести Кремля, когда увидел, какая еда была на столах депутатов». Интересно, что именно он имел в виду? Холодные пирожки с курагой, кофе, бутерброды с рыбой и кубик как бы куриного бульона? Именно такой была еда депутатов СССР в казенном буфете. Естественно, не бесплатная. Первый секретарь Грозненского горкома партии Николай Семенов рассказывал, как после XXVI съезда КПСС, когда он вернулся домой, племянник спросил его:

-Дядя Коля, а чем вас кормили?

- Я съел три километра сосисок, - ответил он племяннику.

...Такой была реальность. И другой я не знала. Люди-они разные. Одним важнее еда, другим - одежда, третьим -честь и достоинство. Из породы людей доблестных, можно сказать, из «золотого фонда» Советского Союза был Гейдар Алиев. Но и его не минула участь изгоя. Его обвинили во всех смертных грехах, в том числе и в коррупции.

В 1991 году стало известно, что он подал заявление о выходе из ЦК КПСС. Я решила пойти на пленум, где планировалось рассматривать этот вопрос. Хотя руководство КПСС и не любило моих визитов, но запретить не могло. Мне же представлялось важным присутствовать на этом историческом заседании ЦК.

- Михаил Сергеевич! - сказал Алиев на том заседании, обращаясь к Горбачеву. - Мне уже под 70, я ухожу из ЦК, со всех постов. Вся моя жизнь и знания были посвящены служению народу и партии. Я не жил для себя. Я не брал взяток и не пачкал свое имя. Мне небезразлично, какое имя я оставлю после себя. Я прошу Вас, Михаил Сергеевич, защитите мое доброе имя!

Слушать это было тяжело. Алиев был в отчаянии и обратился за защитой к генеральному секретарю ЦК партии. Но тот лишь опустил голову и не сказал ни слова - ни да, ни нет. Вообще - ни слова... Это еще раз подчеркивает, что с подачи Горбачева проводилась эта низкопробная акция дискредитации. Травля Алиева (первый секретарь ЦК компартии Азербайджана), а также Романова (первый секретарь ленинградского обкома партии), Гришина (первый секретарь московского горкома партии), Машерова (первый секретарь ЦК партии Белоруссии), Щербицкого (первый секретарь ЦК партии Украины) и других сильных личностей, которые составляли конкуренцию Горбачеву и которые могли бы помешать ему развалить государство.

В зале повисла звенящая тишина. Алиев постоял-постоял, посмотрел по сторонам и, так и не дождавшись реакции, сел. Я посмотрела на Горбачева и подумала: «Алиев-то еще будет востребован и займет свое достойное место, но тебя, какая же тебя незавидная ждет участь!» Всю жизнь буду помнить ту атмосферу, насколько она была отвратительной: видя своего генсека с опущенной головой, весь зал точно так же промолчал, не осмеливаясь защитить товарища по партии, достойного человека, с которым столько лет все они шли бок о бок.

Вскоре Алиев действительно занял пост президента Азербайджана.

Вспоминаю, что с полковником Суретом Гусейновым в свое время они были союзниками, единомышленниками, но позже Гусейнов был обвинен в государственном перевороте и приговорен к смертной казни. Ситуация была жесткая. И в марте 1997 года я обратилась к президенту Азербайджана с телеграммой, в которой просила не лишать жизни Гусейнова.

Не знаю, мое ли послание послужило причиной или нет, но Сурет Гусейнов не был расстрелян: смертная казнь не состоялась. А мое мнение об Алиеве осталось неизменно высоким, как о человеке, имеющем честь, благородство, достоинство. Неизвестно, как бы повернулась судьба Азербайджана, если бы в те смутные времена не пришел к власти Гейдар Алиев.

... Итак, вопреки желанию президента и принятым им мерам я осталась работать в Верховном Совете СССР, в Комитете по вопросам работы Советов народных депутатов, развития управления и самоуправления. Название комитета под стать всему, что говорил и делал генсек, - неудобоваримо, бессистемно.

В наш комитет пролезли все подельники Горбачева, его главные помощники по развалу - Михаил Полторанин, который был членом комитета по вопросам гласности, прав и обращений граждан, но почему-то практически не пропускал заседания в нашем комитете. Наверно, с гласностью в СССР было меньше проблем, чем с самоуправлением. Компанию ему составили также Геннадий Бурбулис, Юрий Болдырев, Николай Травкин. Вот тут и началось...

Я перечислила людей, которые в то трагическое для страны время пошли против своего народа, и это при том, что именно народ и вознес их на вершину власти.

Эти люди были избраны депутатами, чтобы сделать страну сильнее, а жизнь лучше. Но какое же лицедейство творилось на глазах у обманутых избирателей! Например, из уст Героя Социалистического Труда, бригадира, чье имя гремело на всю страну и было обласкано компартией, - Николая Травкина народ вдруг узнал, что жили мы «не так», а наша страна - «самая плохая». И это говорил человек, которого редко можно было увидеть на заседании комитета трезвым!

Председателем нашего комитета был Николай Пивоваров, до 1989 года работавший председателем исполкома Ростовского областного Совета народных депутатов. Как истинный аппаратчик, он понимал, что вся политика, все происходящее - от Горбачева. А значит, ничего не изменить. А вот сохранить себя, свои кресла, должности, звания можно попробовать.

Вместо реальной работы вокруг возобладали интриги. А людей, которые разделяли мои позиции и не боялись открыто протестовать, было до обидного мало. Смерть унесла моего горячего единомышленника. В сентябре 1990 года ушел из жизни Валерий Васильевич Хмура - депутат из Краснодарского края. У него не выдержало сердце.

Вскоре я стала врагом номер один и в комитете. Меня обвиняли в том, что я не все понимаю, что я «противник прогресса и перестройки - консерватор». При этом меня почему-то называли «правой». Так в то время называли тех, кто стоял на позициях государства. А сегодня «правыми» почему-то уже стали «западники». После развала СССР правые, стоящие на патриотических позициях, стали именоваться «левыми».

Для чего вообще нужно такое деление? Для того чтобы люди не понимали, кто действительно друг, а кто враг. Чтобы никто не понимал, где правда, а где ложь. И именно туда, в хаос, в тупик, в нищету, и толкнули народ застрельщики перестройки. И усиленно выбивали из людей чувство патриотизма, гордости за свою Родину.

До сих пор прихожу в ужас и задаю себе один и тот же вопрос: «Как же так случилось, что КПСС воспитала таких партийных, советских и комсомольских работников, которые начали предавать и обливать грязью свою же страну, историю своего великого российского народа?» Не нахожу ответа...

Чем дальше, тем яснее было видно, что Советский Союз ведут к искусственному развалу, что Горбачев уже не хочет и управлять страной. Все пущено на самотек. Складывалось впечатление, что президенту кто-то указывает, как он должен вести себя и что говорить.

Это было особенно заметно, когда он приходил на заседания Верховного Совета и выступал с трибуны. Порой злился, оговаривался, терял нить своих мыслей, но, главное, не был последовательным и не собирался выполнять своих обещаний.

В этой книге я хотела бы особо отметить лживость одного расхожего утверждения, навязываемого народу. Суть его в том, что Советский Союз якобы развалили национальные республики. Эту тему недобросовестные политиканы умышленно подбрасывают народу, для того чтобы люди не могли понять, что происходило на самом деле, и чтобы посеять вражду между народами.

На моих глазах разваливали страну. Массовые вырубки виноградников по всей стране. Создание кооперативов на государственных предприятиях и разжигание конфликтов между рабочими. Катастрофа на Чернобыльской АЭС. Разгром стратегических станций ПВО. Искусственно повсеместно создавались взрывоопасные ситуации верхушкой компартии. Горбачев сеял ненависть к СССР среди людей. Объявил борьбу с нетрудовыми доходами. Нетрудовые доходы - это излишки, продаваемые бабушками со своих дач. Ввел налог на добавленную стоимость. Заставлял сносить частные дома, которые выходили за рамки нормативов, объявив их объектами роскоши. Создал ОМОН с дубинками, которыми били по людям и по стране. Он-то и вводил войска то в Азербайджан, то в Таджикистан, то в Грузию и благословлял этот беспредел. Все шло из Москвы, и это не вымысел. Могли ли союзные республики сами принимать решение выйти из Союза? Конечно же, нет! Без ведома высшего руководства страны такие серьезные действия были совершенно невозможны.

А во времена Горбачева эти процессы не только не пресекались, а наоборот, поощрялись, поддерживались. С таким мощным репрессивным аппаратом, который существовал в те годы, любое подобное поползновение могло быть пресечено мгновенно и закончиться для нарушителя самыми суровыми мерами, вплоть до смертной казни. Но нет, никто не был наказан. Да и кто мог бы быть наказан, если сам Верховный главнокомандующий, президент величайшей страны в мире, Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза разваливал армию, расшатывал устои государства, продавал свою страну и народ за «тридцать сребреников». В первую очередь он открыл границу и ликвидировал таможенные барьеры. Отныне стало возможным вывозить из страны все богатства не только гражданам СССР, но и иностранцам. Горбачев создал группу из членов ЦК КПСС, Политбюро, Управления делами ЦК КПСС, руководства КГБ, Минфина, Центробанка и поставил им задачу вывезти за границу нелегально добытые ресурсы страны: драгоценные металлы, алмазы, бриллиантовые и изумрудные запасы, валютные резервы -и перевести их на личные счета за рубежом. Из страны было вывезено 360 млрд рублей Пенсионного фонда и сбережений пенсионеров СССР, лежавших в сбербанках. Бюджетные средства были переведены в создаваемые банки и коммерческие структуры в СССР и за рубежом. Имущество ЦК КПСС было переведено на личные счета за рубежом в виде валюты и драгметаллов.

С приходом «реформатора» Горбачева печатный станок работал непрерывно. И рублевая масса вывозилась за границу для конвертации и размещения на счетах западных банков. Советский полновесный рубль продавался за 30 % своей стоимости. По информации следователей Генпрокуратуры СССР, Горбачев начал с того, что увеличил старательские артели по добыче золота. Ему мало было золотого запаса СССР, который вывозился за рубеж. Золото добывалось дополнительно этими артелями без учета, плавилось в муфельных печах и вывозилось за границу. Свидетели рассказывают: золото грузили в самолеты прямо на взлетной полосе. Таким образом было вывезено почти четыре тысячи тонн золота, включая две с половиной тысячи тонн золотого запаса СССР. Когда следователи Генеральной прокуратуры начали расследовать факт неучтенной добычи полутора тысяч тонн золота, вывоз драгметалла и природных ресурсов за рубеж, группу расформировали, так Горбачев разорял страну. Мало того, умудрился взять кредит в 114 млрд долларов и повесил долг на российский народ. Таким образом, Ельцин получил страну с опустошенной казной, но молчал. У многих возникал вопрос: почему Ельцин молчит про партийные и бюджетные деньги? Ответ простой: Горбачев обещал ему безраздельную власть. Эта парочка была в сговоре, так как Горбачеву было не под силу провернуть преступную сделку века одному. За короткое время Горбачев полностью разложил морально и нравственно трехсотмиллионную страну. Он не управлял страной, а занимался грабежом и развалом. Раскол и дележ приобрели массовый характер. Вчерашние дружные трудовые коллективы, театры, научные и спортивные общества начали делиться. Страна превратилась в один большой собачник. Наверное, история этого предательства еще станет предметом многочисленных исследований.

В 2015 году депутат Госдумы Федоров Евгений Алексеевич обратился ко мне с просьбой помочь собрать материал и свидетелей на Горбачева для возбуждения уголовного дела за развал СССР и расхищение государственной собственности. Я, вдохновленная, приступила к сбору материала. Для этого необходимо было встретиться с бывшими высокими чиновниками СССР. Я решила обратиться в первую очередь к тем, в ком я была уверена. Ну, уж эти точно согласятся дать показания. Меня радушно встречали и были рады встрече со мной. Но каково же было мое удивление и разочарование от этих встреч! Как только речь заходила о Горбачеве и его ответственности, передо мной оказывались совершенно другие люди. Лица их каменели, а языки немели. Разочарованная и удивленная, я не могла понять: в чем дело? Почему они так повели себя? Меня осенило. Благодаря Горбачеву они стали богатыми и не могли пойти против него. Он сделал их соучастниками. Если бы состоялся суд, то Горбачев бы их всех сдал!

Вдруг я вспомнила про Сухарева - Генерального прокурора СССР. Он всегда со мной делился на съездах, был удручен происходящим. «Он точно согласится дать показания против иуды», - решила я для себя и позвонила ему. Сухарев с радостью согласился на встречу и сам приехал к нам в офис. На встрече присутствовали депутат Госдумы Федоров Евгений Алексеевич, бывший помощник секретаря ЦК КПСС Валентина Михайловича Фалина и др. Услышав наши вопросы о предательстве Горбачева, Сухарев повел себя совершенно для меня неожиданно и более чем странно. Он начал рассказывать моменты его фронтовой жизни. Когда я попыталась конкретизировать вопрос и попросила рассказать о Горбачеве, он начал рассказывать, как его живьем закопали фашисты и как он выжил. Вот вам и вся фабула, как говорил на съезде Лукьянов. Ни один внешний враг за всю историю существования нашей страны, как России, так и СССР, не принес столько вреда, унижения и тотального разорения, как принесли Горбачев и Ельцин.

На IV Съезде народных депутатов СССР ярко выступила член Комитета по охране здоровья народа, заведующая кафедрой Курского медицинского института депутат Надежда Прибылова. Она сказала: «Мы должны раз и навсегда ответить на вопросы: куда мы идем, чего хотим, в какой стране мы собираемся жить? Мы не можем понять, Михаил Сергеевич, куда вы ведете страну. Я вношу предложение: “За Союз Советских Социалистических Республик!”, прошу поставить его на голосование».

За этим криком души стояла очередная попытка спасти страну. И надо отдать должное: Съезд народных депутатов СССР поддержал это предложение и проголосовал за него.

Ярости Горбачева не былo предела - он не ожидал такого поворота. Он не мог совладать со своими эмоциями. Было впечатление, что Горбачев спустится в зал и начнет колотить депутатов.

- А я, как президент, вношу предложение о проведении референдума за СССР. Пусть народ примет решение, а не вы! И прошу его поставить на голосование!

Так Горбачев протащил на голосование вопрос о референдуме в надежде на то, что народ проголосует против СССР. В то время еще не было изощренной массовой фальсификации на выборах.

Однако развалить страну с помощью референдума Горбачеву тоже не удалось: 76,8 % граждан Советского Союза, принявших участие в референдуме, выразили свое желание жить в едином и неделимом великом государстве, сказав «Да!» Советскому Союзу. В очередной раз народ оказался мудрее своих руководителей, но увы... С волей народа предатели и изменники не посчитались.

Союзные республики особенно тяжело переживали развал страны. Беда коснулась каждой судьбы и еще долго жгла пламенем (и продолжает жечь сейчас!) наши души, преданные и растоптанные горбачевскими руководителями Коммунистической партии и Советского государства.

Сколько их, граждан союзных республик, пытаются заново построить жизнь на просторах России, бросив насиженные места и могилы предков?! 25 миллионов русских в один миг стали иностранцами. А сколько покинули нашу страну и пытаются адаптироваться на чужбине, не изжив обиду в сердце, передавая ее из поколения в поколение? А сколько людей ушло из жизни, не сумев найти применение своим силам в чужом краю, где их никто не ждал?

... Я каждый раз после очередного кровопролития думала, что армия откажется выполнять приказы Горбачева, потому что они откровенно антинародны и дискредитируют Вооруженные силы. Но, к сожалению, руководство армии служило не Отечеству, а должностному лицу, не подвергая сомнению и не оспаривая его приказы, даже если те были откровенно преступны. Горбачевская перестройка ржавчиной все сильнее разъедала армию, подрывала ее авторитет.

Никогда не забуду вопрос одного солдата. Он задал мне его в воинской части, где я, будучи депутатом Верховного Совета СССР, проводила встречу. Стояла осень 1989 года.

- А вы бы позволили своему сыну служить в такой армии, если бы у вас был сын? - спросил солдат.

- Позволила бы, - ответила я.

- А если его убьют на улице? - снова спросил солдат.

- Почему вы такие страшные вопросы задаете? - удивилась я, тогда еще не зная о подобных фактах.

- Потому что это с нами происходит. Мы не можем ходить в увольнение, не можем на улице появиться в военной форме. На нас нападают, плюют нам в лицо!

- Но вы понимаете, что если не будет армии, то не будет и страны, некому будет ее защищать?

- Как мы можем защищать страну, граждане которой плюют в нас и оскорбляют?..

Горбачев свою перестройку начал именно с подрыва авторитета армии, ее унижения и оскорбления.

...Маршал Язов человеком был хорошим, но министром обороны СССР - безвольным. Да и Горбачеву не нужны были сильные министры и руководители. Всякий раз, когда в союзных республиках вспыхивали «локальные», как тогда говорили, конфликты, Язов выходил на трибуну и говорил:

- Президент СССР ничего не знал, он ни при чем...

Это было отвратительно. Как это - президент не знал, что происходит в его стране? Когда в очередной раз, после кровавых событий в Прибалтике, Язов с государственной трибуны сказал эти слова, я не выдержала и задала ему вопрос:

-Дмитрий Тимофеевич, вам не надоело выходить на трибуну и краснеть за Горбачева? Все понимают, что военные конфликты в республиках не могут происходить без его позволения. А если Горбачев все-таки этого не знает, то его надо немедленно снимать с должности!

Язов покраснел и ничего не ответил: Горбачев сидел в зале. Вид у Язова в тот момент был жалкий. Словно это был не министр обороны СССР, а просто безвольный пожилой человек. Мне стало его жалко. Я подумала, что его хватит инфаркт и меня в очередной раз обвинят в бездушии.

Когда Язов вернулся с трибуны, я присела рядом:

- Дмитрий Тимофеевич, ну сколько можно? Вы же не можете не понимать, что Горбачев уничтожает все и всех. И если произойдет что-то со страной, ответственность ляжет и на вас тоже. Почему вы Горбачева защищаете?

- А вы меня поддерживаете? - со злостью спросил он.

- Что это значит - вы? - удивилась я.

-Депутаты.

- Дмитрий Тимофеевич! Вы наделены такой властью! Если вас не поддерживают депутаты, войдите с парадного входа и покажите солдатские сапоги депутатам. Скажите, что не позволите развалить страну!

Он ничего не ответил. А позже, когда его арестовали, он написал покаянное письмо жене Горбачева: «Раиса Максимовна, простите меня, старого дуралея, я виноват перед Вами. Я, как проститутка, снимаю свой мундир, так мне и надо!» Не у народа прощения попросил, не у страны, которую он мог спасти, будучи министром обороны СССР, а у жены предателя. Аналогичное письмо написал и председатель КГБ Крючков. Вот он, момент истины...

Спустя несколько лет на одном из мероприятий в редакции газеты «Патриот» маршал Язов вдруг поднял тему развала Союза и начал обличать тех, кто развалил страну. Его слова резали слух. И не только мне. На встрече также присутствовал корреспондент газеты «Патриот» капитан 1-го ранга Виктор Мовчан, который высказался весьма резко:

- Что вы нам тут мозги пудрите высокопарными словами?! Вы разваливали страну! Ведь вы палец о палец не ударили, чтобы противостоять этому преступлению!

В ответ Язов разразился матерной бранью. Присутствующие на встрече были шокированы таким поведением недавнего министра обороны СССР. Поразительно: эти люди хотят оставаться героями, забывая, что они были прямыми участниками развала страны, своими действиями повергли людей в пучину бед и страданий. Мало того, теперь они пытаются учить нас патриотизму.

Слишком далеки они были от народа - и тогда, и сегодня. Но они ничего не потеряли, а наоборот, приобрели. Потерял народ.

Я знаю, что навлекаю на себя гнев, но кто-то должен сказать эту правду! За все, что произошло с нашей страной, с народом, лежит ответственность на руководстве КПСС, в состав которого входили и высшие военные. Ради собственного благополучия и обогащения они бросили народ в нищету и кровавые войны.

Никаких «демократов» в Советском Союзе никогда не было, да и не могло быть. Это надо отчетливо понимать. Были партийные и комсомольские работники, они и остались. И в одночасье превратились в «демократов». Им так стало удобно, а точнее - выгодно. Все остальное - политическая трескотня. Главное, чтобы ближе к власти и деньгам. Какое им дело до страны?..

Повлиять на ситуацию в стране могло только новое поколение - свежие силы, пришедшие в политику. Но три десятилетия прошло с тех пор, как верхушка КПСС предала советский народ, а это новое поколение политиков пока так и не пришло. Точнее, ему не дают прийти партократы, перекрасившиеся в «демократов». Везде рассадили своих родственников и по-прежнему видят в любом обновлении свою политическую смерть.

... В то время когда в союзных республиках провоцировались военные конфликты, разрушительные процессы разъедали страну изнутри. Наш народ целенаправленно приучали к крови, ненависти, жестокости, учили быть равнодушным к чужому горю. И то, что нас миновала гражданская война, все предпосылки которой были налицо и старательно культивировались властью, скорее чудо, чем закономерность.

Вынужденные переселенцы из республик стали бедой российских территорий. Миграция показала грубые просчеты в экономике и социальной сфере страны. Как-то вдруг стало ясно, что у нас не хватает школ, детских садов, больниц, что некому профессионально лечить, учить, лить сталь, хотя бы что-то производить. При этом беженцы стали «лишними ртами», и конфликт между местным населением и пришлым людом не разгорелся только благодаря мудрости и терпению народа.

На третий день после моего выступления за отставку Горбачева ко мне подошел Мирча Снегур, первый секретарь компартии Молдавии, и сказал:

- Спасибо вам большое! Этот человек действительно разваливает великую державу. Если бы среди депутатов были еще хотя бы два-три депутата таких, как вы, страну можно было бы отстоять. Но, видимо, это уже не удастся.

А вскоре и самого Снегура обвинили в том, что он выступает за отделение Молдавии от Союза.

Пламя ненависти и межнациональной розни распространялось именно из Москвы. Все подстраивались под генсека

КПСС. И особо хочу отметить, что ни один из руководителей национальных республик не выступал за развал СССР и в Беловежском предательстве не участвовал. В беловежском сговоре принимали участие только славянские республики: Россия, Белоруссия и Украина.

19 августа 1991 года рано утром мне позвонила знакомая: - Твоего Горбачева сняли с работы!

От этой новости я внутренне возликовала, но тут же насторожилась:

- Почему «моего»? Как сняли? Кто? Только Съезд народных депутатов СССР имеет право его снять!

День был бесконечно длинным, информации не было никакой. Я находилась в Грозном. Лишь в девять часов вечера программа «Время» внесла ясность, показав состав Государственного комитета по чрезвычайному положению. Так в нашу жизнь вошла аббревиатура - ГКЧП.

Когда я увидела состав ГКЧП в лице Янаева, Стародубцева и Язова, я воскликнула:

- Почему меня не взяли? Они же все провалят!

Провалили. 19 августа в кабинете председателя КГБ СССР Крючкова собралось высшее военное и политическое руководство страны. Стоял вопрос о нейтрализации Ельцина. Выступил министр обороны СССР Дмитрий Язов и заявил, что он не будет в этом принимать участия. Нужно выводить танки, а он проливать кровь не будет. Почему он решил, что надо проливать кровь, я не знаю. Крючков тоже отказался. Ачалов, заместитель министра обороны, встал и вышел, таким образом показав свое отношение к происходящему. Видя, что вопрос заходит в тупик, секретари ЦК Шенин Олег Семенович и Бакланов Олег Дмитриевич предложили поставить этот вопрос на голосование. Итог был удручающим. Чтобы спасти страну от развала, только два человека проголосовали «за». Это Шенин и Бакланов. У читателя возникнет вопрос: почему? Да потому, что у них не было указания от Горбачева. Так как он, заварив эту кашу, самоизолировался. Это был его последний шанс развалить страну. И упускать его не собирался. После Фороса, выступая в Верховном Совете РСФСР, когда страсти накалились до предела и депутаты стали обвинять его в бездействии, он в порыве произнес:

- Если хотите знать, в ГКЧП номер один был я!

На этой фразе прервался прямой эфир.

Если бы намерения этих людей были искренни, если бы они на самом деле хотели спасти страну от Горбачева и от последствий его дикой эпохи, история нашего государства потекла бы по совсем иному руслу. Не Америка и Китай определяли бы мировую политику, а Советский Союз.

Гэкачеписты были, мягко говоря, странными, бесхребетными, перепуганными, ненатуральными. Они сидели за длинным столом, как заложники. Не живые и не мертвые, лишенные воли, они даже не могли объяснить, для чего они вообще собрались.

В жизни многих людей этот день стал поворотным. Народ надеялся, что ГКЧП спасет страну.

На нашем заводе в Грозном был праздник. Рабочие ликовали:

- Страна спасена!

Только один мрачно заметил:

- Теперь американцы не дадут нам гуманитарную помощь.

Его оборвали жестко, его слова были восприняты как оскорбление: «А как мы до сих пор жили без американцев?» Люди знали, что способны сами, своими руками создать все, что нужно для достойной жизни. Только не надо им мешать.

После работы заводчане собрались «обмыть свержение Горбача». Они были убеждены, что страна спасена.

Меня тревожила неизвестность. Вечером, глядя на телеэкран, я поняла, что ГКЧП - это очередная четко спланированная горбачевская провокация, направленная на немедленный развал страны, так как с помощью референдума развалить ее не удалось.

Я не выдержала и полетела в Москву.

Сессия Верховного Совета СССР была назначена Лукьяновым лишь на 26 августа 1991 года, при том, что Верховный Совет РСФСР собрался 21 августа. Тем самым союзный парламент был дискредитирован в глазах народа - его выставили ненужной, якобы плохо управляемой, аморфной структурой, неспособной даже в чрезвычайной, критической для страны ситуации оперативно собраться и принять решение. Одно выступление Горбачева поставило бы все на свои места, но, очевидно, цели и задачи у него были другие: «Советскому Союзу надлежало развалиться, значит, и Верховному Совету СССР больше не имело смысла существовать!»

22 августа 1991 года оголтелая, орущая толпа во главе с заместителем председателя Мосгорисполкома Станкевичем Борисом Сергеевичем сносила памятники в Москве. Опьяненные вседозволенностью и не только, они добрались до памятника Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Под носом у «всесильного» КГБ происходило глумление над памятником выдающемуся государственному деятелю Советского Союза, человеку, всю свою жизнь отдавшему служению народу и отечеству. Кроме солдатской шинели и казенной кровати ничего не имел. И поэтому так ненавидели его «Станкевичи» и «Горбачевы». КГБ не только не пресек вандализм толпы приматов, а помог им рушить, подсветив площадь по указанию председателя КГБ, на тот момент Шебаршина Леонида Владимировича, прожекторами со зданий КГБ СССР!

В 1995 году Станкевич был обвинен в мошенничестве с валютой и бежал за рубеж. Немного пожил в США. Почувствовав свою ненужность, переехал в Польшу. Спустя два года польскими властями помещен за решетку в той же тюрьме и камере, в которой ранее сидел Феликс Дзержинский, памятник которому Станкевич снес. Вместо него он установил «соловецкий камень». Эти разрушители, предатели Иваны, не помнящие родства, любят камни, черепа и скелеты вместо величавых монументов, выставляя Россию варварской и людоедской страной. Чтобы она всегда чувствовала себя виноватой и находилась постоянной обороняющейся страной. Кроме как кощунством, нельзя назвать установленные черные скелеты и черепа на Сахаровской площади. Что это? Безумие или сатанинские пляски в столице великой России!

Тем временем я и другие депутаты сидели в Москве и ждали, когда «его величество» Лукьянов, Председатель Верховного Совета СССР, созовет сессию.

Чем дальше мы уходим от этого исторического периода, тем отчетливее понимаем, что ГКЧП был опереточным.

Ему придали оттенок шутовства, юродства: «Подумаешь, была одна страна, станет куча других! Подумаешь, был один президент, будет много президентов и парад суверенитетов! Какая разница?..»

В гражданах СССР тогда были посеяны семена нигилизма, апатии, равнодушия, которые взошли и расцвели буйным цветом спустя несколько лет. Сколько мы будем выкорчевывать эти всходы - никому не ведомо.

Это ведь как нужно было постараться, как напрячь мозги, чтобы внедрить программу уничтожения гражданственности и патриотизма в сознание людей, воспитанных в лучших традициях российского и советского государства! В людей, в чьей памяти еще живы были и Великая Отечественная, и восстановление послевоенной разрухи, и БАМ, и горячее желание своими руками построить великую непобедимую державу. Генофонд Советского Союза, видимо, не давал покоя западным русофобам. А наши доморощенные предатели с удовольствием шли на преступление против Родины.

Брезгливостью и отвращением к власти, а не апатией и невежеством объясняется тот факт, что народ Советского Союза не встал на защиту якобы заточенного в Форосе президента. К нему поехали на аудиенцию в Форос с вопросом «Что делать дальше?» те, кто и объявил себя ГКЧП; Главком Сухопутных войск СССР Варенников, Секретарь ЦК КПСС Шенин, Председатель КГБ СССР Крючков. Я думаю, что когда-нибудь историки назовут этот визит самым позорным штрихом в истории Советского государства.

...Вспоминаю наш диалог с председателем КГБ СССР Владимиром Крючковым на одном из заседаний Верховного Совета СССР. Я говорила: «Спасайте страну! В конце концов, и вы будете нести ответственность!» Крючков мне отвечал:

- Я ему пишу докладные записки.

- Вы предателю пишете докладные записки и ждете, что он примет меры по наведению порядка в стране?

- А что я могу сделать, если я связан по рукам и ногам? -в ярости отзывался Крючков. - Этот человек даже запретил проводить экспертизу продовольствия, которое завозится из-за рубежа! В том числе и зерна. Я даже в кабинет к Горбачеву не всегда могу войти! Приду, посижу в приемной Болдина, помощника президента, оставлю доклад на столе и ухожу. Что я могу сделать?

- Арестуйте предателя, у вас же такая мощь! Сила!

Он промолчал и не ответил мне.

Крючков был великолепным, порядочным человеком, хорошим исполнителем, но руководителем, бойцом он был слабым. Он стал жертвой горбачевского режима, вынужден был придерживаться тактики соглашательства и угодничества, царившей в окружении генсека. Крючков понимал пагубность и предательскую трусость такой политики, но вырваться из порочного круга не мог.