Вне закона. Мемуары.

Крайко даже застонал от моей тирады:

- Сажи, давай не будем о политике! Человек же болен! Опять ты за свое.

Но Лукьянов его остановил:

- Нет, Александр Николаевич, не надо ее перебивать! Она права! У нее очень сильно развита интуиция. Наш подход наумный, а у нее - мощная интуиция. Если мы проследим все, что она говорила, и сравним с тем, что произошло, мы в этом убедимся. Вот и давайте думать, у кого более точный прогноз: у тех, кто мыслит научными категориями, или у тех, кто обладает мощной интуицией.

В этот момент он был искренен как никогда. В его словах звучало как будто покаяние:

- Да, Сажи, признаю. И теперь убежден, что должен был вести себя по-другому. Но кто мог представить, что все так повернется...

Лукьянов рассказал, как Горбачев не мог успокоиться, желая расправы надо мной, составлял различные планы по моей дискредитации:

- Я его сдерживал. Говорил: «Не трогайте ее. Вам что, недостаточно одного Ельцина? Вы хотите из Умалатовой сделать второго Бориса?»

Он имел в виду высокий в тот период авторитет «опального» Бориса Николаевича. Заступничество перед Горбачевым надо было понимать как то, что благодаря Лукьянову я избежала еще более репрессивной кампании по моей дискредитации со стороны президента СССР.

Анатолий Иванович, видимо, решил открыть мне все карты и добавил:

- А ваш первый секретарь обкома партии Завгаев Доку Га-пурович принес мне план из пяти пунктов по дискредитации вас. Вот такими грязными методами с вами собирались расправиться, Сажи!

Я была настолько ошеломлена этим, что словно онемела и не спросила, что же включали в себя эти пункты.

«Завгаев мстил тебе постоянно и жестоко. Он был одержим этой местью. И провокация с твоей дочерью - это тоже с его подачи», - позже расскажут мне в деталях осведомленные люди.

Ликвидация Верховного Совета народных депутатов СССР не стала залогом стабильности и благополучного существования бывших народных депутатов РСФСР. Они и не подозревали, что вскоре сами станут мишенью. Да еще какой мишенью...

В апреле 1992 года в Кремле проходил съезд депутатов РСФСР. Я решила на нем присутствовать. В перерыве в Георгиевском зале депутат Бабурин Сергей Николаевич собрал свою фракцию. Присутствовала и Горячева Светлана Петровна (ныне член Совета Федерации). Сергей Николаевич убедительно агитировал голосовать за название «Российская Федерация». Меня это удивило и возмутило, я сказала ему:

- Вы что делаете? Вы же сами ставите себя вне закона! Прекращает существовать государство, в котором вы были избраны, значит, прекращаются и ваши полномочия. Вы же нарушаете Конституцию! Тогда вы должны назначить и новые выборы.

Он на мгновение замер, удивленно и многозначительно на меня посмотрел, задумался, но так ничего и не ответил, продолжая агитировать. Я надеялась на возражение Горячевой, ведь она была прокурором и не могла не знать законов, но она промолчала. Съезд слепо проголосовал за это переименование.

Опробовав тактику уничтожения страны на СССР, ельцинская власть не смогла успокоиться. Не наигралась. Ей нужны были полный демонтаж политической системы, новые потрясения, новые отвлекающие маневры, чтобы народ не успевал следить за перемещением финансовых потоков. Чтобы бежал галопом получать пустые ваучеры, не ведая, что в это самое время национальное достояние страны растаскивается несколькими десятками бывших руководителей КПСС и комсомола, которых вскоре назовут олигархами. Как тут не вспомнить крылатую фразу бывшего патриота СССР, писателя, а в перестроечные времена ярого врага СССР Астафьева: «Комсомольцы - это личинки будущего капитализма!»

На первых же заседаниях Съезда народные депутаты РСФСР, которые еще даже не понимали, что такое депутатство и впервые появились в Москве, занялись расшатыванием устоев государства, приняли преступную Декларацию о суверенитете РСФСР, хотя именно Россия являлась основой Союза ССР. Одураченные руководством КПСС во главе с ее генеральным секретарем Горбачевым, народные депутаты принимали на ура все те предложения крикунов, которые им навязывали как обязательные, прогрессивные, якобы идущие на благо страны и народа.

Не снимая ответственности с Ельцина и его окружения, с народных депутатов СССР и РСФСР, я ответственно заявляю: во всем, что произошло в нашей стране, да и во всем мире, повинно руководство КПСС и советского государства во главе с Горбачевым. Потому что все это происходило при их попустительстве. Принятие Декларации 12 июня 1990 года - это самый настоящий государственный переворот! Именно эта декларация послужила катализатором расчленения СССР и всех бед. И если бы арестовали прямо в зале заседаний зачинщиков и исполнителей этого переворота, то дальнейшего развала СССР не было бы, как не было бы кровопролития, обнищания народа. Естественно, в таком грандиозном спектакле Горбачеву нужен был помощник, и вот именно из Ельцина он его вылепил. Одному Горбачеву без искусственно созданного, мнимого противостояния за такое короткое время невозможно было развалить такую великую державу. Если бы этот развал и хаос ему не были нужны, то мстительный, алчный, кровожадный Горбачев мгновенно стер бы с лица земли и Ельцина, и всех депутатов.

Вся страна помнит слезную мольбу Ельцина на 19-й партконференции, когда он обращался к Горбачеву и к делегатам конференции с просьбой о своей политической реабилитации: «...А то у нас так заведено, что мы реабилитируем всех после смерти, - реабилитируйте хотя бы меня одного при жизни...» Но Горбачеву это было невыгодно. Конференция не вняла мольбам Ельцина, оставив его в виде мнимого противника. И эта партконференция, и все дальнейшие действия не были направлены на созидание, на мир и единство страны. Горбачев был марионеткой в руках Запада и выполнял план по уничтожению Советского государства. А Ельцин еще не знал отведенной ему роли в этом грандиозном трагическом спектакле. Но ни в руководстве КПСС, ни в пугающем весь мир КГБ, ни во всем огромном государстве не нашлось ни одного человека, который бы дал по башке этому изменнику и спас Родину.

Честолюбец... смотрит туда, куда хочет идти, но никогда не смотрит туда, откуда пришел.

Пьер Буаст

На празднование 1 Мая 1993 года на Октябрьской площади в Москве собралось много народу. Был прекрасный солнечный и теплый день. Люди пришли с малышами на плечах, с цветами и шариками в руках. Смех, улыбки, песни... Атмосфера эмоционального подъема и радости плыла над столицей, даря надежды и врачуя душевные раны.

Внезапно на площади появилась конная милиция. Странно. Это был санкционированный праздничный митинг, демонстранты должны были двигаться с Октябрьской площади в центр. Для чего радостным, миролюбиво настроенным людям воинственный конвой?

Проведение митинга было разрешено Анпилову и его «Трудовой России». Неожиданно он через громкоговоритель начал призывать народ игнорировать разрешенный маршрут, а идти в противоположную сторону, к площади Гагарина. Зачем, почему? Люди пожимали плечами, переглядывались. Он же оловянно глядел поверх голов и вещал: «Нам - туда!»

Мы в недоумении его спросили: «Что ты делаешь? Куда людей толкаешь? Это же провокация!»

Но Анпилов не унимался:

- Нет! Мы можем там пройти! Все - на Гагаринскую площадь, оттуда на Ленинские горы, устроим там настоящую маевку, праздник для людей!

Не подозревая, что их ожидает впереди, люди двинулись по Ленинскому проспекту. И - о чудо! Нашим глазам открылась совершенно чистая, пустая дорога, на которой было прекращено движение. Словно именно этот путь и был указан в заявке на проведение шествия. Странно все это выглядело, а потому тревога и напряжение нарастали.

Праздничная колонна дошла уже до Нескучного сада, когда оттуда на нас налетел ОМОН. Яростные молодчики стали неистово избивать людей. В толпу полетели подшипники. Поднялся крик, плач. Началось месиво. Никто ничего не понимал. Полилась первая кровь - избивали всех, и даже ветеранов Великой Отечественной войны. На асфальте валялись награды. Я в очередной раз увидела, как молодые и здоровые парни на глазах превращались в убийц и, ощущая свою безнаказанность, защищенные «законом» и государством, избивали и убивали своих же сограждан. Особенно яростно - тех, кто не мог убежать.

«Неужели это происходит в моей стране? - в ужасе думала я. - В стране, где когда-то мирно, дружно жили люди, отмечали праздники, которые приносили только радость. Покой и безопасность граждан охраняла власть, а мы ей бесконечно доверяли. И вот теперь власть, в которой находятся все те же люди, переименовалась в “демократическую” и тотчас с ожесточением и ненавистью стала избивать своих граждан, которые эту власть избрали!»

Большего абсурда не придумать. И большей жестокости и цинизма - тоже. Ведь людей избивали за то, что они посмели выйти на официально разрешенную первомайскую мирную демонстрацию!

С нами в колонне были члены ГКЧП Янаев, Крючков, Шенин, Лукьянов, а также казаки. Они быстро сообразили, что ситуация непредсказуемая и надо уходить, и через Нескучный сад покинули поле боя. Я от предложения бежать категорически отказалась. Невозможна была сама мысль ради спасения собственной жизни бросить людей, которые пошли за нами!

Депутат, член Верховного Совета РСФСР Иван Арчилович Шашвиашвили вырвался из толпы и вместе с генералом Юрием Вениаминовичем Колосковым пошел в гущу жестокой бойни, откуда демонстрантов поливали пеной, бросали в них подшипники и избивали дубинками. Не было никакой уверенности, что они оттуда вернутся живыми.

Но, к счастью, они вернулись. По рассказу Ивана Арчиловича, он как депутат обратился к одному полковнику милиции:

- Вы командуете избиением людей?

- Я бы до такого не додумался! - был ответ.

- А кто же тогда?

Он показал на группу стоящих невдалеке гражданских лиц. Оказывается, командовал сечей генерал-майор милиции Киселев, с которым Шашвиашвили заговорил:

- Немедленно остановите бойню, мы ведь можем привлечь вас к ответственности за все эти злодеяния!

Он ответил:

- Я не могу! Я выполняю команды.

Из его рации неслось:

- Я - «Валдай». Почему медлите? Жестче надо, жестче!

Это был голос мэра Москвы Юрия Лужкова. Оказывается, это он непосредственно руководил избиением людей. По его мнению, эта кровавая бойня была еще недостаточно жестокой: наверное, по его команде «жестче!» на асфальт должны были полететь головы и политься реки крови.

«Великий» Зюганов сбежал одним из первых. Точнее, его, трясущегося, деморализованного, утащили, держа под руки, казаки через Нескучный сад. Сопровождавший его казак есаул Морозов потом рассказывал во всех подробностях о самочувствии «главного коммуниста России», но эти сведения уже не для печати.

Как сквозь землю провалился провокатор Анпилов. Я считаю, что разгон и избиение первомайской демонстрации -на его совести, это его провокационные делишки. Иначе зачем он упорно призывал колонну демонстрантов идти именно этим путем и привел ничего не подозревающих людей с детьми на руках к вооруженным до зубов омоновцам, которые ждали нас в полной боевой готовности?!

Я увидела, как один из военных погнался за пожилой худенькой женщиной, нанося ей удары дубинкой. Я бросилась ему навстречу, загородила путь и закричала:

- Что ты делаешь?

Он занес дубинку над моим лицом, наши взгляды встретились, в прорезях маски на меня глянули совершенно безумные, налитые кровью глаза. И над моим лицом зависла рука убийцы. Какая сила остановила его? Как я осталась жива? Не знаю...

Паника нарастала. Я взобралась на грузовую машину и стала призывать людей расходиться или отходить в безопасное место.

Наконец, омоновцы, посчитав свою миссию выполненной, организованно ретировались. Зато откуда-то явил свой лик главный застрельщик этой бойни Анпилов. И начал произносить речи в защиту народа и страстно обличать власть...

Мы вместе с колоннами демонстрантов направились к Верховному Совету РСФСР, к так называемому Белому дому. Там мы имели возможность еще раз удивиться причудам судьбы: с крыльца перед народом выступал... беглец-дезертир Зюганов! Как бодр и свеж он был, как смело и отважно критиковал власть, которая «посягнула на свой же народ»! Только что он жалко и беспомощно волочил ноги, а теперь так гневно и яростно метал молнии в Кремль.

Трусость, подлость и измена всегда идут рядом.

После этих трагических событий Иван Шашвиашвили рассказал любопытную историю, которой я не могу не поделиться.

Избиение демонстрантов стало объектом пристального внимания общественности. Была создана специальная депутатская комиссия, которую возглавил Иван Арчилович. Как руководителя комиссии и участника тех событий его пригласили на Пленум КПРФ, созванный по случаю разгона первомайской демонстрации.

В какой-то момент из зала Зюганову задали вопрос: «Почему вы оставили людей и сбежали?» Он не растерялся и молниеносно ответил: «Да вы что? Здесь присутствует член Верховного Совета РСФСР, наш герой Иван Шашвиашвили, он подтвердит, что я никуда не сбегал. Итак, товарищи, продолжим нашу работу».

- От такой наглости я лишился дара речи и не успел возразить, так как Зюганов мгновенно переключился на другой вопрос, - в недоумении возмущался Иван Арчилович.

Вот так беглец, постыдно покинувший поле боя, ловко себя «реабилитировал».

А тем временем во всех новостях с упоением рассказывали о демонстрантах-провокаторах, о колоннах «подготовленных молодчиков», о десятках покалеченных омоновцев. Особое место в новостных блоках занимал мэр Лужков. Теперь он возмущенно пыхтел и, пафосно негодуя, показывал всему миру заточки из арматуры, пики, цепи и даже снаряды, которые демонстранты якобы несли с собой. Вы можете себе представить, чтобы люди, пришедшие на первомайский праздник с детьми, цветами, надувными шариками, взяли бы с собой еще и заточки из арматуры? И никто не осмелился показать истинное лицо московского градоначальника, еще недавно призывавшего уничтожать мирных демонстрантов как можно быстрее и жестче.

Как говорил Геббельс, «ложь должна быть чудовищной, чтоб в нее поверили».

История вспомнит все позорные поступки и интриги, спросит за каждое лживое слово. Я прекрасно понимаю, что навлекаю на себя гнев, но кто-то должен сказать эту горькую правду.

Первомайские события 1993 года не были единственной провокацией. 23 февраля того же года в Москве на улице Горького была организована очень похожая бойня. В тот день москвичи пришли в центр столицы для участия в мирной демонстрации. Но на их пути встали армейские грузовики и московский ОМОН. В какой-то момент омоновцы, облаченные в бронежилеты и каски, со щитами и дубинками набросились на людей и стали избивать всех подряд без разбора. Это было настоящее месиво. В день Советской армии от побоев скончался ветеран Великой Отечественной войны, человек, защищавший нашу страну.

Безусловно, комментарии к тем событиям в прессе и на телевидении не обошлись без упоминания моего имени. И результат не заставил себя ждать.

Вскоре я была приглашена в Санкт-Петербург на встречи с общественностью. Они прошли в очень дружественной атмосфере. Там же мне посчастливилось встретиться с владыкой Иоанном Ленинградским и Кронштадтским. Мы на протяжении трех часов беседовали с ним о бедах народа, о страшной трагедии, произошедшей в стране. Он был против насилия и неправедности и сказал, что в «семи приходах поет анафему губителям страны, тем, кто выстрелил первым», и горько скорбел о погибших и пострадавших.

А в Александро-Невской лавре, едва мы вошли в храм, на меня обрушилась взбалмошная женщина с проклятиями и обвинениями, истошно вопящая, что именно я пролила кровь 1 мая. Кто это был: провокатор, городская сумасшедшая - я не знаю. Но скорее всего, она жертва промывки мозгов заказными СМИ. Как тут не вспомнить слова замечательного человека и великого ученого Сергея Капицы: «... Если когда-нибудь будет суд над нашей эпохой, то средства массовой информации отнесут к преступным организациям. Ибо то, что некоторые из них делают с общественным сознанием, иначе квалифицировать нельзя».

На очередном массовом мероприятии ко мне подошла пожилая женщина с очень доброжелательной улыбкой и спросила:

- Сажи, вы помните меня? Неужели вы меня не узнаете?

- К сожалению, нет, - ответила я.

- Вы же мне спасли жизнь в первомайской бойне!

...Не хочу, чтобы у читателя возникло впечатление, что я показываю себя здесь чуть ли не Робин Гудом - всех спасаю и везде успеваю. Просто хочется быть честной перед вами, описывая те моменты и факты, которые были наиболее трагическими в новой истории нашей многострадальной страны. Многое из событийного ряда приходится опускать, потому что это слишком тяжело вспоминать. За рамками книги остаются трагические моменты, связанные с моей семьей, со мной лично.

Помню слова одного чиновника: «Вас никто не просил высовываться. Жили бы себе спокойно, мирно, не создавая себе и своим близким проблем. Все так живут!» Хотела я ему задать вопрос: «А что мне делать с моим сердцем, которое не находит покоя в личном благополучии?» Но это было бесполезно. Он бы меня все равно не понял.

В сентябре 1993 года Ельцин зачитал трагический Указ № 1400 о роспуске де-юре несуществующего Верховного Совета Российской Федерации. В связи с этим мне срочно позвонили народные депутаты СССР Николай Энгвер и Юрий Голик. Мы немедленно поехали к зданию Верховного Совета РСФСР. Там уже шло заседание. Обстановка была напряженная. Больше половины так называемых депутатов Российской Федерации перешли на сторону Ельцина и поддержали преступный, совершенно безграмотный, нелепый Указ № 1400, распускающий то, чего нет в природе; другие были резко против.

Депутата СССР Энгвера, профессора, доктора физико-математических наук, мы отправили домой, так как ему физически было тяжело с нами находиться: заседание грозило перевалить глубоко за полночь. Я, предчувствуя что-то недоброе, решила в очередной раз спрятать дочь, съездила домой и вернулась обратно.

Еще не был ограничен доступ к Дому Советов, и несколько дней можно было свободно входить в здание и выходить из него. Журналисты и посетители свободно перемещались по этажам, люди начали приезжать из всех уголков страны, включая Сибирь и Дальний Восток, чтобы поддержать депутатов РСФСР. Народ очень активно прибывал, и постепенно вокруг здания образовался палаточный городок. Вскоре Белый дом окольцевали проволокой - спиралью Бруно, запрещенной, кстати, во всем мире. Кто дал приказ на ее использование? За проволокой стоял ОМОН, вооруженный до зубов, а также устрашающие лужковские «броневики» - поливальные машины.

Несколько раз ночью объявлялась тревога, звучало предупреждение о штурме. Всем, кто был внутри здания, раздавали противогазы: появилась информация, что будут пускать какой-то отравляющий газ.

Я обратилась к заместителю председателя Верховного Совета Юрию Воронину:

- Почему не объясняете народу, что происходит? Разве вы не видите, что идет односторонняя информация? Нас всех здесь представляют как преступников! А вы беспомощно молчите. У вас же еще есть силы и средства!

Воронин выслушал меня и развел руками:

- А что можно реально сделать, если нам не дают эфир?

- Так возьмите машины с громкоговорителями, пусть ездят по городу и рассказывают, что происходит.

- Ты знаешь, я об этом как-то не подумал...

- Так надо же действовать!

Но увы, ничего так и не было сделано.

- А где ты находишься, где ночуешь? - позже спросил меня Воронин.

Вопрос не праздный. Все, кто находился в здании, не покидали его и ночевали прямо в кабинетах, на столах и стульях. Кто где.

- Мы впятером находимся в маленьком кабинете, - ответила я Воронину. - Профессор Эдуард Володин, секретарь Союза писателей России Сергей Лыкошин, бывший работник Генеральной прокуратуры СССР Виктор Илюхин, Иван Шашвиашвили и я.

Воронин дал поручение своему помощнику, и нам выделили большой кабинет. Мы сдвинули столы, на них уложили ковры, и мужчины разместились на столах. Эдуард Федорович Володин не умещался на столе, поэтому, укутавшись в пальто, спал под столом. Профессор, доктор наук... А что оставалось делать? За окном стоял октябрь, было холодно, а тепло и электричество в здании были отключены. Не подавалась и вода.

Я смастерила себе кровать, развернув несколько стульев сиденьями к стене. Прежде я и представить себе не могла, что можно настолько привыкнуть к холоду, чтобы не ощущать его. Однако привыкла.

Как привыкла и к голоду. В столовую, пока она еще работала, я не ходила. Мой соратник Алексей Белов из Казахстана все время спрашивал меня: «А вы сегодня ели или нет?» И каждый раз приносил мне откуда-то хлеб, сухари - где что найдет.

Алексей вел себя достойно, мужественно: чего стоит его попытка, предпринятая за несколько дней до расстрела Белого дома, вызвать на защиту Верховного Совета Таманскую и Кантемировскую дивизии. К сожалению, эти дивизии пришли туда, но по приказу министра обороны Российской Федерации Грачева. И пришли не для защиты Дома Советов, а для его расстрела.

В трудной и опасной ситуации люди ведут себя по-разному. Здесь в полной мере проявляются характер человека и такие глубоко скрытые его качества, как мужество или трусость.

Я увидела необыкновенно мужественного, сильного, спокойного профессора Володина Эдуарда Федоровича, интеллигентного и остроумного секретаря Союза писателей России Сергея Артамоновича Лыкошина, невозмутимого Ивана Шашвиашвили. Эти люди вели себя достойно, уверенно, без истерики, без суеты, без паники. Они были готовы без страха и слез умереть за Россию. Так могут вести себя обладающие мужеством, честью и достоинством люди. И этот дар -от Бога.

Но видела я и другое. Видела трусливого Зюганова, который метался между Кремлем и Верховным Советом, не зная, к кому примкнуть, и опасаясь прогадать. Он прибегал к нам в первые дни переворота, обходил каждого с лакейской улыбкой, протягивал руку и говорил: «Мы должны выстоять!» Или же спрашивал:

- Выстоим?

Я ему отвечала:

- Вы - не знаю! А мы - выстоим!

Он входил в зал заседаний, садился так, чтобы его видели все, в том числе и президиум, но вскоре исчезал.

...В наш кабинет заглянула Светлана Горячева, депутат РСФСР. Она была в приподнятом настроении, но вдруг, увидев меня, пришла в яростное негодование и разразилась гневной тирадой.

- Ты не знаешь, как делать политику, - возбужденно восклицала Горячева. - Ты вообще не должна быть в политике! Твои резкие высказывания в адрес президента Ельцина, призывы повесить его за преступления, кроме вреда, нам ничего не приносят. Если бы тебя не было, мы бы давно победили! Ты мешаешь нам взять власть!

Мы все застыли от истерики Горячевой. Но, пока она не выпустила всю свою желчь, ее никто не перебивал. Впрочем, она и не давала говорить. Пришлось прибегнуть к ее же методам:

- Стоп, дорогая! Я тебя выслушала? Мы здесь все тебя выслушали. А теперь слушай меня! Мы с тобой впервые оказались рядом, да еще в такие трагические для страны дни. Мне странно слышать, что я мешаю тебе брать власть. Знаешь, какое у меня преимущество перед тобой? Ты борешься за власть, а я борюсь за величие страны, которую вы медленно убиваете...

Профессор Володин вмешался в наш разговор:

- Светлана Петровна, хочу вас огорчить. Я не коммунист и не кровожадный человек, я вообще анархо-синдикалист. Но я не стану щадить никого, кто уничтожал мою великую страну. Поверь, рука моя не дрогнет!

После ухода Горячевой Виктор Илюхин сказал:

- Сажи, не надо на нее обращать внимания.

И рассказал случай, произошедший с ним. После выступления Горячевой против Ельцина Виктор Иванович, восхищенный ее поступком, решил поцеловать Светлане Петровне руку. Но она вырвала ее с такой силой, что чуть не оставила его без зубов, и заявила, что ей «чужды эти мещанские штучки».

- С тех пор я обхожу ее, - заключил он.

Эдуард Володин после того инцидента иногда шутил:

- Сажи, будешь себя вести плохо, позовем Светлану Петровну!

... Ситуация вокруг Белого дома становилась все более напряженной. Я вышла на улицу и решила подойти поговорить с военными, которые стояли в оцеплении, блокируя здание.

Мой отец придавал большое значение красоте, внешнему виду и говорил, что красивый человек не может быть подлым. Памятуя об этом, я взглядом нашла самого красивого молодого человека, офицера.

- Вы понимаете, - обратилась я к нему, - что совершен государственный переворот? Попрана Конституция, рушится страна. Удар нанесен не только по депутатам, но и по всей стране.

- У нас есть приказ, - ответил парень.

- Знаю. Но приказ приказу рознь. Вы же грамотные, образованные люди. Мне не хотелось бы, чтобы вашими руками были разрушены армия и государство.

- У меня приказ, - повторял офицер и, обращаясь к стоящим рядом солдатам, сказал: - Не слушайте ее!

- Если вам дадут приказ расстрелять мать, жену, вы выполните его? - не выдержала я.

Офицер, не раздумывая, сказал:

-Да, я выполню приказ!

Готовность офицера выполнить любой, пусть даже самый безумный приказ повергла меня в шок. Лучше бы я к нему не подходила!

Я вернулась в здание Верховного Совета выбитая из колеи. От услышанных слов и горьких мыслей мне было не по себе. Через какое-то время я снова вышла на улицу и стала обходить военных, стоящих в оцеплении. Смотрю влево - там стоят уже другие люди, состав в оцеплении сменился.

- Почему бы вам не поддержать нас? - обратилась я к ним.

И один из парней разговорился со мной, представился Анатолием. Как оказалось, он был здесь главным.

- Вы-то понимаете, что происходит? - спросила я его.

- Конечно, понимаю, - был ответ. - Я с Украины. И очень болезненно переживаю развал Советского Союза. Не хотелось бы, чтобы нас теперь использовали для развала России. Если Руцкой даст гарантию, что он нас защитит, мы перейдем на сторону Верховного Совета. - И добавил: - Знаете, меня много раз в жизни предавали, если предадут и сейчас, я просто не переживу этого.

Я быстро поднялась к исполняющему обязанности президента России Руцкому Александру Владимировичу:

- Срочно нужно подготовить гарантийное письмо! Эти ребята готовы перейти к нам.

Текст должен быть такой: «Гарантирую на случай перехода на нашу сторону защиту и безопасность...».

Исполняющий обязанности, президента замялся, и мне показалось, что он пребывает в некоторой растерянности. Начал забалтывать меня, говорить на отвлеченные темы.

Время шло. Анатолий у стен Белого дома ждал.

- Промедление смерти подобно! Нельзя медлить! - торопила я Руцкого. Он, наконец, вымолвил:

- Надо, чтобы Дунаев написал.

Наивная, я побежала к Дунаеву, который был назначен министром внутренних дел Российской Федерации Съездом народных депутатов, и начала просить его, чтобы он оперативно подготовил письмо. Дунаев что-то пытался сказать, мялся. Он не возражал, но и никаких действий не предпринимал.

Я разозлилась:

- Что вы тут вообще делаете, если не можете связать двух слов и оперативно подготовить клочок бумаги?

Впрочем, что можно было от них ожидать? Я уже сожалела, что подошла к Анатолию: не дай бог я навлеку беду на этого парня! И не тянут ли они время специально для того, чтобы донести на него?

Прошло часа два. Наступила ночь. Я нервничала, корила себя: «Зачем я так поступила? Разве не понимала, с кем имею дело? Нашла заступников Отечества - Руцкого, Дунаева!»

Наконец, письмо родили. Руцкой попросил депутата Челнокова: «Иди, проводи Сажи». Тот провел меня до выхода из Верховного Совета и вдруг резко остановился:

- Сажи, я дальше не пойду, меня арестуют! - испуганно прошептал он.

- Что ты, Миша! Я тебя и не зову. Возвращайся, я сама дойду.

Я выбежала из Белого дома и помчалась к оцеплению. Мне так было важно, чтобы Анатолий дождался. И вот я бегаю возле Верховного Совета, ищу его и не нахожу, и с холодеющим сердцем понимаю: «Значит, донесли. Господи, зачем я ввязалась?! Вот почему затягивали с письмом!»

Подбегаю к группе солдат и спрашиваю:

- Ребята, здесь же другие стояли, где они?

- Их уже увезли, - кратко отозвались они.

Вопрос «Куда?» можно было не задавать.

Трудно передать мое состояние! Лучше было бы мне быть мертвой! Господи, неужели я из благих побуждений сыграла роковую роль в жизни этих замечательных ребят?! До сих пор прихожу в ужас от того, что могла навредить, сломать судьбу Анатолию. До сих пор не могу забыть этот момент. И это чувство вины - а прошло столько лет! - живет во мне.

Анатолий запомнился мне как интеллигентный, глубоко патриотичный, порядочный и честный человек. Настоящий офицер!

Я хочу через эту книгу обратиться к нему: Анатолий! Я не знаю Вашей фамилии, ничего не знаю о Вас, кроме того, что Вы с Украины. Пожалуйста, найдите меня! Мне очень тяжело жить с этим чувством вины. Если я чем-то смогу помочь, это будет самая большая награда и счастье для меня. Пожалуйста, отзовитесь! Мне очень важно знать, как сложилась Ваша судьба.

В отчаянии я вернулась в Верховный Совет, поднялась к Руцкому и спросила: «Почему же вы так долго тянули с письмом? Ребят ведь оттуда уже убрали...» Я не помню, что он мне сказал, я уже ничего не слышала и была в полной отчаянности. Но на лице «исполняющего обязанности президента Российской Федерации» не было ни огорчения, ни сожаления - одно каменное равнодушие.

Описывая все это, я пытаюсь быть беспристрастной, не поддаваться эмоциям. Даю фотографическую картину происходящего, изображение того, что видела своими глазами. Рассказываю то, что слышали мои уши.

Бог свидетель: это факты, которые происходили в реальности. В те жуткие дни я поняла, что стороннее мнение о человеке не может быть верным. Доверять можно только собственным ощущениям, которые складываются при непосредственном общении с человеком, при наблюдении за его поступками, поведением. В конкретных ситуациях люди раскрываются по-новому, поэтому я всегда осторожна в оценках поступков и человеческих качеств. И если в книге делаю выводы о ком-нибудь, то сохраняю максимальную объективность и мое мнение лишено малейшей предвзятости.

...Утром я вышла из Верховного Совета. Иду по уже осажденной территории вокруг Белого дома и встречаю назначенного съездом министра безопасности Российской Федерации - Виктора Павловича Баранникова с помощниками.

- Сажи, ответь мне, пожалуйста, - вежливо взяв меня под локоть, сказал Баранников. - Откуда ты знала, что Верховный Совет России ждет страшная участь? Что он будет при свечах сидеть?

Я удивилась этому вопросу не меньше, чем факту, что Виктор Павлович помнит слова, сказанные мной несколько лет назад.

Ситуация, которую имел в виду Баранников, относилась к внеочередному Пятому съезду народных депутатов СССР. То был постыдный съезд, нужный своими решениями разве что Америке и Горбачеву с Ельциным. На последнем заседании депутаты РСФСР потребовали лишить полномочий депутатов, отчаянно пытавшихся отстоять Советский Союз. Разрушители ликовали, каждый пытался понравиться Ельцину, все старались быть замеченными прессой. Атмосфера в зале напоминала триумф отважных воинов-богатырей. Будто вернулись они с поля боя, повергнув в неравной схватке самого жестокого врага. Будто приумножили они земли русские и осчастливили народ православный.

Смотреть на эту позорную эйфорию было невыносимо больно и одновременно стыдно. Я не могла понять, где я нахожусь- в своей стране, среди народных избранников или в стане врагов-захватчиков? Мог ли представить себе Гитлер, что спустя 45 лет его мечты будут воплощены, да еще таким иезуитским образом?!

Я вышла на трибуну и заявила:

- Вы думаете, что вы сегодня одержали победу? Нет! Это не победа. Это поражение. И, к сожалению, поражение всего нашего многострадального народа. Но расплата придет обязательно. Ваш «белый» дом станет «черным» - вы будете сидеть в нем и защищаться, но вы не победите. Бог вам этого не позволит!

Сказала эмоционально то, что чувствовала. Меня переполняли боль за судьбу страны и гнев на этих ликующих бесов, которые вели себя безобразно, вызывающе и постыдно, как вандалы на могилах своих предков.

И вот сегодня Баранников напомнил мне об этом, прямо признав, что я была права.

- За все приходится платить, так устроен мир, - отозвалась я после некоторой паузы. - Есть божественный закон справедливости, не зависящий от нас. Вот он и сработал.

А на календаре уже 2б сентября 1993 года. Упорно ползли слухи, что Верховный Совет Российской Федерации может быть расстрелян. Спустя десяток лет один высокопоставленный чиновник рассказал мне во всех подробностях о предательстве Зюганова в те дни. И заявил:

- Ты должна это знать.

Оказывается, Зюганов обратился к нему с просьбой организовать встречу с Ельциным, убеждая его, что в данный момент власть лежит. И что Ельцин и все его окружение могут ее лишиться, что нейтрализовать обстановку может только он. Зюганов так и заявил: «Сделайте меня своим союзником, и мы вместе выйдем из этой критической ситуации».

- В тот момент Ельцина не было в Москве, - рассказывал мой собеседник, - и я помог встретиться Зюганову с Черномырдиным. О чем они говорили, не знаю, но вскоре Зюганов повстречался с Ельциным в Кремле.

2 октября 1993 года Зюганов обратился к народу по телевидению и радио, призвал не поддерживать Верховный Совет и не выходить на митинги. Он заявил, что там засели чуть ли не наркоманы и алкоголики, что они, КПРФ, к экстремистам никакого отношения не имеют.

Зюганов вел себя как политическая проститутка: бегал отмечаться в Верховный Совет, демонстрируя всем свой патриотизм и идейную убежденность, с важным видом и озабоченностью раздавал советы, а за нашей спиной добивался аудиенции с Ельциным.

На самом деле он расчищал путь к «кормушке».

После выступления Зюганова стало ясно, что совершено предательство, что в происходящем в стране виноват не только Ельцин, но и Зюганов и ему подобные, которые умело играли на страхе Бориса Николаевича лишиться власти и подталкивали его к преступным действиям.

Когда нацист силен - он жесток; когда нацисту плохо - он мелочно злобен; когда нацист побит - он становится слезливым романтиком.

А. Н.Толстой

Власти нужна была провокация, и она ее организовала. Разрешенный Моссоветом митинг на Октябрьской площади в поддержку Верховного Совета в последний момент был запрещен. Десятки тысяч митингующих оказались оцеплены ОМОН. Непонимание, что же происходит, породило напряжение, которое с каждой минутой все нарастало. Огромный поток людей хлынул к Верховному Совету.

3 октября к 15 часам демонстранты с Октябрьской площади начали подходить на помощь защитникам Белого дома.

Это был очень важный момент, когда люди верили, что не только реально участвуют в исторических событиях, но и способны влиять на них, восстанавливать справедливость. Думаю, находясь именно в таком эмоциональном состоянии, в таком единении и ликовании, народ способен на подвиги.

И если бы в тот момент во главе народа оказался поистине настоящий лидер, история России получила бы совсем иное развитие. Но откуда мог взяться такой герой в стране, где всякий порядочный, принципиальный, патриотически настроенный гражданин становился объектом насмешек и гонения?

Удивительно, но оцепление вокруг Белого дома отсутствовало. Не было спирали Бруно, отрядов милиции и военных. Ав самом здании неожиданно для всех появились электричество и вода. Казалось бы, все налаживается.

Но в этот момент произошло неожиданное: вдруг из мэрии Москвы, которая в то время находилась в бывшем здании СЭВ, навстречу демонстрантам выскочили военные и открыли стрельбу. Так появились первые убитые и раненые.

Все происходящее я наблюдала из окна шестого этажа: площадь перед Белым домом хорошо просматривалась. Под окнами начался стихийный митинг. Выступали Руцкой, Хасбулатов.

Мне не хотелось быть там после той предательской ситуации с письмом. Когда мне показалось, что митинг закончился, я вышла на балкон. Возле Верховного Совета уже практически никого не было.

- Где народ? - в недоумении обратилась я с балкона к небольшой группе людей, что-то бурно обсуждавших внизу.

- Поехали в Останкино, к телецентру. Руцкой призвал брать Кремль и телецентр! - отозвались мужчины.

- Не может быть! - ужаснулась я. - Это же безумие - посылать людей на верную гибель! Что он творит?!

В висках стучало: «Из людей хотят сделать пушечное мясо?! Это же провокация! Да разве такое может быть?»

- Это правда, что Руцкой призвал народ идти к телецентру? - спросила я Эдуарда Володина, застав его в кабинете в состоянии крайней озабоченности.

- К сожалению, это правда.

- Но это же конец! А как же люди? Их же убьют! Погибнут невинные!

- Да. Это больше всего меня беспокоит, - сдержанно ответил Володин.

Ближе к вечеру из телецентра начали привозить раненых и укладывать в 20-й подъезд Верховного Совета. На окровавленных молодых, красивых ребят больно было смотреть.

- Почему вы туда пошли? Как же вы могли? - в шоке спрашивала я.

- Сажи, там, в телецентре, столько раненых, убитых! -превозмогая боль, стали объяснять мне ребята. - Это была ловушка, провокация! Мы поехали, атам уже стояла бронетехника. Когда мы подошли, из телецентра в нашу сторону бросили шумовую гранату и по нам начали стрелять. По детям, по женщинам! Срочно нужна помощь, может, кого-то удастся спасти!

...Ко мне подошел Анатолий Крючков, возглавлявший одну из коммунистических партий (а их на тот момент в России было целых семнадцать), и сказал:

- Сажи, пожалуйста, выйди на балкон. Теперь Анпилов усердно провоцирует людей на решительные действия. Останови их, тебя они послушают.

Мы с Крючковым выбежали на балкон в тот момент, когда Анпилов призывал участников митинга идти штурмом на штаб объединенных войск СНГ.

- Терехов нас уже ждет! Что нам здесь делать? Разве власть так берут? - орал Анпилов.

- Это безумие! Не вздумайте идти, не поддавайтесь, это провокация! Мы здесь должны оставаться, - обратилась я к митингующим. - Нельзя подавать ни малейшего повода к провокациям!

Анпилов в бешенстве продолжал призывать людей и одновременно повторял:

- Не слушайте ее! Не слушайте! Мы должны победить! Вы что, сомневаетесь, вы что, не любите Россию, вы что, не мужчины?

Я снова и снова призывала людей остановиться, но Анпилов все-таки овладел ситуацией, и люди с Анпиловым пошли к абсолютно пустому штабу СНГ, где наткнулись на убитого милиционера-дежурного. Кто его убил - неизвестно, как неизвестно и то, от чьей шальной пули погибла женщина, случайно выглянувшая в окно. Но тут же все средства массовой информации начали взахлеб вещать о том, что «... бандитствующие головорезы во главе с Тереховым захватили Главный штаб Объединенных Вооруженных сил СНГ и убили ни в чем не повинных людей».

Инцидент закончился тем, что Терехова арестовали. Так бесславно закончился поход в западню, в которую неистово заманивали людей провокаторы.

Когда Терехов вышел из тюрьмы, я спросила его:

- Станислав Николаевич, вы же умный человек, военный, почему вы совершили тот провокационный поход? Ведь вы дали повод к кровавой расправе.

- Я хотел обратить внимание, показать, что мы не бездействуем, - был ответ.

- Ну, вы и обратили внимание...

Через несколько дней после указа Ельцина об упразднении Верховного Совета России в здании Белого дома непонятным образом появились баркашовцы РНЕ, «Русского национального единства», вооруженные до зубов громилы, которые заняли все позиции внутри здания. Никому нельзя было ни войти в здание, ни выйти из него, хозяевами положения стали они. Оживились СМИ, бесконечно показывая баркашовцев, вскидывающих руки, подобно фашистам, со свастикой на рукавах. Журналисты стращали ими народ: «Вот, смотрите! Фашисты засели в Верховном Совете! Если они придут к власти, то можно себе представить, что ожидает страну!»

Вопросом, почему они там оказались, никто вслух не задавался. Потому что иначе пропала бы вся интрига, и потребовалось бы искать ответ, который, как свидетельствует дальнейшее развитие ситуации, лежал на поверхности: партии войны было необходимо дискредитировать Верховный Совет с последующим его разгоном любой ценой. Почва для принятия радикальных мер - расстрела Верховного Совета - была подготовлена.

Всю ночь из Останкина привозили раненых к стенам Белого дома. Больницы их не принимали, а если принимали, то не оказывали помощь.

Здесь, в Верховном Совете, раненых перевязывать было нечем. Ночь с 3 на 4 октября была страшной и тревожной. После предательского выступления Зюганова практически все члены КПРФ нас покинули. Как выяснилось позже, такое указание было дано вождем партии.

Наши ряды заметно поредели. Не беру на себя ответственность говорить за всех - рядовые честные люди там, наверно, оставались.

Узнав об этом, Виктор Илюхин занервничал и заявил нам: - Нет смысла здесь оставаться. Надо отсюда уходить.

Его слова возмутили меня.

- Ты что такое говоришь? Ты представляешь, что люди, которые поверили в справедливость и пошли за нами, которые уже две недели стоят у этих стен, увидят сейчас твое настроение! И как это будет выглядеть? Мы не имеем права демонстрировать свою слабость! Мы должны сохранять спокойствие.

Секретарь союза писателей Сергей Лыкошин меня поддержал:

- Сажи права. Витя, тебе надо успокоиться.

Вечером стало известно, что в нашу сторону по Киевскому шоссе движется танковая колонна Кантемировской дивизии. Зампред Верховного Совета Российской Федерации Валентин Агафонов попросил Ивана Шашвиашвили поехать ей навстречу и попытаться остановить:

- Иван, ты же сибиряк, сделай это!

Поехали вчетвером: Николай Павлов, Юрий Слободкин, Иван Шашвиашвили и председатель Киевского райсовета Владимир Полунин. Особенно хочу отметить поступок Полунина, который, вызвавшись остановить колонну танков, предоставил для этой рискованной поездки собственный автомобиль, причем сам же сел за руль. Трудно даже вообразить себе в современной России чиновника с подобной гражданской позицией. Как сложилась судьба этого смелого человека, неизвестно, но была информация о том, что Боксер со своими «бейтаровцами» задержали его 5 октября 1993 года...

На посту ГАИ Иван Шашвиашвили поинтересовался, проходила ли военизированная колонна.

- А ты кто такой? - подозрительно спросил милиционер.

- Так, прохожий, - пожал плечами Иван Арчилович.

- Никакой колонны здесь не было, - ответил гаишник.

Решили ехать дальше. Через 3-4 км показались огни движущейся колонны, которая шла расстреливать Верховный Совет.

Четыре человека всерьез вознамерились остановить Кантемировскую дивизию, чтобы тем самым предотвратить расстрел Верховного Совета. Они были уверены, что, обратившись к военным, раскрыв им глаза на происходящее, можно будет избежать кровопролития.

Ивана Шашвиашвили предупредили, что колонну ведет заместитель министра обороны Российской Федерации Кондратьев. Депутаты вышли из машины, завидев колонну, и Николай Павлов через мегафон обратился к военным:

- Братцы, там, в Верховном Совете, собрались защитники Конституции! В них нельзя стрелять!

В этот момент пулеметный ствол идущего впереди бронетранспортера стал опускаться в направлении депутатов. Милиционеры подняли крик.

- Мы не знали, что к тому моменту уже был введен режим чрезвычайного положения в Москве, а значит, стрелять можно без предупреждения. Мы поняли, что ситуация стала крайне опасной, и, можно сказать, простились с жизнью, - рассказал позже Иван Арчилович, - но милиционеры, арестовав нас, по сути, спасли нам жизнь.

- А ведь когда-то трое большевиков разоружили кремлевский полк, - разочарованно скажет на это генерал-полковник, командующий войсками Приволжско-Уральского военного округа Альберт Михайлович Макашов, когда гонцы вернутся в Белый дом. Иван Арчилович долго будет переживать, что не смог повернуть вспять колонну. Он, как и многие порядочные люди, не хотел, чтобы пролилась кровь.

...Что касается Альберта Макашова - про него много чего говорили. Но я видела его в деле. И точно знаю, что, когда от него требовалась помощь, он ее оказывал. Бескорыстно и решительно. Альберт Михайлович боролся за сохранение Советского Союза и России не ради имиджа, а по велению души. Он не способен предать ради власти или материальных ценностей. Когда нависла угроза над страной, он был именно там, где больше всего было нужно.

В 6.45 утра на Калининском проспекте появилась первая группа БТРов. Мы с Илюхиным Виктором Ивановичем, бывшим работником генеральной прокуратуры СССР, услышав гул, приникли к окну.

- Они не будут стрелять! - не веря своим глазам, в ужасе произнесла я.

- Нет, Сажи, они будут стрелять, - глухо отозвался Илюхин.

В ту же минуту прогремел выстрел. Удар пришелся по палаткам, которые стояли вокруг Верховного Совета. Оттудаполетели тела. В палатках было очень много молодых людей. В одной из них, в частности, находились парень с девушкой, чьи имена для нас навсегда останутся неизвестными. Эти ребята были из Ленинграда, они приехали в Москву защищать справедливость и страну. Тут познакомились и полюбили друг друга. В один из дней на Горбатом мосту они подошли к депутату Ивану Шашвиашвили с просьбой помочь зарегистрировать их брак. Он согласился и повел ребят к заместителю председателя Верховного Совета Агафонову:

- Их надо обручить!

Почему ребятам захотелось пожениться именно так? Может быть, они считали, что брак, заключенный в экстремальных условиях, на волне проявления в человеке лучших качеств и сильных чувств, будет крепче? Не знаю. Но первый выстрел из БТРа пришелся именно по ним.

БТРы подходили все ближе и брали в кольцо здание Верховного Совета. Появились и вертолеты. Именно они начали стрелять огнем по Белому дому и подожгли его.

Стрелять начали со всех сторон. Снизу - танки, сверху -вертолеты. Ситуация складывалась очень серьезная. Я решила спуститься вниз, убедившись, что наверху уже никого не осталось. И, к своему удивлению, на лестничной площадке увидела большое количество молодых, рослых, под два метра, ребят.

Потрясающий факт: такой мужской красоты, исполненной мужества и благородства, как у них, я никогда прежде не видела. Невооруженным глазом было видно, что это не рядовые люди.

Недаром говорят, что, когда надвигается беда, спасать и защищать идут самые лучшие, самые красивые люди. Остальные отсиживаются, выжидают. Тем и опасны войны и конфликты, что в них погибают лучшие, цвет нации. Любая война заканчивается за столом переговоров. Так не проще ли до начала боевых действий обсудить за этим же столом все спорные моменты? Не верю, что таких прописных истин не понимают облеченные властью мужчины. Однако продолжают снова и снова развязывать войны, создавать горячие точки, обрекая генофонд своих стран на уничтожение. Увидев этих парней, я улыбнулась.

- Сажи, ты даже и сейчас улыбаешься! Ну что, победим? -спросил один из них.

- Конечно, победим! - попыталась я придать голосу легкость и непринужденность.

- Нет. Ты знаешь, что не победим! И мы знаем. Хотим, чтоб ты знала, и все ребята подтвердят: мы давно поняли, что нет смысла здесь оставаться. Но всякий раз, когда мы собирались покинуть это здание, возникал вопрос: как мы можем уйти, если Сажи улыбается и вселяет надежду? Мы не имеем права! И приняли для себя решение уйти в том случае, если уйдешь ты! Из-за тебя мы здесь и остались.

И, поведя рукой над всеми, сказал:

- Все ребята это подтвердят.

Это прозвучало так неожиданно, так трогательно, что я растерялась и на миг застыла от этого признания.

- Ребята, мы все равно победим. Вы не отчаивайтесь.

-А мы-то что...

Я понимала, что в этот день, оставаясь вопреки воле Ельцина защищать Верховный Совет, эти достойные люди теряют положение, должности, перспективы... Сегодня я обращаюсь к ним со страниц этой книги.

Ребята, вы не можете не помнить тот момент: пожалуйста, отзовитесь! Я так хочу вас видеть! Ни на одну минуту я не забывала те страшные дни и ваши слова, которые долгие годы поддерживают меня. Я верю в то, что непременно найду вас. Мне так важно знать, все ли у вас в порядке! Как сложились ваши судьбы? Отзовитесь, пожалуйста!

...Я спустилась в 20-й подъезд. Там уже было очень много раненых, которых заносили с улицы. Это было страшное зрелище. А что творилось на улице, описать и передать словами невозможно. Ребята решили погрузить раненых на КамАЗ и вывезти из этого ада. Погрузили человек десять. Последней была женщина, которой оторвало ногу. Когда водитель попытался тронуться с места, вертолет прицельно ударил по КамАЗу. Водитель погиб, и, думаю, что все, кто находился в машине, тоже. А сам КамАЗ, уткнувшись носом в стену здания, так и застыл.

Не буду больше о подробностях - это очень тяжело.

Тем временем пронеслась информация: все собираются в зале заседаний. По зданию уже велся прицельный огонь, снаряды попадали точно, дрожали стены, с потолка сыпалась штукатурка. Было впечатление, что здание вот-вот разрушится и мы останемся под ним навечно. Любой момент мог оказаться для нас последним в жизни.

Было темно, свет во всем здании вновь был отключен, в зале заседания в президиуме горели свечи. Шел мощный обстрел. Здание дрожало. Казалось, оно вот-вот погребет под обломками свидетелей этого преступления, чтобы позволить новой армии лжеисториков начать писать историю России заново, с кровавых страниц.

Перед моими глазами время от времени вставал образ дочери - веселой, счастливой, с необычными, присущими только ей манерами. Каждый раз я трясла головой и старалась прогнать от себя это видение - мысли о ней в такой не подходящий для сантиментов момент могли сделать меня слабой. Но дочь, радостная, смеющаяся, появлялась снова и снова. «Боже мой, - подумала я, - что же с ней будет, если я не выйду отсюда? Какую я судьбу ей уготовила?»

Я представляла, как мою дочь будут высмеивать, издеваться над ней, говорить обо мне гадости. Это было ужасно. Я пыталась гнать от себя эти мысли, но мне не удавалось.

Когда уже казалось, что мы будем похоронены в этом здании, кто-то в зале выкрикнул:

- Надо вывести женщин и детей!

Рядом со мной по левую руку сидел священник. Услышав эти слова, он встал и тревожным голосом спросил:

- Женщин и детей выведут, а нас, мужчин, расстреляют?

- Успокойтесь, святой отец, - поднявшись с места и, положив ему руку на плечо, громко сказала я. - Даже если все женщины выйдут, я одна здесь останусь! Вы без женщин не умрете! Это я вам обещаю!

И под давлением моей руки он сел и успокоился. Я боялась, что слова священнослужителя могут посеять панику в зале. В задумчивости сидел в президиуме Хасбулатов, председатель этого самого расстреливаемого Верховного Совета. Видимо, он был убежден, что живыми мы отсюда не выйдем. Поэтому произнес речь, больше похожую на предсмертную:

- Дорогие товарищи, я прошу меня простить, прошу всех извинить меня, кого я когда-либо вольно или невольно обидел. Уверяю вас, я это делал неумышленно.

Он встал и направился к выходу из зала. Увидев меня, остановился:

- А ты-то что здесь делаешь?

- То же, что и ты, - ответила я.

Человек, который собирался посадить меня в тюрьму, прильнул ко мне, мы обнялись, и он, не поднимая головы, ушел.

Стрельба не прекращалась. Я примирилась с мыслью, что останусь под руинами. Наверное, и другие так же думали. Но не было ни паники, ни шума. Один раз Ирина Виноградова и Светлана Горячева сказали, что надо выходить, потому что нет смысла тут находиться. Но предложение повисло в воздухе. Куда выходить?

Я почувствовала, что кто-то меня толкает в спину. Сказать честно, я не сразу это поняла, так как застывшее от холода и голода тело, оказывается, теряет чувствительность. Я оглянулась и увидела необыкновенно красивую женщину лет тридцати. У нее были длинные белые волосы и глянцевая белая кожа, а при свечах, в полумраке, она выглядела как ангел. Я никогда не забуду ни одного из сказанных ею слов, они потрясли меня своей искренностью, мужеством и проникновенностью. Но я не знаю ни имени ее, ни фамилии. В моей памяти она осталась именно ангелом, достойным примером для подражания:

- Сажи! У меня здесь находятся муж, мой родной брат, брат моего мужа. Я не знаю, что с ними: как с утра ушли, так я их еще не видела. У меня дома остался одиннадцатимесячный сын со свекровью.

По ее лицу ручьем текли слезы. Обилие их было сопоставимо с неизбывной болью за расстрелянную и поруганную страну. Она говорила очень спокойно, но при этом ее сердечная боль передавалась так сильно, что мороз бежал по коже. Она держала меня за плечо. И в такой страшной обстановке, когда, кажется, она должна была думать о себе, просить помощи в поисках ее мужа и брата или отправиться к своему ребенку, эта мужественная женщина неожиданно попросила, чтобы спасалась я:

- Я прошу тебя, пожалуйста, спасайся! Бери белую тряпку, все что угодно, и выходи! Это не стыдно. Это не капитуляция! Они не посмеют тебя тронуть! Иначе всех честных здесь убьют, и некому будет народ за собой повести!

- Это невозможно! - тихо ответила я ей.

Невозможно было представить, как бы я могла взять белую тряпку и выйти. Это было немыслимо. С тех пор всегда после очередных провокаций, давления на меня, когда мне казалось, что нет больше смысла оставаться в политике, когда я задыхалась от несправедливости и подлости, я вспоминала эту красивую мужественную женщину.

Черная страница жизни России выявила в ней и в сотнях других людей лучшие качества настоящих личностей. Истинных патриотов. В тот трагический момент она думала о судьбе России, о народе. Она пыталась защитить Конституцию под прицельным огнем с земли и с воздуха.

В окружении депутатов в зал вошел военный и выступил перед нами.

- Моя фамилия Сергеев. Я представитель группы «Альфа». Мы отказались принимать участие в вашем расстреле. Нам дана команда, чтобы ни один из вас не вышел отсюда живым. Но мы считаем своим долгом спасти вас, хотя есть такие силы, над которыми мы не властны. Они будут убивать, так как не подконтрольны никому. Мы не знаем, откуда они взялись.

После него выступил депутат Иона Ионович Андронов:

- Есть два варианта для всех нас: остаться здесь и всем погибнуть либо воспользоваться предложением группы «Альфа», выйти отсюда и продолжить борьбу.

А тем временем в Кремле свой вклад в историю вносили политики.

Не могу не привести воспоминания очевидца тех трагических событий, бывшего президента Калмыкии Кирсана Илюмжинова. Они с бывшим президентом Ингушетии Русланом Аушевым вырвались из кошмара, происходящего в Верховном Совете, и приехали в Кремль, чтобы донести до руководства страны информацию об истинном положении дел и остановить бойню. Они рассчитывали быть услышанными и понятыми. Но как жестоко они ошибались!

- Приехали мы в Кремль, - рассказывал Кирсан Илюмжинов в газете «Советская Калмыкия» от 9 октября 1993 года. -В 15.00 началось совещание субъектов Федерации. И мы прямо из Белого дома с Русланом Аушевым - какими были грязными, так как пришлось там кататься по земле, по коридорам этим, - пришли на это совещание. По телевизору вы видели: в президиуме сидел Черномырдин, вокруг него - министры и руководители субъектов Российской Федерации. Совещание только началось, а в это время танки прямой наводкой били по Белому дому. Руслан Аушев спросил меня: «Будешь говорить?» Я отказался: в горле пересохло. Я ведь впервые видел такую ужасную картину. А Руслан был в Афганистане. И он начал говорить, обращаясь к председателю правительства РФ Черномырдину: «Виктор Степанович! Там на наших глазах... Хорошие депутаты, плохие депутаты... Хороший или плохой Верховный Совет, но мы там видели детей, женщин! Там очень много трупов! Остановите эту бойню!» На что руководители России сказали, что их вообще нужно уничтожить, стереть с лица земли. Потом вскочил Борис Немцов, губернатор Нижнего Новгорода: «Давите, давите их, Виктор Степанович, времени нет! Уничтожайте их!» И другие губернаторы регионов начали говорить: «Надо их уничтожить, всех расстрелять!»

Хочу особо отметить, что практически все эти региональные руководители, губернаторы, толкающие Ельцина и Черномырдина к расстрелу, были бывшими первыми секретарями обкомов, райкомов, горкомов Коммунистической партии Советского Союза или комсомола!!!

Варвары, нелюди. Они жаждали крови, на которой рассчитывали построить свое персональное благополучие. Ценой жизней множества людей они хотели впрыгнуть в поезд Москва - Капитализм и растоптать всякого, кто посмел встать на его пути. Помнят ли они, о чем кричали тогда в исступлении? Стыдятся ли? Просыпаются ли по ночам от кошмарных снов? Готовятся ли ответить перед Богом за содеянное преступление? А ведь придется...

Навсегда в памяти моей остались те ребята, которые стояли на площадке и говорили, что ради меня оставались в здании Верховного Совета. «Хотя мы видим, что все здесь не так однозначно». Я думаю об офицере Анатолии, который готов был перейти на сторону защитников Белого дома, если это поможет России...

И тогда я говорила себе, что не имею права отойти в сторону. Потому что это будет предательством по отношению к тем, кто верил мне. Я могу смело смотреть людям в глаза, потому что никогда не покривила душой, не предала никого и не отступила от своего главного жизненного принципа - беззаветно служить своей стране и народу.

...Людей начали выводить из Белого дома, вернее - уже «черного», так как он был в дыму и в огне. Можно было и нам выдвигаться. Но я считала для себя невозможным оставить здесь Хасбулатова и Руцкого, которых могли запросто расстрелять и объявить народу, что они покончили жизнь самоубийством. Я обратилась к Ивану Шашвиашвили:

- Не можем же мы оставить Хасбулатова и Руцкого!

- Конечно же, нет! - отозвался Иван Арчилович.

Остался с нами и депутат Олег Румянцев.

Хасбулатов уже был в окружении военных. Они стали всех выгонять на улицу, размахивая автоматами.

- Мы без Хасбулатова и Руцкого отсюда не выйдем! - объявила я. Военный на меня посмотрел удивленно и ничего не сказал. Хасбулатов оживился.

- Где Руцкой? - спросила я его.

- Не знаю. Наверно, на пятом этаже, - ответил Хасбулатов.

Словно от меня что-то зависело, я сказала Хасбулатову:

- Подождите, никуда не уходите, мы сейчас заберем Руцкого и вернемся за вами.

С Иваном Арчиловичем мы направились к Руцкому и между четвертым и пятым этажами услышали душераздирающий крик.

- Это кто орет? - изумилась я.

- Ну, кто еще? Конечно, Шурик, - отозвался невозмутимый Шашвиашвили.

Это был действительно Александр Руцкой. Он тряс автоматом перед военными и в истерике орал:

- Не стрелял я! Ну не стрелял, видите, видите?! Автомат у меня в масле!

Военные пытались спустить Руцкого на первый этаж, чтобы вывести его из здания, а он - генерал, летчик, афганец, «горбачевский» Герой Советского Союза - размахивал автоматом и не двигался с места. Это было постыдное зрелище. «Боже правый! И это исполняющий обязанности президента Российской Федерации!» - пронеслось у меня в мыслях, и я, сгорая от стыда перед военными за его поведение, подлетела к нему, резко схватила под руку и жестко произнесла:

-Александр Владимирович, мы за вами пришли!

Надо отдать ему должное, он замолчал, и мы спустились вниз. Хасбулатова на третьем этаже уже не оказалось. Он вместе с военными был на первом этаже у парадного входа второго подъезда. Мы тоже туда спустились.

Генерал Руцкой внезапно начал опять истерически кричать:

- Везите нас в турецкое посольство! Дайте слово, что вы сохраните нам жизнь!

- Даю офицерское слово, что мы сохраним вам жизнь! -ответил военный.

«Почему именно турецкое посольство? - подумала я. И, наверное, не я одна. - Какой позор! Опять истерика!»

Мне было небезразлично, что люди подумают об этом «и. о. президента Российской Федерации», поэтому я наблюдала за реакцией военных. Я не хотела, чтобы в их глазах «и. о.» выглядел слабым, но, увы, это было не в моих силах.

Хасбулатов незаметно придвинулся к Руцкому и тихо сказал:

- Саша, успокойся, какое турецкое посольство?!

Надо отдать должное: Хасбулатов вел себя достойно и очень спокойно. Руцкой плотно подвинулся ко мне и в ухо продиктовал фамилии людей, у кого находятся радиопереговоры, перехваты:

- Если нас расстреляют или что-то еще с нами произойдет, народ должен знать правду о том, что на самом деле произошло. Я рассказал обо всем этом Олегу Румянцеву, но я ему не доверяю. Только ты можешь это сделать. Я прошу тебя, Сажи, выполни мою просьбу, донеси до народа всю правду!

Я попросила его успокоиться и пообещала, что обязательно выполню его просьбу.

Военные дали слово чести всех отправить домой. И я, наивная, как всегда, поверила! И сказала Хасбулатову:

- Руслан Имранович, вам не стоит ехать с Руцким. Поедем все вместе к нам домой, там будет более безопасно.

Хасбулатов грустно так улыбнулся и сказал:

- Сажи, думаю, что ни в какой дом мы сегодня не попадем. Кроме одного...

Он оказался прав.

Несмотря на то что в реальной жизни обещания практически никто не выполняет, я не перестаю верить людям. Мне кажется, если мы перестанем верить друг другу, то мир погибнет. И я верю, что настанут такие времена, когда каждый человек будет держать свое слово и нести за него ответственность.

У известного поэта Эдуарда Асадова есть такие строки, ставшие для меня Гимном Чести:

Я правду собираю по частицам,

Как каменщик, что строит этажи.

Ищу ее, крупицу за крупицей,

В густых завалах хитрости и лжи.

Хитрость и ложь беспощадно преследуют правду, справедливость, честность, пытаясь уничтожить нравственность

и мораль, без которых немыслимо величие человека и государства.

... Итак, мы небольшой группой стояли у выхода второго подъезда многострадального здания Верховного Совета России. Стояла непривычная тишина. Неожиданно перед нами с победным видом предстал бравый, сияющий от счастья начальник охраны Ельцина, «победитель» генерал Коржаков, с улыбкой до ушей. Всем своим видом он демонстрировал свое превосходство - ну как же, он сегодня «победитель»! Он останавливал на каждом свой презрительный взгляд с наглой, ехидной улыбкой. Как слабый человек, способный бороться только силой оружия, он был в этот момент уверен, что стал великим, он получал животное удовольствие от пролитой крови, от расстрелянной страны и перед нами демонстрировал свое надуманное величие. Он не понимал, что на самом деле демонстрирует свою ничтожность.

Но когда очередь дошла до меня, Коржаков внезапно застыл, взгляд его остановился на мне, и вся его торжественность спала с лица. Внутри него будто что-то щелкнуло, он оторопел, и вся его напыщенность превратилась в необъяснимое смятение. Настолько, что он вышел из подъезда... пятками вперед! Такого мне никогда прежде не доводилось видеть. Мне очень хочется спросить его об этом, но знаю, что искреннего ответа не будет. Может быть, ему доложили, что меня нет уже в живых, и вдруг - я воскресла... с приходом Коржакова?

К подъезду подогнали автобус, вывели Хасбулатова, Руцкого, Макашова и увезли. Мы остались стоять в подъезде в ожидании, когда нас выпустят. Было около восьми часов вечера.

Но нас продержали до темноты: наверное, для того чтобы скрыть дальнейшие преступления. Стоять уже было невозможно: дым, гарь, запах крови, духота. Я не выдержала, стала открывать двери подъезда и рваться на улицу. Распахнула дверь и увидела человек двадцать с автоматами, в военной форме.

- Назад! - заорали они в один голос, направив на меня свои автоматы, и для усиления эффекта выругались матом.

- И не назад! - парировала я на эмоциях. - Нравится вам -идите и стойте здесь!

Я вступила с ними в перепалку:

- Не стыдно вам материться? Хотите своим грязным языком усилить страх? Или надеетесь получить награды за это?

Я шаг за шагом наступала, удаляясь от подъезда. Подняла голову наверх и увидела горящее здание Верховного Совета, почерневшее от дыма и огня. Я застыла:

- Господи! Что за чудовища сотворили это преступление? Можно ли считать их людьми?

Невольно у меня полились градом слезы. В тот момент я поняла людей, которые покидали свою страну, оставляли самое дорогое, что есть у человека, - Родину! - и уезжали в неизвестность от бессилия, от невозможности что-либо изменить. С народом никто не церемонился ни тогда, ни теперь. И народ это понимает - и платит тем же.

Я еще немного постояла, меня никто уже не загонял обратно, солдаты смотрели с некоторым удивлением и сочувствием. Я вернулась в подъезд.

- Надо выйти отсюда, - сказала я ребятам.

Но нам не разрешали уходить. Зачем они нас держали? У меня не было ответа. Может быть, военные приняли за чистую монету клеветнические измышления о том, что в здании Верховного Совета засели наркоманы, бомжи, преступники и экстремисты?! А когда увидели нормальных людей, то засомневались в правдоподобности этой версии. Во всяком случае, такой вывод напрашивается из услышанного мной диалога двух офицеров:

- Знаешь, будь моя воля, я бы их отпустил домой. В чем их вина?

- К сожалению, это не от нас зависит.

Эти слова звучали как приговор, и я сказала Ивану Арчиловичу:

- По-моему, нас домой не собираются отпускать...

Прошло еще какое-то время.

- Можете идти, - вдруг раздался командный голос.

Когда мы вышли из подъезда и спустились по ступенькам вниз, то увидели военных с автоматами и два маленьких автобуса с открытыми дверями. До меня донеслась фраза:

- Вот она идет!

Второй военный, которому были адресованы эти слова, промолчал. Первый опять:

- Вот она. Ты что, ее не видишь? Она может уйти!

- Не трогай ее, - строго произнес второй.

То, что этот незнакомый человек дал мне и тем, кто шел со мной, возможность пройти мимо автобуса, который должен был увезти нас в небытие, я поняла сразу же. Но я все равно не была уверена, что нам дадут уйти. Мне казалось, что вот-вот нас догонят и вернут. Но - дали уйти. Наверное, знали, что далеко мы все равно не уйдем.

В то время вокруг здания забора не было, это после расстрела Дом Правительства обнесли мощным забором колоссальной высоты. А тогда мы сразу вышли на набережную, и на какой-то момент стало легко и весело: неужели это свобода?! И я была благодарна тем, кто нас не тронул, даже вопреки преступным приказам, рискуя своей должностью, а может быть, и жизнью!

- Сейчас поймаем машину и поедем домой, - уверенно объявила я коллегам.

Однако уехать не удалось. Улицы были первозданно пусты, на горизонте не просматривалось ни одной машины.

Установилась какая-то подозрительная звенящая тишина. Мы решили пойти пешком. Но едва подошли к одному из домов на Краснопресненской набережной, как тут же открылась дверь подъезда и перед нами предстал военный в маске и с автоматом.

- Руки за голову и в подъезд! - испуганно прокричал он.

- Ты чего орешь? - возмутилась я. - Зачем тебе наши руки? Ты же с оружием стоишь! Убери автомат!

Мы вошли в подъезд. Там оказалось много депутатов и рядовых граждан. Интерес военных вызвала моя сумочка, которую профессиональными движениями тщательно прощупали и проверили, после чего нас вывели из подъезда и указали: «Пройдете через вон тот подъезд и попадете на улицу». Сказанное относилось только ко мне, Олегу Румянцеву и Ивану Шашвиашвили. Не подозревая ничего опасного, мы пошли в указанном направлении.

И тут с ужасом обнаружили, что попали в каменный мешок. Ни справа, ни слева выхода не было: по всему периметру сплошные стены. Неожиданно раздались выстрелы. И начался перекрестный обстрел. Это был сущий ад. В темноте вечера со всех сторон с остервенением стреляли трассирующими пулями по горстке безоружных людей. Как мы прошли под этим обстрелом и остались живы, известно только одному Богу. Прикрывая головы руками, мы бегом пробились к другому подъезду. Там нас встретил еще один полубезумный каратель с автоматом и в маске. Через прорези на нас смотрели совершенно безумные глаза.

Едва увидев меня, он громко крикнул:

- Ребята, ловите! Пришла!

Я поняла смысл этих слов. Они означали: конец!

Все эти дни, что бы ни происходило, я не думала о страхе и потому не ощущала его. Но тогда мне стало страшно, очень страшно. Не умереть, нет. Не потому, что я равнодушна к жизни, я ее очень люблю. Но и к смерти я отношусь очень ответственно, и мне небезразлично, как умереть. Обесчещенной, поруганной? Я не мыслю себе ни смерти, ни жизни без чести и достоинства.

От крика боевика «Ребята, ловите! Пришла!» меня охватил такой ужас, что я моментально начала строить в голове планы и сказала себе: «Живой я отсюда не уйду, значит, будем драться!» И еще не решив, как именно буду действовать, если военные начнут выполнять свое задание, я громко крикнула:

- Эй, вы, кто стреляет? Ну, сколько можно?

- Это вы стреляете! - отозвался каратель.

- Как мы можем стрелять, интересно знать? Чем?

Я говорила все громче, все настойчивее выясняя, кто стреляет, почему русские убивают русских...

Неожиданно из какой-то боковой двери подъезда, словно боясь не успеть, выскочил офицер: человек немолодой, ему было лет под пятьдесят. Наверное, он услышал мой голос. Он громко воскликнул, так, чтобы все услышали:

- Сажи! Сажи Умалатова! Мы вас знаем, мы вас любим, мы знаем, как вы защищали армию и Советский Союз!

Я про себя произнесла: «Моя честь спасена!»

Мгновенно в смертельной атмосфере подъезда произошла разрядка. Огромные амбалы, по два метра ростом, с автоматами наперевес, которые стояли в два ряда справа и слева и ждали команду «фас!», тоже расслабились.

- Как вас зовут? - спросила я, подойдя к офицеру.

- Саша, - как-то по-доброму, по-домашнему отозвался он.

Может быть, он и не Саша. Но для меня он навсегда остался Сашей - моим спасителем. И бесконечная благодарность этому человеку и многим другим русским офицерам, которые спасли мою честь и не запятнали честь офицера, живет в моем сердце.

Моя сумка на плече снова заколыхалась. Опять один из военных, толстый, похожий на эсэсовца, в каске, копался в моей сумке. Он несколько раз возвращался к ней, что-то искал, потом неудовлетворенно вздыхал, отходил, смотрел на сумку со стороны, снова кидался на нее, щупал и никак не мог успокоиться. «Эсэсовец» нервничал все сильнее, и я уже приготовилась спросить у него: «Может, вам помочь?», как вдруг за своей спиной услышала сильный шум. Резко обернувшись, я увидела, как военные автоматными прикладами бьют по почкам, по спине, по лопаткам Ивана Шашвиашвили, Олега Румянцева, депутата из Сибири Владимира Маханова. Это было жуткое, дикое зрелище.

Я коршуном кинулась на военных:

- Прекратите! Что вы делаете!

- Они развалили армию и страну, - нанося удары, отвечали каратели.

- Кто разваливал, те давно сбежали и сидят рядом с Ельциным и Коржаковым, а вы бьете тех, кто защищал, - пыталась я остановить это безумие.

Кто-то из военных приказал:

- Выведите ее!

Я ответила:

- Я без них никуда не пойду!

Защищаясь руками от ударов автоматных прикладов, Олег Румянцев произносил:

- Что вы делаете? Я же демократию защищал!..

- Ах ты, жидовская морда! Ты еще и демократ?! - грязно ругаясь, каратель усиливал удары.

Сколько продолжалась эта бойня? Не знаю. Этот вопиющий инцидент - надругательство над невинными людьми, над народными избранниками России - происходил в самом центре Москвы, в подъезде дома, где проживало множество людей. Страшную стрельбу и стоны избитых - я убеждена в этом! - слышали и жильцы дома. Но впечатление было такое, что мы одни в целом мире и что эти драматические события происходят в другой стране, на другой планете, потому что в нашей стране, в великой и любимой России, такого не может быть по определению...

Справедливости ради скажу: против меня насилия не было. До меня никто пальцем не дотронулся, разве что проверили на прочность нервную систему перекрестным обстрелом и бесконечно перетряхивали сумку.

Наконец, каратели утомились махать прикладам, и нас троих - меня, Румянцева и Шашвиашвили - вывели из подъезда. На улице стояли военные, а на асфальте лежал омоновец лет девятнадцати. У него была снесена половина головы.

- Почему у вас тут труп лежит? - изумленно задал вопрос избитый Иван Шашвиашвили.

- Это вы его убили! - был ответ.

-Да как мы могли его убить? Почему вы его не убираете?

- Он уже двенадцать часов тут лежит.

Вместо ответа один из военных сделал знак «эсэсовцу» в каске. Тот подошел сзади к Ивану Арчиловичу и со всей силы нанес удар ногой под колени. Шашвиашвили упал на асфальт навзничь и ударился головой. Господи, он уже не встанет! Спустя несколько минут Иван Арчилович с большим трудом все-таки поднялся.

Ни при каких обстоятельствах защитники Верховного Совета не могли убить несчастного парня. Да и территориально Белый дом находился далеко от того места, где происходили кровавые события. Ни в чем не повинный парень стал жертвой грязной политической игры: на мой взгляд, этот труп был нужен, чтобы ожесточить военных и развязать им руки.

- Что же вы делаете? - дергала я «эсэсовца» за плечо. -Что с вами происходит? Почему вы подлыми приемами валите на асфальт и избиваете безоружных людей, зная, что они не могут вам ответить?

- Не трогай меня, - отозвался «эсэсовец». - Ты женщина красивая, и я за себя не ручаюсь!

В этот момент прозвучала резкая команда моего спасителя Саши: «Отставить!»

Вдруг из подъезда с автоматами в руках выбежали пять солдат и засели в кустах.

- Саша, они что, нас будут расстреливать? - спросила я.

- Кто? - недоуменно отозвался он.

- Как кто? Только что из подъезда выскочили пятеро с автоматами и засели в кустах!

Саша повернул голову и громко крикнул:

- Эй, вы там, поаккуратней!

Уходить под прицелами автоматчиков было неразумно. Они засели так, что нам нужно было обязательно проходить мимо них - другой дороги не было. Безопаснее - переждать в подъезде. Мы вошли в перпендикулярно стоящий дом. Поднялись на второй этаж. Олег Румянцев стал звонить в каждую дверь. Никто не открывал.

Отчаявшись, Олег Румянцев стал говорить жильцам:

- Откройте, пожалуйста, с нами женщина!

- Олег, не надо таким жалобным голосом произносить, что с вами женщина! Ты что, хочешь их разжалобить?! Причем тут женщина? - возразила я.

Так никто нам и не открыл дверь, не отозвался. Стрельба на улице затихла, и мы вышли из подъезда. Опять все тот же каменный мешок. Откуда-то появился депутат Саенко Геннадий Васильевич, теперь нас стало четверо. На дворе уже была ночь. Мы стояли и думали: «Что делать? Налево нельзя - там засели автоматчики. Направо - те же дома, те же каменные мешки замкнутых дворов». Вдруг из арки, как из-под земли, появились две пожилые женщины. Румянцев тотчас оторвался от нас, подхватил их под руки и, не проронив ни слова, ушел с ними. Ушел так, словно они пришли за ним, словно все трое были хорошо знакомы. Женщины, судя по их поведению, нисколько не удивились и не испугались Румянцева. Если бы это были совсем чужие бабульки, то вряд ли позволили себя вот так спокойно подхватить. После всего, что произошло, две отчаянные старушки на улице выглядели совершенно немыслимо. Как два Керенских, переодетых в женское платье. С того момента Румянцева я представляю себе только так - в виде безмолвно уходящей фигуры. Это было бегство, иного объяснения нет. Он ничего не сказал, не предложил пойти вместе. Просто отделился от нас. А мы ошеломленно смотрели ему вслед.

Нам ничего не оставалось, как вернуться в подъезд. На первом этаже открылась дверь квартиры, вышли двое мужчин. Увидев нас, они застыли на месте.

- Пустите хотя бы на час, - попросила я.

Первый мужчина наотрез отказался и закрыл дверь.

Я попросила второго:

- Дайте хоть что-то, чтобы покрыть голову.

- Вам что ни дай, все равно вас узнают! - ответил мужчина.

- Ну, дайте мне любую тряпку, которая вам не нужна! Я закрою лицо и волосы, иначе мне отсюда не уйти! - в отчаянии снова попросила я.

Он сказал, что пойдет посоветоваться с женой. Советовался он очень долго. Мы почти отчаялись. Саенко, не дождавшись, вышел из подъезда. Мы остались с Иваном Арчиловичем. Он был плох после избиений, но старался держаться. Наконец, вышел тот мужчина и «обрадовал»:

- Жена против...

- У меня есть восемь тысяч рублей, я отдам их вам, дайте тряпку или пустите нас хотя бы на час, пока все успокоится, -попыталась я уговорить мужчину.

- Ладно, пойду еще раз посоветуюсь, - и снова зашел в квартиру. Через некоторое время действительно вынес большой новый кусок материи в виде платка. И снова я его попросила пустить нас хотя бы на час. Он опять пошел советоваться с женой. Через некоторое время вышел и сказал:

- Мы вас знаем! Пустим только вас!

- Это невозможно. Я одна не пойду! - ответила я.

После очередной серии переговоров и согласований с женой мужчина согласился пустить нас на один час. Я хотела было шагнуть в квартиру, как обнаружила, что одна. Рядом со мной стояла лишь сумка Саенко.

- Вы можете чуть-чуть подождать? Я выйду, посмотрю, где мои товарищи, - сказала я и вышла во двор. Видно, я была настолько увлечена переговорами, что не заметила, как из подъезда вышел и Иван Арчилович.

Во дворе меня встретили подозрительная тишина и мрак. «Неужели Саенко и Шашвиашвили меня бросили?» - подумала я. Отошла от подъезда и стала вглядываться в черноту ночи. Подавать голос было небезопасно. Я решила: будь что будет, надо попытаться выйти. Вдруг я заметила, что в мою сторону движется какая-то фигура. Кто? Различить невозможно. Можно было сделать шаг назад, в подъезд, но я осталась, от судьбы не уйти. По счастью, это оказался Иван Арчилович.

- Я уж подумала, что вы меня бросили! - сказала я.

- Да нет! Я искал Саенко и не нашел, - ответил Шашвиашвили.

Я тогда поняла, что Иван Арчилович - человек с чувством высокого достоинства, не способный на предательство.

Мы вдвоем вошли в квартиру. Хозяин честно предупредил:

- В полночь будет зачистка, если придут за вами, покрывать вас не будем.

Я, как и обещала, отдала ему все деньги, что у меня были с собой. Как выяснилось из его рассказа, они бывшие «афганцы».

О Боже, чего только мы не услышали о себе в ту ночь! Хозяин досыта накормил нас обвинениями. Живописал, как бы он поступил с защитниками Верховного Совета, будь он на месте военных. Ему казалось, что меры, которые применили к нам, слишком мягкие.

- Лучше быть мертвым! - отчаянно произнес Иван Арчилович...

Жена хозяина тоже вела себя нервно, упрекала мужа за то, что он впустил нас, и между ними завязалась перепалка.

Я не выдержала:

- Спасибо вам за приют. Мне не хотелось бы, чтобы из-за нас вы с женой конфликтовали. Мы пойдем. Убьют так убьют.

- Погодите, - устыдился хозяин. - Если еще через час никто за вами не придет, можете остаться на ночь.

Выхода не было, мы остались до четырех часов утра. Все это время хозяин продолжал нас отчитывать, не предложив даже стакана воды.

Город до рассвета был отдан на откуп бесчинствующим военным. Периодически мы слышали за окнами крики людей, которых грабили, стоны тех, кого избивали. То была страшная ночь.

На рассвете мы расстались с «гостеприимными» хозяевами и ушли. На прощанье я сказала, что, если когда-нибудь смогу им помочь, буду счастлива. Несмотря ни на что, я очень благодарна этим людям. К сожалению, не знаю, как их зовут.

Москва в этот час являла собой печальное зрелище. Растерзанная, поруганная, преданная, со следами былого величия и былой красоты. Когда мы вышли на улицу, мне показалось, что я попала в Зазеркалье, откуда нет и не может быть выхода. Никогда и никому. Я поехала к друзьям забрать свою дочь.

... На зов звонка дверь квартиры открыла моя дочь. Открыла мгновенно: она стояла за дверью, в ожидании вслушиваясь в тишину тревожного утра.

Радостно улыбаясь и одновременно всхлипывая от счастья и пережитого страха, она прыгала вокруг меня и говорила: «Я знала! Знала, что ты придешь! Я знала, что они врут, что найден твой труп!» Оказывается, ночью передали по радио, что обнаружено мое тело. И дочь слышала это. Слышала, но не верила. Мне тотчас вспомнилось, как в зале заседаний во время обстрела здания Верховного Совета дочка привиделась мне именно так, как я воочию видела ее сейчас - заплаканной от счастья. Наверное, это Бог в том кошмаре поддерживал мой дух, показав через настроение дочери, что со мной все будет хорошо.

Дочка кружилась вокруг меня, рассказывая, как прожила эту ночь. Желая помочь, она сняла с моего плеча сумку и нечаянно опрокинула ее на пол. Из сумки вылетел и покатился по полу патрон от пистолета.

Я на минуту остолбенела. А потом как пелена с глаз спала: «Вот что он искал!» Отчетливо представилось лоснящееся лицо того «эсэсовца», его нездоровый интерес к моей сумке. Он знал, что ищет! Значит, кто-то подбросил мне патрон, чтобы сфабриковать доказательство того, что Умалатова стреляла, и тем самым оправдать свои преступные действия. Теперь я вспоминаю, почему меня так быстро выпустили из первого подъезда - военный лишь запустил руку в мою сумку, и нас отправили в следующий подъезд. Наверно, там должны были найти «вещественное доказательство». Должны были, но не нашли. Как после этого чудесного спасения не поверить в высшее заступничество!

Вечером мы с дочкой решили вернуться в нашу служебную квартиру на Рублевке. В подъезде на первом этаже стоял диван, на котором обычно сидела охрана. Но тогда я увидела сидящих на нем мужчин с огромным букетом алых роз. Я медленно, ни на кого не глядя, начала подниматься по ступенькам, как вдруг передо мной вырос Александр Александрович Демиденко, проректор Бауманского университета. Оказывается, он целый день ждал, чтобы выразить свое доброе отношение ко мне, сказать, что я не одинока. Поддержать меня - объявленную на весь белый свет чуть ли не преступницей! Это был очень мужественный шаг. Забыть такое нельзя! Это яркое свидетельство того, что если у человека есть позиция, то ему ничто не помешает ее выразить: ни должность, ни власть, ни время.

А Юрий Лужков сразу после событий 3-4 октября 1993 года заявил на весь мир: «Умалатова и Бабурин должны убраться из Москвы!»

Нет людей, которые не любили бы свободы, справедливый - требует ее для всех, несправедливый - для одного себя.

Берне

...Дни шли за днями, а я никак не могла выйти на улицу. Мне казалось, что больше я никогда не смогу общаться с людьми, просто ходить по земле. Словно душа с телом рассталась. Никого не хотелось ни видеть, ни слышать. Целый месяц я не выходила из дома даже во двор. Размышляла, читала. То был поиск истины: туда ли я иду? Той ли тропой? Имею ли право тратить свою жизнь на политику, которая так агрессивно отвергает меня, пытается сломать? Имеет ли смысл доставлять беспокойство своим близким, портить жизнь дочери?

Надо было определиться.

В один из дней пришло решение: «Я должна выйти в город. Посмотреть на реакцию людей. Если я встречу агрессию, неприятие хотя бы со стороны одного человека - значит, все! Я навсегда ухожу из политики и навсегда уезжаю из Москвы».

«Я в бегстве неустанном, в ненасытной тревоге живу...» -так точно эти слова поэта Бальмонта характеризуют мое душевное состояние. Не только в тот момент. В целом. Всю жизнь.

Я искала в себе силы жить дальше, а тем временем телевидение выбивало почву у меня из-под ног. В сводках новостей я была самой главной негативной фигурой. Люди, которые даже не знали, как правильно произнести мою фамилию, говорили обо мне совершенно немыслимое. Одни требовали, чтобы я была казнена, чуть ли не распята. Другие неистовствовали, нимало не смущаясь своим враньем. СМИ отлично выполняли свою задачу постановочными сюжетами: «Умалатова залезла на крышу здания Верховного Совета и сбросила оттуда российский флаг!» Конечно, они говорили то, что им вкладывали в уста. Такого рода материалы прокручивались по нескольку раз в день. В обществе сознательно разжигали по отношению ко мне жгучую ненависть. Наверное, нужен был образ врага, поэтому моей персоне уделялось так много внимания.

Это травмировало моих близких. Я позвонила Ивану Шашвиашвили. Он к этому моменту уже пошел на поправку:

- У меня жгучая потребность определиться.

- А что вы хотите?

- Выйти в город, проехать по всей Москве, в метро, в автобусах, походить пешком. Вы можете меня сопровождать?

- Конечно.

... В детстве я удивлялась, почему взрослые всегда говорили только обо мне. Я садилась в углу, натянув на колени платье, утыкалась в него носом и пыталась понять, что нужно этим взрослым тетям от меня?

- Не будет с нее толку, - стращали соседки мою мать.

- Какая-то она у тебя странная. Признает только общество мальчишек. Дерется. Надо ее жестче держать в руках!

А я всего лишь хотела, чтобы никто никого не обижал, чтобы все было по-честному. И еще хотела знать, что там, за той кромкой леса, за той горой? И как это здорово - забраться на ходули и стать выше, чтобы дальше других видеть и больше знать. Разве за это судят маленьких девочек? Разве можно осуждать за желание счастья своей стране, за гражданственность и честность? И я до сих пор не нашла ответа на свои вопросы.

В большой тревоге готовлюсь выйти в город. Придумываю всевозможные причины, чтобы задержаться, остаться дома: так тяжело мне дается это решение. Наконец, выхожу. Мы с Иваном Арчиловичем идем к метро.

В метро вижу застывшие в изумлении лица. Люди с испугом и восхищением смотрят на меня, на эскалаторе проскакивают мимо со словами:

- Сажи? Ты жива! Значит, все будет хорошо! Только держись! - шепчут пассажиры в вагоне. Они боятся говорить со мной открыто. Иные протягивают мне блокнот:

- Распишитесь, я маме покажу, что вас видел и вы живы.

На Кутузовском проспекте навстречу нам идут люди. Узнав меня, обступают с вопросом:

- Сажи! Почему ты отказалась от выборов? Ты должна идти на выборы! Ты должна победить! Ты победишь! Не отказывайся! Мы верим тебе! Народ любит тебя!..

Своим отношением люди меня растрогали, и я делюсь с ними своими переживаниями:

- Признаюсь вам, почему я здесь. Я должна была увидеть, как относится ко мне народ. И я уйду из политики, если хотя бы один человек мне скажет, что я занимаюсь не своим делом!

- Сажи, как ты можешь так говорить? Ты не должна уходить из политики, ты не имеешь права! Мнение одного человека не может выражать мнение всего народа. А в большинстве своем люди тебя поддерживают. Мы же знаем, мы видим это...

В тот день я допоздна ездила в метро, ходила по улицам Москвы, но не то что не услышала плохого слова, а даже не увидела ни одного неприязненного взгляда. Домой вернулась окрыленной. Это состояние трудно описать словами. Господь опять позволил мне испытать чувство благодарности к людям, которые поверили в меня и перед которыми я в неоплатном долгу...

Новые выборы и принятие другой Конституции Ельцин объявил сразу после расстрела Белого дома. Он прекрасно понимал, что если бы выборы прошли в штатном режиме, то и ему пришлось бы баллотироваться. А так - свершился очередной переворот, есть кого обвинить и чем отвлечь внимание народа. Ведь неслучайно загнали в Белый дом баркашов-цев и всему миру показали, что якобы депутаты ведут страну к фашизму. Это было весьма похоже на опереточный ГКЧП 1991 года, в результате которого развалили Советский Союз. А в результате переворота 1993 года была задаром прихвачена вся государственная и общественная собственность.

На выборы 1993 года я не пошла. Выступила с официальным заявлением, что не буду участвовать в них: «...на асфальте, на улицах Москвы еще не успела высохнуть кровь погибших, которые защищали Родину и Конституцию. Поэтому считаю для себя участие в выборах аморальным и безнравственным!»

Отказался от участия в выборах и Иван Шашвиашвили, которому вскоре после расстрела Верховного Совета позвонил Аман Тулеев с предложением стать депутатом от Кемеровской области.

Мне тяжело это вспоминать. Но скрашивает эту тяжесть память о том, как меня поддерживал народ. Благодарности моей нет предела! Казалось, вся страна интересовалась моей судьбой. Люди задавались вопросом, что они могут для меня сделать. Отовсюду, даже из союзных республик, особенно с Украины, мне присылали продукты. Если ехал человек в Москву, ему наказывали: «Найдите Умалатову и передайте вот это!» Присылали картошку, мед, варенье, кур, копченых поросят, вино, орехи мясо. И на публичные мероприятия тоже приносили - кто пирожки, кто мед, кто варенье, кто конфеты... Этими продуктами я кормила в офисе людей, которые приезжали со всех концов когда-то великой нашей страны -СССР. Это происходило не потому, что я нуждалась, голодала, нет! Так советские люди выражали свою душевную заботу обо мне, они понимали, что я защищаю не свои личные интересы. Я в неоплатном долгу перед этими людьми...

Все мои дальнейшие попытки пройти выборы в Госдуму и привести туда честных, достойных людей оказались безуспешными. Я искренне хотела облегчить жизнь нашего многострадального народа, чтоб стал мир чище и безопаснее, богатства России стали достоянием всех жителей страны, а не кучки олигархов и предателей.

Есть две категории людей: одни рвутся к власти ради комфортной жизни и удовлетворения собственных амбиций. Другие хотят посредством властных рычагов сделать мир чище, а страну - великой. У каждого человека должны быть работа, жилье, достойная зарплата, благополучная обеспеченная семья - чтобы радоваться каждому дню, который подарил Бог, и видеть счастливыми своих детей. Вот этого я и хотела, и это - потребность моей души.

...На сороковой день с момента расстрела Верховного Совета у Белого дома собралось много людей, поминали погибших. Безусловно, я туда пришла. Едва стала приближаться, как ко мне навстречу пошел народ. Женщины плакали. Мужчины прятали слезы. Наверное, потому что в прессу запустили дезинформацию о том, что меня нет в живых. Нельзя передать мои чувства в тот момент. И я помню всех этих людей, которые верили мне, поддерживали меня.

А потом... Потом было возбуждено уголовное дело против защитников Верховного Совета Российской Федерации.

В том числе и против меня. На Калининском проспекте в доме № 4 (где прежде находилась приемная Верховного Совета СССР, там у меня тоже был кабинет) теперь расположилась следственная бригада генеральной прокуратуры. Отношение ко мне служителей закона было очень доброжелательное, корректное, уважительное. За что я им очень благодарна. Адо суда дело так и не дошло - доносы и клевета, исходившие от недругов, к желаемому результату не привели.

В те дни мне в очередной раз представилась возможность увидеть глубинную суть наших политических «лидеров». Оказывается, вот что они вещали со страниц газет и экранов телевидения, когда мы находились в Верховном Совете под прицельным огнем.

Борис Ельцин:

«Из разных концов России в Москву съехались боевики прокоммунистических организаций. Они творят свое черное дело под красными флагами и творят произвол. Их ведут в бой с мирным городом некоторые народные избранники, прикрываясь правом депутатской неприкосновенности. Все, кто толкает страну на путь насилия, поставили себя вне закона».

Григорий Явлинский:

«Сегодня Ельцин Борис Николаевич должен применить все, что есть у него в распоряжении в смысле сил безопасности - Министерство внутренних дел для подавления применения силы со стороны фашиствующих, экстремистских, бандитских формирований, собранных под эгидой Белого дома. В этом главная задача Ельцина на сегодняшнюю ночь. Если этих сил будет недостаточно, необходимо рассмотреть вопрос об использовании вооруженных регулярных сил. Другого выхода у нас сегодня нет. Президент должен проявить максимальную жесткость и твердость в подавлении бандитствующих элементов».

«Мир потрясен кровавым террором, развязанным рвущейся к власти кучкой политиканов, которые в своих действиях перешли все разумные пределы».

Пресс-секретарь президента Вячеслав Костиков:

«Демократия в России получила суровый урок. Она должна сделать вывод из кровавой трагедии, в которую ее снова ввергли сомкнувшиеся силы фашистов и сталинистов. Этот урок состоит в том, что демократия должна уметь защищаться. Она должна иметь силы для защиты, никаких уступок красным Советам! Никаких уступок сталинистам и фашистам!»

Юлий Гусман:

«Действия президента я поддерживаю однозначно... На наших глазах гулял русский фашизм».

Евгений Гинзбург:

«Есть хорошая фраза: убить гадину. Так вот, гадину нужно было убить раньше. Еще в 91-м году».

Некогда уважаемые мной люди своей провокационной позицией сыграли большую роль в той кровавой и позорной странице истории России - они показали свое истинное лицо и навсегда лишили меня иллюзий относительно их гражданственности. Не без их участия народ в очередной раз бросили из одного обмана в другой и снова разделили на «ваших» и «наших».

Уже после выхода из тюрьмы бравый генерал Александр Руцкой, которого я под руки спускала с пятого этажа по лестницам здания Верховного Совета, в одном из интервью заявил, что с ним рядом не было красно-коричневых, а были Уражцев и Румянцев. Да, Румянцев был с нами, этого нельзя отрицать, но Уражцева на тот момент не было. Что касается красно-коричневых. Это было время, когда всех патриотов -кто не предавал свою страну! - обзывали красно-коричневыми. И Руцкому публично сказать о том, что Умалатова вывела его из здания обстрелянного Верховного Совета, наверное, было стыдно. Сказал бы он мне тогда, заикаясь от страха быть расстрелянным: «Оставь меня, ты - красно-коричневая!»?

Я абсолютно убеждена: будь я на их месте, Руцкой и Хасбулатов бросили бы меня и ушли, не оглянувшись. Но я не смогла тогда оставить их на произвол судьбы и не жалею об этом.

Я никогда бы не позволила себе описать поведение Руцкого так подробно, если бы не прозвучало его лживое, раболепное заявление после выхода из тюрьмы. Он уже готовился идти во власть и был уверен, что успех ему обеспечен, оставалось отречься от «красно-коричневой» Умалатовой, которая когда-то спускала его дрожащего под руку с пятого этажа.

Спустя какое-то время я получила приглашение принять участие в презентации книги Зайнди Шахбиева «Судьба чечено-ингушского народа» в переполненном Доме дружбы народов. В числе гостей был и Хасбулатов. К моему удивлению, он очень обрадовался, увидев меня, и говорил присутствующим: «Сажи нас не бросила и не ушла. В последний момент, когда над нами нависла смертельная опасность, она была с нами».

Он рассказал всем нам об одной удивительной поездке в Чечню после выхода из тюрьмы. На границе с Дагестаном и Шатоем у него была встреча с местными жителями. Собралось много людей. Одна очень пожилая женщина задала Хасбулатову вопрос:

- Скажи, а кто был с тобой рядом в те трагические для твоей жизни минуты?

- Рядом с нами была Сажи Умалатова! - ответил Хасбулатов.

В ответ на эти слова женщины сбрасывали платки с головы, оружие стреляло в воздух, стоял свист, крик, аплодисменты...

- Вот так был встречен твой поступок, Сажи!

Что ж, спасибо Хасбулатову, что он не окрестил меня «красно-коричневой, оголтелой коммунисткой, кровожадной фашисткой» и не постеснялся публично сказать о том, что я находилась рядом с ним. А ведь спасая жизни Руцкого и Хасбулатова, я подвергала опасности не только себя, но и тех, кого я призвала со мной остаться.

Вот выдержка из заключения Конституционного суда Российской Федерации (принятого девятью голосами против четырех):

«Указ Президента России о поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации и его обращение к гражданам России от 21 сентября 1993 года не соответствуют части 2 ст. 1, части 2 ст. 2, ст. з, части 2 ст. 4, части 1 ст. 3, части 1 и 3 ст. 104, части з пункта 2 ст. 121-5, ст. 121-6, части 2 ст. 121-8, ст. 165-1 и ст. 177 Конституции Российской Федерации и служат основанием для отрешения Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина от должности или приведения в действие иных специальных механизмов его ответственности в порядке ст. 121-10 или ст. 121-6 Конституции Российской Федерации. Председатель Конституционного Суда Российской Федерации В. Д. Зорькин».

Сказавший правду Зорькин был снят с должности.

Вспоминая события октября 93-го, я не могу, не имею права не вспомнить еще об одном человеке. О настоящем человеке. О герое. Когда мы находились в стенах Верховного Совета, а в прямом эфире телекомпания CNN начала омерзительную трансляцию расстрела Дома Советов, в одной из воинских частей подмосковного Щелково произошло героическое событие. Двадцатишестилетний командир подразделения морской пехоты старший лейтенант Игорь Остапенко построил своих солдат и сказал: «Кто за Россию - два шага вперед!» Два шага сделали все. И всем подразделением они поехали на защиту Верховного Совета. Они - единственные военные во всей России, кто не сомневался в своем выборе!

На подступах к МКАД их догнал ОМОН. Игоря Остапенко убили. Он шел на защиту Родины и Конституции. У него остался сиротой маленький сын.

Когда его отец, убитый горем, приехал из далекого Узбекистана забрать сына из морга, офицеры от него отвернулись и даже не выдали вещи погибшего героя.

- Жизнь потеряла смысл, жить больше незачем. Жена при смерти, - рассказывал отец.

Гроб из воинской части, которая рассталась с парнем, как с предателем, повезли в Узбекистан. Как нам позже рассказал отец погибшего, Игоря похоронили с большими почестями: гроб был поставлен на лафет. Его похоронили как Героя. Парадоксы времени. Жестокая усмешка судьбы.

Игорь Остапенко продемонстрировал готовность в любой момент подняться на защиту своей страны и своего народа. Его поступком восхищались люди. По ходатайствам граждан постоянный Президиум Съезда народных депутатов СССР принял решение присвоить Игорю звание Героя Советского Союза. Посмертно. Но где взять Звезду? Бывший секретарь ЦК КПСС Олег Шенин сказал: «Обычно, когда Звезду Героя вручают, к ней кроме “Золотой Звезды” выдают дополнительно позолоченные дубликаты. У генерала армии Варенникова Валентина Ивановича они есть. Я его попрошу. Надеюсь, что он не откажет». И действительно, Олег Семенович обратился к генералу Варенникову, тот дал позолоченную звезду и горячо одобрил наш поступок. Мы пригласили отца Остапенко из Узбекистана в Москву и решили вручить ему эту награду в Лужниках.

Это уже был 1994 год. В ледовом дворце Лужников яблоку негде было упасть - столько собралось людей! Все были потрясены подвигом героя. Собравшиеся люди чувствовали свой долг перед Игорем Остапенко, погибшим за Родину, за справедливость. Перед так рано ушедшим из жизни парнем, перед его отцом, перед больной матерью. В момент

вручения звезды Героя Советского Союза народ на стадионе аплодировал стоя. Бывший министр угольной промышленности СССР Михаил Иванович Щадов оказал солидную финансовую помощь семье героя. Со слезами на глазах отец сказал:

- Я думал, что Россия навсегда забыла моего единственного сына. В воинской части, где служил Игорь, мне навязывали ощущение, что я отец предателя и изменника, - говорил он так, что в жилах стыла кровь. - Но сегодня я понял, что есть люди, которые помнят моего сына.

Отец Игоря рассказал, с каким пониманием и безмерным уважением встретили известие о поступке земляка в Узбекистане и с какими почестями, как настоящего героя, вставшего на защиту России, предали его тело земле. Спасибо Узбекистану.

При вручении я выступила с заявлением о том, что генерал Варенников отдал свою «Золотую Звезду» Игорю Остапенко. И поблагодарила генерала армии. Стадион встретил мое сообщение восторженно-одобрительным гулом и аплодисментами.

В этот день я создала «героя Варенникова», именем которого впоследствии будут подписаны доносы на меня; «героя», который будет использован «политиками», «патриотами», «лидерами» против меня на протяжении десятилетия.

...Впервые я увидела генерала армии Варенникова в 1989 году на Съезде народных депутатов СССР. Он тоже был депутатом. И не упускал возможности пройти мимо меня и с усмешкой сказать: «Вот эта девчонка из города Грозного бросает тень на великого руководителя Михаила Сергеевича и пытается навязать нам свое мнение».

Ходил генерал всегда со свитой. Говорил подчеркнуто громко, словно боялся, что я не услышу, да и другие тоже.

Один раз так сделал, второй. Складывалось впечатление, что он специально дефилирует мимо, чтобы вывести меня из равновесия. Однажды в такой момент рядом со мной оказался маршал СССР Ахромеев Сергей Федорович.

- Сергей Федорович, скажите, кто этот высокий человек? -спросила я.

Маршал кивнул головой в сторону генерала:

- Этот, что ли? Сажи, он не стоит вашего внимания.

Ошибся маршал. Генерал Варенников заслуживал внимания. И ох как заслуживал! Он наследил в моей политической судьбе так, что после него пришлось не один год вычищать пространство вокруг себя, поскольку было просто невозможно дышать.

Ответ маршала СССР Ахромеева показался мне недостаточным. Вечером, придя домой, я достала книгу «Народные депутаты СССР» и обнаружила в ней, что интересующий меня депутат в военной форме не кто иной, как народный депутат СССР, главком Сухопутных войск и генерал армии. «Ничего себе! - подумала я. - Такая важная персона, защитник Родины, человек, который должен быть образцом мужчины, а ведет себя как лакей». Судьбе было угодно, чтобы наши пути периодически пересекались...

В 1993 году на Театральной площади мы организовали митинг, посвященный 23 февраля. Около трибуны я увидела генерала Варенникова, который стоял среди участников митинга. Честно говоря, не очень мне это пришлось по душе. Увидев меня, он очень обрадовался и, к моему удивлению, широко улыбнулся. В какое-то мгновение я подумала: этот ли это Варенников? А он обратился к рядом стоящим участникам митинга:

- Перед кем я хочу извиниться и попросить прощения за свое поведение - вот, перед ней, Сажи Умалатовой. Вы прощаете меня, Сажи? Простите меня, пожалуйста!

Это сталo для меня полной неожиданностью. Я ответила:

- Не то время, чтобы вспоминать обиды.

Варенников остался доволен.

Вскоре он обратился в Верховный суд с заявлением, что не признает амнистию, которую ему дала Дума как члену ГКЧП. Я поддержала Варенникова и присутствовала на всех судебных заседаниях, призывала людей к поддержке, мы заранее вместе с ним проигрывали вопросы и ответы, которые могли прозвучать на суде. Подключились лучшие юристы страны, доктора юридических наук, в их числе Виктор Вишняков и Борис Курашвили. Кстати, именно эти два юриста сделали заключение о преступном характере Беловежского сговора и обосновали его незаконность.

По окончании суда, который завершился в пользу генерала, в редакции газеты «Советская Россия» Варенников дал пресс-конференцию. На ней присутствовало много иностранных и российских журналистов. Здесь он чувствовал себя победителем, героем. Один американский журналист задал ему вопрос: «Вы сейчас обвиняете в предательстве Горбачева, говорите, что он явился виновником развала армии, страны, а ведь вы были наделены очень большой властью! Вы были главкомом Сухопутных войск и народным депутатом СССР. Почему вы тогда не отстранили Горбачева от занимаемой должности?».

Варенников ответил очень уклончиво, как-то совсем не по-генеральски:

- Присутствующая здесь наша героиня, смелая, честная Сажи Умалатова ставила этот вопрос на Съезде народных депутатов СССР, но вопрос не прошел.

Выдержав паузу, этот же журналист повторил свой вопрос, не давая Варенникову уйти от прямого ответа. И ответ прозвучал. Шокирующий, просто чудовищный - из уст генерала армии:

- Да, - мы знали, что Горбачев - предатель и разваливает великую державу. Знали все, не только я. Но к нему очень хорошо относился Запад. Мы боялись, что нам не дадут гуманитарной помощи.

Половина зала после этой «дикости» встала, и возмущенные люди покинули пресс-конференцию. Вдумайтесь, великая страна ждала какую-то там гуманитарную помощь! Подачки Запада были поставлены в один ряд с достоинством, гордостью богатейшего государства. Вот вам и роль личности в истории!

Весть о благородном поступке доблестного генерала, согласившегося отдать свою «Золотую Звезду» Игорю Остапенко, облетела всю страну. Уже на второй день после митинга в Лужниках в «Советской России» вышла мощная статья журналистки Нади Гарифуллиной, сделавшая в глазах читателей образ генерала Варенникова еще более положительным.

Спустя неделю Надя позвонила мне и сказала, что хочет со мной встретиться. Пришла она очень расстроенная, чуть не в слезах и рассказала о том, как нетрезвый сын Варенникова пришел в редакцию «Советской России», бил по столу кулаком, кричал на нее и говорил: «Мой отец не отдавал "Золотую Звезду” Героя! Отдал только дубликат. Мы ее не отдадим! А вы хотите ее с помощью этой статьи отнять!» Скандал получился нешуточный.

На следующий день в редакцию пришел сам генерал армии Варенников. Он сначала зашел в кабинет к Наде Гарифуллиной, выразил свое недовольство и возмущение, рассказал, что у него в семье большие неприятности в связи с этой статьей.

- Я не отдавал «Золотую Звезду», а вы написали, что отдал. Что я теперь должен делать? Отдать ее? - сокрушался генерал.

Надя попыталась успокоить Варенникова:

- Я и Сажи сделали это из хороших побуждений. Почему вы так волнуетесь? У вас «Звезду» никто не просит. Посмотрите, как вам рукоплещет страна!

Ее слова генерала не убедили, и он решил встретиться с главным редактором Валентином Чикиным.

Надя не знала, что делать.

- Мы ему создали такой ореол славы, народ только о нем и говорит, а он пришел мне угрожать! - Надя не скрывала своего негодования.

После визита Варенникова Надю вызвал главред «Советской России» Чикин, соратник Зюганова, член КПРФ, устроил разборку и уволил из газеты. Она осталась без средств к существованию - жить негде, идти некуда. Я попросила проректора Бауманского университета Демиденко Александра Александровича хотя бы на лето пустить ее в общежитие, пока она не найдет себе жилье. Он любезно предоставил ей кров.

К сожалению, Надежда вскоре ушла из жизни в возрасте 64 лет в декабре 2003 года. При очень загадочных обстоятельствах, совершенно здоровая женщина. Она написала книгу «Анти-Зюгинг. Зюгановщина как обратная сторона гор-бачевщины».

Такая же участь постигла профессора, доктора философских наук Эдуарда Федоровича Володина. Порядочный, честный, эрудированный, величавый человек, он работал в 90-е годы в «Советской России», которая считалась в то время патриотической газетой. Как он мне рассказывал, все выступления, все речи, все, что говорил Зюганов, готовилось Эдуардом Федоровичем. Мало того, он добровольно уступил ему свой пост Председателя народно-патриотических сил России. Но когда Зюганов стал депутатом, Володина уволили за «инакомыслие». Зюгановщина не терпит инакомыслия. Человек тоже остался без средств к существованию. Вот так отблагодарил его коммунистический партбосс и депутат Государственной Думы.

У нас с Эдуардом Федоровичем Володиным были очень хорошие отношения, несмотря на то что между нами постоянно вбивали клин. Нас неоднократно пытались поссорить. Он никогда не поддавался на провокации и говорил: «Вы хотя бы один поступок совершите такой, какой совершила она! Сможете ли вы так любить народ и Россию, как она любит? Я видел ее в деле. А вот вас не видел. Ее национальность меня не волнует. Русский тот, кто любит Россию! И после этого вы себя считаете мужчинами? Не надо пытаться нас поссорить. Ничего не получится. Не надо на нее клеветать!»