Внуки красного атамана

Грустно мне, тяжело. Вернусь я в свой родной город Шахты. Не могу я тут жить. Ходят наверху фрицы, бормочут. Задыхаюсь я, не могу больше терпеть...

Пока, братуха! Если нам повезет, то встретимся..."

Грустно и Егору стало после прочтения Санькиных записок, сам испытал острую тоску по родным людям. Захотелось поскорей вернуться в станицу. Взял карандаш и тут же, в этой тетради, коротко описал, что произошло с ним за последние дни. Положил тетрадь в тайник и замер: сверху донеслось шарканье и плеск воды: Феклуша мыла полы в чулане. Потом она запела веселую песню: "Комарики, комарики мои, комарики - мушки махонькие..."

"Убрались фрицы из ее дома, сразу повеселела", - подумал Егор. Хотелось ему тотчас выбраться наверх через ляду, но он удержался от этого: испугалась бы бабуля до смерти.

Через подземный ход пробрался в сад, поближе к дому, залег за кустами крыжовника, осмотрелся. Феклуша, продолжая напевать, вышла во двор с ведром за чистой водой.

- Бабуле-е-ечка-а! - протянул Егор, от радости у него горло перехватило.

Она оглянулась, выронив ведро.

- Ой, кто это?

- Ты одна? Немцев нет? - Он приподнялся из-за куста.

- Егорушка, дорогой мой мальчик... - Она пошла к нему, раскрыв объятия, слепая от нахлынувших слез. - Я одна-одинешенька... Саня был недавно... Ушел... А ты-то откуда?.. Саню гнали под конвоем на причал... Он бежал, по нему стреляли...

Феклуша обняла его, заплакала:

- И вас, мальчишек, война с мест поснимала...

- Не мальчики мы уже, бабуля, не мальчики.

- А у нас тут такое было, Егорушка!.. Такое!.. Партизаны разнесли вдребезги базу горючего... А у меня как раз офицеры с этой базы стояли... Слава богу, убрались...

Допоздна беседовали Егор и Феклуша - не могли наговориться. Он рассказал ей про Отряд Конобеева и про то, что они перед операцией ночевали у нее в подполье.

- Так вы, шельмецы, оказывается, уже давно знаете про подполье и подземный ход! - поразилась она. - Это, конечно же, Санька-проныра обнаружил их? Меня не раз удивляло, как Санька внезапно то появлялся в доме, то исчезал... Как бывает, а! Миня, ваш дед, тут спасался со своими товарищами в гражданскую войну. И вам пригодилось.

Ушел Егор домой на рассвете. Напоследок сообщил Феклуше пароль, который дал отряду Конобеева.

Глава третья

Наутро после того ужасного дня, когда были перебиты на островах среди камышей эсэсовцы и полицаи, комендант Штопф организовал широкую операцию по прочесыванию низины и близлежащих станиц и хуторов. Убедил своих начальников, что в его оккупационном районе действует оставшаяся в тылу регулярная часть Красной Армии, и они выделили для проведения операции две эскадрильи штурмовой авиации и батальон солдат.

Около часа кружились штурмовики над лиманом, бросая бомбы и обстреливая из пушек и пулеметов острова и примыкавшие к камышам непроходимые заросли колючих кустов и трав. Затем крупный отряд был послан в камыши с местными полицаями. Ничего они не обнаружили, кроме трупов эсэсовцев и полицаев. И ни одного партизана или красноармейца!.. Но под кривой вербой наткнулись на неглубокую яму, в которой, судя по отпечаткам и остаткам ржавчины, находились небольшие железные ящики... После всего этого Штопф чуть не сошел с ума: надерзил своим начальникам, требовавшим от него быстрейшего внедрения "нового порядка" в районе... А тут еще, в ночь после "этой пустой, но хвастливой операции пузанка-Штопфа", как говорили в штабе, были полностью уничтожены база горючего и склад смазочных материалов, предназначенных для танковых частей. И этого ему не простили.

Штопфа сместили с должности коменданта и отправили на тяжелый Восточный фронт. Штопф до конца дней будет проклинать своего незадачливого помощника Пауля Ненашкова... Куда же он исчез, в конце концов?! И куда подевались золото и драгоценности, которые все-таки существовали, - они ведь лежали в железных ящиках?! Кто похитил "арнаутку" и таинственные пшеничные гибриды Уманского? Кто уничтожил горючее? Партизаны? Красноармейцы, оставшиеся в тылу?.. Он никогда об этом не узнает.

Новым комендантом района был назначен штурмбанфюрер Трюбе, любитель и знаток истории донского казачества, как он себя рекомендовал. Трюбе имел ученую степень бакалавра по истории славянских народов, мечтал написать большой роман о войне с ними, а пока собирал материал.

К приезду нового коменданта в станице Ольховской готовился массовый спектакль. Штурмбанфюрер Трюбе придумал не просто назначать старост и атаманов по хуторам, слободам и станицам, а выдвигать их на казачьем кругу, как было в старину на Дону и в Запорожье, голосованием, в прямом смысле этого слова - не с помощью рук, а голосом, криком. Он считал, что такие "выборы" повышают авторитет немецких ставленников у крестьян, делают их послушными, а это служит быстрейшему внедрению "нового порядка" на обширных оккупированных славянских территориях.

Панёта, обласкав и накормив вернувшегося внука, передала ему последние станичные новости:

- Спозаранку забегала Даша. Запереживательная такая: "Где Ёрчик? Еще не вернулся Егорчик? Чего ж он не возвращается?.." - Бабка чуть-чуть передразнивала Дашу. - А мне Пантюша сказал, мол, ты через день-два вернешься. Пошел, мол, проводить отряд Конобеева. А когда ночью заполыхало в Старозаветинской, догадалась я, как вы там провожались... Ну, Даша на огороде со своим звеном работает - овощи заготавливают. Гриню отпустила лихоманка. Пантюша хозяйнует на дальнем таборе. Во второй бригаде косят гарновку - собрал наш зять Витютя стариков, своих друзьяков, да молодиц...

- Так отпустили родича?!

- Ригораш за него побеспокоился. Сам ездил позавчера в Старозаветинскую, гостинец возил кому-то, ну тот взял гостинец, а Витютю отпустил... Ну, что еще? Пантюшиха с Фросей и Просей, Митенькиной матерью, на ферме, около свиней...

- А капитан Селищев как себя чувствует? - нетерпеливо перебил Егор.

- Слава богу, поднялся на ноги. Прогуливается по ночам. Фрося взяла его к себе.

- Ага! Зараз пойду проведаю его.

Егор сначала зашел к Грине. Тот, похудевший, желтый, валялся на веранде с книгой на немецком языке. Вскочил, завидев его, радостно потряс за плечи:

- Чертяка кудрявый! Живой? Греци тебя не взяли? А я тут лежу переживаю!..

- Переживаешь, а сам немецкие книжки читаешь? Надеешься стать контрразведчиком?

- А я уже стал им. Меня атаман Ригорашев переводчиком управы взял. Теперь мы все будем знать про немцев.

- Ага! Все-таки пригодился тебе дядько.

- Он и тебе пригодится. Учетчик атаманской управе нужен. Ну я сказал дядьке, что ты по математике отличником был. Так что жди его к вечеру.

Они вместе пошли к Фросе. Васютка и Митенька, ответственные за жизнь и безопасность Селищева, неожиданно возникли перед ними, бросились на шею - до последнего часа не знали, что те вышли из камышей целые и невредимые.

Селищев находился в плотницкой мастерской, стоявшей в тылах усадьбы. Митенька дернул за веревочку где-то под стрехой, внутри звякнуло, и дверь открылась.

У Егора сердце екнуло: снова напомнил ему Селищев Темку Табунщикова. Бледноват, правда, он, загар сошел с лица, но глаза - такие же синие, полные жизни и улыбчатые - оставались прежними.

- Товарищ капитан, разрешите доложить, - начал было по-военному Егор.

Но тот шагнул к нему, обнял:

- Егорка, дружище мой, рад тебя видеть!.. Ну и растешь же ты - какой парнище стал за это время!

- А вы? Как вы себя чувствуете?

- Еще слабоват, но дело на поправку идет. Вот видишь, - Селищев показал на верстак, где лежали части табуретки, - мастерю потихоньку, разминаюсь, набираюсь сил. Ну как там бойцы мои?.. Садитесь, ребята, послушаем Егора и Гриню.

Часа два не расставались ребята с капитаном.

Вернувшись домой, Егор занялся хозяйством. Три коровы да телка-летошница на подворье - не шутка. До вечера хлопотал. Только присел отдохнуть, пришел Ригорашев.

Панёта приветливо, с шуткой встретила Ригорашева:

- Такая честь нашему дому! Сам атаман пожаловал.

- Еще не атаман, а исполняющий обязанности. Тот же завхоз, каким и был. Ответил он сдержанно, как всегда, без каких-либо проявлений чувств на своем скованном, застывшем лице. - Могут и не прокричать за меня. Слыхала, небось, как ставит атаманов наш новый комендант герр Трюбе.

- Прокричим за тебя, Алексей Арсентьевич. Ты нашему народу известный человек.

Ригорашев поздоровался с Егором за руку, скользнув по нему вроде бы спокойным взглядом, и сел рядом на скамье под грушей.

- Значит, так, Егор Алексеевич... Пантюша с тобой говорил - дело тебе изложил. Все ясно-понятно?

- Да вроде бы...

- Ну тогда будем работать, Алексеич. Ты, я слышал, по математике в школе шел на "отлично". Так?

- Не последним был, а что?

- Учетчик мне нужен в первую бригаду, ну и организатор также. Учетному делу тебя подучит Ион Григорьевич, счетоводом я взял его в управу. А как организатор ты бригадиру Витюте поможешь народ сватажить. С молодыми будешь иметь дело.

- Ладно, - согласился Егор без лишних слов и спросил у него: - Как же вам удалось вырвать Витютю?

- Да кое-как удалось... Кузякин, нынешний полицмейстер, а бывший работник райсельпо, помог мне вытащить Витютю из лагеря. Я же вместе с Кузякиным в тюрьме сидел, так он вот теперь по-приятельски ко мне относится.

- Ага, Кузякин! - воскликнул Егор и спохватился, убавил тон: - Слышал я о нем... Везет же моему родичу, отчаянной голове! Уж сколько раз влипал он во всякие истории и всегда удачно выкручивался.

- Повезло ему перво-наперво в том, что вылущили всех Ненашковых, а то бы не выкрутился на этот раз, - заметил Ригорашев, поднимаясь. - Приходи завтра утречком, к семи, в контору. Актив соберется, бригадиры, десятидворщики, потолкуем о том, как жить и работать будем. С оккупантов надо кашу варить умно, а то не расхлебаем.

Глава четвертая

Егор выпил литровую кружку парного молока и погнал своих коров в череду на выгон, еще не проснувшись до конца. Недоспал - до третьих петухов свиданьичал с Дашей.

А утро было редкостно-чудесным. На рассвете белый пар натек в станицу с приречной долины. Утонула она в нем, как в молочном киселе. Но вот взошло солнце, туман осел, утяжелился и устремился обратно в долину неторопливыми волнистыми потоками, мягко блестя под красными лучами. Лишь головы медленно плывущих коров торчали из него; розово-белые пряди завивались вокруг их позолоченных солнцем рогов. И Егор остановился, по шею укутанный невесомым одеянием; подняв руки, процеживал сквозь пальцы этот блестящий, отбирающий глаза, мираж.

Вдруг, прорвав пелену, вынырнула лобастая голова с Прямыми, вразлет, рогами, и на поверхность выплыло темное чудище - бугай Чепура. А на гладкой, поблескивающей спине вразвалку сидел блажной Федя, пастух, худощавый, как подросток, с вьющимися каштановыми волосами и бородкой. Одно плечо у него торчало выше другого, и лицо искривлено так, словно на нем навсегда застыла гримаса боли и ужаса. Казался бы Федя уродом, если бы не его глаза, ясные, синие, смотревшие на мир сострадательно и мягко.

Бугай плыл, раздвигая мощными телесами переливающиеся золотом и серебром волны уплотненного тумана, а Федя, полулежа на его широкой спине, босыми, черными от болотной грязи ногами поддавал ему под бока, направлял: цоб-цобе!

На Феде была красноармейская форма и фуражка с блестящим козырьком и звездочкой на околышке. На шее висела мятая короткая кавалерийская труба. Время от времени он подносил ее к губам: подавал сигнал череде, собиравшейся на выгоне.

- А вот и Егорий показался! - воскликнул Федя, увидев Егора, и добрая, открытая улыбка расправила его искривленное лицо. - Молил я бога, уговаривал, чтоб цела осталась твоя кудрявая голова. Тпру-у, стой, Чепурка, рогатая каурка!

Чепура послушно остановился рядом с Егором, взмыкнул басовито, дохнул на него горячим паром, отдающим тыквой... От его мощного тела, скрытого туманом, шел буйный ток.

Глаза Феди остановились на Егоре, взгляд стал напряженным, и тому показалось, что они потеряли очертания, словно цветы цикория, глядящие на горячее солнце.

- Да ты ли это, Егорий? - ласково говорил Федя, не отводя от него открытого пронзительного взгляда. - Гляди-ка, ты весь совсем другой!.. Взрослый уже... Ох ты, Егор Алексеевич, а что у тебя в глазах?! Смотреть боюсь. Сказать боюсь, что там вижу... Опасный ты стал. Похож ты на своего отца - Алешу, как вспомню о нем, так плакать хочется, но глаза у тебя стали, как у деда Мини. Страха не знают, сами пугают...

Жуть пробрала Егора, чем-то колдовским повеяло на него... Встрепенулся мысль об отце привела в себя:

- Федя, ты сказал, что когда отца моего вспоминаешь, тебе плакать хочется... Почему? Разве нет его? Ты его не видишь и не слышишь?

Федя резко закачал головой, волосы разметались, закрывая лицо, и глаза его стали иными: рассеянными, туманными,

- Он для меня везде есть: и тут и там!.. Ты - тут, он - там. - Подняв голову к небу, закрестился. - Пошли, Чепура, пошли!.. А ты, Егорий, бей рыжих тараканов...

Поплыл Чепура по сверкающим золотистым волнам тумана вниз, за ним, покачивая головами, последовали степенные коровы; дальше уплывая, они утонули в бело-розовой пене, и там, невидимый в тумане, Федя проиграл "атаку" - задние коровы заторопились и побежали на звук трубы. И тут же со двора крайнего куреня раздались пронзительный свист и крик:

- Ку-у-да-а?! Ты куда полезла каналья?!

И Егор, еще не освободившийся от чар такой редкостной картины природы и встречи с блажным Федей, вскинулся, потрясенный воспоминанием. Подобное утро однажды было! Только тогда рядом находился отец...

Ему было лет десять. Отец в отпуск приехал, и они не раз вместе на рыбалку отправлялись. В тот день, помнится, удалась рыбалка. Они потрясли вентеря, которые поставили с вечера на ерике... Живет в памяти то утро, не забывается.

Отец, сильный, коренастый, смешно двигая усами в такт гребкам, умело, тихо макал весла в спокойную воду и ласково пинал босыми ногами крупных сазанов, которые вскидывались на дне лодки. Речка была чистая, розовая от чуть поднявшегося солнца, а станица туманом, будто ватным одеялом, прикрыта. В тишине, негромко поскрипывая отсыревшими уключинами, плыла их лодка вдоль станицы, правя к выгону. Когда она ткнулась в берег, Егор выскочил из нее, накинул цепь на пень. Собрав рыбу в мешок и в сумку, они стали подниматься наверх по извилистой тропинке. В сплошном тумане, пахнущем кизячным дымом, только под ногами и было видно куда ступать. Отец оглядывался, весело спрашивал: "Ты здесь, сынок, не потерялся?" Потом они вышли на просторный, утоптанный скотом выгон. Отец вдруг засмеялся, поставил мешок с рыбой на землю и взял его на руки. Егор тогда вскрикнул от удивления: он словно бы вынырнул из молока на солнце. Они остановились как раз около Витютиного куреня, затопленного таким же легким молочным киселем. И тут на веранду куреня вышел сам Витютя, поддернул серые бумазейные подштаники и как свистнет, и как крикнет: "Ку-у-да-а?! Ты куда полезла, комолая?!."

Того и деда было: маленький, сухонький, как перезимовавший сверчок, а свистел и кричал - вся станица слышала. Тут Витютя увидел их, обрадовался, соскочил с веранды, увяз в тумане по глаза и, задрав голову, пошел пороть его узким горбатым носом.

- Дядя Виталий, никак не угомонишься ты: все свистишь и кричишь, как соловей-разбойник, станишников пугаешь! - сказал отец.

- Душа просит свистеть и кричать по утрам! - гордо ответил Витютя. Станишники послухают - поймут: ага, жив, мол, Витютя, черти его еще не взяли!.. Да и скотину пугаю, чтоб в огород не лезла. - Тут он исчез из глаз споткнулся о мешок с рыбой, - вынырнул из тумана и уже таким сладким, заискивающим голоском затянул: - Хорошо-о ты порыбалил, Алеша! Подкинь рыбки на ушицу, а?.. А то у меня ревматизма сырости боится - не могу я рыбку ловить.

- А чего это я стану тебе подкидывать рыбки - родич ты мне какой, что ли? - ответил отец, удерживая смех.

Он все еще продолжал держать Егора на руках над белыми волнами тумана.

Тут Витютя аж подпрыгнул от возмущения:

- Тетку твою родную держу - и не родич тебе?!

- А зачем ты ее держишь? Пусти! Ага, боишься, Удерет! - И оба захохотали: то, видно, была их старая шутка.

Услышав голоса, на веранду вышла бабка Матрена, старшая сестра деда Мини, спросила хмуро:

- Чего спозаранку хохочете?

- Тетя Мотя, приходите к обеду с родичем Витютей, ухи поедим, жарехи, ну и пропустим по рюмочке-две, - сказал отец. - Завтра отбываю. Закончился мой отпуск.

- Придем. Чего не прийти!.. Я-то пораньше приду, помогу Панёте стряпаться, - ответила она, сразу ожив, подобрев, и пошла в курень - нашла какое-то дело.

И Витютя повеселел в предвкушении сытного обеда и выпивки. Не удержавшись, свистнул еще раз, сложив как-то по-особенному свои широкие губы, но от крика удержался. И вот тут как раз к ним подплыл блажной Федя верхом на молодом тогда еще и резвом Чепуре. Он продудел что-то на подаренной ему Витютей кавалерийской трубе.

- Эх, Федя, не так! - разочарованно сказал Витютя. - Как я тебя учил? Дай-ка трубу, еще покажу!

Виновато улыбаясь, Федя подал ему трубу. Запрокинув голову, расставив кривые ноги в черевиках, Витютя мастерски. сыграл "атаку".

- Атака! Рассыпься лавой! - закричал он. - Вот так надо, Федяшка!

Коровы, задрав хвосты, вдруг сорвались с места и с мычаньем побежали по выгону вниз, к реке.

Федя взял трубу и, старательно надув щеки, удачно на. этот раз повторил "атаку". Чепура напряженно сопел, гребя и бросая передними ногами пыль себе под живот. Потом, взревев, он бросился вслед за коровами.

Отец и Витютя смеялись, как мальчишки. И он, Егор, все еще сидевший на руках отца поверх тумана, хохотал от всей души...

Когда то было! Чудесным образом все повторилось в это утро и лишь затем, чтобы помучить его: нет рядом отца, и нет той счастливой, со светлыми надеждами, жизни.

Хотел бы Егор, по примеру отца, спросить у Витюти, зачем он свистит и кричит по утрам - пугает станичников, да не повторить ему отцовской шутки: не то время, не тот Витютя... Но, гляди-ка, несмотря ни на что - не послаб дух старого чудака. Вот вырвался из лап фашистов и снова, хотя уже не так звучно, свистит и кричит - радует станичников, показывает: жив я! живы будем - не помрем!.. Вот каков он, его родич, железный, нержавеющий Витютя! Вот какие люди живут в родной станице!..

По-новому стал видеть он, иными глазами смотрит теперь на людей, слетела детская полуда с глаз, и душа прозрела: чувствовать, переживать стал по-другому. Прав был дед Миня!..

Но что же такое страшное увидел блажной Федя в его глазах, почему так испугался?.. Минины глаза, говорит, у него. Интересно!..

Снова слышит Егор знакомый свист и крик:

- Ёрка! Ты чего надолбой стоишь у моего двора и не заходишь проведать? Али я тебе не родич?

У Егора вдруг судорожно заходила грудь от внезапно нахлынувшей радости: словно сон чудесный, продолжало повторяться прекрасное утро, только главным действующим лицом в нем теперь был он сам. Едва сдерживая рвущиеся на волю приступы болезненного, горько-сладкого смеха, который мог бы легко перейти в плач, в слезы взахлеб, ответил:

- Да какой же я тебе родич?!.

- Как же так - какой?! - возмутился Витютя. - Бабку твою двоюродную держу - и не родич тебе?

- А зачем ты ее держишь? Отпустил бы!.. Ага, боишься - удерет?

И грустным был их смех - со слезами на глазах. Они обнялись. Худенький Витютя, легонький. В дверях показалась бабушка Матрена и заулыбалась сквозь слезы.

- Никуда она от меня не уйдет - она за мной как за каменной стеной, добавил Витютя, всхлипывая. - Заходи, Егор, в курень, погутарим, как бывалыча с Алешей, твоим отцом... В честь моего возвращения, а?

- Нельзя - я в правление иду! Ригорашев меня к вам в помощники определил. И вам туда надо, Виталий Севастьянович. В другой раз посидим.

- Ну да!.. А я забыл - эка голова!.. Жена, разжигай утюг, гладь мою амуницию. Быстр-ра-а! Я таперича - власть!

Гриня поджидал Егора у школы. Одет он был чисто, волосы прилизаны, в руке школьный портфельчик. А глаза - озорные, шалые.

- Страх берет, как подумаю шо с немцами придется балакать! - начал он с ходу. - Не так уж хорошо знаю я немецкий язык...

- Ну-ну, не трусь. Не иди на попятную. Будешь при атамане, и мы все, что надо, будем знать. Читай побольше на немецком... Тебе же много книг немка оставила, как лучшему ученику. Тренируйся как следует, а то знаешь, если напутаешь, не так чего-то переведешь, запросто повесят...

- Я не дамся! - вскрикнул Гриня, потрясая портфельчиком. - Я ношу с собой словари.

- Да ты не бойся: у коменданта наверняка есть переводчик. Ты будешь у своего дядьки-атамана на подхвате, вроде адъютанта

- А трудодни мне за это будут платить?

- Я же сам учетчик! Сколько тебе за день трудодней писать? Полтора? Два?

- Да пиши уж сразу три! Кореш ты мне или не кореш? Посмеялись и пошли. Смех смехом, но оба волновались изрядно, подходя к атаманской управе.

Около нее на скамье, врытой в землю, сидели два полицая. Басаляка и Климков. Басаляка, забулдыга и бабник, гулевый казачина; Климков - из раскулаченных, вернулся он в станицу сразу же с приходом немцев. Басаляка что-то проговорил Климкову, тот кивнул, посмотрев на них с прищуром. Гриня замедлил шаг, перекинул портфельчик из руки в руку и вдруг как гаркнет, надуваясь и вытаращиваясь на них:

- Ахтунг! Штэт ауф! Руссиш швайне, доннэр-вэттэр[11]!.. С вами здороваются переводчик и учетчик атаманской управы!

Климков вскочил в растерянности и тут же сел, зло ощерясь. А Басаляка, который продолжал сидеть, посасывая цигарку, засмеялся:

- Во чешет по-немецки, сукин кот!

- Полицай Климков понимает по-немецки, а вот полицай Басаляка - ни бельмеса, - сказал Гриня.

- Ты насчет руссиш швайне не гавкай, а то, знаешь, могу и по рылу заехать, - процедил Климков.

- Ну-ну, осторожно, я при должности! - сказал Гриня с нарочитой оскорбительной высокомерностью. - У меня дядько кто такой? Станичный атаман. А ты что за дядько? Рядовой полицай. Так что насчет рыла и не заикайся, полицай Клим-ков. Притом я для атаманской управы - ценный человек. Тебя, может быть, приставят ко мне для охраны, чтоб красноармейцы какие или партизаны в камыши не утянули, Ферштейн?

И, странное дело, Климков вдруг потерял свой обычный презрительно-надутый вид. Будто воздух из себя выпустил, даже сгорбился и, как-то несолидно хихикнув, обратился к Басаляке:

- Слыхал? Он - ценный человек...

- А ты что думал? - посмеивался тот. - Возьмут и приставят тебя к нему на круглые сутки для охраны. Гриня, задрав голову, бросил свысока:

- Я еще посмотрю, кого взять.

Басаляка подмигнул Егору, кивнул на Гриню:

- Далеко он пойдет с таким талантом, а?

Егор, пораженный неожиданным поведением друга, но знал, что предпринять. Гриня, артист, хвастун, рискованно играл, зря так задирал этого озлобленного подкулачника. И Егору пришла спасительная мысль:

- Еще бы не пойти ему далеко, имея такого дядю и его приятеля - самого полицмейстера Кузякина!

- Когда ж это они успели стать приятелями - его дядя с полицмейстером? - с подозрением спросил Климков.

- А-а, тебя же тут не было, ты не знаешь: они вместе в тюрьме сидели, сказал Басаляка.

- Ну тогда другое дело, - ответил Климков и снова сгорбился, лицо угодливо вытянул.

"Ну и шкура! - подумал Егор. - Лисовин облезлый! Мы с тебя глаз не спустим".

Тут притопал, приволакивая свои плоскостопые ноги, Ион Григорьевич, счетовод. Раскинув худые, мосластые руки, он затянул нараспев с неумеренным стариковским восторгом:

- Кого я вижу?!. Неужели это ты, Егор батькович?!. Как ты вырос, как поднялся!.. Невозможно узнать...

Смешной Ион Григорьевич! Егор смотрел на него так, словно бы впервые в жизни видел. Приземистый, с прямой спиной, аккуратный, в наглаженном костюме. Имел Ион Григорьевич малопонятное прозвище Положение Вещей, наверное, потому, что мысли свои выражал замысловато и не совсем понятно для малообразованных станичников. Большую часть своей жизни Ион Григорьевич прожил до революции лет под восемьдесят было ему. Служил он когда-то приказчиком у купца, женился на его дочке, в приданое получил магазин в станице Ольховской. После революции стал тот магазин сельповским, а Ион Григорьевич - его заведующим. Приходилось ему также работать в колхозе учетчиком и счетоводом. Человек он был культурный, начитанный. И дети его пошли в учителя, инженеры. Егору, которому Ион Григорьевич давно уже не попадался на глаза, казалось, что его нет в живых, а юн, гляди-ка, снова показался на свет божий - такой же аккуратный, какой всегда был, с невыцветшими кляксами-конопухами на розовом лице и живыми, масляно-блестящими глазами.

- Ты нам зубы не заговаривай, Ён Григорьевич, - Басаляка незаметно подмигнул Егору и Грине, - ты нам объясни такое положение вещей... Скажи вот, магазин открывать будешь или не будешь? Ты же законный владетель его, и он твоя дореволюционная частная собственность.

Ион Григорьевич стал неторопливо разводить своими худыми, мосластыми руками во все стороны, рассуждая:

- Если смотреть на это со стороны нынешнего положения вещей, то магазин открыть можно было бы. Однако если же посмотреть со стороны будущего положения вещей, то можно прийти к обратному решению.

Басаляка засмеялся - ответ "владетеля" удовлетворил его, но Климков насторожился:

- А что это такое - будущее положение вещей? О чем речь?

- Если вы, невоспитанный человек, не имеете никакого представления о положении вещей, то мне с вами и разговаривать не о чем. - Вздернув квадратный подбородок, Ион Григорьевич вынул из кармашка пиджака часы, поднес к глазам и, сделав приглашающий жест Егору и Грине, пошел в контору.

- Вот так-то, Климков! - насмешливо сказал Басаляка. - Изучай положение вещей - и будешь ты воспитанный человек. В коридоре Егор остановил Гриню, зашептал сердито:

- Ты что?.. Чего ты загрызаешься зря с этим Климковым?.. Учитывай положение вещей! Тоже мне, контрразведчик...

- Да я учитываю положение вещей... То у меня с перепугу так получилось. Як побачив полицаев, так и попер на них нахалом. А, бачишь, шо вышло? Климков струсил!.. Эге?.. Боятся они, шкуры, потому что виноваты перед народом. Я с ними сыграю еще, як на сцене!

- Играть играй, да не переигрывай.

Они зашли в просторную комнату - бывший председательский кабинет. Там уже собрались десятидворщики, человек двадцать. За канцелярскими столами, стоявшими по углам, сидели счетовод Ион Григорьевич, секретарша Маня (она всегда была секретаршей, сколько помнит Егор) и обер-полицай Тадыкин, пожилой человек, из бывших раскулаченных, рыхлый, насупленный.

Пришел Пантюша, и Егору, на манер Иона Григорьевича. хотелось воскликнуть: "Да вы ли это, Пантелей батькович?! Не узнать вас!.." Его действительно трудно было узнать: бороду сбрил, усы нафабрил чем-то темно-рыжим и насадил очки на свой широкий нос. Костюм праздничный надел, юфтовые сапоги начистил до блеска. Поздоровался с поклоном, степенный такой, солидный.

Люди сидели тихо, напряженно, настороженные, не знающие, как вести себя в новой обстановке, при новых властях, и о чем говорить друг с другом.

Егор смотрел в окно. Он видел, как подходил к конторе его родич Витютя. На нем был френч зеленого цвета с накладными карманами и просторные, развевающиеся на худых ногах темно-синие диагоналевые галифе. Длинные усы с подусниками белым треугольником пересекали его загорелое костистое лицо. На френче сверкали Георгиевские кресты и медали. Шел Витютя неторопливо, с важнецой. Кривя широкий рот, въедливо посмотрел в сторону сидевших на скамье полицаев, и они поднялись, встали во фронт. Витютя небрежно приложил два пальца под козырек фуражки с малиновым околышком. Когда вошел в кабинет, все встали, приветствуя его. Он щелкнул каблуками, отдавая собравшимся честь.

Тут же зашел Ригорашев с портфелем под мышкой, сел за свой стол, за которым просидел, будучи завхозом, не один год. Открыл неизменный портфель, выложил из него папки с подшитыми бумагами и аккуратно разложил их на столе. Обвел всех неспешным взглядом, лицо его было спокойным.

- Не вижу Якова Колесника, заведующего свинофермой, - сказал он, не повышая голоса. - Где он? Что с ним? Кому известно?

- Жив-здоров он, я ему час назад корм для свиней выдавал, - ответил однорукий кладовщик Тулумбасов. - Должон вот-вот подскочить.

- Непорядок, - сказал Ригорашев. В эту минуту, развевая полы длинного пиджака, мимо окон метнулся Яша Колесник. На пороге он споткнулся и чуть было не растянулся на полу. Задыхаясь, брызгая слюной и заикаясь больше обычного, пытался произнести что-то оправдательное, но не смог выговорить ничего вразумительного. Ригорашев махнул рукой.

- Садись, Яков. Негоже после атамана на сходку являться.

- Дд-д-даа-ак я-яя-а-а ж-жж-жж-ж... - начал он. Пантюша прикрыл ему рот фуражкой, усадил рядом с собой на скамью.

- Значит, так, станичники, - обратился ко всем Ригорашев. - Только так будем теперь называться - станичники. Ко мне обращайтесь, как и было, по имени-отчеству. Немцев называть "герр". Гриня, наш переводчик, будет обучать нас немецкому языку. Сперва должны мы научиться понимать по-немецки такие слова: "хлеб, масло, яйца, курица, овца, пшеница, картошка" и тому подобные-съедобные. Ну, обязательно надо знать и другие: "стой, руки вверх, иди сюда, расстрел". Ругательства тоже надо крепко запомнить, чтоб чего не случилось: герр тебя будет материть, а ты сдуру реготать станешь. Знаешь немецкие ругательства, Гриня?

- Трошки знаю.

- Ну вот приедет к нам в гости полицмейстер Кузякин, у него наберешься. А прибудет он завтра в десять ноль-ноль. Герр комендант Трюбе со свитою явится в час дня. К этому времени весь станичный народ должен быть на площади - и старый и малый. Такой дан приказ. Комендант герр Трюбе будет проводить казачий круг. Каждый десятидворщик обязан потолковать с людьми своих дворов, каждый лично отвечает за их поведение... Так-то, станичники. Свои артельные дела мы должны вести умно. Запасы продовольствия надо делать, семена заготавливать. Работы много. Наш станичный народ должен жить и хлеб, в поте добытый, есть. Держите на уме: главное, чтоб на кругу порядок был, организованность. Чтоб довольным остался герр комендант. И обо всем, что я вам сказал, поговорите со своими людьми. Да, вот что еще, станичники... Кое-кто уже собственным тяглом, инвентарем обзавелся без разрешения. Все вернуть в артель!.. Ишь, потянуло их к единоличному хозяйству. Это мы прикроем. Артель остается, работаем артельно... Об этом я и на кругу скажу, если за меня проголосует народ...

- Крикнем Ригорашева! - заверил Витютя.

- Проголосуем за вас, Алексей Арсентьевич! - раздались дружные голоса.

- Посмотрим... Но как бы там ни было, станичники, кого бы ни выбрали атаманом, нам тут жить, нам тут работать, нам выполнять сейчас главную задачу: убрать урожай, в который народная сила вложена, и запастись семенами, посеять озимые. У нас есть пары. На бахче еще припашем быками... Вот отремонтируем трактор и молотилку, тогда быстренько обмолотим зерновые...

- А где мы найдем части к ним? И кто их будет ремонтировать? - спросил Витютя.

- Найдем части... Поищем и найдем. А ремонтировать трактор и молотилку будет Семка Кудинов.

- Ага! Значит, он дома, - сказал Тулумбасов. - А на глаза не показывается.

- Говорят, он партейный, - будто невзначай заметил Тадыкин.

- А кто говорит? - спросил Ригорашев.

- Мне сообщил про него Варакушин.

- Ишь, сообщил... И все-то он, Варакушин, знает. Суется не в свои дела. Наговорит всякого, набрешет... А нам перво-наперво надо запомнить, что Семка хороший тракторист, мастер по механизированной части... Нужный нашему станичному обществу работник. Говорил мне полицмейстер Кузякин, мол, очень уважают герры немцы толковых работников. Вот что надо помнить, станичники... Ну, арестуем мы Семку Кудинова, повесят его А кто будет машины налаживать? С сельхозработами мы не справимся - нас с вами повесят герры, хоть и не коммунисты мы. Это понимать надо. Ну, если вопросов нет, - идите, говорите со своими людьми, готовьте их на круг и на работу.

Глава пятая

Когда приехал новый комендант штурмбанфюрер Трюбе в Ольховскую, весь станичный народ толпился во дворе атаманской управы, располагаясь вдоль линии, которую полицай Басаляка прочертил по- земле штыком. Наперед вышли старики, начищенные, нафабренные, приаккураченные. Кое-кто из них облачился в старую казачью форму. Мужчин было куда меньше, чем женщин. Кепки и фуражки с малиновыми околышками терялись среди платков и косынок. Настроенные своими десятидворщиками, люди вели себя чинно, сдержанно, лишь тихо гомонили.

У широкого крыльца атаманской управы стояли Ригорашев, Кузякин, Тадыкин и сбоку, отдельно от них, выстроились полицаи. Один Басаляка веселился, незаметно делал кому-то в толпе рожи - он, как всегда, был в подпитии; остальные держались напряженно.

Сначала во двор заехали два больших автофургона, битком набитых солдатами. Следовавшие за ними мотоциклы с автоматчиками остановились у ворот, припуская вперед две легковые автомашины. Выставив автоматы, гитлеровцы бросились во двор цепью и построились, сделав проход к крыльцу. Из одной автомашины вышли штурмбанфюрер Трюбе, обер-лейтенант, его помощник и переводчик в штатском, в котором все тотчас признали учителя немецкого языка; из второй автомашины выбрались два кинооператора и фотограф со своими штативами и камерами. Без промедления они стали готовиться к съемкам, занимая удобные позиции.

Комендант взошел на крыльцо и уселся в старинное деревянное кресло. Наверх поднялись и стали за его спиной обер-лейтенант, переводчик, Ригорашев, полицмейстер Кузякин и обер-полицай Тадыкин.

Трюбе сказал переводчику по-русски:

- Начинать!

Тот заговорил громко, с подъемом:

- Казаки и казачки! Новый комендант района штурмбанфюрер герр Трюбе, - он сделал поклон в его сторону, - предлагает вашему казачьему кругу избрать станичного атамана...

Тут случилось непредвиденное: блажной Федя, выйдя незамеченным из-за длинного каменного сарая, сыграл на своей трубе кавалерийскую атаку. Пронзительно-тревожный звук выбросил коменданта с кресла и поставил торчмя на крыльце. Эсэсовцы, развернувшись, направили на толпу автоматы, распахнулись двери автофургонов - из них посыпались солдаты. беря оружие на изготовку. У станичников вырвался общий стон: вот-вот грянут выстрелы по Феде. Но штурмбанфюрер Трюбе, успев разглядеть с высокого крыльца странного бородатого, босоногого - красноармейца (тот выходил из-за толпы, продолжая играть на трубе), остановил автоматчиков:

- Рюи! Алле цюрюк[12]!

Полицаи вертели головами, не зная, что им делать: никто не отдавал никаких приказов относительно Феди. Ригорашев сказал Кузякину:

- Ай-яй-яй!.. Не ко времени принесло блажного Федю.

- А я было подумал, что вы это специально подстроили, - ухмыльнулся тот. Посмотрите, герру коменданту понравилась эта неожиданность. На кино ведь снимают...

И верно, кинооператоры работали вовсю, суетился и фотограф.

Федя, не понимая, что происходит, остановился, озираясь. На нем были гимнастерка с алыми кантами и галифе, измазанные болотной грязью, на околышке фуражки сияла звезда с серпом и молотом.

- Иди сюда, сольдат! Иди. - Трюбе с какой-то хищной улыбкой на узком длинном лице поманил его рукой, в которой держал приготовленную для записей книжку.

Топая босыми, черными от ила ногами, Федя подошел к крыльцу и, задирая голову, с детским любопытством стал присматриваться к немецкому офицеру.

Васютка больно вцепился ногтями в руку Егора и потряс головой, словно хотел стрясти ужас, нахлынувший на него: он. боялся за Федю.

А тот, машинально поглаживая вьющуюся каштановую бородку, не сводил ясных глаз с лица жестко и брезгливо усмехавшегося фашиста.

- Ты коммунист? Комиссар? - спросил Трюбе.

- Коммунист, комиссар, - согласно кивал Федя. Комендант непроизвольно лапнул кобуру вальтера. В гнетущей тишине раздались возгласы женщин:

- Федя - божий человек!

- Не трогайте его.

- Он безвредный!..

С недоумением озирал штурмбанфюрер заговорившую толпу.

Гриня не выдержал, выступил вперед, за черту, и звонко, сказал:

- Дас ист крангафт! Феррюкте!.. Найн комиссар, найн. коммунист. Эр ист шён гирт[13]!

Трюбе сел в кресло и, откинув голову, явно рисуясь перед стрекочущими кинокамерами, захохотал:

- Это есть колоссаль!.. Комиссар - крангафт!.. Коммунист - феррюкте!.. Ха-ха-ха!.. Он есть прекрасный пастух!

Федя, как и все станичники за его спиной, молча, с недоумением смотрел на хохочущего в одиночестве коменданта. Наконец тот умолк и махнул рукой, указав на Федю:

- Убрать!

Полицмейстер приказал обер-полицаю:

- Увести!

- В холодную, - добавил Ригорашев. Тадыкин бросил Климкову и Басаляке:

- Увести в холодную! Быстра-а!

Климков сдернул фуражку с головы Феди, вырвал живьем звезду из околышка, забросил за ограду в лопухи. Федя рванулся туда, но полицай вцепился в него, потянул:

- Пошли, блажная скотина, а то прибью! Басаляка подхватил пастуха под руку.

- Пошли, пошли, Федя, не противься, а то плеток дадут! Федя громко запричитал:

- Отец-господи!.. Ты видишь, обижают меня... Накажи их! Преврати их в рыжих тараканов!

Полицаи бегом поволокли Федю за дом, боялись, видно, что потревожит он народ своими гневными причитаниями.

Снова махнул рукой Трюбе: "Начинать!" Переводчик повторил уже сказанную фразу, прибавив к ней:

- Казаки и казачки! Комендант района господин Краузе предлагает вам для избрания в станичные атаманы несколько кандидатур, - переводчик посмотрел в бумажку. - Первая кандидатура - станичник Варакушин...

- Кто? Варакушин?! - раздались голоса из толпы.

- На черта он нам сдался!

- Этот дурак и запивоха?!

- Тихо! Тихо! - зашикали десятидворщики. И тут, подняв руку, позвякивая крестами и медалями, за черту выступил Витютя и решительно произнес:

- Позвольте сказать, господа, или как вас там...

- Заткнись, старый дурак, чего лезешь! - приглушенно сказал ему переводчик.

- А ты не рыкай на меня, желторотый сопляк! - огрызнулся Витютя, и голос его набрал металла.

Пометив что-то в записной книжке, Трюбе весело произнес:

- Сказать, говорить! - Он с любопытством оглядывал седоусого кузнечика в казачьей форме и крестами на груди. - Битте. Прошу! Говорить, казак-герой.

Витютя сделал еще несколько шагов к крыльцу.

- Никто не могеть навязывать кругу кандидатур в станичные атаманы. Казачий круг сам выдвигает их.

На Витютю шикали со всех сторон, просили, чтоб утихомирился, но он продолжал свое. Повернувшись к народу, спросил:

- Кто из вас выдвигает Варакушина? Подать голос!

- Я-я выдви-и-га-ю! Я-я-я, - проблеял желтобородый Плаутов.

- И мы выдви-и-га-а-ем! - подхватили Терентий с Парфентием.

- Ладно, нехай будет в кандидатах и Варакушин, - смилостивился Витютя. Хотя какой из него атаман? В хозяйстве ничего не смыслит, в коллективе авторитета не имеет... Я выдвигаю в атаманы станичника Ригорашева!.. Он достойный кандидат. Вот он! - Витютя показал рукой на невозмутимо державшегося завхоза. - Кто могет о нем плохо сказать - выйди и скажи!.. Ага, нема такого?.. Так вот, господа новая власть, мы, казачий круг, могем задавать разные Вопросы кандидатам, если нам потребуется, и они обязаны честно ответить. На кругу как на духу!.. А мне как раз хочется кое-что выяснить у Варакушина, спросить у него...

- Так. Хорошо! Спросить. Битте! - дал согласие Трюбе, сделав какую-то пометку в записной книжке.

- Станичник Варакуша, ты где? Выдь, стань перед кругом, - призвал Витютя.

Варакушин вышел за линию, сделал поклон в сторону коменданта.

- Балда, первый поклон кругу делают! - поправил его Витютя.

- Делать поклон кругу, - сказал Трюбе Варакушину и, когда тот исполнил его приказание, спросил у переводчика: - Что есть балда?

Тот некоторое время растерянно разводил руками, наконец брякнул:

- Балда - это такое... такое... Это нецензурное слово, repp комендант.

Полицмейстер Кузякин неожиданно прыснул смехом. Трюбе посмотрел на него, усмехнулся и что-то снова записал.

- Станичник Варакуша, где артельные деньги? - спросил

Витютя, подступая к нему.

Тот даже подскочил от неожиданного вопроса. Закричал в панике:

- Я не брал, станичники! Ей-богу!.. Наговаривают на меня...

- На воре шапка горит, что ли? - остановил его Витютя. - Я о чем спросил? Куда делись артельные деньги? Ты ведь артельную кассу эвакуировал вместе с коровами...

- Я не знаю!.. Я не видел... Деньги где-то спрятал председатель Табунщиков!

- Врешь, стерво собачье!.. - начал было ругаться Витютя, но тут Кузякин снова прыснул смехом, и комендант резко поднял руку.

- Стоп! Айн момент! Один секунд. - Повернулся к переводчику. - Ви хайст? Что есть это? Как назвать по-немецки? Переводчик промямлил:

- Казачье ругательство... Непереводимо...

- Переводить! - Трюбе нетерпеливо хлопнул записной книжкой по ладони.

Ригорашев повел глазами в сторону Грини. Тот, вытаращиваясь и часто мигая, по-военному отрапортовал:

- Стерво собачье - дас ист шайзе хунд!..

Комендант записал выражение и, глядя на Варакушина с недоумением, с той же жестко-презрительной усмешкой проговорил:

- Да хабен вирс[14]!

- Еще один вопрос имею до Варакушина, герры господа! - Витютя поднял руку, требуя к себе внимания.

- Говорить! - разрешил Трюбе.

- Варакуша, ты сказал, мол, председатель Табунщиков спрятал артельные деньги... А где он сам, председатель Табунщиков? Ты же все время с ним был, должен знать!

У Варакушина подогнулись ноги от этого вопроса, и он непроизвольно бросил вороватый взгляд на штурмбанфюрера, пробормотал:

- Я не знаю... Станичники, клянусь...

- Врешь! Ты все знаешь, христопродавец! - раздались голоса.

- Молчать! - приказал Трюбе.

Ригорашев сделал успокаивающий жест, и толпа послушно притихла.

Комендант поговорил о чем-то с переводчиком, и тот, пригласив Варакушина подняться на крыльцо и стать рядом с Ригорашевым, обратился к Витюте с едкой ухмылкой:

- Послушай, старик...

- Невежа! - оборвал Витютя. - Обращайся ко мне на "вы" и по имени-отчеству! - Он выпятил грудь, на которой звякнули кресты и медали. - А величать меня Виталием Севастьяновичем.

- Так! - покивал головой комендант, с виду довольный всем, что происходило. - Величать герой - казак донской!

Переводчик даже пожелтел от злости, и рот ему перекашивало, когда он произносил следующие слова:

- Виталий Севастьянович, а не согласились бы вы сами стать атаманом?.. Вы, видно, очень идейный казак, и вас уважает коллектив...

Витютя усы подправил, ножку вперед выставил. Кинокамеры стрекотали, целясь в него объективами.

- Уважать уважают меня станичники, это верно. Но куды мне в атаманы!.. Я свое пожил. Молодых надо выдвигать... Да и не дюже я идейный. - Витютя, прикрыв один глаз, прицелился в переводчика. - Вот ты молодой еще, а дюже идейный был, знаю я. Детей наших идейному учил...

- Станичники, есть еще какие кандидатуры? - спросил бывший учитель немецкого языка, пряча глаза. Из толпы в ответ закричали:

- Нет больше кандидатур!

- Давайте голосовать!

- Есть достойная кандидатура - Ригорашев!

- А мы-и за-а Ва-а-раку-ши-ина-а! - тянул Плаутов.

- Отлично! - комендант кивнул. - Голосовать.

- Кто скажет слово о кандидате Варакушине? - спросил переводчик.

Плаутов, толстый, с виду представительный старик, вышел вперед и натужно закричал писклявым, почти женским голосом:

- Ка-за-а-ки-и!.. Вараку-у-ши-и-ин - преданный слуга царя-батюшки, помазанника божьего!.. Ва-рра-а-куши-и-на-а... В толпе раздались смех и возгласы:

- Дурак сивый! Какому царю-батюшке? Варакушин, глядя исподлобья на выжившего из ума старика, что-то злобное пробормотал себе под нос.

- Дальше! - поторопил Трюбе.

- Кто скажет слово о кандидате Ригорашеве? - спросил переводчик.

- Позвольте мне! - Из круга вышел Ион Григорьевич. Он повернулся боком, обращаясь и к "президиуму" и к станичникам. - Положение вещей показывает нам, уважаемые станичники, что атаманом должен стать достойный станичник Ригорашев. Он - уважаемый в обществе человек, хороший хозяин. Людей понимает, умеет ими руководить... И он человек потерпевший - от прежней власти пострадал. Голосуем за него, станичники!

- Голосуем! Голосуем! - дружно откликнулся народ.

- Дальше! - дал указание Трюбе. Переводчик продолжил:

- Господин комендант, имеющий ученую степень бакалавра, знаток и ценитель истории донского казачества, Предлагает вам голосовать за атамана не руками, а голосом - по старому казачьему обычаю. По-настоящему голосовать. Кричать надо, понятно?

- Понятно! Будем кричать! - станичники знали от своих десятидворщиков все, что надо, и проявляли понятливость и организованность.

В это время кинооператоры, проводившие съемку, поставили перед толпой два микрофона на штативах.

- Итак, приступаем к голосованию. Кто за Варакушина - кричите! Голосуйте! - скомандовал переводчик. Терентий закричал, подняв руки верх, умоляя:

- Грянем, станишники, вовсю! Грянем, родимыя! Крик был слабенький, жидкий - проголосовало не более десятка человек. Трюбе улыбался одной стороной лица, на другой - катался тугой желвак... Варакушин говорил ему, утверждал, что он уважаемое, авторитетное лицо в станице. А его обзывают на кругу, смеются над ним... Хорош авторитет!

- Кто за Ригорашева - кричите! - скомандовал переводчик. - Голосуйте!

- Грянем, станишники! - призвал Витютя.

И разноголосый крик вознесся к небу, полетел по округе. По дворам из края в край станицы залаяли собаки, переполошенно закудахтали куры, туча скворцов снялась с садов и с шумом полетела в степь.

Голосовали что было силы в легких несколько раз.

- Хорошо! Прекрасно! - поднявшись с кресла, Трюбе пожал Ригорашеву руку: Поздравляю, господин Ригорашеф. Я желать вы преданно служить Германия, новый порядок, донская республика.

Кинооператоры, забежав сбоку, засняли эту сцену. Ригорашев поблагодарил коменданта, поклонился станичникам и, заглянув в бумажку, которую ему перед этим сунул полицмейстер Кузякин, с обычным спокойствием и рассудительностью произнес небольшую речь:

- Спасибо за честь и доверие, уважаемые станичник. Не будем с вами много говорить - будем много работать. И косить нам есть еще чего, и молотить, и сеять...

Переводчик начал было нашептывать штурмбанфюреру перевод, но тот отмахнулся. Он стоя делал пометки в. записной книжке.

- Будем теперь ударно работать не для коммунистов, а для донской республики, для великой и непобедимой Германии.

Учтите, немецкие власти сурово наказывают лодырей и саботажников. И вот еще что. Koe-ктo потащил домой артельное добро: тягло, упряжь и другое... Все немедленно вернуть на бригадные дворы. Землю, инвентарь и тягло немецкие власти даром не раздают - заслужить надо, заработать. У меня тут записано, кто что взял. В любое время можем за все спросить. Предупреждаю: кто зарежет хоть какую-нибудь артельную животину - и не дай бог, корову или телку! - понесет суровую кару... Свежее масло и яйца будем сдавать по десятидворкам каждую неделю военному гарнизону. Будем внедрять новый, строгий порядок, станичники, во славу великой и непобедимой Германии и донской республики. Еще раз спасибо, уважаемые станичники, за оказанную честь и доверие. Спасибо немецким властям в лице герра Трюбе.

Приняв перед кинокамерами величественную позу, штурмбанфюрер громко произнес, обращаясь к станичникам:

- Любить свой атаман! Слушать свой атаман!.. Служить ему преданно, атаман преданно... атаман служить преданно германская власть!

Его помощник, переводчик и полицмейстер захлопали в ладоши, давая знать другим. Похлопали полицаи. Атаман Ригорашев призвал жестом своих станичников поаплодировать. Они послушались.

Трюбе еще раз пожал руку Ригорашеву, сказал удовлетворенно:

- Энде гут - аллес гут!.. Это... Конец хороший - всё хорошо.

Отпуская народ по домам, новый атаман сказал:

- Казаки, ставлю два ведра водки!

- Урра-а!.. Спасибо, атаман, обмоем тебя на славу! - раздались благодарные крики стариков.

- О-о, это есть интересно! - произнес комендант, записывая.

Глава шестая

Егор никак не мог избавиться от душевного гнета. Он словно бы удавку ощущал на шее - задыхался. А в сердце копился гнев, возрастало напряжение, как в гранате, в которую уже вложили запал, и оно могло в любое мгновение разорваться и разнести в клочья не только его тело, но и все подворье. Он метался из куреня во двор, со двора в сад и обратно.

Бабка Панёта, отдыхавшая после круга на лавкe под грушей, с грустной улыбкой следила за ним. Наконец не выдержала, спросила:

- Ну чего ты мышкуешь? Чего доводишь себя до кипения, как дед Миня?.. Вижу, вижу, зараз схватишься за кувалду и, как и он тогда, станешь за кабанцом гоняться. Помнишь, мы того кабанца осмалили и съели?.. Может, и для тебя выпустить кабанца из катуха? Погонялся бы ты за ним, успокоился бы, а?..

Егор остановился посреди двора... и засмеялся. Его в один миг перебросило в прошлое, в солнечное детство, в чудесный довоенный день!.. Был, был такой смешной случай. Теперь, издали, он кажется смешным, милым, но тогда, правду сказать, он выглядел по-другому...

Как-то, насовав свежей травы в кормушку кабанцу Труше, Егор взял тяпку, чтобы выгрести навоз из катуха. Наглый и хитрый Труша с нетерпением дожидался этого момента. Едва Егор осторожно приоткрыл дверцу, как тот, кинувшись с разгону, клином вошел в щель и выскочил из катуха. Егор упал, отброшенный ударом, вскочив, прыгнул на кабана, но тот оказался проворней.

- Найда, куси его! - закричал Егор, хватая палку. Миня запустил в Трушу молотком, но не попал и еще пуще рассердился:

- Панёта, ты где?!. Опять кабан, чертяка, убег! Бабка расторопно выбежала из кухоньки, но подлый зверь оскалился, как собака, сковырнул ее с дороги и ринулся на огород пропахивать длинным рылом молодые овощи. Его никогда никто не мог остановить.

- Чтоб ты сдох! Чтоб тебя холера сгноила! - ругалась Панёта, прикладывая к ушибленной ноге капустный лист. Миня, барахтаясь в тыквенных плетях, хрипел с натугой:

- Убью! Кровь по капле выпущу!

Шуму на огороде было столько, будто ловили жулика или осаждали волка. И все призывали Найду расправиться с проклятым кабаном

Найда наконец схватила за хвост проворного и хитрого Трушу, притормаживая, проехалась задом по петрушке. Но кабан, резко крутнувшись, поддел ее под брюхо, отбросил на грядку баклажанов. Оскорбленно взлаяв, Найда налетела на него грудью сбоку, пытаясь опрокинуть, однако он растопырился в мягкой огуречной грядке и сильно ударил ее рылом в живот. Шутки кончились. Найда с прыжка оседлала кабана, рванула за розовый загривок клыками. Брызнула кровь. И тут Труша забыл, что он прирученное домашнее животное. Дико всхрапнув, он набросился на собаку: топтал ее, грыз и катал по грядкам. Он был необычайно поворотлив и стремителен. Озверела и Найда. Они повели жестокий поединок - не на жизнь, а на смерть, с кошмарным рыком, визгом и кровью. К ним было страшно приблизиться.

- Боже мой!.. Что Гни делают?! - причитала Панёта, подняв руки к небу.

Миня бросал в кабана камни издали. Егор робко приблизился к нему, размахивая дубиной.

- Цель по рыле! Бей покрепче! - советовал дед, пританцовывая от возбуждения.

Первый удар пришелся Труше по спине, второй, весомей, - меж глаз. Кабан осатанело кинулся на Егора, но промазал, сорвался в балку с обрыва. С визгом побултыхавшись в холодной воде, он выбрался на ту сторону балки и скрылся в атаманском саду.

И тогда началась настоящая охота. Найда азартно выслеживала Трушу. Егор и дед с таким же пылом продирались сквозь густые заросли вишенника и яблоневой дички. Миня командовал: "Заходи с левого фланга!", "Забегай с тыла!" Дед коротко и яростно дышал; лицо, налившееся тяжелой кровью, заливал горячий пот. Концы проволочных жестких усов свирепо задрались вверх, к перекошенным от гнева глазам.

Они гоняли кабана часа три. Вымучили его, и сами вымучились. Наконец Труша завернул во двор. С помощью охромевшей Панёты пытались загнать его в катух. Однако кабан - хоть убей! - не хотел туда, он шмыгнул в сарай, где хранились инструменты и всякий мелкий инвентарь, заметался по углам, переворачивая ящики с разной гремящей мелочью. Толкнул шаткий стол. Качнулась десятилитровая бутыль, стоявшая на нем; она упала на молот и хлопнула, забрызгивая деда керосином с головы до ног. Уж это было слишком!..

Миня рывком схватился за молот.

Егор едва успел пригнуться. Железная болванка прошумела над ним и с хрустом влепилась в лоб кабану. Он опрокинулся, задергал короткими ногами.

Дед, казалось, с недоумением следил за издыхающим кабаном, потом, выронив молот, устало выговорил:

- Нож принеси... Кровь из него выпущу... Егор выбежал из сарая с похолодевшим сердцем Потом они смолили кабана. Миня, обжигая щетину соломенными жгутами, оправдывался перед Панётой:

- Теперь во дворе будет тишь да благодать. А то свиристит весь день надоел, паразит!

Панёта знала, каким неукротимым в гневе бывал Миня. Оправдывала многие его поступки контузией. Поэтому и на этот раз мягко упрекала деда:

- Да ведь еще кабанец. Ни сала от него, ни мяса.

- Зато косточки с хрящиками есть, да, Егор?.. И ты же сама бога молила, чтоб его холера сгноила. Но зачем ему сдыхать без пользы?.. Лучше уж прибить да съесть, - шутил Миня. - И притом, Панётушка, кабан мог насовсем убечь. Так что считай, мы его на охоте добыли!

Рассмеялась Панёта, согласилась:

- Ладно уж, буду так считать. Но ты нового поросенка добудь, чтоб к рождеству было что резать.

...Если бы не помнились Егору те светлые дни - как и жить сейчас, как выносить душевный гнёт?.. Вот вспомнил такую, казалось бы, мелочь, как охоту на собственного кабана, - и спасен, не разорвалось у него сердце, душа на место стала и вера укрепилась: вернутся родные люди с победой, наладится жизнь, и они снова посеют "арнаутку" и гибриды Уманского под вольным солнцем.

Остро загрустил Егор по деду Мине, с которым связана была его жизнь с малого детства. Он раньше не думал о том, насколько дорог ему дед, потому что тогда не чувствовал, не переживал с такой силой, как теперь. Любил, конечно, Миню, обожал, но и вредил ему по глупости, по детскому неразумению... Вот бы сейчас поговорить с дедом! Это был бы совсем другой разговор, многое теперь до него дошло. Очень хотелось Егору выговориться, высвободить душу от груза пережитого. Ну а если невозможно поговорить с Миней с глазу на глаз, то станет он ему писать письма. Конечно, никуда их не пошлет, будет прятать в укромном месте. И если он, Егор, попадет фашистам в лапы, что не исключено, и не останется жив, то дед из этих писем узнает, что внуки его (про Саньку и Васютку он тоже напишет) жили в оккупации по законам Советской власти, служили своему народу верно и честно, вели себя достойно, как и должно внукам красного атамана.

В тот же день, сидя за столом до вторых петухов, Егор исписал две тетради, рассказывая, что с ним произошло с того часа, когда дед ускакал на позиции полка Агибалова, и до казачьего круга.

Проснувшись среди ночи, Панёта удивленно спросила у внука:

- Егорка, да что ты там все пишешь и пишешь?

- Письмо деду Мине пишу.

- Бог с тобой, что ты мелешь!

- Правду тебе говорю. Ну, пишу дневник. Потом ему передашь, если меня, ого... Ну, если я на задание куда-нибудь пойду...

- На какое такое задание!.. Куда?

- Бабаня, давай об этом позже поговорим, - попросил Егор. - Мне как раз хорошо пишется.

Егор писал и писал - и на душе у него становилось все легче и легче. Ему представилось, что он выговаривался перед дедом, как перед живым. Видел его перед собой: вот он сидит, смалит цигарку, щурится от дымка, что тянется голубыми прядями к глазу, и внимательно слушает его рассказ.

С того дня стал Егор при удобном случае писать письма деду Мине.

Глава седьмая

Атаман Ригорашев поручил Егору привести Семена Кудинова в управу:

- Разыщи его и скажи, мол, зря он прячется, мы давно знаем, что он дома околачивается. Пусть идет ко мне, а то завтра будет поздно. Так и скажи.

- А если запротивится - не захочет идти? - спросил Егор.

- Ну, тогда возьмешь обер-полицая Тадыкина и приведешь его под винтовкой.

Егор подкрался к Семкиному двору с Дашиного огорода. Жил Семка в новом доме, построенном года за четыре до войны, когда он вернулся с кадровой службы и женился.

Из подсолнухов Егор высмотрел: Семка ремонтировал в клуне кормушку. Костыли стояли рядом. Он прихрамывал, но не так уж сильно. Круглое лицо бывшего сержанта, обросшее рыжей щетиной, напоминало куст курая. "Ишь, замаскировался, - с усмешкой подумал Егор, - думает, никто его не узнает. Ну, я тебе сейчас сделаю "хенде хох!" Он по-кошачьи подобрался к клуне и стал в проеме двери, застя свет:

- Здорово, Федосеич!

Застигнутый врасплох, Семен выронил молоток и схватился за костыли.

- Да не хватайся ты за костыли, я видел - ты и без них прекрасно обходишься, - насмешливо сказал Егор.

- А ты зачем у меня во дворе шастаешь? Чего выслеживаешь?! - зашипел Кудинов.

- Тебя атаман Ригорашев требует к себе. Семен вышел из клуни, обвисая на костылях, - показывал, мол, ноги не держат. Ощерясь, сказал с издевкой:

- Ты для кого стараешься, Ёрка? Ну дела - внук красного атамана на побегушках у гитлеровского пособника!

У Егора в голове помутилось от этих слов, но он сдержал себя:

- Федосеич, иди к Ригорашеву и не загрызайся, а то вызову обер-полицая Тадыкина и под винтовкой тебя поведу...

По дороге Егора очень тянуло рассказать Кудинову про то, что части с трактора и молотилки он снимал и прятал вместе с его отцом, но подумал: "Ладно, пусть с ним вначале потолкует Ригорашев".

Атаман встретил Семена как ни в чем не бывало, посадил на стул и задал такой вопрос:

- Ну чего ты не заходишь ко мне, Федосеич, по старой памяти? Прибыл в родную станицу и помалкиваешь, не объявляешься? А раньше, помнится, заходил, не брезговал.

Семка крутил головой по сторонам, видно, ничего не понимал. В кабинете сидели за своими столами Ион Григорьевич и Маня-секретарша. Но они, как и Егор, помалкивали. Сидели шуршали бумажками, кидали на счетах.

- Дак ты ж теперича... энта... ба-а-альшой начальник, - стал валять дурака Семка. - Куды нам...

- Да я на том самом месте и сижу, где раньше сидел, - перебил Ригорашев. Давай всерьез поговорим, Семен...

- Слушаю, господин, или как вас теперь величать?

- Так и величай, как раньше величал, - Алексеем Арсентьевичем. Слушай, Федосеич, я не спрашиваю, как ты оказался дома, а не в отступе со своей частью...

Семка вскочил как подброшенный - костыли грохнулись на пол - и закричал, став перед Ригорашевым:

- А я при чем тут?!. Я виноватый, да?!. Нас, раненых, не успели из госпиталя вывезти... У меня кости были перебиты...

- Да ты чего волнуешься? - спросил Ригорашев с едва приметной усмешкой. Я не требую у тебя отчета. Ты за это отчитаешься перед другими... перед своими командирами.

Семен какое-то время стоял, оглушенный. Затем подобрал костыли и сел, свесив голову.

Ригорашев смотрел на него и говорил, будто ничего особенного между ними не произошло:

- Задача такая, Федосеич: надо срочно отремонтировать трактор и молотилку...

- Я - инвалид! - опять взвился Кудинов. - Я не могу работать.

- Не можешь или не хочешь?

- Не могу...

- Можешь ты работать, Семен, затянулись твои раны. А не будешь работать повесят тебя герры немцы. Кудиновы у них на примете, намотай себе это на ус. А будешь работать - сможем защитить тебя, не дадим геррам повесить, потому что очень нужен нашему станичному обществу мастер-механизатор. Тебе это понятно?

- Не буду я на немцев работать...

- Погоди, погоди, Федосеич!.. Почему это - работать на немцев? А ты о своих детях подумал? А о детях братьев своих?.. Немцы пришли, немцы уйдут, как другие когда-то, а на этой земле жили и будем жить мы, русские крестьяне и эта наша земля должна быть засеяна лучшим семенным зерном. Что будут есть твои дети, если мы не обмолотим пшеницу и не посеем озимые? И что будут есть дети твоих трёх братьев, которые сейчас воюют по ту сторону фронта?.. Ты меня понял, Федосеич?

Семен кивнул.

- А костыли ты брось, Семен. А то еще увидят тебя герры немцы с костылями и загребут как военнопленного. Заморят в лагере зря, а нам хороший мастер по механизации нужен.

Кудинов продолжал кивать.

- Егор, бери Гриню и на линейке с Федосеичем айда, сам знаешь куда! Ригорашев сдержанно улыбнулся.

Семен привел себя в порядок, оставил дома костыли, и они втроем помчались к тому месту Федькиного яра, где были спрятаны части трактора и молотилки. Поначалу Кудинов помалкивал, еще переваривал то, что сказал Ригорашев. Потом подобрел, стал вступать в разговор. Ну, Егор тогда и рассказал ему, как он с его отцом снимал магнето и другие части с трактора и молотилки. Не скрыл и то, что Ригорашев узнал об этом от самого Федосея - они, судя по всему, были заодно.

Забрав в Федькином яру магнето и снятые детали машин, Семен и Егор повернули на дальний табор. Там их на ура встретил заведующий током Пантюша.

- Орлы боеви! Ждем вас не дождемся. Ток приготовлен на все сто, рабочая сила в полной собранности. Как наладите трактор и молотилку, так и за работу!

А что там было налаживать. Поставили на место магнето и детали, заправили горючее.

Завел Кудинов трактор, завертелось шкивное колесо, и загудела, запела молотилка, пошла снопы жевать. Сам Пантюша полез на верхотуру - совать в зев молотильного барабана развязанные снопы пшеницы. И полилось ядреное сортовое зерно гарновки в мешки.

Вскоре прискакал на коне бригадир Витютя. Был он в том же дореволюционном френче, при крестах и медалях, представительный, как генерал. Он тотчас призвал к себе Егора и Гриню:

- Хлопцы, вам отдается такой приказ: надо срочно отобрать лошадей у станичников, которые захотели стать куркулями. Нам нужен быстрый и тайный транспорт. Для Чего? А для того, чтобы быстренько отвозить и прятать семенное и сортовое зерно. Быками развозить его - дохлое дело!.. Потом же, нужно десяток надежных ездовых подобрать. Кого можно взять для серьезного дела?

- Да нас пятеро, считай, уже есть: я, Гриня, Васютка, Митенька, Васык Железный, - сказал Егор - Из второй бригады можно взять трех Иванов и еще, может быть, Шурку Сатулю.

- Насчет Шурки Сатули подумать надо, - возразил Витютя. - Бузотер он. Мы ему другую работу подберем - мешки с зерном будет таскать. Забеги к нему, Егор, передай от меня: если зараз же не явится сюда на ток, то пусть на себя пеняет. Ну, хлопцы, поезжайте! Поторопитесь. Дел - пропасть! Да, вы себе коней под седло подберите, а то какие вы казаки? - Витютя, засмеявшись, пошел по току, полоща крыльями галифе и командуя во весь голос:

- Народ - вперед!.. До жита, до пшеницы и до пашницы!.. Давай-давай, штаны-рубахи раздевай!..

Молотьба шла своим чередом, все работали с удовольствием, каждый знал, что ему делать и как делать. Витютю станичники уже успели прозвать "генералом". Он знал об этом и марку свою "генеральскую" поддерживал.

Вернувшись в станицу, Егор сразу же послал Васюткин отряд в разведку проверить дворы и выяснить, кто прячет лошадей, а сам вместе с Гриней и полицаем Басалякой обшарил хутор Ольховой. К заходу солнца на бригадный двор свели двадцать шесть лошадей. Егор и Гриня выбрали себе лучших под седло. И Егору в тот же вечер удалось повидать всех, кого они хотели взять ездовыми для "быстрого и тайного транспорта", и со всеми договориться.

А ранним утром, спеша на бригадный двор через выгон, Егор и Гриня увидели такую картину: с винтовками на изготовку полицаи Климков и Рыжак гонят незнакомого полураздетого мужчину, и гонят, главное дело, не в атаманскую управу - она уже осталась позади, - а к шляху, идущему по краю станицы в сторону райцентра.

Егор схватил Гриню за плечо, зашептал:

- Останови их! Останови на правах атаманского адъютанта и переводчика. Полицаи идут в комендатуру. Без атамана они не имеют права этого делать! Кто им позволил самовольничать?.. Сыграй как следует...

Гриня поднял руку и внушительно произнес:

- Полицаи, хальт!

Те хотели или не хотели, но остановились.

- Вер ист дас? Кто это такой? Кого ведете?

- Это военнопленный, он прятался у Анюты Овсяной, - ответил Климков, с досады кривя губы.

- Так-та-ак, - с угрозой протянул Гриня. - А куда вы его ведете без моего указания или атаманского распоряжения?! Полицаи мешкали с ответом, переминаясь с ноги на ногу.

- Антвортен! Отвечать! - скомандовал Гриня, задирая нос;

- Дак Климков вот сказал мне: надоть, мол, его в комендатуру отогнать, к полицмейстеру, - сказал Рыжак.

- Почему это Климков тобой командует? Кто он такой?

- Я сейчас за обер-полицая Тадыкина. Он в Шахты уехал, - пробормотал Климков.

- Мне известно, куда он уехал и зачем, - сердито бросил Гриня. - За Тадыкина остался Басаляка, а не ты. Так приказал атаман!

- Мне Тадыкин сказал...

- Поговори, поговори у меня! - прошипел ему на ухо Гриня. - Я вот потолкую с герром комендантом: авторитет станичного атамана подрываешь?! - И громко приказал: - Шнель марширен! Цюрюк! К атаману - на расправу.

Егор с Гриней сперва сами зашли к Ригорашеву, доложили о самовольстве Климкова.

- Ишь, какой ретивый! - сказал атаман, покачав головой. - Ну, ладно, мы о нем подумаем. Давайте-ка их сюда всех. - И когда полицаи и арестованный выстроились перед его столом, он внимательно присмотрелся к Климкову и очень внятно выговорил: - Предупреждаю вас, полицаи, без моего ведома не производить аресты, и тем более отправлять арестованных в комендатуру. Все! А в полдень прибыть всем полицаям ко мне: есть для вас очень важное задание от начальника полицейской команды господина Кузякина.

- А этого куда деть? - Климков кивнул на плотного мужчину в тапочках и нательной рубахе.

- Иди, - сказал Ригорашев. - То моя забота. Полицаи ушли, а Ригорашев приступил к допросу незнакомца.

- Как зовут?

- Кузьмой.

- Как в станице нашей оказался, Кузьма? Бежал из армии?

- Нет, раненый был - рука вот... Контуженный тож...

- Так-так... Семку Кудинова знаешь? С ним ведь в станицу догребался?

- Не знаю такого. Сам сюда забрел. Кузьма держался молодцом. Егору он сразу понравился. Невысокий, крепкий, нос картошкой.

- А почему, Кузьма, не скажешь, что ты дезертир? - продолжал спрашивать у него атаман. - Немцы благоволят к дезертирам, полицаями их берут... Пойдешь полицаем?

- Не хочется.

- Ага, не хочется... Могут повесить.

- Умирать единожды. Я умру сегодня, ты - завтра.

- А шомполом будем пороть до тех пор, пока не согласишься на полицая.

- Я стеганый-перестеганый, меня так сразу не распорешь. Устанешь и бросишь пороть...

- Видали какой? Смелый!

Тут Ион Григорьевич не выдержал, будто про себя проговорил:

- Интересное положение вещей вижу я! Хитрый дед показывал этим атаману, что ему Кузьма по душе.

- Ну ты, садись, садись, - предложил Ригорашев. - Ты по специальности кто?

- Механик.

- Пойдешь работать на комбайн?

- Пойду.

- Чего ж ты так быстро соглашаешься, Кузьма? - вроде бы удивляется Ригорашев. - Хочется на немцев работать или шомполов испугался?

- А я привыкший работать... на своих.

- Положение вещей совпадает, - с одобрением вставил Ион Григорьевич, звонко бросив косточки на счетах.

- Как же это ты, Кузьма, раззяву поймал - схватили тебя? - с усмешкой спросил Ригорашев.

- Анюта-то на молотьбе. День и ночь там. Ну, я вот по хозяйству спозаранку пошел управляться. Увлекся да и забыл, что мне прятаться надо, и тут меня взял этот... надутый.

- Ну так вот, Кузьма, одевайся, бери харчишек и поедешь на дальний табор с этими молодцами, - атаман кивнул на Егора и Гриню, - поможешь Семке Кудинову, которого ты, брат, хорошо знаешь. Не так ли?..

- Может, оно и так, но, вишь, такое положение сложилось, что я...

Дружный смех не дал ему договорить.

К полудню в атаманской управе собрались все полицаи, кроме Тадыкина, которого Ригорашев послал в Шахты по артельным делам.

- Начальник полицейской команды господин Кузякин отдает вам такой приказ: прочесать гиблые низы, - сказал атаман. - Дело в том, что из концлагеря бежали военнопленные. Человек пятьдесят...

- Ого! - вырвалось у Басаляки. - И мы впятером должны переловить их?

- Вот дурни - не устерегли! - воскликнул Рыжак. - Теперь черта с два кого поймаешь.

И Климков порывался что-то сказать, однако Ригорашев прервал разговоры явно перетрусивших полицаев:

- Приказы начальства не обсуждаются. Вы ведь добровольно шли в полицаи. Знали, небось, на что шли? Или вы думали, на печке будете отлеживаться?

- Но разве только мы и будем ловить военнопленных? - спросил Басаляка. - А если они добудут оружие?

- Ну, не только вы - вся полицейская команда будет делать облавы и прочесывать гиблые низы и буераки. Вооружайтесь как следует, запасайтесь харчишками - и завтра с утра вперед, в камыши! Сначала острова проверьте, а потом обшарьте низы по нашей, станичной стороне - так распорядился господин Кузякин.

Полицаи понуро вышли во двор. Но Климков тут же вернулся, снял фуражку, умоляюще обратился к Ригорашеву:

- Алексей Арсентьевич, помилосердствуйте, у меня же ревматизм!.. В Сибири заработал...

- Так что ж, на курорт тебя в Крым отправить? - насмешливо сказал Ригорашев.

- Господин атаман, я же пропаду!.. Найдите мне дело в станице. Сделайте милость, меня же в болоте скрутит... Век буду благодарен!

- А если я найду тебе какое место за станицей? В городе Шахты, например? Не будешь отбрыкиваться?

- Упаси боже, упаси боже!

- Ладно, пока займись вот чем... Приведи холодную в порядок. Почисти, нары сделай. Сам знаешь, людей нет лишних у нас, а там работы дня на три хватит. Доложи Басаляке, чтоб знал.

- Слушаюсь, господин атаман!.. Благодарствую, господин атаман!

Полицай резво выскочил из управы. Ригорашев хмыкнул.

- Полагаю, благоприятное положение вещей складывается, Алексей Арсентьевич? - спросил Ион Григорьевич.

- Благополучнее и не бывает.

Он видел из окна: Климков, не скрывая довольной ухмылки, подошел к Басаляке, что-то сказал; тот оскалился, сплюнул ему под ноги и пошел прочь, вскинув немецкую винтовку за спину. В это время кто-то окликнул Климкова с улицы, и он предупреждающе замахал рукой, дескать, скройся, но показавшийся на глаза Варакушин с опозданием понял сигнал полицая, который, сторожко поглядев на окна управы, сердито схватил его за рукав и потащил за угол дома.

"Ага, спаровались! - подумал Ригорашев. - Ну, я вас еще крепче свяжу".

Глава восьмая

Егору нравилось бывать на току дальнего табора. Молотили тут попеременно несколько сортов пшеницы. На току под камышовые навесы для виду ссыпали товарное зерно, а сортовое и семенное зерно переправляли конными упряжками на заброшенный старый табор, находившийся в Федькином яру, и там прятали в заранее приготовленные захоронки. Толково с этим управлялись три Ивана, Васык Железный, Колька и Васюта с Митенькой.

Егор приметил: вот уже третий день на ток заезжает Варакушин. Ездил он верхом на неказистом коньке под старым, ободранным седлом, к которому были приторочены сумы с каким-то добром. Заедет, воды попьет, лошадь напоит, посидит около водовозки, покурит и снова куда-то отправляется. Приходилось постоянно быть настороже. Мешал он им, стеснял, не давал развернуться.

- Варакуша чего-то вынюхивает, выслеживает, - сказал Егор Кудинову. Доездится, собака, кинем его в молотилку.

- На меня он косится, у нас с ним старые счеты, - ответил Семен.

- Я скажу Ригорашеву, пусть что-нибудь придумает насчет Варакуши.

А в полдень на току произошла стычка между Ригорашевым и обер-полицаем Тадыкиным.

Егор с Гриней с утра здесь были - помогали молотить семенную гарновку, ту самую, что агроном Уманский из Саратова на развод привез. Урожайная пшеница, зерно крепкое, зубом не разгрызешь. Ее с поля женщины на арбах привозили. Она была скошена лобогрейками и лежала на жнивье в копнах. Обмолоченную гарновку увозили с табора и прятали в разных местах. Молотили ее лишь тогда, когда на току находились свои, доверенные люди, а если там появлялись чужаки, то приступали тотчас к молотьбе озимой пшеницы, сложенной в скирды.

Егор с Гриней оттаскивали мешки с зерном от молотилки, грузили их в брички. Только отправили подводу Ивана Свереды, как Васютка, сидевший на скирде с биноклевой трубой, доложил:

- Внимание! Едет обер-полицай Тадыкин. Выехал на бугор!

Бедарка с Тадыкиным показалась на бугру, до которого было не менее двух километров.

"Молодец, братан! - похвалил Егор Васютку. - Не проморгал, зорко смотрит".

Тадыкин лишь вчера вернулся из Шахт, куда ездил по поручению атамана выяснить, остался ли целым колхозный ларек на территории городского рынка, и договориться с новыми базарными начальниками об открытии его. Ларек был целым, не сгорел, открыть его разрешили.

Ригорашев сел на линейку, а ездовой Беклемищев взялся за вожжи; Витютя, Егор и Гриня поднялись в седла - в общем, все показывали приближавшемуся Тадыкину, что собираются отбывать куда-то по делам, втайне рассчитывая на то, что и Тадыкин не задержится на току, отправится вместе с ними.

- А куда это Иван зерно повез? Почему не в амбары, в станицу? - с недоумением спросил Тадыкин, подъехав к ним.

Ригорашев сказал, как всегда, неторопливо и рассудительно:

- Ты бы, обер-полицай, не совал носа в мои атаманские дела. Уж не вздумал ли ты держать меня под контролем? Хватит с меня Варакушина и Климкова... Ну свезем мы семенное зерно в амбары, а подъедет интендантский транспорт герров и загребет его... Что мы тогда будем сеять, а?

- Да что ты, Алексей Арсентьевич! - виновато сказал Тадыкмн. - Я так просто спросил. Ты не думай, сам понимаю, надо припрятать семена. Однако, при чем тут Варакушин и Климков? Ты думаешь, что они, эти самые... которые?..

- Да что тут думать! Просто у них, у герров немцев, так заведено: друг дружку держать на мушке.

- Да-а, похоже на то, - согласился обер-полицай. - Он мне сегодня донос принес на Семена Кудинова и Кузьму Анютиного, мол, разгуливают красноармейцы на свободе, страха божьего не знают. Арестовать, мол, их надо... На твоем столе, Алексей Арсентьевич, оставил я донос,

- Так-так, - задумался Ригорашев. - Бездельник, работать не хочет, шмыгает, выслеживает. - Он раскрыл свой портфель, который всегда носил под мышкой, что-то записал, что-то прочитал и сказал: - Ладно. Лично приведи Варакушина на заходе солнца в управу... И все вы, которые тут, чтоб там были. При вас с ним поговорю. Поехали с нами, Петро Митрофанович, на свиноферму, а вы, хлопцы, - обратился он к Егору и Грине, - оставайтесь тут, поможете молотильщикам.

Старый Беклемищев звонко чмокнул губами, понукая лошадей, линейка тронулась. За ней, как на привязи, потянулась бедарка с растерянным обер-полицаем.

Егор подтолкнул Гриню:

- Слышишь?.. Тадыкин наверняка держит при себе хороший бинокль, издалека углядел Ивана.

- Да, я тоже так подумал! Дюже зоркие глаза у старого дядьки! - отозвался тот. - Я вот улучу момент, пошарю в его бедарке. Нам бы очень пригодился хороший бинокль.

Тадыкин поставил Варакушина посреди кабинета под яркие лучи заходящего солнца, бившего в окно, как прожектор. Варакушин поклонился, здравия всем пожелал тихим, лживым голосом и руки сложил на животе, ожидающе глядя то на атамана, то на Тадыкина.

Ригорашев раскрыл свой портфель, вынул из него какие-то бумажки и повел с ним такой разговор:

- Ты вот тут донос принес, станичник Варакушин...

- Не донос, а заявление...

- Молчать! - рыкнул на него Тадыкин. - Как смеешь перечить атаману?

- Да-да, ты уж лучше помолчи, станичник Варакушин, - сказал Ригорашев, не повышая голоса. - Когда потребуется, я разрешу тебе говорить. Вот ты принес донос на Семена Кудинова и Кузьму Анютиного и думаешь, что я их не арестую, потому что очень уж они нужны нам на молотьбе, ну, а ты потом побежишь доносить на меня помощнику коменданта, мол, так и так, Ригорашев покрывает бывших красноармейцев, возможных коммунистов, как ты тут пишешь... Однако зря ты так думаешь. Я арестую их... Но видишь ли, какое положение вещей сложилось: и на тебя донос поступил. Он у меня уже вторую неделю тут лежит, и я пока что не давал ему ходу. - Атаман заглянул под зеленое сукно на столе и будто бы стал читать. - Так, так... Тут пишется: Варакушин - активист Советской власти, лизоблюд и подпевала коммунистов. В протоколах колхозных собраний и митингов, которые сохранились, черным по белому написано, как он распинался в их пользу...

- Так то ж я так! То ж я... - выговорил Варакушин помертвевшим голосом.

Он, видно было, сильно испугался. Шапку выронил из рук и не заметил этого.

- Герр комендант и его помощник в черной форме еще не знают про это, продолжал размеренно Ригорашев, - а когда узнают, то многое поймут: почему и отчего ты такой-сякой разный... Ты, наверно, хочешь спросить, где ж они, те самые протоколы, в которых записаны твои выступления?.. Они хранятся в архивах, а те архивы находятся в здании комендатуры. Знаешь ведь, в каком здании поместилась комендатура? То-то!.. Они быстро все выяснят, и попробуй им тогда объяснить, что ты те слова просто так говорил.

Варакушин и руки умоляюще вытянул, и лицо жалобно перекособочил, но Ригорашев не позволил ему говорить.

- Потом еще такое открылось, станичник Варакушин.. Ты продал две породистые телки...

- Так то ж были колхозные телки! - выскочило у Варакушина, он с запозданием угрыз себя за язык.

Все, кто сидел в кабинете атамана - Егор, Гриня, Витютя, Ион Григорьевич и Тадыкин, - смотрели на Варакушина сурово и безжалостно.

- Ты все-таки продал их, негодяй! - Ригорашев даже стукнул кулаком по столу. - Правду люди говорили... Как же ты посмел?! Ты тут сильно погорел, станичник Варакушин. Те телки были не колхозные. Да, да!.. Когда ты гнал стадо туда, оно было советское, колхозное, а когда обратно погнал, то оно уже стало немецкое, и те телки стали немецкие, потому что находились они на оккупированной территории. Оккупированной, слышишь? А есть очень суровые приказы на этот счет у немецкого военного командования... Все добро, которое находится на оккупированной территории, принадлежит геррам немцам.

Варакушин веревкой завился, простонал:

- Господи боже мой, я же не знал!

- Незнание приказов и законов в учет не берется... Ох и не любят же немцы воров и мошенников! Ох и ненавидят же их! Так что, станичник Варакушин, по этому твоему доносу я арестую Семку и Кузьму, возможных коммунистов, а по тому доносу - тебя арестую, подпевалу коммунистов, вора и мошенника. И лично препровожу в комендатуру вместе с доносами. А там суд скорый, станичник Варакушин. Вас всех рядышком на одной виселице вздернут

Варакушин упал на колени и пополз к Ригорашеву, подвывая:

- Христом-богом умоляю вас, Алексей Арсентьевич, порвите!

Егору стало тошно от жалкого, трусливого поведения Варакушина. Да всем, кто находился там, было противно.

Глядя в сторону, Ригорашев с кажущимся равнодушием протянул:

- Не знаю, что с тобой делать, станичник Варакушин. Работать ты не хочешь, шмыгаешь по полям, подворовываешь.

- Дайте любую работу, Алексей Арсентьевич!.. Исполню любое ваше приказание... Поверьте! - заклинал Варакушин атамана, все еще стоя па коленях.

- Ладно. Встань. Порву твой донос. И тот донос порву... Думаю, договорюсь с тем человеком, что написал его. А тебе такое дело будет: в Шахтах на рынке мы открываем свой артельный ларек. Деньги нашему хозяйству нужны для оборота то дегтя, то гвоздей купить. А денег нет у нас, сам знаешь. Пропали артельные деньги... Так вот, назначаю тебя заведующим ларьком. Ты ведь торговал в нем одно время, знаешь это дело. Да смотри не проворуйся, как было у тебе однажды...

- Упаси боже! Да я...

- Цыть! Слушай дальше, С торговли тебе и охраннику ларька проценты будут идти. Завтра обоз соберем. Лук есть у нас, фасоль, просо прошлогоднее. Петро Митрофанович, а кого из полицаев прикрепим к нему для охраны ларька? обратился Ригорашев к Тадыкину.

- Климкова, думаю, прикрепить надо, он по-немецки знает; пригодится им это и в дороге, и в городе, - ответил обер-полицай, как будто в размышлении.

Егору было известно: они обо всем еще раньше договорились.

- Ну, на том и порешили, - заключил атаман. - Иди пока, станичник Варакушин, помоги полицаю Климкову навести порядок в холодной.

Варакушин пятился задом до самой двери, раскланиваясь и бормоча слова благодарности.

Некоторое время Ригорашев сидел за столом молча, окаменело, ничем не выдавая своих переживаний, затем вымолвил устало:

- Дай волю таким сволочам, как Варакушин и Клим-ков, - такая междоусобица разгорится в станице, такая черная пропасть откроется между станичниками душа от ужаса замерзнет.

- Да, Алексей Арсентьевич, междоусобица - богопротивное дело, - сказал Тадыкин, - и наше святое дело - не дать ей разгореться.

Егор не понимал Тадыкина, когда-то раскулаченного станичника, а теперь старшего полицая. Он поддерживал Ригорашева во всем, а Ригорашев стоял за свой народ, за Советскую власть. Значит, выходило, что и Тадыкин - за нее?.. Не мог Егор найти объяснения этому обстоятельству. Возвращаясь домой вместе с Витютей, он стал расспрашивать его о Тадыкине. Родич рассказал много интересного про Тадыкина и Ригорашева. Они в те молодые годы корешовали, вместе воевали за Советскую власть в рядах красных казаков, были толковыми хозяевами на земле и никогда ничего не сделали во вред своему народу.

- Зря его раскулачивали в тридцатом году! - сердясь, сказал Витютя. - Не за что было. Хотели и Ригорашева раскулачить, но Миня, твой дед, в те поры красный атаман, защитил его, а Тадыкина защитить не смог: тот, едрена мышь, лишнего на краснобаев в сердцах наговорил.

В тот вечер Егор написал в очередном письме к деду:

"Милый, дорогой дед Михаил Ермолаевич, жив ли ты?..

Я вот недавно был на племенной свиноферме, собрались там наши колхозники бабы и старики - в красном уголке, разговорились, вспоминали прежнюю жизнь. Тебя вспомнили - с уважением и любовью. Ты, оказывается, человек гораздо интересней, чем я думал. По разным замечаниям я определил, что тебя любила не только Панёта... Ну, об этом мы с тобой поговорим один на один, когда вернешься, а то, если бабуля прочитает мои письма, перепадет и мне и тебе.

Знаешь, деда, кто-то припомнил, как ты однажды полдня выуживал кошкой ведро из колодца, которое с жучка снялось, и что потом было... Ох, как взялся об этом рассказывать заика Яша Колесник - мы все со смеху в кучу свалились!.. Но таких веселых минут бывает мало в теперешней нашей жизни. На душе тяжко..."

Егор писал за столом в низах при лампе, а бабка, тихонько напевая, накладывала латки на его рабочие штаны. Он засмотрелся на нее: она изменилась к лучшему. Заметно даже изменилась. Недавно, казалось, умирать собиралась, все жаловалась на болезни, которым и счету не знала, а теперь, гляди-ка, не узнать!.. В беготне по хозяйственным делам все болезни растеряла. Вобралась, сбитая стала и проворная. Панёта подняла па него глаза, улыбнулась... Вот и глаза у нее прояснились, ушла из них мутная вода. Она продолжала улыбаться, и такая ласка засияла в ее ясно-серых, чистых глазах, что Егор, подчиняясь неведомому чувству, вскочил, обнял ее и поцеловал, чего с ним никогда не случалось.

От неожиданности выронив иглу, Панёта охватила его лицо ладонями и, покрывая поцелуями, растроганно произнесла:

- Кровинка ты моя жалельная!.. Как ты вырос... Вот ты Дашу полюбил по-настоящему и добрее, умнее стал.

Новые записи в толстой тетради Егор сделал лишь в конце следующей недели:

"20 августа 1942 года.

Здравствуй, Запашнов старшой! Будь жив, дорогой, и здоров, чтоб мы повидались вскорости с тобой!

Сколько всякого-разного произошло у нас в станице за эти дни! Трудно обо всем подробно написать да и некогда: работаю день и ночь, насмерть выматываюсь. Лягу и лежу - не могу поднять головы. Панёта стянет меня на пол, а я и на полу сплю, не в силах глаз раскрыть. Наш отряд во главе с Семкой Кудиновым снабдил колхозников зерном, в первую очередь многосемейных и солдаток. И на сохранность самое ценное зерно развезли по дворам верных людей. У нас в курятнике мы с Гриней большую яму выкопали: пять фурманок семенной гарновки туда вошло. Прикрыли соломой зерно, присыпали пометом - комар носа не подточит.

Из комендатуры наезжают разные "спецы", проверяют, как у нас идет уборочная, - ни к чему не могут подкопаться.

Ригорашев с Пантюшей и Витютей умно дело поставили: на ответственных работах свои люди, все идет как надо. Ну, Ригорашев угощение ставит "спецам", глаза им заливает самогоном, чтоб меньше замечали. Предатели Варакушин и Клим-ков в Шахтах околачиваются, овощами торгуют - удачно от них избавился наш атаман. Полицаи во главе с Басалякой все еще в камышах шастают. Никого они не поймали, да и вряд ли поймают. По всему, они где-нибудь на островах посреди гиблых низов отсиживаются.

Был со своими хлопцами на колхозном огороде, выкопали там траншеи для картошки. В одну огородное звено ссыпало отборную картошку - сдадим Красной Армии, когда вернется, в другую траншею высыпали что похуже. Эта на тот случай, если нагрянут комендантские интенданты, чтоб от них oтбиться. Первую траншею мы потом аккуратно замаскировали копной сена.

Мы подружились с Семкой Кудиновым и Анютиным Кузьмой. По несчастью, они, деда, оказались на оккупированной территории. Они - настоящие люди. Мы им полностью доверились, вместе привели наше оружие в порядок. Кузьма отремонтировал два автомата и пулемет "максим", который вытащили из ерика Иваны...

Хотел тебе еще написать, да вызывают вот меня мои хлопцы - опять нашлось какое-то дело. Пока, старшой Запашнов!"

"25 августа 1942 года.

Уважаемый дед мой, Михаил Ермолаевич!

Докладываю тебе: сегодня закончили пахоту нашего школьного поля в Голубой впадине. Там мы посеем "арнаутку" Уманского. Семена есть у нас. Я тебе писал: мы под амбар напустили через щели. Так вот, мы - это, значит, я, Гриня, Даша, Васютка и Митенька - вытащили из-под амбара четыре с половиной мешка семян "арнаутки" и припрятали до весны.

Обмолотили мы - решились все-таки! - колосья гибридов озимой пшеницы. Зерно каждого гибрида разделили на четыре части и попрятали в трех разных местах, одну часть посеяли согласно номерам на четырех грядках. Если Уманский не вернется весной, мы сами сделаем перекрестное опыление гибридов. Мы прочитали его агрономические записки и разобрались в схеме гибридизации, которую он нам оставил.

Деда, любимый наш человек, возвращайся скорее!"

"17 сентября 1942 года.

Дорогой деда!

Если бы ты знал, какой праздник для нас придумали фашисты!.. "Похороны колхоза"... Вот какой праздник!.. Что это такое, я пока не знаю, толком не знает и Ригорашев. Он нас, свой актив, собрал и сказал:

- Если герры думают, что спасли нас от колхоза, пусть себе так думают, а мы будем думать свое. Не будем поддаваться на их провокации.

А мне Ригорашев потом шепнул: "Передай Панёте, своей бабке, чтоб в тот день, когда герры учинят "похороны колхоза", сидела с Тосей и Васюткой дома".

Когда я рассказал бабуле про все это, она охнула: "Быть беде!"

И у меня на душе смутно.

Ладно, Миня, я потом обо всем подробно напишу.

Желаю здоровья и благополучия тебе и твоим коням.

Твой старший внук Егор Запашнов".

Глава девятая

"Генерал" Витютя сидел на кровати в серых бумазейных подштанниках и старательно чистил суконкой свои "старорежимные" награды за отвагу и доблесть, проявленные на полях битв с войсками кайзеровской Германии.

Егор передал ему наказ атамана: обязательно быть на "похоронах колхоза". Сам комендант штурмбанфюрер Трюбе высказал пожелание, чтобы все старые, представительные казаки, которые были на казачьем кругу, а в первую очередь смелый казак с крестами и медалями, присутствовали на празднике. Непременно должны быть также дородные красивые молодицы. Их следовало посадить вперемежку со стариками.

- Приду я, ежели не могут без меня колхоз похоронить, - ответил Витютя. Оклемался я. На ноги меня поставили сорок степных братьев и сестер - корешков и травок, настоенных на самогоне. Явлюсь, как же без меня?.. Я колхоз строил, я с ним и в гроб лягу...

К полудню небо разъяснилось, стало синим и глубоким. Солнце разгорелось и залило двор атаманской управы блескучим оранжевым светом. Зрелые листья старых осокорей нет-нет да срывались с веток, планировали на столы, поставленные буквой "Т" - так рекомендовал поставить их полицмейстер Кузякин, заблаговременно прибывший в станицу вместе с кинооператорами в военной форме. Все шло по плану, утвержденному комендантом Трюбе. Сам он прибудет в Час дня. Без десяти час столы уже были накрыты. Торцовый стол, крайний от крыльца, поставленный поперек, накрыли по-особенному. На нем стояли бутылки с водкой, коньяк и марочное вино. Это "питьво" привез полицмейстер Кузякин из Старозаветинской.

Отобранные молодые женщины и старики, те, что должны были сесть за столы вместе с "геррами", стояли поблизости и ждали дальнейших указаний. Каждый из них знал, где его место. Присаживались несколько раз - репетировали под руководством кинооператоров, чтобы не было сутолоки в ответственный момент. Самые впечатляющие старики и молодицы должны были сесть поближе к торцовому столу, где расположатся комендант, его помощник, полицмейстер и атаман.

Остальной народ толпился за забором, в соседнем дворе Чумонина.

Комендант приехал ровно в час. По установленному, отработанному порядку, в той же последовательности, как и в прошлый раз, заехали автомашины и мотоциклы с автоматчиками во двор атаманской управы. Только теперь оба автофургона с солдатами проехали в глубь двора, ближе к кирпичному сараю, и, развернувшись, боком стали напротив столов. Кинооператоры, установившие к этому времени камеры, - один на крыльце, второй во дворе - приготовились к съемке. Автоматчики из охраны и полицаи рассредоточились в стороне. Они не должны были попадать в кадр. И тогда штурмбанфюрер и его помощник в черной форме вышли из автомашины, без фуражек, аккуратно причесанные, и неторопливо, с улыбками что-то говоря друг другу, направились к группе станичников, отобранных к застолью. Переводчик вышел из второй легковой автомашины вместе с фотографом, который тотчас стал щелкать аппаратом.

- Здравствуйте, господа станичники! - обратился Трюбе к отобранным.

Они ответили вразнобой, каждый на свой лад.

Комендант "поручкался" с Плаутовым, Витютей, Анютой и Казарцевой, располагаясь со своим помощником так, чтобы все время быть на виду у кинокамер. Терентий с Парфентьевым, отталкивая других, совали ему руку, но Трюбе не обратил на них никакого внимания - неказисты они были, мелкосуетливы.

Затем атаман и полицмейстер проводили офицеров к торцовому столу. Когда они сели, Ригорашев дал знак садиться и остальным. Все чинно, отрепетированно - без поспеху и сутолоки - заняли свои места. А с другого края столов на торце сел Гришка Бурлук с баяном - красивый, плечистый парень с русым чубом, но с окалеченными в раннем детстве ногами: дура-нянька заигралась с подружками и на полдня забыла его, запеленутого, на стылой апрельской земле.

Егор и Гриня, выполнявшие разные поручения атамана по организации "праздника", немного опоздали к его началу. Пройдя во двор Чумониных, к зрителям второго спектакля, организованного немецким комендантом в их станице, они услышали, как тот, держа бокал в руке, говорил по-русски:

- Похорёны кёльхоз не есть печально. Похорены кёльхоз есть радостный празднований. Понятно есть?

- Понятно. Чего ж тут не понять? - отвечали застольщики.

- Пей-гуляй, казак донской! - призывал штурмбанфюрер. - Радость есть освобожденный бык от упряжа. Пей-гуляй! Праздновайтен!

Ригорашев кивнул Гришке Бурлуку: давай, заводи машину. Обо всем они договорились перед этим. Тот растянул баян, сыпанул заводных переборов. Скорчил шельмовскую рожу, показал в улыбке крепкие зубы, пошел приговаривать:

- Ну, бабоньки-родненьки!.. Пошла плясать Матрена-ядрена!.. Анюта, замешанная круто, давай частушечки-катушечки, заводи компанию, а я сыграю страдание.

Анюта вышла из-за стола, взмахнула платочком:

- А ну-ка, бабоньки, выходи на поддержку! Живые - так будем веселиться! И пошла по кругу с притопом, напевая частушки под баян:

Начинаю подпевать первую начальную

- Я хочу развеселить компанию печальную.

Да какая я была: девица - орёл, орёл!

А теперь какая стала? Милый до чего довел?

Мой миленок далеко, далеко-предалеко..

У меня болит сердечко, и ему там нелегко...

Гришка Бурлук рявкнул на баяне, одернул Анюту:

- Анюта, не шали!.. Смени пластинку.

Он знал, следующей частушкой шла такая: "Да никто так не страдает, как мой милый на войне. Сам он пушку заряжает, сам думает обо мне..." Расстроит Анюта баб, не выполнят указаний атамана.

- Давай частушечки кручёные-перчёные! - покрикивал Гришка. - Анюта, баба из закута, вызывай подруг, заелись-расселись!

К Анюте вышли с припляской Прося, Гринина мать, и Казарцева. Они завели такие частушки, что хоть детям уши затыкай. Переводчик записывал их в большой блокнот.

Егор и Гриня, как и другие, стоявшие сбоку во дворе Чумониных, обратили внимание на то, что за фургонами, закрывавшими вид тем, кто сидел за столами, солдаты копали яму.

- На биса они там землю ковыряют? - сказал Гриня. - Чи цветочки сажать будут?

У Егора екнуло сердце: "Ох, не зря Ригорашев наказал Панёте держать взаперти Тосю и Васютку!"

- Они сейчас свой любимый фашистский цветочек посадят, - ответил Егор, поглядывая на Ригорашева.

Тот тоже время от времени посматривал в тy сторону, где кидали землю солдаты. Он держался, как всегда, с виду спокойно, с достоинством, не заискивая перед комендантом и его помощником, как это делал Кузякин. А те пили и ели, наигрывая веселость, похохатывали, перебрасываясь между собой замечаниями и шуточками. Кинооператоры и фотограф снимали их с разных точек: на фоне застолья, на фоне пляшущих и поющих женщин.

Трюбе, заметив, что Ригорашев обратил внимание на копавших яму солдат, сказал, улыбаясь одной стороной лица:

- О-о, это будут, господин Ригорашёф, гробен, грабен кёльхоз. Это будет... Ви дас? Как это?.. Будет неожиданность!.. Да, да!.. Наливай, казачки, пей-гуляй! - обратился он к старикам и женщинам, сидевшим за соседним столом.

Попьяневшие Терентий с Парфентием засуетились:

- Наливайтя, казаки!.. Наливайтя, бабоньки!

- Пей-гуляй, не стесняйся!

Гришка Бурлук всыпал казачка, молодицы пустились в пляс с шутками и прибаутками. Терентий с Парфентием вышли коленца выкидывать и выкрикивать всякие несуразности:

- Ox, ox, кум, ох! Ты не будь, кум, плох!

- Гриня плевался, глядя на них. А Егор подтолкнул его локтем:

- Не туда смотришь. Гляди, какой цветок вырос!.. Цветок Гитлера.

Солдаты, вытащив из автофургона готовую виселицу с петлей, поставили в яму; деловито, без суеты посадили свой фашистский цветочек, старательно утоптали землю вокруг него. Затем установили крепко сбитый табурет около виселицы. И тогда унтер-офицер вышел из автофургона, поднял руку, глядя в сторону коменданта. Тот кивнул ему и коротко махнул рукой. Унтер-офицер подал команду, и солдаты, сидевшие в автофургонах, выбежали наружу и выстроились цепью, отделившей станичников от виселицы. Автомашины сразу же взревели моторами, разъехались по сторонам, и жителям станицы во всей своей ужасной сути открылась виселица с петлей.

Умолк баян, остановились танцующие.

Тут же без задержки двое солдат вывели из автофургона и поставил на табурет под виселицей давно небритого, изнеможенного человека с фанеркой на шее, на которой было написано: "Коммунист, вор!"

Единый стон вырвался у людей: они признали в этом человеке своего председателя - Тимофея Табунщикова.

- Неправильно! - громко сказал Bитютя. - Он не вор. Деньги Варакуша украл!..

- Молчи, Севастьянович, молчи, - остановил его Ригорашев.

Надрывно закричала Анюта - двоюродная cеcтpa Табунщикова:

- Люди добрые, да то ж брехня! Алексей Арсентьевич, скажите тому немцу...

Пантюша бросился к ней, потряс за плечи, чтоб в себя пришла:

- Не кричи, Анюта. Не будь дурой... Им ничего не докажешь. Они все равно по-своему сделают.

Женщины, выпившие, разгоряченные, сомкнувшись, с возмущенными возгласами надвигались на солдат, стоявших цепью около виселицы.

Ригорашев хотел выйти из-за стола, успокоить женщин, но комендант удержал его:

- Айн момент! - Поднявшись, он громко произнес: - Продолжать празднований! Сесть! - И по-немецки бросил старшему из охраны, чтоб загнали всех за столы. Эсэсовцы и полицаи из райцентра стали отпихивать женщин от виселицы, упирая им в животы стволы автоматов и винтовок.

И тут раздался отрезвляющий голос Тимофея Петровича:

- Девчата, милые, успокойтесь! Не шумите зря, лапоньки вы мои дорогие. Они вас не поймут, не докажете вы им ничего. - Он улыбался, как всегда, ласково, чуть насмешливо и успокаивающе говорил: - Не навлекайте беды на себя и на своих детей. Оккупанты все равно меня повесят, вор я или не вор. Варакуша кассу украл... Садитесь за столы, наливайте себе по полному стакану и выпейте за помин моей души, дорогие друзья мои!.. И не плачьте, не надо...

- Аллес штрайбен, - сказал Трюбе переводчику. - Всё писать.

Анюта, отступая от виселицы, уловила взгляд Тимофея, сказала:

- Братушка, Тема, твои живы-здоровы!.. Не беспокойся...

Он кивнул - понял ее.

Женщины и старики снова сели за столы, и в гнетущей тишине с потрясающей силой зазвучали спокойные прощальные слова председателя колхоза:

- Кого обидел невзначай - простите. Ради родных колхозных дел ругались, а правду сказать, больше тешились, чем ругались. Жили мы душа в душу, работали дружно и весело. Я верю, так оно у нас всегда будет, такое никогда не похоронишь. Такое и при наших детях останется...

Стрекотали кинокамеры, щелкал фотоаппарат, и что-то поспешно записывал в блокнот переводчик.

С высоты своей последней трибуны оглядел Тимофей Петрович людей, сидевших за столом. Встретился взглядом с Ригорашевым, кивнул, улыбнулся. Налево посмотрел, во двор Чумонина, где толпился народ. Егор жестом показал: "Все в порядке! - и руку сжал в кулак. Табунщиков кивал густо поседевшей головой, встречаясь глазами со своими колхозниками, улыбался ласково и грустно.

Штурмбанфюрер Трюбе вдруг встал, подняв бокал, - в это время его должен был заснять на фоне виселицы кинооператор, стоявший на крыльце, и вначале по-немецки, затем по-русски сказал, явно рисуясь перед камерой:

- Хёронить кёльхоз - хёронить председатель, коммунист, вор! Гип, гип!..

Тимофей Петрович сам надел петлю, не ожидая, пока это сделают солдаты.

Встали женщины и старики вместе с Ригорашевым, подняли стаканы, кто с брагой, кто с самогоном.

- Прощайте, товарищи, прощайте, родные! Не журитесь... - произнес Табунщиков уже с петлей на шее. - Правда на нашей стороне. И правда и сила... Да здравствует Родина! Да здравствует Советская власть!.. Победа будет...

Комендант взмахнул рукой, солдаты выдернули табурет из-под ног Тимофея Петровича. Последние слова он договаривал сквозь петлю, хрипя.

Кто-то резко, коротко вскрикнул во дворе Чумонина и умолк. И от этого тишина стала еще глубже, еще страшнее...

Выпили старики в молчании, выпили женщины, как просил Тимофей Петрович, по полному стакану на помин его души. И не успели они еще поставить пустые чарки на стол, как откуда-то донесся звук кавалерийской трубы. Это блажной Федя играл "атаку".

Трюбе с улыбкой что-то проговорил своему помощнику, дал знак кинооператорам приготовиться к съемке. И тут могучий рев потряс округу, затем раздался тяжелый топот, треск забора, и во двор из-за сарая вылетел разъяренный бугай Чепура. Федя сидел на загривке, держа перед его бешеными глазами красную тряпку, привязанную к палке. Чепура несся, как паровоз. Солдаты из охраны брызнули от него во все стороны.

- Накажи их, Чепура! - закричал Федя, направляя бугая на торцовый стол, где сидели немецкие офицеры и полицмейстер с атаманом.

С опозданием поняв, чем ему это грозит, комендант закричал растерявшейся охране:

- Фойер! Фойер!

Все четверо проворно выпрыгнули из-за торцового стола, при этом Трюбе свалил переводчика, покатился через него кубарем.

Чепура с ходу взял на рога тяжелый стол и с поражающей силой метнул его на замешкавшегося переводчика; бутылки, миски, закуска и бокалы веером разлетелись вокруг. Скатерть с бахромами, которой был закрыт стол, осталась на рогах бугая, закрыв ему голову; он крутнулся, и тут охранники ударили из автоматов. Федю пулями смахнуло со спины бугая, и он даже не вскрикнул от боли, не успел... А Чепура еще кружился, ревя и разбрасывая столы, растаптывая их, а по нему били в упор очередями. Он наконец упал в развалинах застолья, среди битой посуды и растоптанной еды. Испуская дух, промычал жалобно, протяжно, как телок.

Люди стояли молча, оцепенело, сбившись в кучки во дворах. Было слышно, как, тихо прострекотав, смолкла кинокамера у невозмутимого, старательно работавшего старшего оператора.

- О, это быль колоссаль! - отряхивая свой испачканный мундир, пробормотал штурмбанфюрер Трюбе. За его спиной прятался бледный, с растрепанной прической гестаповец. Переводчик сидел на земле у крыльца, охая и постанывая.

Гитлеровцы тут же уехали из станицы. Чуть позже убрался и Кузякин со своими прихлебателями, сказав на прощание Ригорашеву, что комендант разрешает снять труп с виселицы лишь с наступлением сумерек.

Наутро автофургоны с эсэсовцами и конные полицаи снова появились в станице Ольховской. Рассредоточившись на улицах, по выгону, они разгоняли людей, собиравшихся на похороны Табунщикова и Феди. Станичники украдкой, огородами и садами, пробирались к ним отдать последний поклон.

Немецкий офицер, начальник гарнизонной команды, разрешил сопровождать их на кладбище лишь близким родственникам.

Гроб с телом Табунщикова везли через станицу на телеге. И только у ворот кладбища его взяли на плечи и понесли к могиле Витютя, Беклемищев, Егор, Гриня и два Ивана - Свереда и Колещатый.

Женщины оплакали Тимофея Петровича. Мужчины опустили на веревках гроб с его телом в могилу. Застучали комья земли о крышку гроба.

Васютка держался стойко Егору было больно видеть, как он мучился, стараясь удержаться от рыданий, от крика: его лицо, залитое слезами, ломалось от невыносимой душевной боли и страшного горя. Егор обнял братанчика, жалея его, и тогда не выдержали оба: заплакали навзрыд, высказывая последние прощальные слова любимому человеку.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

Несколько дней спустя стал собираться обоз в Шахты: станичники ехали на базар с продуктами - поменять их на обувь и одежду, на спички и мыло, на разную хозяйственную мелочь. Этим же обозом атаман Ригорашев распорядился доставить товары для артельного ларька, где продолжали торговать Варакушин с Климковым. Сопровождать обоз атаман послал Тадыкина и Рыжака. Тадыкину поручалось также забрать у Варакушина приторгованные деньги и купить на них кое-что для хозяйства.

Егор обратился к Ригорашеву с просьбой разрешить ему поехать с обозом в Шахты:

- Родичей проведать надо бы, Алексей Арсентьевич, да харчей им подбросить, а то, небось, голодуют там. Ригорашев пригляделся к нему:

- Алексееич, а нету ли у тебя тайной мысли, едучи туда?.. Знаю, жалко тебе своего крестного, Тимофея Петровича. И всем нам жалко его... Все о нем скорбим... Но, смотри, ничего не делай против Варакушина. Упаси бог тебя от этого!.. А то, если твои намерения обнаружатся, мы многих своих недосчитаемся. Придет время - он свое получит. Не уйдет от расплаты.

Егор медлил с ответом. Не знал, что сказать Ригорашеву. Стоял, опустив голову.

- Я ведь ни за кого не могу крепко поручиться: ни за Тадыкина, ни за Рыжака - могут выдать, донести... Ну, что же ты молчишь?

Подняв голову, Егор твердо посмотрел ему в глаза:

- Я его не трону, Алексей Арсентьевич. Я - не трону... Сказал так и тут же подумал: "Сейчас он спросит: а кто тронет?"

Нет, Ригорашев больше ни о чем не спросил, лишь с укором покачал головой: понять можно было - не понравился ему Егоров ответ.

- Ладно, поезжай, Алексеич. Думай хорошенько обо всем... Привет передай Назару Михайловичу. И не задерживайся там - тотчас с обозом возвращайся.

Обоз должен был отправиться в Шахты на рассвете. Накануне друзья принесли ему сумку с гранатами и запалами.

- Закидай Варакушу-гадюку гранатами! Так его расколошмать, чтоб ничего не осталось! - жарко шептал Васютка Егору.

Он пригреб друзей к себе, увлек за сарай.

- Вы что ж, братцы, хотите, чтобы я взял гранаты с собой в город? Так? И чтобы потом фрицы нашли их при обыске где-нибудь на разъезде и повесили меня на первом же дереве? Этого вы хотите?

- Нет-нет! Мы этого не хотим! - воскликнул Митенька.

- А где же я их спрячу, интересно знать?!

- В мешок с пшеницей или с семечками сунь гранаты... А может, в сено, на дно брички? - сказал Васютка.

- Они же могут все перерыть и перещупать - как же вы этого не понимаете! И, главное, я не один еду... А они, если найдут оружие, могут всех перестрелять. Разве я могу рисковать жизнью других людей?.. Твоя мать тоже едет, Митенька?

- Едет, - ответил Митенька.

- Вот то-то и оно-то! Вы не сомневайтесь, я что-нибудь придумаю. Придумаю такое, что комар носа не подточит. Не жить ему, подлюге!.. А гранаты отнесите в атаманский сад, спрячьте там. И никакого оружия дома не держите!

Егор проводил их, постоял у калитки. И тревожно отчего-то стало на душе. Может быть, оттого, что с долины повеяло запахом созревающего камыша, отволгшего в ночной прохладе. Память сразу же перебросила его в прошлое, в то давно прошедшее время - таким казалось оно теперь, когда были живы Степа Евтюхов и Темка Табунщиков и рядом были дед, Миня и агроном Уманский. И не было на родной земле фашистов.

Несколько раз немецкие патрули останавливали их небольшой, в пять подвод, обоз на перекрестках дорог и разъездах. Переворачивали все в ящиках бричек, перещупывали мешки, проверяли документы; на этот случай атаман выдал всем аусвайс - удостоверение личности. На городской базар станичники попали на следующий день утром.

Авдотья, жена Варакушина, высокая, худая женщина, спрыгнула с подводы, не ожидая, пока она остановится, и побежала к ларьку, из которого уже выходил Варакушин, раскабаневший, с самодовольной ухмылкой на сытом, кувшинной формы, лице. Видел Егор, Авдотья что-то быстро говорила Варакушину, конечно, посвящала в станичные дела, и у того быстро бледнело лицо, меняя выражение, опадало, как переигравшее тесто. Видно, сообщила ему о казни Табунщикова и о том, что тот сказал о Варакушине перед смертью.

Варакушин, как-то растерянно оскалясь, повел взглядом по станичникам, выгружавшим свои оклунки из подвод, - никто не поздоровался с ним, от него отводили глаза, как от падали, - и вдруг он дернулся, наткнувшись на открытый, ненавидящий, режущий взгляд Егора, и торопливо, словно убегал, нырнул в ларек.

"Ага, боишься! - думал Егор. - Дрожи-дрожи, проклятый, жди своего последнего часа! За бумажки продал фашистам ты нашего лучшего станичника и уже смердишь, как шелудивый пес, - все от тебя отворачиваются".

С Егоровой подводы сгрузили мешки с луком и пшеном, и он, как и было уговорено с Тадыкиным, поехал к своей родне, жившей в поселке за железнодорожной линией. Город был разбит, наполовину сожжен. Проехал Егор мимо разрушенного вокзала, миновал школу-семилетку, от которой остались лишь две стены. Ее разбомбили еще в прошлом году зимой, и Санька не успел окончить даже шестой класс.

Егор завернул лошадей на знакомую улицу и ахнул; она выглядела, как щербатый- рот старухи: большая часть хат была сожжена, разбита бомбами и снарядами. Дорога перед двором дяди Назара была разворочена глубокой воронкой, забор повален, присыпан землей, хата перекосилась; она стояла без окон и дверей, и в ней никто не жил. Сердце у Егора зашлось, он остановил лошадей. Некоторое время сидел в бричке, не зная, что делать. Нигде не видно было людей. Поглядел на уцелевшую хатенку напротив, хотел слезть с брички, пойти к ней - там, кажется, жили люди, - как услышал встревоженный голос мальчишки из-за глухого забора, недавно сбитого из разномастных досок:

- Эй, Ёрка! Заворачивай в наш двор. Быстро! Не раздумывая, Егор стегнул по лошадям, и те с ходу залетели в ворота, которые незамедлительно распахнул парнишка лет тринадцати. Егор узнал его: это был Петька Иванцов, Санькин дружок.

- В чем дело? - спросил Егор, волнуясь. - Где наши? Они живы?

Старательно закрыв ворота, Петька подошел ближе и сказал, как прострочил:

- Тут недалеко полицай Ухан живет. Гад такой - убить мало! Если увидит кого из Санькиной родни - загребет, фрицам продаст. Давай езжай прямиком в сад, в гущину, коней и бричку прячь, а я сбегаю в одно место...

Егор схватил Петьку за руку.

- Стой!.. Скажи все-таки: где наши?

- Да я зараз Саньку покличу, он тебе все расскажет. Петька крутнулся - и только пятки его засверкали в пожелтевших зарослях бурьяна на одичавшем огороде.

Егор проехал в запущенный сад, распряг лошадей, подложил им сена и стал бродить по саду туда-сюда, не в состоянии унять все возраставшую тревогу. Санька вдруг вынырнул из зарослей дички в мятом, свободном, не по его росту, дорогом костюме, худой, вымученный какой-то, с обострившимися скулами.

- Братушка!.. Ёра! - выдохнул он. Глаза его сверкнули от вскипевших слез, он судорожно вцепился в плечи Егора и как-то взрывчатo заплакал.

- Скажи, Саня, что случилось?. Ты скажи... - Егор ласково охватил ладонями его лицо, повернул к себе.

- Я расскажу... Сейчас расскажу... - вырывалось у Саньки. - Никого у меня больше нету, братушка!.. Никого больше не осталось... Никого!

Горло у Егора свело так, что едва смог выговорить:

- Потом, Саня... Потом расскажешь.. Успокойся... - и, желая отвлечь его как-то, добавил: - Вы поешьте, хлопцы. Голодные, небось Я харчей привез... Хлеба, мяса...

Худенький, проворный Петька, словно ласка, скользнул в ящик брички, разворотил сено, которым были закрыты оклунки. воскликнул обрадованно:

- Саня, глянь, сколько тут шамовки!. Теперь живем!

- Нет-нет, я есть сейчас не буду... Я расскажу... Они забрались в ящик брички, на сено, и Санька стал вспоминать:

- Добрался я от Феклуши домой благополучно. А Петька вернулся к своей бабушке недели через две - драпанул он из немецкого эшелона в Ростове. Хотели его отправить в Германию на каторжные работы... Ну, не буду я рассказывать, как встретили меня отец и мать...

Санька запнулся, прерывисто вздохнул, помолчал некоторое время и только потом продолжил:

- Ну, вернулся я домой и заделался огородником. Мы очень дорожили своим огородом, потому что у нас никакого запаса харчей на зиму не было. Магазины стояли закрытые, каждый добывал себе пищу как только мог. Мы о отцом почти все время жили на огороде. И мать часто туда приходила. Наш огород находился знаешь где? Около тупиковой ветки железной дороги, той, которая ведет к шахте "Нежданной". До него отсюда километров семь. Туда пешкодралом топать и топать, а если с тачкой тащиться - радости совсем мало.

Но я несколько дней возил овощи на лошади. Откуда лошадь у меня появилась?.. Дело было так. Иду я через наш городской парк и вижу: мамалыжник, румынский солдат то есть, пасет лошадей. Разозлил же меня этот мамалыжник пасти лошадей на цветочных клумбах!.. И еще я подумал: хорошо бы иметь лошадь. Отец, сами знаете, был человек больной - не помощник мне таскать тачку с овощами за семь километров... В общем, решил я лошадь увести.