Вода и ветер. 1-2 (повесть)

Мужик, обожающий игры в свободу, которые заменяют ему настоящую свободу, популяризирует сказки о том, что брак нужен только женщине, но сам яростно цепляется за этот брак, боясь лишиться кормушки, а если и бросает бабу, то, как правило, ради кормушки более сытной. Таковой вблизи Андрея не имелось. Посудите сами: Андрей был в чистом виде люмпен-интеллигент. Если бы не жена, страшно бы подумать, до чего бы он дошёл. А какой нормальной бабе такой нужен? Кёнигсберг – не Питер, полный жалостливых интеллектуалок. Бабе простонародной нужен конкретный мужик «с руками», чтоб электричество устанавливал, краны чинил, и без всяких гнилых интеллигентских выкрутасов. Другой бабе нужен мужик с фирмой и машиной или, по меньшей мере, с кандидатской степенью, или, ну, совсем крайний вариант, чтоб умел принимать решения. Были ещё религиозные бабы. Тут Андрей и вовсе был в пролёте, ибо истовые религиозницы, опиоманки Христовы, немедленно заклеймили бы его как искателя недостойных плотских утех в первую очередь, бытовых удобств во вторую, и вообще, если тебе в жизни так не везёт, значит, хреново молишься Богу. Да-да, современное православие всё больше смахивает на кальвинизм. Сочетание традиционного русского юродства и лицемерия с протестантской расчётливостью и отношением к ближним в стиле «это твои проблемы» скоро окончательно опустит авторитет православной церквы до уровня плинтуса, и это ещё мягко сказано.

В глубине души Андрей всё это понимал. Он же был евреем, а евреи в России – это скорее интеллектуальная каста, чем народ. Так что проблемы со здоровьем у него, скорее всего, возникли по неизбывной подсознательной указке папеле Фрейда. Все болезни от Фрейда, миром правит ложь и самовнушение. Я тут начинаю, кажется, читать мораль, как грёбаная Маргарита Наваррская 18. Но у меня есть алиби: смерть автора по методу структуралистов. Меня нет, и кто угодно может придумать какие угодно причины вышеобозначенных поступков. Я не королева и не носитель истины в последней инстанции.

Итак, в ход пошли обещания, плавно перешедшие в клятвы, и даже, как ни странно, признания в любви. Впрочем, что тут странного? Семнадцатилетний парень, отчисленный из ПТУ за неуспеваемость и работающий сборщиком стеклотары или грузчиком в продуктовом магазине, тоже говорит своей жирной тёлке, продающей стиральный порошок в магазине напротив, что любит её: так принято. Тёлка опускает томные глаза и кокетливо виляет хвостом; правда это ли нет, ей, верьте – не верьте, по барабану.

Лизе тут же, как по команде, полезли в голову шедевры народной мудрости, вроде: семья необходима для выживания, характеры в браке притираются друг к другу (а точнее, в браке стирается индивидуальность, ну да ладно), со временем отношения крепнут, а мужик превращается в человека, если правильно себя с ним поставить. Уж эта мне фолк-педагогика, эти мне мудрствования лукавые вперемешку с причитаниями, как у Ларисы Румарчук: «Не буду сына лепить из глины, не буду бабу лепить из снега, а буду, плача, лепить мужчину, чтоб был похож он на человека».

Я, конечно, немного тенденциозна, дорогая моя, но что поделаешь? Не хочу я ни плакать, ни лепить. А она сдалась. На время. Многие сдаются «на время», а потом, очнувшись, понимают, что времени у них лично больше нет. Ближние намазали их время на свой хлеб и сожрали, и сказали: это было твоё решение. Что-то не нравится? Вали отсюда. Но если всерьёз попробуете свалить, то вас ждёт серьёзное испытание. Не уговоры ближних, нет, – ваши собственные предрассудки. Лиза помогла ему раздеться, лечь удобнее и в темноте нашла пачку анальгина – нет, свет всё-таки не отключили за неуплату, просто лампочка перегорела. Он плёл всякую чушь с душераздирающим выражением лица, смутно улавливаемым в темноте и достойным рабби Шимона, повествующего ученикам о небесной колеснице 19. В глазах его стояли слёзы, и проч. Из квартиры снизу, где жили малолетние братья-панки, украсившие подъезд граффити «Рэп здесь убивают», доносился голос верховного культуртрегера всея Руси, версия 1985 года:

Ранним, поэтому особенно ненавистным утром, Лиза пошла в аптеку. Ты тоже сова и можешь прекрасно её понять. Худшие, самые холодные, мутные и тошнотворные часы – с шести до девяти. Может быть, не совсем до девяти – так, до восьми сорока. Чёрт с ним.

Анальгин закончился. Лиза сказала Андрею, что, в крайнем случае, надо заставить себя встать и начать делать упражнения на растяжку.

– Что?!!

– У меня было ущемление поясничного нерва, я посидела на шпагате минут двадцать и смогла ходить, а до этого мне даже лежать было больно.

– Отцепись от меня со своими идиотскими каратистскими штучками! У меня нулевая растяжка. Ты не в курсе, да? Позвони врачу. Я их ненавижу, но пусть приедет хоть одна сука… они должны какие-то уколы делать.

Лиза позвонила. Ей ответила сонная и злобная дежурная:

– Девушка, у нас все машины как бы заняты. Скажите мужу, пусть пьёт анальгин.

– Он не помогает.

– Пусть тогда идёт к хирургу в поликлинику по месту прописки. Не занимайте линию, у вас не такая серьёзная проблема.

– Скажи этой твари, – вежливо проговорил Андрей, которому Лиза дала прослушать полезный совет, – что я не могу встать.

Лиза сказала.

– Идите к хирургу, – с нажимом повторила девица.

– Бесполезно, – сказала Лиза, прикрыв трубку ладонью. – Им по хуй.

– Дай мне эту шлюшку, я её сейчас отхерачу. – Андрей с трудом приподнялся на постели, чтобы взять трубку, но на другом конце провода уже раздавались гудки. – Что ж, придётся пить анальгин. Морфия же нет.

– Анальгина тоже, – сказала Лиза.

– Если мне не помогла одна пачка, то и вторая не поможет. Прикинь, я получу инвалидность. В двадцать семь лет. А кто-то добивается государственного пособия только к шестидесяти. Мне будут завидовать все старые хрычи всех подъездов. Ты куда?

– В аптеку.

– Тебе же на работу надо.

– В кои-то веки ты вспомнил, что мне надо на работу, значит, не надо меня отвлекать, – хмуро отозвалась Лиза, натягивая свитер.

– Ты опять?! Нет, бля, ты меня сведёшь в могилу. Но у тебя будет чувство вины. Я тебе его гарантирую. У любого порядочного человека на твоём месте будет чувство вины. Купи мне лучше морфия. Быть морфинистом романтично. А дешёвые обезболивающие – дикий моветон.

Не дослушав тираду, Лиза хлопнула дверью и только на улице поняла, во что ввязалась.

Кёнигсбергская погода не более предсказуема, чем лондонская. Местные дожди немногим отличаются от израильских, сваливающихся на головы людям сразу после удушающего хамсина, в стиле «все воды твои и волны твои прошли надо мною». Если вы заметите, что многие кёнигсбержцы не открывают зонтов, не удивляйтесь: ветер тут в стиле «зонт всмятку». Не только сие непрочное средство защиты от хлябей небесных, но и вы будете раздавлены дождём, прижаты порывом сырого ветра к ближайшей стене (вы не успеете рассмотреть, стене чего – немецкого дома, супермаркета, психодиспансера, потому что ваши глаза будут наполовину закрыты ещё не окончательно вывернутым наизнанку зонтом: если держать его прямо над головой, ветер немедленно переломает спицы, а так у вас есть шанс сохранить целыми хотя бы половину из них), шум воды напомнит вам «Реквием» Моцарта или самую мрачную и длинную композицию немецкого нойз-электронщика. Не думайте, что у вас больше возможностей уцелеть во время дождя, если вы мужчина. Я сильная женщина, следовательно, сейчас описываю то, что ждёт вас. Слабых женщин в такое время на улицах Кёнигсберга в принципе не бывает. Иногда попадается очень не местная, не очень знакомая с климатическими достопримечательностями дамочка; в состоянии лёгкого шока она топит шпильки в луже, провожая взглядом зонт, вырванный ветром из её рук.

Лиза укрылась под козырьком аптеки, потому что идти было невозможно. Вода полностью залила брусчатку. Водители напоминали оснащённых автомобилями Христов. Брызги от колёс разлетались во все стороны. Ей казалось, что она стоит напротив дождя всю жизнь, примерно как Штефице Цвек у Дубравки Угрешич 21 казалось, что она всю жизнь ползает по кухонному полу, собирая горошины. Глобальная проблема центральноевропейской литературы. Zeitgeist 22, наконец-то настигнув тебя (нашёл ты меня, враг мой!) 23, безмолвно вопрошает: где ты был всю жизнь? – и ты, иногда не в силах ни ответить, ни даже осознать, что тебя спрашивают, понимаешь, где. И зачастую лучше смерть, чем это понимание. Я не шучу. Впрочем, можете думать, что шучу, если вам так удобнее.

Она опоздала. Приди она чуть раньше, Андрей бы не взял трубку или не стал разговаривать так откровенно. Он не расслышал шорох ключа – именно шорох, бывают такие замки. А Лиза расслышала вот что:

– Вечером я не могу к Зойке ездить. У меня жена дома. Какие менты? Какой притон?! Это же не казино. Тут никто ни к чему не имеет права придираться. Кому какое дело, как кто проводит время? Блядь…

Лиза застыла в дверном проёме, как статуя Фемиды, но с открытыми глазами.

– Всё, не могу говорить, извини, – нервно произнёс Андрей и швырнул трубку.

– Кто такая Зойка? – поинтересовалась Лиза тоном, каким обычно спрашивают, где находится ближайший хозяйственный магазин.

– Сейчас будешь бить лежачего, да? – предположил Андрей. Простыня вокруг него была засыпана пеплом. – Замечательно, всё идёт наилучшим образом, осталось только приготовить саван.

– Я терпела твоих приятелей, не наводя подробных справок, кто они, – сказала Лиза, включая электрический чайник, – терпела твою клиническую безработицу и твою идиотскую тётю. Но это уже перебор. И что за разговоры о притонах и ментах? Ты куда-то ввязался? Я имею право знать, тебе не кажется?

– А я имею право тебя выписать, – меланхолично заметил Андрей. – Ну, не сейчас, конечно. Вот только приду в себя…

– Выписывай, – сказала Лиза. Она выпрямилась и скрестила руки на груди.

– Мне уже плохо от тебя, блядь. Этот запах дихлофоса… чёрт-те что. На черта он тебе?

– Вам с тётушкой плевать, что в квартире полно пауков. А мне почему-то нет. Прикинь? Я не знаю, чем ещё их травить. Я, кстати, проветривала квартиру. Форточка была открыта, но ты пожаловался, что тебе холодно. Я закрыла её. Что ещё хочешь узнать?

– Как же мне надоело всё это! – воскликнул Андрей. – И пожрать нечего в этой квартире. Хоть сдыхай.

– Пусть твоя тётя драгоценная готовит! – прошипела Лиза. Всему должен быть предел, подумала она. Всему.

– Она болеет.

– Болеет, да? А кто мелочь тырит у меня из карманов, ты, твоя больная родственница или Николай Валерьевич Галл? Передай ему, пожалуйста: пусть пьёт на свои гонорары, а не на мою зарплату! Думаешь, я ничего не замечаю? В первый раз я решила, что по рассеянности забыла, сколько у меня осталось денег, но…

– Ты меня утомляешь, – перебил Андрей.

– Зато моя готовка, уборка и зарплата тебя не утомляют. Я за твою хату с кучей сомнительных типов и долбанутой бабкой на тебя двадцать пять часов в сутки пахать не обязана, понял?

– И ты меня бросишь в таком состоянии? – так же меланхолично поинтересовался Андрей.

– Пока нет. А там посмотрим, – сказала Лиза, холодея от собственной наглости. – Давай ты выпьешь эту дрянь, и начнём сначала. Кто такая…

– Лиза, – донёсся из соседней комнаты голос тёти Веры, – ты мой для давления-то этот куда вчера дела? У меня, чувствую, опять давленье-то!

– Это она о чём? – обморочно спросила Лиза. Чайник вскипел. На стене, возле белой полосы бордюра, сдыхал паук размером с мобильный телефон.

– О тонометре, – сказал Андрей. – Давай это закончится мирно, или как?

Лиза вышла из комнаты и набрала номер Аси Шлигер.

– Ты уже проснулась? Извини, но у меня к тебе идиотский вопрос. Если я скажу редактору, что из-за болезни мужа не могу выйти на работу, он выгонит меня сразу или постепенно?

– Потребует справку, – сообщила Ася. – А я не сплю. Сижу, читаю «Зогар», на работу зайду, но поздно. Чё мне там делать?

– Врач отказывается приезжать, а муж не может дойти до больницы.

– Ну, тогда старый гондон ничего не скажет, но потом, когда ты забудешь об инциденте и расслабишься, уволит. Это одно из его любимых развлечений. Тебе придётся туда пойти. Увы.

– Зачитай мне какую-нибудь фразу, – попросила Лиза. Соседи наверху включили телевизор. Женщина-диктор заверещала что-то о глобализации. О, непревзойдённая акустика немецких домов девятнадцатого века! В каждом из них можно петь протестантские гимны или, по меньшей мере, записывать альбомы, – но жить в них… 24

– Тебе правда так плохо? – спросила Ася с плохо скрытым чувством вины в голосе. – Хорошо, я приду раньше. Не думала, что у вас всё настолько запущено.

– Помнишь, о чём я тебя просила? Хотя можешь не читать. Я уже от безысходности дурака валяю.

Ася вздохнула, будто не зная, смеяться ей или расстраиваться.

– «Дни коротки, заимодавец теснит, глашатай взывает весь день. А жнецов поля мало, да и они на краю виноградника. Они не ведают точно и не знают, куда им идти».

– Отлично сделано, – редактор ткнул пальцем в газетную иллюстрацию разных оттенков пива. Кажется, это был прибрежный пейзаж – одна из многочисленных, так сказать, кос. – А теперь у меня к вам вопрос, господа. – Редактора окружали Ася, Лиза, Иван Токарев, секретарша, наборщица с похмельным выражением глаз цвета пива, которую Феликсович, наверно, взял только по причине их отдалённого внешнего сходства: печатала сука отвратительно, – полуспящий верстальщик и паук размером с портсигар. На столе стояли чашки с кофе цвета пива (так заваривала кофе секретарша) и лежала пачка писем, которые Лиза пыталась дочитать. «Дорогая редакция! Пишу вам по поводу коммунальных платежей в нашем районе. Когда в нашей квартире был устроен пьяный дебош…»

– Кто хочет заработать? – агрессивно осведомился редактор. За этим вопросом что-то крылось. Что-то не то. Поэтому жадный до денег, но осторожный верстальщик промолчал и даже взялся за кружку, чтобы доказать, что он тут не причём, и ему на всё наплевать; на самом деле ему было наплевать только на вёрстку. Секретарша вскинула было голову, но редактор смерил её полупрезрительным взглядом, молчи, дескать, ты только в постели можешь зарабатывать, отребье с набережной Баграмяна. Паук пополз вниз. Иван Токарев хотел что-то сказать, но тут в кабинет вломилась рослая полячка с концертного вида макияжем.

– Остатний раз сюда хожу! – возопила она. – Цо в вашем посольстве, паньство, не вем, як поведжечь по-росыйску, делается?!

– Пани Беата, – мрачно проронил редактор, – а можно как-нибудь в другой раз?

– Не! – взвизгнула полячка и более решительно повторила: – Нет! Я сюда хожу о с т а т н и й раз.

Редактор выразительно посмотрел на Асю, и она вышла из кабинета вместе с полячкой и Иваном Токаревым. Верстальщик посмотрел на Лизино выражение лица и с холодной усмешкой пояснил:

– Это ж «Местный вестник».

– Пойдёшь ты у меня с работы, – предупредил редактор, начиная потихоньку звереть. – Это, как выразилась пани Беата, остатний раз, когда я от тебя такое слышу и не выгоняю. Хорошо. Статью о специфике посольства придётся напечатать в следующем номере, а не в октябре. Итак. Кто хочет заработать?

– Я, – твёрдо и решительно произнесла Лиза. Секретарша недовольно покосилась на неё. Наборщица прикусила язык.

– Допустим, – с оттенком иронии ответил редактор. – Короче. Надо отредактировать мою книгу о специфике истории Калининграда. Там есть некоторые вещи и про меня. Я сейчас занят, мне надо заключить сделку насчёт спонсорской помощи. Вы у нас на ставке корректора, так что со многим справитесь. Но есть одна проблема. Вы человек не местный. Там надо… пойдёмте поговорим в мой кабинет.

Возле кабинета стояли Иван Токарев и очередной дед.

– Мы не занимаемся этим вопросом, – бубнил Иван. – Идите в электросеть.

– Там меня все шлют, – отвечал дед. – А я хочу знать: до каких пор мне терпеть всё это?

– «Тот отсвет, которым освещается высшая Мысль, называется Бесконечным, и из него она возникает, и существует, и светит тому, кому светит. И на этом зиждется всё. Блаженна участь праведников в этом мире и в мире грядущем!» Он попросил тебя добавить мыслей в его словесный кисель?

Лиза представила себе исторический Кёнигсберг, со всеми Альштадтскими ратушами, Берлинскими дворами и Кафедральным собором в середине, а на этом фоне – редактора с кружкой немецкого пива, трясущего немытой бородой и орущего про скандинавскую мифологию. Ей стало тошно.

– Конечно, – продолжала Ася, – никто из нас за такой короткий срок не перепишет за него эту чушь, за которую поляки обещали ему много злотых. Не знаю, какого чёрта. Мы все заняты, а ты не делаешь репортажи. Но если бы у меня было время, он дал бы эту ахинею мне и заплатил бы… ну да ладно.

– Считаешь, что я продешевила? Представь себе, я это знаю. А что делать?

– Я раньше сама его правила, – Ася передёрнула плечами, – когда была на ставке корректора. Года три назад. Кошмар.

Редактор был патологически безграмотен. Скорее всего, только умение заключать сделки со спонсорами сделало его редактором. Или он просто бегал за пивом кому надо?

– Я проглядела эту фигню, – сказала Лиза с лёгким отвращением, – там ещё что-то про символ бога солнца у немецких архитекторов и про синагогу полная чушь. Это перемежается воспоминаниями редактора о рыбалке и первой сволочной жене.

– Да, он нас, чёрненьких, не любит, – равнодушно проговорила Ася. – Но сейчас не он меня имеет, а я его. Ты ведь это давно заметила. И я скоро уеду, а он останется. Тебе какое пиво? «Балтику» третью?

– Её цвет похож на бороду этого козла, – сказала Лиза, – и вообще, давай я сама за себя заплачу.

Ася проигнорировала последнее замечание.

– Я тут нашла в сети стишок одной девицы про скандинавскую мифологию, – сообщила она. – Вполне в духе нашего козла. Можешь поставить эпиграфом к его мемуарам.

– Это она всерьёз? – спросила Лиза, которую уже ничем, казалось, нельзя было удивить.

Ася пожала плечами.

– А Свентовит её знает. По крайней мере, забавно. Извини, что я раньше не пыталась тебе помочь. Ты ведь такая скрытная, по тебе мало что видно.

– Я не имею никакого морального права на повышенное внимание с твоей стороны, – спокойно улыбаясь, сказала Лиза. – Всё нормально.

– У меня есть друзья в этом городе. И всегда были. Я не могу всем, как ты выразилась, каждые пять минут уделять внимание. Но я не такая сволочь, какой ты меня себе представляешь.

Лиза хотела возразить, но Ася махнула рукой.

– Подожди. Меня к тебе потянуло, потому что ты кажешься самодостаточным человеком. Ты не нуждаешься в чьей-то дружбе, не заискиваешь. Если даже ты ищешь какой-то выгоды, то с достоинством, и это врождённое, этому не научишься. У тебя нет ни больного самолюбия, ни истерической потребности в любви, точнее, в садомазохистской пародии на любовь, как у большинства постсоветских баб. То, что ты оказалась в такой ситуации, не означает, что ты идиотка. Надо же было как-то решать чёртовы жилищные проблемы. Всё могло бы быть гораздо хуже.

– Я идиотка, – сказала Лиза. – Иначе всё могло бы быть гораздо лучше.

Охуеть, подумала она. Ей и в голову не приходило, что она производит на Асю подобное впечатление.

– Всё пройдёт, – сказала Ася, видимо, неосознанно подражая царю Соломону. Лизе почему-то вспомнилась интертекстуальная песня панк-группы «Инструкция по выживанию»:

Это надо слушать, потому что это звучит как оплеуха. Это и есть оплеуха – попсе и не то чтобы общественному вкусу, а общественным предрассудкам и понятиям обо всём на свете.

– Я поговорю с раввином, – сказала Ася, – может быть, он сделает что-нибудь. У нас нет еврейской службы занятости, как в Москве, но бывает, что нашим помогают найти работу или выбить деньги на лекарства. Проблема в том, что твой муж, видимо, не ощущает себя евреем. Наведи справки о его приятелях. Если там что-то не так… ну, понимаешь… Давай я к тебе зайду?

– Нет, – Лизе было заранее мучительно стыдно за сцену, которую Андрей мог закатить при посторонних, и за его враньё в духе комедии дель арте, и вообще за всё, что он делал. Ася это поняла и не стала навязываться.

В квартире никого не было. Кроме, конечно, тёти Веры, спящей в своей комнате при включённом телевизоре. На столе валялось письмо.

«Здравствуйте, Андрей Владимирович!

Ваша квартира в Угличе сгорела по вине ваших соседей (далее число и месяц), один из которых уснул с сигаретой, но всё отрицает. Деньги у нас тоже сгорели, включая часть имущества, поэтому заплатить вам за аренду не сможем. Нам сказали, что жильё застраховано не было, так что приносим свои соболезнования. Справку из ЖЭУ прилагаем.

Оксана и Сергей Хомяковы».

Некоторое время Лиза неподвижно сидела за столом, пытаясь понять, что происходит. Ей казалось, что она попала в дурдом. Зазвонил домашний телефон, и она взяла трубку.

– Можно Андрея? – осведомилась какая-то баба.

– Вы случайно не Зоя? – спросила Лиза, которой было уже на всё плевать. Если бы она увидела президента – могла бы спросить у него, не шпион ли он случайно Соединённых Штатов. Баба помолчала.

– А как вы догадались? – наконец вскинулась она.

Лиза до этой минуты переоценивала противников. Плебс есть плебс. При всей своей неизбывной вороватости, плутовстве и наглости плебей всегда уступает интеллектуалу. Простонародная хитрость сама по себе примитивна, как игры пятилетних детей. Главное – выбросить из головы предрассудки, вроде: «я творческий человек, далёкий от быта и не желающий с ним соприкасаться, я должен быть беспомощен в практической жизни»; «надо уважать наш народ, он трудится на наше общее благо»; «как интеллигент я не могу опуститься до уровня этих людей и действовать их методами» и т. п. Ибо опуститься до уровня этих людей у вас всё равно не получится, дорогие мои. Вы-то при желании сможете обматерить озверевшее быдло, воспользоваться его тупостью с тем же успехом, с каким оно пользуется вашей деликатностью, вырубить гопника в подъезде. А этот гопник при всём желании не сможет понять Джойса без комментариев, а с комментариями – и тем более. Мы с вами находимся в привилегированном положении. Это только кажется, что большевики все привилегии отменили.

– А вы подумайте, – предложила Лиза. – Вы считаете, что я ничего не знаю?

– Да я ему как раз хотела сказать: не выходи из дома, тебя эти сволочи караулить будут, – зачастила баба с белорусским акцентом. – Колька-то, сволочь, теперь весь в белом и в стороне. А Андрей долги должен платить. Проиграл до фига баксов. Вы в милицию только не ходите, там все куплены. У одной сволочи тётка в юстиции. Ему, типа, всё можно!

– А вы не знаете телефон Коли Рифатова? – окончательно обнаглела Лиза.

– Телефон!! – женщина истерически рассмеялась. – Сволочи этой! А что ему звонить? Что толку? Он у себя в Гданьском заливе по месту прописки отсидится, его всегда отмажут, мол, не было его при событиях! Сволочь!…

– Знаете, у меня есть сведения, что у вас, как бы помягче выразиться, роман с моим мужем, – совсем перестала фильтровать базар Лиза. – Это правда? Только отвечайте честно, иначе я вас найду и задам этот вопрос уже другим тоном, обещаю.

– Мне с вами встречаться на фиг не надо, – твёрдо и решительно ответила Зоя. – Вы, видно, всей правды всё же не знаете, иначе бы не стали задавать таких вопросов. Где Андрей?

– Не знаю, – сказала Лиза.

– Всё, – тихо сказала Зоя. – Мать вашу… Но вы не беспокойтесь. Вам ничего не будет. Долги-то не ваши, а его. Он никак… отыгрываться поехал.

– Куда, интересно? – процедила сквозь зубы Лиза. Ей захотелось выпить водки и сжечь и эту квартиру. Всё равно она здесь ничего хорошего не видела. – Туда же, куда обычно?

– На Киевской их люди ждут, – возразила баба. – Они теперь в какое-нибудь другое место поедут. Надоело всё как! Вы, короче, тихо сидите, про всякую фигню, вроде романов, забудьте, это вообще вас не касается. Если кому башку проломят, то ему, а не вам.

– Спасибо, – поблагодарила Лиза и решила идти в милицию.

Конечно, она знала цену ментам. Ещё с того тёмного, будто вечер, дня, когда по замёрзшей Волге, раздалбывая непрочный желтоватый лёд и напрочь игнорируя запретительные красные флажки, промчалась машина вечно пьяного участкового. Тринадцатилетняя Лиза увидела, словно во сне, как рядом с ней образуется приличных размеров полынья, и прыгнула обратно на берег. Жители ближайших деревень около двух недель после этого не могли попасть в райцентр, но менту было наплевать. Даже если бы кто-то по его вине утонул, менту ничего не было бы. Слушая Маришу, я думала: о да, я рада была бы сказать, мол, дай мне руку, читатель, я поведу тебя туда, где водятся честные менты, не ходячие схемы из писанины Марининой, а обыкновенные порядочные люди, – но я не знаю таких ментов, читатель. Иные по наивности стремятся защищать людей и наводить справедливость, но провидение в лице коллег делает из их подростковых идеалов отбивную. Потому правы те, кто говорит, что посещать ментов нельзя.

Но они не учитывают одного факта: те, кто угрожает в манере «напишешь заявление – тебе голову оторвут», нередко блефуют. Потому иногда посещать ментов можно.

Лиза подготовилась к визиту, прочитав соответствующую статью в серой уголовной книжечке, и даже надела женские джинсы, а не мужские. На собственную безопасность ей было уже плевать, а на джинсы почему-то нет. Тут снова зазвонил телефон.

– Вы когда покроете платёжный счёт, вам пристава сюда прислать, что ли, – без интонации прошелестело печальное сопрано. – Вот проблемный район, с каждым жильцом мучаешься, как с писаной торбой.

– Скоро, – мягко ответила Лиза и повесила трубку. Затем прошла в комнату тётки, отметила, что старая гарпия не спит, и спросила:

– Тётя Вера, вы ведь с голоду не умираете? Так давайте вашу пенсию, я её в РКЦ отнесу и частично покрою долги.

– Так… это… нету денег у меня, – слегка удивлённо ответила бабка, не вставая с кровати.

– То есть, вы их потратили? – так же спокойно продолжала Лиза. – А когда и на что, простите? Из квартиры вы не выходили, во всяком случае, при мне. Вы ели картошку и мясо, купленные на мои деньги. Продукты для супа Андрей покупал на деньги, которые занял у Коли Рифатова. Я не понимаю, тётя Вера.

Может быть, бабка тайком свихнулась и копит деньги на отдельную квартиру, мелькнуло у неё в голове. О, это спокойствие отчаявшихся, эти шутки за час до повешения. Метафизический пепел Люсьена Шардона стучит в наши сердца 26.

– Так… куда же он дел-то их?! – вдруг вытаращила глаза старуха и привстала на своём нафталиновом ложе. – Я же… Андрюше-то… пеньсею-то отдала, а он ещё занимает чего-то! – Сообразив, что сказала лишнее, бабка стала шарить глазами по стенам, как студент на экзамене, подсознательно желающий обнаружить подсказку на стене или потолке или просто не желающий встречаться взглядом с усмехающимся преподавателем.

Как всё просто в жизни, о Боже, подумала атеистичная Лиза, в семнадцать лет умиравшая со смеху над стихами религиозных поэтов в журналах «Знамя» и «Новый мир».

– Скалирост у меня, – в очередной раз пояснила бабка. – Ничего уж не помню. Куда кто пошёл, чего видел… Этта 27 Коля-то спрашивает у меня: тётя Вера, кто такой Шекспир? А я чего-то по телевизору-то помню, вот и говорю ему: дак композитор. А он говорит: нет. Как же всё упомнить-то, кто чего делал и зачем приходил?

– Вы мне, тётя Вера, зубы не заговаривайте, – с угрозой в голосе посоветовала Лиза.

– Я… не помню, – нагло глядя ей в глаза, повторила старуха.

– Хорошо, а куда вы клали пенсию? Давайте я посмотрю.

– Чего ты привязалась-то ко мне? – завопила тётя Вера благим матом. По телевизору шла реклама пива, и Лизе мгновенно пришёл на ум редактор с его неотредактированным шедевром. Чёрт бы его побрал… писатель, бля.

– Значит, вы отдали ему деньги, не зная, на что он их потратит, – продолжала Лиза терпеливым тоном, достойным психотерапевта со стажем. – Или – зная? Вы не хотите поговорить об этом?

– Отвяжись от меня, сволочь такая! – заорала тётя Вера. Соседи снизу застучали шваброй в пол. – Обокрасть меня хочешь! Ой, за что ж такое наказанье-то?! Люди! Люди! Грабят!

– Заткнитесь, – тихо попросила ошалевшая от такой наглости Лиза, но было поздно: в дверь ломились соседи из хазы напротив.

– Грёбаный кирпич, – сказал муж, сомнительный дядька в рубашке с закатанными рукавами, – я только «Владимирский централ», нах, включил, а ваша бабушка мне всё заглушает, как сирена.

– Может, «скорую»? – спросила жена, грузная крашеная блондинка с красной, как арбуз, физиономией.

– Умираю! – продолжала голосить тётя Вера. – Ой… сердце!!

– А грабят кого? – недоумённо вытаращился сосед.

– Бабушке кошмар приснился, – сказала Лиза, её саму клонило в сон. Она не понимала, что это – затянувшееся недосыпание или реакция психики на стресс.

Телефон больше не звонил. Когда Лиза вышла во двор встречать врачей, то заметила краем глаза незнакомого мужчину в серой куртке, прогуливающегося возле их дома. Увидев её, он затушил сигарету, швырнул окурок мимо урны и побрёл к перекрёстку.

Она бы давно обыскала ящики письменного стола Андрея, но мешала тётка. Полусонный врач нашёл у старухи возрастные изменения сердечно-сосудистой системы, прописал корвалол и уехал. Теперь оклемавшаяся тётя Вера слонялась по квартире, натыкаясь на бьющиеся предметы и проклиная Лизу.

– Ты чего дверь-то в комнату заперла? – бодро кричала она. – Ищешь чего, деньги, что ли, сволочь поганая?

Лиза, стараясь на ходу не отрубиться, рылась в бумагах. Чёрт знает что: ни одного лишнего клочка бумаги с наводящим номером телефона, ни одного магазинного чека с набросанным на обороте наводящим адресом, ни одной подозрительной фотографии, не говоря уже о любовных письмах. Неплохо было бы исследовать мобильник Андрея, но он исчез вместе с хозяином. Звонить в мусорскую насчёт пропажи без вести было нельзя: трое суток ещё не прошло. Она решила позвонить насчёт карточных долгов, но неизвестный абонент опередил её.

– Ты только попробуй ментам чё сказать, – произнёс недовольный мужской голос, когда Лиза взяла трубку. – У одного человека родня в юстиции. Тебя не убьют, если особо нарываться не будешь. Но разбираться бесполезно. Его тётка тут липовых справок квартировладельцам навыдавала, что у них долгов по коммуналке нет, они квартиры продали, а долги остались, и новые жильцы их будут платить. И хрен кто чего докажет. И тут то же самое. Только бумажек нет никаких, типа, платёжек. – Мужик хрипло засмеялся. – Тем более никто не докажет. Так что всё нормально. Только ты на учёте. Вечером лучше никуда не ходить, к квартире человек приставлен. Есть чем платить?

– А сколько он должен? – машинально спросила Лиза.

– Эт смотря кому.

– Мне всё равно, кому.

– Ну, одному человеку, например, двенадцать тысяч. Андрей своей тётки пенсию просадил. Отыграться хотел.

– Я тут не причём. Оставьте меня в покое. Я этих долгов не делала.

– Меня не волнует, – невозмутимо ответил мужик. – Мы его ещё поищем, если чё, опять тебе позвоню. За базар надо отвечать. А этот фраер пургу гонит и думает, бля, что ему всё можно. – Он повесил трубку.

Лиза понимала, что надо поставить определитель номера, но на него не было денег, и придти к ментам с солидной взяткой, но на неё не было денег. Она достала с антресолей шпатель и старую малярную кисть, взяла приготовленную со вчерашнего вечера банку краски и пошла в подъезд. Туда и без всяких маньяков и шантажистов было страшно зайти. Лиза хотела заставить соседей скинуться на краску, но это было бесполезно. Соседи не желали скидываться даже на водку. Лиза стирала пыль с почтовых ящиков и думала: это не глупость, это стихийный экзистенциализм. И вообще, нельзя жить в грязи. Умирать – тем более. Мимо прошёл сосед из хазы напротив и дико посмотрел на шпатель, лежащий на нижней ступеньке.

– Эй… соседка… это, как тебя там? Коньяка не хочешь?

– А у вас есть? – спросила Лиза, прикидывая, что эти люмпены тоже кого-то ограбили: по логике вещей, денег на коньяк у них быть абсолютно не должно.

– Есть, – ухмыльнулся сосед, – собственного производства.

– Спасибо, самогон не пью.

– А зря. Ты бы хоть раз к нам зашла. Хоть за сраной тряпкой. Чё ты такая необщительная?

Из ближайшей к выходу квартиры доносился пронзительный голос Тома Йорка: «Fa-a-ade out aga-a-a-ain… Fa-a-ade out again…» Лиза не могла объяснить этому типу, что давно уже хочет отдохнуть от общения, что одиночество – её хлеб и вода, что в далёком от его представлений царстве другого мира существует понятие своей комнаты и пятисот (сумма условна) денежных единиц в год, а ссать в подъезде вовсе не обязательно. Сосед выплюнул бычок и щёлчком отправил его за порог, в сырую полутьму.

– Ты смотри, это… Если тебе кто скажет, что я сидел, пойми правильно: я за «Баунти» сидел.

– Что?…

– Ну, палатку с «Баунти» погаными обчистил. А в кассе – хрен с полтиной. Тут мусора и повязали, суки, бля, с гербом. Спокойной ночи.

Мужик в серой куртке не пожелал ей доброго утра, он лишь прошёлся с хозяйским видом по брусчатке напротив дома и бросил на Лизу выразительный взгляд. Если бы она задала ему идиотский вопрос, типа: «Вы сюда переехали?» или: «Не подскажете, где я вас видела?», он бы молча усмехнулся и, не торопясь, пофигачил прочь. Всё и так было ясно.

Несколько часов подряд она искала повод отпроситься с работы пораньше: наверняка эти ублюдки знают, во сколько заканчивается её рабочий день. Наконец придумала: похмелье. Если бы она соврала, что у неё СПИД, блюститель прусских традиций послал бы её к чёрту, но похмелье принадлежало к числу тех немногих вещей, которые вызывали у него понимание и сочувствие.

– Вы скоро закончите правку? – сурово спросил он, когда Лиза уже была в дверях. – Сроки поджимают.

– Скоро, – кивнула она. – Более чем.

Лиза шла к общежитию на улице Z, прекрасно осознавая, что её могут обматерить, спустить с лестницы или просто не пустить в сей приют пролетариата (перемежаемого люмпен-интеллигенцией в лице Коли Рифатова и, кажется, кого-то ещё, чуть ли не бывшего преподавателя кантовского университета, уволенного за пьянство), ну так что же? Возле пролетарского приюта пили пиво кавказцы. Внутри было пыльно и пахло раствором для гипсоплиты.

Они наверняка не знали, что Лиза случайно запомнила номер комнаты Коли Рифатова, точнее, комнаты его бабы. Так получилось.

– А Зои нет, – сказал пожилой охранник, перебирая, как чётки, ключи от подсобных помещений.

– Не знаете, когда она будет?

Он пожал плечами.

– Может, будет, может, нет.

Лиза в очередной раз поняла, что она никакой не экзистенциалист, а так, дурака валяет. Истинные, до мозга костей, экзистенциалисты попадаются только среди простонародья. Плебс безнадёжно пассивен, равнодушен ко всему, кроме двух-трёх навязанных извне «ценностей», способен делать хоть что-то лишь тогда, когда «жареный петух в жопу клюнет», и мыслит совершенно извращенческим способом. Когда система вбитых плебею в подкорку шаблонов даёт сбой, представитель низшего сословия начинает пороть восхитительную, достойную пера Ионеско чушь. Возможно, это и есть настоящая свобода мышления. Ведь у каждого из нас есть система, пусть не столь упрощённая и смехотворная, нежели та, которую принято навязывать недоумкам, но всё-таки система. А освобождённое от предрассудков и правил мышление экс-пэтэушника ни за что не цепляется и пусть ненадолго, но приобретает непостижимую, почти космическую лёгкость. Ну да ладно.

– А телефона её или Коли Рифатова у вас случайно нет? – спросила Лиза. – Очень надо. Я сим-карту поменяла, а его номер у меня на бумажку не был переписан. Но, говорят, его давно здесь не видели.

– Почему давно? – пожал плечами охранник. – Вчера тут с бутылкой пива ходил. Весёлый такой. Говорит, кодироваться раздумал. Мы телефоны жильцов специально не собираем, но кое-что у нас остаётся, на случай, если что случится с кем. – Он снял с пыльной полки пыльную, советского производства, тетрадь и агрессивно пролистал. – Пишите. 8962-262-62-62.

На вахтёрском лбу было написано следующее: опять бабы Колю донимают, скандал скоро будет, ревность, мыльный сериал, ох, посмотрю, посмеюсь в своё удовольствие! Кто сказал вам, что пожилые дядьки охочи до скандалов и сплетен меньше, чем пожилые тётки? Этот человек был клинически ненаблюдателен.

Лиза поблагодарила дядьку, сунула ему десятку на пиво (авось язык придержит) и пошла прочь. В тихом дворе, не выходящем на детскую площадку, она набрала номер. Ответа долго не было. Потом чей-то голос, заглушаемый уличным шумом и телефонными помехами, буркнул:

– Алло.

– Это Коля? – спросила Лиза.

– Это… Коли здесь нет.

– Но ведь это его номер?

– А он мне телефон продал, а себе новый купил, – вякнул мужик. Теперь Лиза поняла: это и правда не Коля. В голосе мужика была какая-то лажа. Странная, подозрительная неуверенность.

– Передайте ему, что у него будут проблемы, – посоветовала Лиза. – Тут милиция интересуется у его знакомых, где он.

(Как позже выяснилось, Лиза была недалека от истины.)

– А я-то здесь причём? – заорал мужик. – Вы ему это и говорите!

– Я пока не знаю, где он. А вы? – осведомилась Лиза с оттенком издёвки. На том конце провода послышались гудки.

Лиза выдержала паузу и подключила услугу «конфиденциальный вызов». Надо было проверить: вдруг Коля Рифатов, узнавший от Андрея её номер, испугался разборки и передал трубку своему собутыльнику. За то время, что она дожидалась ответа, с собутыльником вполне можно было договориться. Сразу перезванивать было нельзя. Она побрела домой. В подъезде поддатый сосед курил «Родопи» и плевал за порог.

– Эй, а на фига ты стены тут красила? – спросил он. – Это ЖЭУ должны делать текущий ремонт. Мы им за это как бы платим.

– А вам не противно заходить в этот подъезд?

– Противно, хотя, вообще-то, по фиг. У нас в камере грязнее было.

– Вы мне сами как-то предлагали скинуться на краску для подъезда, потому что ремонт здесь ведётся чисто теоретически, – Лиза говорила соседу «вы», хотя он был старше неё дай Бог лет на одиннадцать. Это помогало создать между ними непрошибаемую стену. Сосед иногда хамил, но в интеллигентские дела не лез и замок взломать не пытался.

– Чего-о? – изумился бывший зэк и чуть не уронил сигарету.

– Забыли?

– А чего забывать, я не говорил такого.

– Говорили.

– Значит, пьяный был. – О, это неизбывное неумение русского человека отвечать за свои слова, это вечное железобетонное алиби – «пьяный был». Пьяному и сумасшедшему в России всё можно. Вменяемому и трезвому в России если что-то и можно, то лишь изредка.

– Дайте сигарету, – вдруг попросила Лиза. Она не курила уже три года, но сейчас пришёл пиздец. Ей нужна была сигарета, как соломинка утопающему. Она осторожно взяла эту дешёвую болгарскую гадость и пошла наверх. Сосед смотрел ей вслед и периодически плевал себе под ноги.

Было уже поздно. Форточка была открыта, в комнате – полно мошкары. «Наш район наиболее близок к природе», – говорил местный чиновник в недавно откорректированном Лизой интервью. Она устало набрала всё тот же номер.

– Алло, – ответил Коля Рифатов. – Алло, – повторил он нервно, – я слушаю.

Лиза молча торжествовала: это и требовалось доказать.

– Привет, Коля, – мягко сказала она.

– Ёбан в рот, – сказал Ник Валерий, – тебе чего всё время надо, а?

– Это я у тебя должна спрашивать: что за детские выдумки? Он, типа, телефон продал! Если бы ты сейчас мог определить номер, история повторилась бы, или ты успел придумать новый сценарий? Стыдно, Коля.

– Я тут вообще не причём, – мрачно ответил Ник Валерий Галл.

– А кто причём? Спустя сутки я имею право обратиться в милицию в связи с исчезновением человека. Про ваш преферанс я уже молчу.

– И молчи, – посоветовал Коля, – там все повязаны, я сам не знал, что будет такая фигня. Всё будет нормально, он скоро вернётся.

– Меня второй день караулит в подъезде какой-то тип. Домой звонят с угрозами. Передай моему мужу: если он по-прежнему не хочет разводиться, но я его таки не устраиваю, всё может решиться более радикально – меня убьют, и он останется счастливым вдовцом.

– Я ему скажу, – неуверенно пообещал наследник Бодлера.

– А ещё ты велел своей бабе врать, что уехал в область, хотя ты в Калининграде, и тебя недавно здесь видели. Просто театр юного зрителя. Не надо считать людей глупее, чем они есть.

– И тебе того же, – злобно порекомендовал Коля.

– Дай ему трубку, если не трудно.

– Как я ему дам трубку?! – заорал Коля. – Его здесь нет!

– Не знаю, не знаю. От вас обоих любого вранья можно ожидать.

Послышались гудки. Лиза решила доконать его и снова набрала номер, но Рифатов уже отключил телефон.

В половине первого ночи дверь с мерзким скрежетом открылась, и в комнату вошёл Андрей. На нём был свитер – то ли новый, то ли чужой. Он достал из кармана бумажник, отсчитал несколько купюр и положил на тумбочку.

– Это компенсация мне за моральный ущерб? – сдержанно поинтересовалась разбуженная Лиза.

– Это для расчётно-кассового центра. На тебя страшно смотреть. Ты как будто сейчас мне по роже заедешь.

– Было бы неплохо, – сказала Лиза.

Несколько секунд они пристально глядели друг на друга.

– Ты полный мудак, – сказала она, – тебе это известно?

– Спасибо за мнение, я его учту.

– Постарайся. Как твоё здоровье – или ты всё это время ломал комедию, пытаясь меня разжалобить?

– Я ушёл из дома чёрт знает в каком состоянии, – с ненавистью в голосе начал Андрей, то и дело косясь на перегородку, за которой спала старуха, – чтобы не подвергать тебя опасности: меня бы стали здесь искать, выяснять, ты бы вмешалась, и добром бы это не закончилось. Мне уже лучше, но иногда кажется, что я подыхаю. Мне тебя очень не хватало. Я понял, как мне с тобой повезло. Господи, какие у всех жёны – то вульгарные курвы, требующие склады шуб и вороха цветов в целлофане, то истерички, бьющие посуду по любому поводу… Я тебя люблю, – признался он со сдерживаемой ненавистью в голосе.

– Да, я в этом уже убедилась, спасибо.

– Я старался держаться. В Угличе я почти не играл, ты же помнишь. Я понимаю, что это болезнь. Я книжки про это читал, но уже лет шесть не могу от этого избавиться. Меня же в Питере с работы на самом деле из-за игры выгнали, один подонок на меня начальству стукнул. А дочь начальника и в самом деле писала фигню, это я тогда правду сказал.

– Меня от тебя тошнит, – сказала Лиза. – Это тоже правда.

– И что, мне повеситься теперь, что ли?

– Ага, вперёд и с песней. Как хорошо – ты отойдёшь в мир иной, а долги платить буду я. А письмо из Углича ты видел? – Накануне Лиза положила его на холодильник.

– К сожалению. Что ж, – вздохнул Андрей, стягивая свитер, – значит, не судьба нам было зарабатывать сдачей квартиры.

– Замечательно. Нет… это уже ни в какие рамки не лезет. Ты полностью и окончательно офигел. Я не могу с тобой больше жить. Кто знает, что ты выкинешь завтра, послезавтра, через полгода?

– Бог.

– Уматывай отсюда. А потом уйду я. Лучше комнату в общаге снять, чем прозябать здесь, возле угольного котла, – там хоть центральное отопление.

– Что толку так жить? – спросил Андрей у мошкары на потолке и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты. Лиза в тихом бешенстве выключила лампу и заперла дверь. Она хотела уснуть, но не могла. Время текло, как вода из балтийских кранов после полуночи – издевательски медленно. В голове у Лизы вертелся перифраз Маяковского:

Наконец она встала, накинула халат и пошла посмотреть – покинул этот мерзавец квартиру или ещё нет. В ванной горел свет. Дверь была заперта.

– Если не откроешь, я вызову милицию, – предупредила Лиза. Ответом были молчание и слабый шум воды. – Ты вены решил порезать, не иначе? Вот будет сюрприз для тёти Веры. Кому же она будет дарить свою ветеранскую пенсию?

Дверь со скрипом распахнулась. Андрей сказал:

– Горячей воды нет. Я даже сдохнуть не могу по-человечески.

Что, ты думаешь, произошло затем?

Лиза сказала мне: «Я вела себя, как Эдварда из дурацкого романа Гамсуна. А он вёл себя просто как дурак».

Он сказал:

– Я же не настолько испортил отношения с тобой, чтобы мои шансы снизились до нуля. Я ведь всё понимаю и люблю тебя такой, какая ты есть.

Сейчас я тебе всё объясню. Ещё в школе одноклассники из неблагополучных семей научили меня играть в карты. Я не выносил математику, и игра в «пьяницу» стала почти единственным средством скрасить омерзевшие до потери пульса уроки. Я бы мог читать на алгебре книги, но негласной моралью класса это не возбранялось только девочкам, хотя и некоторых из них травили. Собственно, таких было всего три или четыре. Не травили только чемпионку школы по лыжам, у которой, кроме лыж, были ещё и мозги. А парням и вовсе читать всякую художку было нельзя. Надо было писать девчонкам непотребные записки, разглядывать фотографии непотребных баб, перешёптываться, угрожать, рисовать рожи на партах. Пожалуй, всё. «Ботаникам» устраивали «тёмную». Если такой мальчик был из обеспеченной семьи, бить его боялись, поэтому просто игнорировали.

О чём я? А, да, о «пьянице». Умение молниеносно перетасовывать подержанную колоду с изображениями голых баб ценилось в моём тогдашнем кругу невероятно высоко. Я научился этому. Семь лет спустя, в универе, одна пожилая преподавательница, Дора Иосифовна, сказала, что у меня руки пианиста. Перетасовывать карты – такое же искусство. А игре на пианино меня никто не учил. Моего прадеда-комиссара в-угадай-каком-году записали во враги народа. Он, говорит дед, не возражал. Он и был врагом народа. Сначала русского, потому что хотел отомстить за увиденные им в детстве пять погромов в разных городах черты оседлости. Потом советского, потому что сразу понял, какая это идиотская идея – создать Совдепию. Его расстреляли, а детям запретили проживание в Москве. Поэтому я родился в ненавистном мне Угличе, где все ненавидели жидов. Мать всячески пыталась забыть о своём жидовстве, но у неё не получалось: она была тоньше, интеллигентнее, просто красивее, чем её соседки, неряшливые, оплывшие тупомордые хамки. Толстых евреек тоже немало, но они красивее и колоритнее русских. Можно утверждать обратное, но это будет субъективное мнение в духе «гей, славяне, мойтесь в бане». Я тебе точно говорю.

Я стал играть на копейки, которые тратил на пиво и жвачку. В общем, ничего интересного. Перед поступлением в универ у меня проснулось религиозное чувство, конечно, под воздействием стресса, и я попытался бросить играть и курить. Мне стало на всё плевать, жизнь казалась скучной, учёба – тоже. Меня отчислили, отправили в армию, – лучше бы меня сразу отравили. Потом я был комиссован из-за вегетативно-сосудистой дистонии и вернулся в универ, где опять стал играть. Мне часто везло, и я врал матери, что подрабатываю, хотя работать во время учёбы не хотел из принципа. Я терпеть не могу наше ублюдочное, блевотное государство, ещё худшее, нежели «совок». Я не хотел кормить на свои налоги чиновную шушеру: слишком хорошо знал, что это за люди, но если я буду рассказывать ещё и об этом, то не закончу до завтрашнего утра.

Так как воровать по-крупному я не решался, то приходилось посещать общежитские комнаты, которые в кругу искушённых студентов именовались: «гадюшник», «притон», «Васина помойка». Неискушённые учащиеся и не представляли, что там творилось. Там даже торговали героином. Это не редкость для питерского или московского вуза с древними педагогическими традициями.

Почему я редко играл на автоматах у метро? Мне не хотелось созерцать прыщавых тупых подростков из рабочей среды или грязных полубомжей, в изобилии тусующихся там. А вечером можно было получить кирпичом или кастетом по башке: иногда быдло зорко следит за чужими выигрышами, хотя чаще у себя под носом ничего не видит. Ведь наблюдать за окружающим миром сложнее, чем пялиться в телеящик с передачей на тему «С кем спит дочь олигарха?»

В казино тоже были свои особенности. Туда то пускали чуть ли не всех, кто не похож на бомжа, то устраивали дресс-код, как в попсовом клубе. Кстати, это забавно, насчёт входной цены и дресс-кода: многие в эти поп-клубы не пошли бы ни за какие бабки. Не говоря уже о том, чтобы самим раскошелиться. Смешно наблюдать, как людям снижают самооценку и эстетический вкус за их собственные деньги. Это – едва ли не худшее заимствование у Запада. В древней иудейской традиции ничего подобного не было. Раввины заставляли соблюдать запреты, но они ни над кем не измывались. Люди платили деньги за еду и книги, а не за то, чтобы прослушивать дурацкую музыку на фоне оскорблений, которые надо считать тусовочным хорошим тоном. Но меня что-то не туда занесло. Я же, в принципе, не считаю себя иудеем. Меня даже крестили, чтоб я был как все.

Так вот, в казино захаживали жирные господа с ещё более жирными телохранителями и невообразимо тощими девицами под два метра ростом. Они смотрелись ужасно. Просто жалко. Я имею в виду и тех, и других. Это были жертвы моды и денег. Они не умели грамотно тратить деньги, презирали таких, как я, за то, что я не родился в богатой семье, а я их – за идиотизм. Но их выряжённые в смокинги охранники меня не презирали. Они просто имели право остановить меня на входе и забрать всю выручку. И ничего бы им за это не было. Впрочем, почему – «бы»? Однажды такое случилось, и ничего им не было.

А в комнате типа «Васина помойка» можно было поговорить о семиотике, гонзо-журналистике и новой модели компьютера. Если кого-то обвиняли в нечестности, завязывалась настоящая словесная дуэль. Если происходила драка, через неделю все мирились и шли обратно. В холодильнике почти всегда было пиво, даже если у хозяев почти не оставалось бабла. Это был мой потерянный рай. Кто-то живёт там сейчас? Не иначе, кубанские толстозадые девственницы с постными рожами и мечтой о несуществующем принце, соседствующей с неумением вымыть пол и заправить кровать. Какая мерзость… Я говорил тебе, что в женщинах ценю «золотую середину». Я и в игре ценил то же самое. Я не проигрывался в доску, но и не мечтал о миллиардах. Мой дед сказал бы: «Идише копф».

Но однажды началась чёрная полоса, и она тянется по сей день, начинаясь на Васильевском острове, на Третьей его раздолбанной – сейчас, наверно, Путин дал денег на асфальт, – вечно залитой дождём линии. Я почему-то стал проигрывать. Я решил, что это знак судьбы, и решил завязать. Иногда у меня получалось… завязывать. На пару месяцев. Когда меня уволили, я хотел занять денег у Васи, который работал в рекламной газете, чтобы заплатить квартирохозяину. Потом я хотел искать новую работу. Но Вася не дал мне ни рубля. Он очень изменился, жил у какой-то рекламной наглой шлюхи. Это она его туда устроила. Вася сказал, что каждый получает от Бога столько, сколько заслуживает, и что я достоин большего, нежели подобная милостыня, и что он теперь русский патриот и прихожанин церкви Успения Божьей Матери, или как там называется эта шарашка по выколачиванию долларов в пользу попов.

Я всё понял. Я был евреем, жидом. Пусть и на одну треть. Это никого не волновало. Молодёжная организация «Шаммай», набитая сионистами, которые почему-то не ехали в Израиль, была для меня так же чужда, как русский народ. Я собрал вещи и в мрачном настроении поехал на кладбище царевича Дмитрия с кладбища моих проклятых надежд. Ожидая поезда, просадил мелкие деньги в автомате из категории «однорукий бандит» и возненавидел себя, как хасид из Брацлава должен был ненавидеть грех.

Дождь сползал с неба, как нестиранная мятая простыня – с кровати. Я хотел сдохнуть. Я однажды пытался порезать вены из-за несчастной любви, но распространяться на эту тему не буду: тема та ещё… Да и с кем в восемнадцать лет такого не бывало? Так вот, мне казалось, что тогда, в восемнадцать, я был намного счастливее, я остро ощущал боль, хотя и был пьян в умат, а сейчас я был издевательски трезв и безразличен ко всему, включая себя и карты. Я хотел сдохнуть, но мысль о самоубийстве вытесняла из головы тупая серая пустота. Скажи, тебе плевать на меня?

– Знаешь, – с тихим остервенением проговорила Лиза, – мне за последние семь лет столько народа плакалось в жилетку, что я начала понимать: сочувствовать можно не всегда и не всем. У большинства жалоба становится блядской самоцелью. Почему я обязана слушать подобное, как откровения афонских монахов? Ты был бы рад, если бы я сказала, что мне плевать. Ты этого и ждёшь, потому что ты мазохист. А я не хочу ни жалеть, ни ругать тебя матом.

Сначала у Андрея стало такое лицо, будто он собирается её ударить, но потом он передумал и закурил сигарету «Родопи».

– Я чувствовал, что моя жизнь лужей растекается по василеостровскому асфальту, – сказал он. – Я ненавидел Углич, его убожество и липовые музеи с поддельными, за редким исключением, экспонатами, его холод и грязь. Уже тогда мне хотелось уехать в Калининград. Летом дядя Валя снова пригласил меня, и у форта Лёндорф я встретил Колю Рифатова, которого сто лет не видел.

Я посмотрел на него и понял, что жить можно легко, не заостряя взгляд на посторонних предметах, мало волнуясь и потому чаще притягивая удачу. Чисто житейскую, а не карточную… увы.

В картах Коле в том году тоже слабо везло. Матерясь и цитируя книгу Экклезиаста, он рассказал, что в помутнении рассудка связался с профессионалами высокого класса, которые научили его ряду интересных вещей, а в отместку попросили делиться выигрышем. Если бы он отказался, его труп через пару дней нашли бы в Гданьском заливе.

«Есть время играть и время проигрывать», – мрачно сказал мне Коля.

Однажды к нему зашёл Штацкий, известный в узких кругах шулер. Он за моей спиной намекнул Коле, что тот должен раскрутить меня на деньги, которые они потом поделят. Коля оказался в сложном положении: спорить со Штацким небезопасно, только он и меня не хотел подставлять. Мы сели играть. Я понял, с кем имею дело, и разглядел его аккуратно краплёные карты. Он поймал мой взгляд и хмуро сказал:

«Бля, если ты мне не веришь, а я честный человек, давай играть вашими».

Я понял, что имею дело с профессионалом ещё более высокого класса, чем подозревал. Я хотел отказаться, но знал, что у Коли будут серьёзные неприятности…

– Такое сокровище этот Коля, что ты ради него готов на всё! – сардонически усмехнулась Лиза.

– Тебе знакомо понятие мужской дружбы?

– О да! Ты уже весьма подробно ознакомил меня с этим… понятием.

Андрей долго молчал, разминая очередную сигарету. Сквозь жалюзи пробивался рассвет, холодный и тусклый.

– Лиза, ты в курсе, в чём твоя самая серьёзная проблема? Ты возводишь стену между собой и людьми, а потом утверждаешь, что её нет, а у тех, кто её видит, – обман зрения. Мы похожи тем, что окружены людьми, но при этом нас никто не понимает – возможно, потому, что мы сами этого не хотим. Правда, Коля понимал меня. Но речь сейчас не о нём.

– Да-а? А я-то, дура, думала: моя главная проблема в том, что у меня нет денег. Потому что большинство из них потратил ты!

– Это предел, – сухо отозвался Андрей. – Ты хочешь послать меня к чёрту окончательно. Я знаю.

На самом деле ей хотелось другого. Как в тюремной исповеди Уайлда – «занять в твоей жизни место, на которое не имею права». Ей хотелось взять его жизнь, разломать на кусочки и выбросить на помойку. «Там ей самое место. Это тоже любовь. Впрочем, пусть понимает, как хочет».

– Да, я во всём виноват, – продолжал Андрей, – но это не повод со мной так обращаться. – Все мы здесь во всём виноваты. Все, кроме тех, кто не выделяет денег на ремонт подъезда, чтобы сделать нашу жизнь чуть менее идиотской. Да, я расслабился, позволил себе плыть по течению. Как Коля сказал: «Меня все имеют, а я получаю удовольствие. Это единственное, что можно сделать в подобной ситуации».

– А я всегда считала, что надо бороться, пока не сдохнешь.

– А мне даже нравилось в нём это неумение бороться. Он сказал: «Я знаю много людей, у которых была масса проблем из-за того, что у них сильный характер».

– Пожалуйста, – разрешила Лиза. – Катись к своему Коле. Он поступил, как настоящий друг. Честь ему и хвала.

– Он отказался брать эти деньги, понимаешь? Он потом сказал Штацкому и его приятелю, чтобы они перестали требовать с меня долг. Так они через левых людей и его начали доставать.

– А сейчас – сейчас ты расплатился?

– Да.

– Правда, что ли?

– Ты мне не веришь?

– А я не знаю, кому я верю, – рассмеялась Лиза. – Наверно, никому. С какого возраста? Лет с пяти… И не надо.

Андрей хотел что-то сказать, но зазвонил телефон. Ему пришлось взять трубку и ответить парой односложных междометий.

– Пойду я в душ, мать его, – устало произнёс он, отложив мобильник. – Плевать, что воды нет. А ты – как хочешь.

Лиза поняла, что наступил долгожданный час. Андрей на этот раз не поставил автоматическую блокировку и не отключил телефон. Правда, в подобной ситуации это выглядело бы ещё более подозрительно. Лиза заглянула в папку «Сообщения». Человек, не спавший двое суток, имел моральное право забыть, что подобные сообщения необходимо сразу же удалять.

«Люблю, скучаю. Пишу с чужого телефона. Приезжай».

«Я на ул. Z. Зоя», – послано с того же номера.

Исходящие сообщения были стёрты. Входящие звонки были с самых разных номеров. Последний вызов был конфиденциальным. Когда Андрей вышел из ванной, Лиза, язвительно улыбаясь, полюбопытствовала:

– Имея такого замечательного супруга, я имею полное моральное право заглядывать в его телефон, не так ли? Вдруг шулерский номер обнаружу или ещё что новенькое. Вот это чей номер, например?

Андрей побледнел, как будто ему пригрозили расстрелом.

– Я просил тебя, и неоднократно, не скандалить с этими людьми. Ты только сделаешь хуже. Я и сам с ними ничего не выяснял, тем более при тёте Вере, из чувства приличия…

– Чувство приличия не позволяет тебе скандалить с этими людьми при тёте Вере. Зато оно позволяет тебе орать на меня при тёте Вере. А если это не шулер, значит, какая-нибудь баба, типа этой вашей пэтэушной Зои? Я видела sms. Что за фигня?

– Прекрати ревновать и вспоминать про то, как я ору на тебя при ком-то! Ты сама много делаешь для того, чтобы я на тебя орал.

– Может, и так. Но как насчёт твоего ора по поводу моего ухода? Если ты пропадаешь где-то ночами – это ничего, да? Если тебе бабы пишут с признаниями в идиотской любви – это в порядке вещей? А если я ненадолго ушла по делам, надо меня материть! Это тебе позволяет твоё чувство приличия.

– Я, между прочим, ждал и волновался, не зная, когда ты придёшь, а ты даже не объяснила как следует, на сколько ты уходишь! – заорал Андрей.

– Это всё левые отмазки. А ревновать я перестану, как только исчезнет повод. А пока всё только нагнетается, и чувствую, что мне придётся принять меры. Нечего мне голову морочить. Скажи мне, кто тебе сейчас звонил, а то это добром не закончится.

– Сколько можно твердить одно и то же?!

– Я тебе сказала: дай номер этого человека, а то мои подозрения увеличиваются.

– Хорошо, – с недоброй улыбкой кивнул Андрей и стал писать номер на обороте газеты «Дворник».

– Если я узнаю, что это Зойкин, не дай Бог ты ей хоть ещё одно сообщение пришлёшь или позвонишь.

– У тебя ещё есть какие-то вопросы, претензии, пожелания, предложения? – сдержанно поинтересовался Шейнин, отбрасывая газету.

– Да, – тихо сказала Лиза, выпрямляясь. Она понимала, что это уже слишком, но понимала также, что терпеть и молчать дальше – это тоже, в принципе, слишком, так что гори всё пламенем всех цветов радуги. – Мне надоело, что посторонние люди нагло роются в моих вещах, что они смеют нести обо мне какой-то бред, а я не могу даже подать на них в суд. После визитов твоих драгоценных приятелей я недосчиталась денег в ящике стола. В девятнадцатом веке за такое вызывали на дуэль. Сейчас у нас ни на что нет права. Права есть только у богатых воров. Я хочу жить в Центральном районе, и чтобы все от меня отвязались. Чтоб было центральное отопление вместо проклятой печи, и не набрасывались по выходе из дома неизвестно чьи собаки. Чтобы можно было спать ночью, а в магазине были трезвые продавцы, и чтобы ко мне на улице не лезли жирные хачи или твои знакомые, которым ты должен деньги. Я могу заработать артрит, потому что вынуждена стирать вручную в холодной воде, или астму, потому что вечерами в доме хоть топор вешай. Твой Рифатов курит пачками «Беломор» и только «Беломор». Опостылело общаться с тупыми, ограниченными людьми: мне с ними не о чем даже пить.

– Кто – Коля ограниченный человек? – пожал плечами Андрей. – Он артистическая натура. Он бывает утомителен, но у него есть свои плюсы, он не хочет мириться с окружающим бардаком, и…

– Артистические натуры ни с чем не хотят мириться. Зато окружающие зачастую вынуждены мириться с артистическими натурами. Мне это надоело. Мне всё надоело. И твоя шизанутая тётка – особенно!

– У неё не шиза, – хмуро проронил Андрей и после небольшой паузы добавил: – Лучше бы у неё была шиза.

Лиза затянулась сигаретой. Отвратительные болгарские «Родопи» казались деликатесом после «Беломора». Она подумала: я курю, как Тереза Дескейру у Мориака. Осталось только отравить кого-нибудь. Рифатова или домоуправа, к примеру. Цианистый калий продаётся без рецепта, для травли птиц, только это не разглашается. To be or not to be?

– Я пойду спать, – сказал Андрей.

Лиза не могла лечь спать просто так, сигареты хотя бы немного успокаивали. Было скотски холодно. От бабкиного храпа тряслись стены, из телеящика неслась несусветная чушь. Выключить его было нельзя: бабка заперла дверь изнутри.

– Ты вспомни золотое детство, – снова заговорил Андрей. – Ведь зимой у вас дома было ещё холоднее. Как ты тогда спала?

– Я от таких условий давно отвыкла. Я не Павел Корчагин и не страдаю революционным мазохизмом. У меня нет на данный момент высшей цели, ради которой я должна здесь мучиться.

Может, уйти с работы, подумала Лиза. Попили моей крови, твари. А жрать вообще нечего, кроме хлеба и макарон. Одна из худших пыток – лишение сна. Об этом знали и узники фашистских лагерей, и жертвы инквизиции. Об этом знаю и я.

– Она так и будет храпеть, – вслух сказала Лиза, – пока не сдохнет.

– Она всех достала, – ответил Андрей нехорошим тоном, – но не забывай, что она моя родственница.

– Я буду сдувать с неё пылинки, – тихо и яростно проговорила Лиза.

– Если тебе плохо, выпей валидол.

– Но он почему-то не действует на меня. На меня некоторые лекарства совсем не действуют. По-прежнему не могу спать под аккомпанемент всего вышеперечисленного.

Лизе хотелось переломать все вещи вокруг, но не было денег, чтобы купить новые. К тому же, некоторые вещи были бабкиными. Потом пришлось бы платить этой старой рухляди за ущерб. Чего она зря небо коптит, думала Лиза, она же ничего хорошего в своей жизни не сделала, работала кладовщицей, скорее всего – воровала, по её пакостной улыбочке видно бывшую воровку, привыкшую прикидываться дурой, чтоб не заподозрили. Старая кляча.

– Спи, – сказал Андрей и свалил в ванную. Когда он вернулся, Лиза лежала в постели с закрытыми глазами и пробовала считать – нет, не овец, а мерзких старух, которых она мысленно убивала из винтовки с оптическим прицелом.

Утром Лиза ушла, когда он ещё спал. От недосыпания её шатало, пришлось долго искать спрятанную старухой банку кофе. Бабка тоже всё ещё спала, и телевизор всё ещё орал.

Ася ждала её на Московском проспекте. Она сочувственно взглянула на Лизу:

– Да, ну и видок у тебя. Пошли, ребе уже на работе.

Лизе не понравилось, как Ася отзывается об её внешности, но она промолчала.

– Краше в гроб кладут, – продолжала тактичная журналистка, – ты прямо призрак из средневековой еврейской демонологии.

Лизе было трудно разжать губы, чтобы сказать: «Заткнись». Прямо за серой новостройкой был проход на улицу, дома на которой располагались в весьма прихотливом, точнее – в несколько, не побоимся этого слова, абсурдном порядке. Еврейская дверь была никак не отмечена. Это было место для своих, для посвящённых. Они в любое время года и суток находили еврейскую дверь.

Ася позвонила. Им открыла приветливая женщина средних лет, похожая на ортодоксальную хабадницу, как папа Римский похож на адвентиста Седьмого дня. Ася завела с ней беседу о новых переводах Германа Вука (так себе переводы), о том, что оригинал ещё хуже (а я не читала и не буду), об интернет-подписке Jewish News и погоде, от которой не хочется работать. Лиза медленно прошла в комнату, где стояли подарочные издания Торы на двух языках и сидел раввин.

Он был одет, как и полагается, в чёрное. Его лицо носило следы той спокойной ашкеназийской красоты, которая всё реже встречается в Израиле. (Это уже замечания не Лизы, а знающих людей.) Вьющаяся полуседая борода наполовину прикрывала галстук. Раввин оторвался от газеты «Бедэрэх» и спросил:

– Добрый день, что вас интересует?

Он говорил по-русски с лёгким акцентом, как и большинство главных русских раввинов: они, за редким исключением, родом из Америки или Израиля.

Лиза стала вымотанно объяснять про тяжёлое материальное положение, национальное происхождение и сомнительный район. Раввин всё понял, потому что она говорила медленно.

– Ваш муж – еврей только на треть, – сказал он. – И это не даёт ему полного права быть евреем. Похоже, он проявляет безразличие к деятельности общины. Сам он не идёт. А вы приходите сюда.

– Он посещал собрания организации «Шаммай», когда жил в Петербурге, – сказала Лиза. – А сейчас он не может придти, он болен.

– «Шаммай»? Мне не встречались там религиозные люди. Туда кто только не ходит. Мне не близки взгляды большинства из них. Часть этих людей – не евреи, потому что их отцы – евреи, а матери – русские. И они не проходили гиюра. А это очень долгая процедура, надо много учиться.

– А сколько? – спросила Лиза.

– От года до пяти. Понимаете, евреем делает не принадлежность к абстрактному еврейскому народу, а принадлежность к конкретной общине. Гиюр можно пройти только в нашей общине. У других нет разрешения.

– А вы – ортодоксы? – спросила Лиза.

– Мы фундаменталисты, – строго поправил раввин. Затем он поправил очки и сказал:

– Я посовещаюсь насчёт вашего мужа, но ему недостаточно справки. Даже для того, чтобы пройти брит-мила, ему надо сначала пройти через раввинский совет. С работой я вам ничего не могу посоветовать. В городе сложно найти хорошую работу.

Лиза не стала уточнять, что такое брит-мила, попрощалась и отправилась искать выход. Этого и следовало было ожидать, мысленно сказала она себе. Ася ждала её у входа.

– Пошли напьёмся, – сказала она, – пошло всё к чёрту.

Они пили сначала в кафе, потом на площади, в упор не видя пристающих мужиков. Потом спустились на Верхнее озеро. Берег был заставлен скамейками и бутылками. Уже темнело. Мимо них прошли две пары, то ли девушки, то ли мальчики-подростки.

Лиза, как пишут в романах, неожиданно для себя рассказала почти всё. Завтра утром Ася должна была улететь в Германию. Они могли больше никогда не встретиться, так почему бы не рассказать всё?

– Рифатов? – переспросила Ася. – О, эта наша местная… богема! – Она сухо рассмеялась. – Эти его стишки про смерть и бесов всех мастей. Пару раз он действительно пытался повеситься – прилюдно. Все знают, что он играет в карты, но мало кто знает, как далеко всё зашло; для меня это тоже, в принципе, новость. Я от местных пиитов вообще стараюсь держаться на расстоянии: достали.

– И что мне делать? – вымотанно спросила Лиза. По дорожке между скамьями и берегом брели трое подвыпивших дедушек в картузах, распевавших: «Вот уж осень, под окнами август, и я знаю, что я тебе нравлюсь, как когда-то ты нравился мне».

– Сейчас скажу, – задумчиво пообещала Ася. – Насколько далеко зашли его отношения с твоим мужем?

Суть вопроса дошла до Лизы только через пару секунд. Старики поравнялись с ними, смерили отнюдь не стариковскими взглядами и потащились дальше. Старший из них пел надтреснутым баритоном, в такт помахивая бутылкой из-под пива «Кёнигсберг»:

– Счастливое поколение, – сказала Лиза. – Несмотря ни на что.

– Кто, эти прожигатели пенсий? Один из них – дядя моей приятельницы Карины Мандельштерн. Хоть бы поздоровался, талмудило!

– Ася! Извини, но у нас я Ярославле, как ты однажды выразилась, такие зажатые люди, что мне эта фигня и в голову не приходила. Голубой цвет много кто в шутку вспоминает. Но чтобы…

– Ничего удивительного. К Рифатову часто клеились бабы, уж не знаю, что они там находили, усы типа «зубная щётка» или сатанинские стихи, но, короче, по этой причине многие решили, что он – правильный мусульманин. А этого и близко нет. С парнями у него отношения всегда лучше ладились, чем с девушками.

– Я это могу понять, – произнесла Лиза после паузы. – Лучше это, чем девки, которые потом детей рожают и пытаются таким манером переманить чужого мужика вместе со всеми его деньгами. Но зачем врать и устраивать этот картёжный дурдом?

– Видимо, он просто не хотел тебя расстраивать.

– Ему плевать, расстроюсь я или нет. Он просто не хотел новых неприятностей. Мало того, что проиграл все деньги…

– Хочешь, расскажу, как всё было? У Рифатова закончились деньги на телефоне, и он пишет сообщение с Зоиного; скорее всего, это второй Зоин телефон, номер для «своих», фигурально выражаясь. Либо он подозревал, что ты можешь залезть в sms-папку, и нарочно написал с чужого номера. Зоя всё знает, но терпит, потому что ей нужен «мужик по хозяйству» для её идиотского обывательского антифеминистского статуса. Видимо, её идиотскому самолюбию льстит иметь образованного мужика, или у неё просто заниженная самооценка, и она боится искать другого. Рифатов и твой муж однажды поссорились на тему «или я, или твоя жена». Андрей отказался от тебя уходить: ему нужна кружка чая по утрам и выглаженные джинсы. Слово за слово, вспомнились все старые обиды, и Коля, осознанно или нет, подставил твоего придурка, а потом сочинил душещипательную чушь про безвыходную ситуацию, которую создал для него мерзавец Штацкий. Мой совет, без которого ты можешь обойтись, потому что уже сама пришла к этому выводу: немедленно разводись.

– Ты уверена, что всё было именно так? – холодно спросила Лиза.

– Позавчера я встретила Серёжку Виткинда. Мы с ним вместе учились. Он поведал, что Рифатов встречается с новым парнем, то есть, не с новым, они давно знакомы. Но жена парня стала камнем преткновения. И что-то ещё. Не иначе, высокий нравственный уровень Николая Валерьевича Гунна… или как он подписывает свой псевдоготический бред?

Лиза пристально посмотрела на Асю.

– Слушай, а ты что, давно его знаешь?

– Колю? – Ася пожала не слишком хрупкими плечами. – Ну… лет десять. Мы на одном факультете учились. Только он то и дело брал академки и пропадал из вида. Я почти забыла о его существовании.

Она швырнула пустую бутылку в урну.

– Я о существовании многих людей хотела бы забыть. Но они всё время появляются ниоткуда, да и память у меня хорошая. Вчера опять звонил псих, типа, вы, жиды, меньшинство, вы дохнете, а славяне будут размножаться. А неделю назад мне пригрозили, что «пристрелят, как мразь Старовойтову». Я писала правду о националистах, и в газетах, и в сети. А если про них кто-то пишет правду, они мгновенно зачисляют этого человека в «жидо-фашисты». Уроды. Думают, если муж уехал, то я буду дрожать, как осиновый лист.

– Ты мне ничего об этом не говорила, – ошеломлённо констатировала Лиза.

– Я так похожа на человека, у которого всегда всё в порядке? – улыбнулась Ася. – Это национальное. Либо роль вечной жертвы Холокоста, либо непрозрачная маска удачи. Знаешь, я устала. Я люблю ездить, а не переезжать. Но Миша меня убьёт, если завтра я не буду в Берлине. А, главное, меня постепенно убьёт нехватка денег. Жаль, что Марка нельзя взять с собой. Ты не думай, я им предлагала жить втроём. Но они оба против!

– Заткнись, – тихо попросила Лиза. Не было сил слушать это дальше. Этот светский трёп напоминал средневековую dance macabre 28. Ветер, словно дисциплинированный дворник, сметал листья со скамеек. – Ты такая красивая, когда молчишь. Можно, ты помолчишь, и я постараюсь тебя запомнить, это как отпечаток на фотокамере?

– Я тоже буду тебя вспоминать, – сказала Ася, – честное слово.

Она отставила бутылку в сторону и положила руку Лизе на плечо; в полутемноте она была похожа на девушек с картин прерафаэлитов.

– Ты столько всего в себе губишь, мне страшно было на тебя смотреть. Всего – во всех отношениях. Я бы хотела побыть с тобой немного… но это сейчас не имеет значения. Возьми эти деньги, пожалуйста. Но от своего придурка держи их подальше.

– Ты что?…

– Я ж не ребе. Я могу себе позволить дать тебе деньги. Знаешь анекдот? Бедняк приходит к ребе и просит о помощи: последняя коза сдохла, нет денег даже на молоко. Ребе отвечает: «Иди с миром, сын мой, всё будет в порядке». Через некоторое время этот человек снова приходит: «Ребе, у меня выросла женская грудь, и в ней даже есть молоко, но денег по-прежнему нет». А раввин говорит ему: «Что поделаешь, сын мой, мы такой народ, что нам проще сотворить чудо, чем дать денег».

– Я уже смеяться не могу, – сказала Лиза, – я уже не могу даже утопиться.

Ася расстегнула её сумку, быстро убрала пачку долларов во внутренний карман.

– Вот, если ты не можешь не только утопиться, но и взять деньги, я положу их сама.

Лиза тихо сказала:

– Спасибо. Увидимся ещё раз – верну. Если не сдохну до этого времени.

Ася обняла её.

– Не сдохнешь.

– А почему бы и нет? Я же не еврейка, у меня нет врождённого иммунитета к попыткам бытия уничтожить меня как данность.

– Ты нас идеализируешь.

– Нет. Иначе бы вас уже не было. Некому было бы одолжить мне триста долларов.

Они долго смеялись, и Лиза понимала, что это от безнадёжности. Но также понимала: если бы Ася ещё долго не уезжала, было бы тяжелее. Она, конечно, знала, кто такие бисексуалки, но на сто процентов не была уверена, что принадлежит к ним, настолько была задолбана совковым воспитанием; а разбираться в своих чувствах к другой женщине на фоне убийственного безденежья и шулерских визитов в любое время суток – занятие не просто неблагодарное, а совершенно идиотское, более того – почти невозможное.

– Пойдём, – наконец сказала Ася.

Они стали медленно подниматься по тропинке. В темноте тускло горели фонари; с высоты насыпи было трудно разглядеть, кто пьёт внизу на скамейках. «Жидовка», – вдруг явственно расслышала Лиза.

Похоже, скинам города Кёнигсберга остопиздело просиживать на лавочках свои экстремальные штаны, и они решили перейти к более экстремальным действиям. Они тоже поднимались по тропинке, человек пять-шесть; Ася и Лиза были уже наверху.

– Не волнуйся, – шёпотом сказала Ася.

Под тяжёлыми патриотическими «мартенсами» хрустел гравий и осколки стекла. Лиза подумала: что ж, если она сейчас умрёт, будет даже к лучшему. Но ей было обидно за Асю. У неё даже мелькнула мысль: лучше бы она, а не Ася, была еврейкой. Хотя, будь она еврейкой, разве впуталась бы в такую дурацкую историю? Они шли сзади, молча; тишина была невыносимой. Вдруг Ася остановилась и обернулась.

Они смотрели на неё, пять тупых пьяных физиономий. Я бы рада проявить беспристрастность по отношению к врагам народа (любого народа, в особенности – того, который якобы охраняют, потому что на самом деле они позорят свой народ), но мне не приходилось видеть среди них умных людей. И красивых тоже. Ася не отводила взгляд и слегка улыбалась. Первый из них, наголо бритый, со шрамом на лбу, на секунду опустил глаза, потом повернулся к собутыльникам и махнул рукой. Вся кодла осталась стоять.

– Пошли, – сказала Ася и взяла Лизу за руку. Больше они не оборачивались. Издали донёсся сдавленный шёпот:

– Бля… Эт не она. Это что, итальянская фашистка?

Идти надо было не слишком быстро: подобные люди, как собаки, бросаются на бегущих. У них рефлекс. Простейшие рефлексы заменяют им рефлексию. Уже на проспекте Лиза спросила:

– Что случилось?

– Чёрные джинсы и чёрные ботинки с белыми шнурками носят особо опасные фаши, – усмехнулась Ася. – Я это так, дурака валяю. А для их пьяных мозгов это непосильная задача. Вот уроды… Я одного знаю, Ваня Токарев про него материал делал. А он не знает меня, слава Богу. Он наполовину финн, на четверть литовец, на четверть хохол.

Возле итальянского кафе пили другие отморозки. По виду они ничем не отличались от идейных дураков. Дурак – всегда дурак, независимо от того, идейный он или нет.

– Всё, мне пора, – грустно сказала Ася. – Дать тебе ещё денег, на такси?

– Не надо, город маленький, дойду пешком. Или ты ещё не самоутвердилась в качестве благотворителя?

– Тебя угробит гордость, а меня – щедрость, – засмеялась Ася.

Они несколько секунд постояли, обнявшись, под мостом, а после пошёл дождь. Был двенадцатый час. Было такое чувство, что мост вот-вот рухнет, или что кого-то, типа Христа, распяли.

Придя домой, Лиза умылась холодной водой, прошла в комнату и заметила отсутствие трёх вещей: своего компьютера, свитера Андрея на спинке стула и Андрея. Вскоре обнаружилось отсутствие ряда других Андреевых вещей, в частности, бритвы и рюкзака. Из-за перегородки доносился ненавистный храп старухи. Когда Лиза уже рылась в ящике стола, пытаясь определить, пропали некоторые её вещи вместе с андреевскими или таки нет, тётя Вера, перестав храпеть, завопила:

– Умираю! Умираю!!

Когда же чёрт возьмёт тебя, мысленно машинально процитировала Лиза. Он его отнёс на рынок, а деньги проиграл. Или выиграл что-то и свалил. Испугался, что должники будут доставать с новой силой. Загранпаспорт и медкнижка Лизы были на месте. Лиза вытащила из кармана джинсов мятый листок с секретным номером. Так, на всякий случай, наберу, подумала она.

– Алло, – ответил хриплый мужской голос, принадлежавший, скорее всего, Штацкому.

– У вас Андрея случайно нет? – спросила Лиза, в глубине души осознавая, что городит чушь. Но собеседник всерьёз распсиховался.

– Вы откуда взяли этот номер?!

– Это неважно. Вы можете ответить на мой вопрос?

– Это кто?!

– Это его жена.

– Знаете, что?! Я сам ищу этого козла, к вашему сведению! – похоже, Штацкий тоже был пьян. – Он знаете сколько мне проиграл? Я-вам-давайте-не-буду-называть-цифру!!

– Почему же? – тихо спросила Лиза, чувствуя, как холодеют руки. – Назовите. Я не боюсь.

– Я не от хорошей жизни занимаюсь таким делом! У меня семья. А он начинает угрожать моей семье, говорит, если я не перестану требовать, чтоб он заплатил, то эта история попадёт в газеты. Я за свою семью кого угодно порву!

– Почему вы мне это говорите? Если вы такой крутой, идите в Чечню мочить шахидов. Хватит на меня орать. Я денег никому не проигрывала.

– Меня это не волнует! Мне кто-то должен заплатить, по фиг, вы или он. Иначе…

– Что – иначе? Мой труп найдут на дне Преголи?

– Ну, типа того, – буркнул шулер и отключился.

– Умираю! – снова заверещала тётя Вера.

Лиза медленно прошла в её комнату и включила свет.

– Ой, ой, – завопила старуха, – что так шибко включаешь-то?! По глазам бьёт!

– Иначе не получается, – процедила сквозь зубы Лиза.

– Встать, встать не могу, сердце ломит! «Скорую» скорее вызывай!

Старуха съёжилась на краю кровати и выглядела довольно жалкой: волосы торчат в разные стороны, советская ночная рубашка открывает сморщенные плечи. Из открытого шифоньера несло нафталином.

– Вы корвалол пили? – спросила Лиза.

– Дак а что его пить-то? – изумлённо вытаращилась тётя Вера. – Что пьёшь, что не пьёшь. – Она схватилась за сердце. – Совсем я плохая стала. Если врача не вызовешь, к утру уж не будет меня. А где Андрей-то?

– Уехал по делам, – ответила Лиза, набирая 03.

– Что же он уехал, меня не предупредивши?! – гневно заорала бабка. – И куда же он в такое время уехал-то? Вы с ним живёте, как кошка с собакой, вот и уходит он! Ты его довела. Андрей всю-то жизнь был такой положительный!…

– «Скорая», – буркнула девица на том конце провода.

– Вам лишь бы как кошка с собакой вместе жить, – продолжала вопить старуха, – а я хоть умри, хоть что, вы и не посмотрите!

– Сколько лет, семьдесят шесть? – переспросила дежурная. – Понятно. Только у нас все машины заняты, некому выезжать. До утра подождёте?

– Она говорит, что до утра умрёт.

– Женщина, это ваши проблемы! – вякнула дежурная. – У нас в отделении не пятьдесят машин! Мы постараемся чтоб к шести утра кто-то подошёл, но я ничего не гарантирую.

– Вы, суки, там конкретно опизденели, – ласково проговорила Лиза и опустила трубку на рычаг.

– Ты ради квартиры за него и замуж-то вышла, – проявила бабка недюжинную догадливость, – тебе на меня наплевать, я тебя зову-зову, а ты по телефону треплешься. И телевизор, когда я засыпаю, не выключаешь за мной, а ведь я Андрея вынянчила. Я с ним с трёх лет сидела!

У Лизы мелькнула мысль насчёт дурного влияния, которое Андрей испытывал с детских лет, но она промолчала. Вдруг старуха и правда отбросит коньки? Не так-то легко отличить капризы пожилого человека от настоящего пиздеца.

– Как я могу выключить телевизор, если вы дверь изнутри запираете? – машинально спросила она.

– Как же это я запираю?! – душераздирающе заголосила тётя Вера. – Как это я запираю? У меня телевизор выключить-встать сил нет! А ты врёшь, что я дверь запираю!

– Вы запираете её почти каждую ночь, – тихо и отчётливо произнесла Лиза.

– Ой, она смерти моей хочет!! Не доводи меня! Не знаю ничего!

– Выпейте валидол, – сказала Лиза, роясь в тумбочке с лекарствами. Полки были залиты йодом и зелёнкой; у большинства лекарственных банок давно вышел срок годности. На нижней полке валялись заплесневелые напальчники и продранные резиновые перчатки.

– Дак а я не помню, где он, валидол-то! – поделилась информацией тётя Вера. – У меня ж скалирост.

– Как вы не можете выключить телевизор, когда рядом с кроватью лежит пульт управления? – сухо спросила Лиза. Ей было уже на всё плевать. Она понимала, что дошла до точки.

– Дак а что я, знаю, на чего нажимать-то? – полюбопытствовала старуха.

– Но вы же его включаете?

– Вот привязалась-то! Чтобы тётка Вера сдохла, хочет! Ничего, Бог тебя накажет! А меня наградит – за мою доброту и справедливость!

Эта пьеса абсурда продолжалась до семи утра. Лиза успела поспать в кресле минут пятнадцать, но была разбужена старушечьим апокалиптическим ором на тему: «В глазах темнеет, свету конец!» На всякий случай Лиза снова побеспокоила несчастную дежурную, и уже без пятнадцати восемь у подъезда стояла белая машина с соответствующим крестом.

Бабка потребовала носилки, а когда ей отказали, картинно сползла на пол. Когда её с грехом пополам загрузили в машину, Лиза почувствовала себя солдатом, всю ночь охранявшим очень опасного военнопленного.

В кабинет кардиолога бабку пришлось тащить под руки. Невыспавшаяся врачиха, крупная полуседая еврейка средних лет, сделала кардиограмму и, смерив усталым взором результат, сказала:

– Вера Серафимовна, посидите в коридоре.

– Я там умру! – пробормотала тётя Вера, запахивая рваный нестиранный халат, в котором её доставили в поликлинику.

– Вам медсестра сейчас таблетку даст, посидите в коридоре. Я вашей родственнице подробно напишу, чем вас лечить.

– Ой, плохо-то как, – пожаловалась тётя Вера, заподозрив неладное. Ей явно не хотелось оставлять Лизу наедине с врачом.

– У вас возрастные изменения, – сказала врач. Поняв, что спорить бесполезно, старуха под конвоем медсестры поползла в коридор. Лиза обречённо созерцала отделанную янтарём картину на стене. Река, мост, деревья с янтарными листочками. В целом, очень любительская работа. Перспектива не соблюдена.

– У меня свекровь была такая же, – понизив голос, сообщила врач. – Дотянула до девяноста лет. Эти камнеежки всех нас переживут, поколение такое. У бабушки сердце как у сорокалетней.

– Я не могла понять, – сказала Лиза. – Чёрт их знает, этих стариков, когда им плохо, когда что…

– Это симулянтка со стажем. Я с ней уже общалась как-то. С ней всё ясно. Не могу выписать ей направление на лечение. Да ей это и не надо, она просто хочет всем нервы потрепать. Забирайте её домой, и поскорее, ко мне сейчас очередь придёт.

– Извините, – сказала Лиза, – а вот если мы с мужем по обстоятельствам уедем, мы можем её оставить на социальную службу? Она вполне самостоятельная, просто к ней человек будет приходить время от времени. Нам очень надо уехать.

– Это не ко мне, – равнодушно сказала врач, – уводите её, а то опять хай поднимет. Телефон социальной службы в справочнике «Янтарные страницы». Кстати, вы в медкарту вашей родственницы вообще заглядывали? Там везде заключения, что она здорова.

Лиза всерьёз подумала о самоубийстве. Нет, не из-за того, что в компьютере остался весь материал, который она сегодня должна была предоставить на работе, и отредактированный вариант книги редактора, который она тоже должна была сегодня предоставить (там же). Диссертация тоже осталась там, но на дискете был сохранён хотя бы первый вариант, на сорок страниц меньше. Почему Лиза не озаботилась сохранением текстов заранее? Как-то в голову не приходило, что такая фигня может случиться.

Я в этом плане всегда была перестраховщицей, но не истеричкой, постоянно паникующей в стиле «ах, всё пропадёт», а спокойной хладнокровной перестраховщицей, автоматически сохраняющей почти все копии почти всех документов на дискетах и отдельно на дисках. От современной техники можно ждать всего. А от людей можно ждать вынесения твоей техники из твоего жилища в любое время, и к этому надо относиться по-философски. Лиза была другой. Но не в этом было дело, даже не в том, что Андрей унёс оставшиеся деньги. Дело было даже не в кошмарной старухе и не в телефонных угрозах. Просто Лиза почувствовала, что жить дальше нет смысла. После этого она растянулась на кровати и заснула.

Когда она открыла глаза, на экране сотового телефона было пять часов семь минут. Тётя Вера всё ещё храпела за стеной: врачиха велела медсестре вколоть ей димедрол. Благодаря заботе кардиолога Лиза смогла хотя бы немного выспаться. А что толку? Пойти, что ли, в ванную порезать вены – порадовать милую тётушку? Ох, бля…

Лиза прекрасно понимала, что с тем спутником, которого ей подсунуло провидение, ей не провернуть старухин сценарий. Но искать мужика с комплексом заботливого папаши было, во-первых, поздно, а во-вторых, противно.

Она медленно вышла на улицу. Возле газона тусовалась белокурая соседка сверху, которую звали распространённым у поляков именем Наталья.

– Бабушку вашу опять к врачу возили? – дружелюбно осведомилась она. В её тоне чувствовался подвох и скрытое злорадство. Лизе захотелось выплеснуть ей в лицо воду из рядом стоящей лейки, но она сдержалась.

– А что? – ответила она по-еврейски – вопросом на вопрос.

– Помню, как с ней Ирина возилась, – сказала Наталья. – Это Валентина Федосеевича покойного дочка. От первого брака. Уж как она её достала, слов нет.

– Кого?

– Ирину, конечно. Помню, зайдёшь к ним, а старуха сидит, руки сложив, а Ирина туда-сюда носится, как девочка на побегушках, хотя ей уже за сорок было, и у неё высшее образование и своих детей двое. А старуха ей: вымой посуду, позвони сантехнику, почисти рыбу, да побыстрее. И на всё одна причина: «Я не могу». Больная, как же. А Валентин Федосеевич, прости Господи, такой глупый был дед, всему верил. Она так Ирину умотала, что та с инсультом слегла. А бабке хоть бы что. Вы ей врача больше не зовите, она поорёт и успокоится. Нам с мужем, конечно, её ор мешает, но что делать, не убивать же её.

Старуха проживёт ещё долго, думала Лиза, меряя шагами разноцветную брусчатку. Старуха въедет в свой еретический рай на телеге чужой молитвы. Впрочем, рая нет, как и ада. Есть только жизнь, в которой можно прикидываться не тем, что ты есть. Но какой смысл поступать, как тётя Вера, если тебя потом раскусят и будут презирать ещё больше? И потом, душевно слабому нетрудно сыграть ещё более слабого, ему можно даже сыграть сильного, об этом много чего писали и говорили. Но вот каково сильному человеку играть слабого – об этом у нас не принято говорить.

Ведь, как правило, это одна из наиболее женских жизненных практик, а то, что связано с женщинами, у нас не почётно, не принято и не легитимно.

«Иначе нам всем окончательно перестанут верить, нам и так мало верят в этом мире», – сказала мне в поезде одна неглупая восточная женщина.

Лиза незаметно пересекла проспект и вышла на набережную, осаждённую маргинального вида рыбаками – с хипповскими хайрами и в потрёпанных защитного цвета штанах. Дальше никого не было. К вечеру Кёнигсберг вымирает, только во дворах убивают людей, да у входа в ночные клубы толпятся тусовщики. Ей хотелось снять обручальное кольцо и бросить в воду. Это был бы очень кинематографичный жест. Но швырять золото в воду, когда тебе не на что есть, будет только дурак или самоубийца. Я не самоубийца, отчётливо поняла она в эту минуту и свернула в переулок, где в аварийном немецком доме располагался ломбард. Золотые цепи девятнадцатого века с витиеватыми зубчиками и серебряные ложки с вензелями за пыльным стеклом; медали за взятие Кёнигсберга и Берлина; очередь к весам. «Очередь за солнцем на холодном углу, ты сядешь на «колёса», я сяду на иглу» 29.

Людомания 30 немногим лучше иглы. Одна и та же трата здоровья, времени и денег. Или они, ненормальные, которых никто не любит, просто хотят исчерпать этот запас здоровья, денег и нелюбви как можно раньше, не продлевать эту ублюдочную тягомотину, к которой нам громогласно велят относиться с глобальным оптимизмом? Ведь если мы все сдохнем, кто будет пахать на них, велящих, кому они будут велеть?

Лиза пересчитала купюры с отсутствующим лицом и покинула заведение. Там остались сомнительные парни в татуировках, которые шёпотом переругивались: не успели поделить добычу, что ли?

Шёл дождь, ветер вырывал зонты и сумки из рук прохожих, как заправский вор; он играл с ними, как с картами, и вскоре на проспекте никого не осталось, кроме крепко сложенной блондинки в кожаной куртке. Она смотрела в сторону ближайшей пивной, но идти ей мешал поток машин и невыносимый ветер.

И вот чёрный автомобиль с мелкой, над стеклом, белой надписью «Pajero» остановился перед ней с двусмысленной целью. Очень коротко стриженный молодой мужик распахнул дверцу и спросил:

– Девушка, вас подвезти?

– Нет денег, – ответила экономная Лиза, – а вообще-то я хотела перейти улицу.

– А вам далеко идти? – не унимался тип. – А то давайте ко мне в гости поедем. У меня выпивка крутая есть. Скучно одному.

Лиза присмотрелась. Да, в этом случае надо было именно присматриваться: ничего особенного в мужике не было, заурядный славянский типаж. Спортивная фигура, никакие шмотки. Как говорят циничные бабы вроде нас тобой, ебать можно. А на машины Лиза никогда не обращала внимания: спят не с машинами.

Ей нужно было поставить крест на браке. Окончательный. А что, почему нельзя говорить «окончательный крест»?

Мужик не въехал, в каком плане его хотят использовать, и с кем он имеет дело, решил, видимо, снять податливую тёлку, «а дальше видно будет», тривиальные, понятные, как таблица умножения, мужские планы. Машина тронулась. Перед ней другая машина чуть не въехала в седого дядьку с рюкзаком. Дядька что-то неразборчиво завопил. Навстречу ему, размахивая палкой, помчался грузный инспектор ДПС.

– В тюрьму, в натуре, захотел, чмо на «Жигулях», – сказал мужик и сплюнул за окно. Лиза предпочитала мужчин, которые не плюют в окна автомобилей, но каяться было поздно. И вообще, ебать можно, в чём проблема, нах? – А ты чего такая неразговорчивая? – Как известно, мужиков бесят в женщинах два качества: разговорчивость и неразговорчивость. Также бабы не должны часто ходить по магазинам, но у них должен быть крутой прикид, чтобы обладателю бабы все завидовали. Видимо, прикид должен падать на бабу с неба.

– Когда-то в общежитии некоторые из нас мечтали о камере-одиночке, – задумчиво сказала Лиза, не утруждая себя фильтровкой базара. – Особенно звукоизолированной. Никаких шизофреников-соседей, которых селят тебе на голову, никаких пьяных воплей из коридора, никакой попсы-на-всю-катушку из соседних комнат.

– Да ну, на хрен, – не согласился мужик. – У меня знакомый сидел, говорит, в звукоизолированной камере даже свой голос плохо слышен.

– А я после этого общежития и кучи проблемных квартир иногда вообще человеческого голоса слышать не хочу. Ни своего, ни чужого. К тому же, в тюрьме кормят и убирают. Никакой стирки. Никакой уборки. Никакой готовки.

– Так ведь кормят чёрт-те чем.

– Топ-модели ещё меньше жрут, и ничего. Совершить, что ли, какой-нибудь террористический акт?

– Весёлая ты, – одобрил мужик, – люблю таких. Только при мне ничё такого совершать не надо, усекла? Я ж, в натуре, мент. Я, правда, официально как бы на работу только послезавтра выхожу. Но вообще корочки есть. Хочешь, покажу?

Зашибись, бля, устало подумала Лиза. Только ментов ей сегодня не хватало.

– А ты кем работаешь? – спросил мент. – По языку вроде образованная, в натуре.

– Была журналистом, – честно сказала Лиза, – а сейчас нигде.

– Это ничего, – сказал мужик, – главное, штамп о стаже есть в трудовой книжке.

Мужик обретался в рабочем общежитии отстойного вида, резко контрастирующим с понтовой тачкой. Это временно, пояснил он, ему на работе дадут квартиру. Корочки у него действительно были. Может быть, фальшивые. Но выправка и привычка напряжённо следить за реакцией собеседника выдавала в нём военного, причём одного из худших представителей касты. Лиза терпеть не могла таких: в своё время насмотрелась на вечно бухих солдафонов из военного училища, расположенного напротив их общаги.

К более позднему вечеру выяснилось, что у мужика наличествует, как выразился бы всё тот же верховный культуртрегер, стимул убить. Кого угодно. Лиза уже оделась (в душ идти не хотелось: он был ужасен), как вдруг мужик окликнул её:

– У меня тут картошка с мясом в холодильнике, пожарь, а? Я сам готовить задолбался.

– Я не повариха, – спокойно ответила Лиза, собираясь уходить.

– Ну, понимаешь, я не могу готовить, когда в квартире женщина!

– Я достаточно на мужа готовила, тоже хочу от этого отдохнуть.

– Ты мне понравилась. Почему бы для хорошего человека не приготовить? Может, твой бывший был козлом, не знаю, мне по фиг на это, но это не значит, что ты вообще про кухню должна забывать. Я, понимаешь, не могу готовить, когда в квартире есть женщина.

– Её сейчас здесь не будет, – сказала Лиза и взялась за дверную ручку. Когда мужик трахался молча, он нравился ей значительно больше. Таким после пяти минут знакомства нужно заклеивать рот скотчем и снимать ленту непосредственно перед уходом.

– Никуда ты не пойдёшь! – заорал мент и во мгновение, как принято писать, ока возник перед дверью. – Ты мне что, телефон свой не хочешь оставлять? Может, у тебя сифак или СПИД? Меня ж с работы могут из-за тебя уволить!

Трус, брезгливо подумала Лиза. Ну и шваль нас якобы охраняет.

– У меня ничего нет, – ответила она, – а вот насчёт тебя не знаю.

– Я недавно проверялся, у нас же куча медосмотров грёбаная. Если бы что было, я бы сказал.

Если бы что сказал, я бы ещё два часа назад сбежала через окно, подумала Лиза.

– Короче, давай телефон, чтоб я потом знал, кому шею свернуть.

– Диктую, – презрительно проговорила она, – записывай. Восемь, девять, один…

– Погоди, я тебе позвоню, вдруг ты мне липовый телефон даёшь, чтобы избежать ответственности.

Теперь Лиза поняла, что это действительно мент. Только у них бывают подобные неврозы, выражающиеся в подобной форме.

– У меня телефон отключен. Чтобы муж не звонил.

– Включи, я проверю!

– Слушай, – сказала Лиза, снова берясь за дверную ручку, – мне это надоело. Езжай в Чечню, если тебе так по кайфу всем чинить разборки. Я тут не причём. Я тебе не девочка из ПТУ, чтоб передо мной понты дешёвые кидать, понял?

Так студентки нашего университета разговаривали с солдафонами и воровскими шестёрками, вечно болтавшимися на территории чужой общаги.

– Сука, – озверело прохрипел мужик, смыкая пальцы на её шее, – а кто тебе сказал, что я в Чечне не был, бля? Кто тебе это сказал?

Если я сейчас сдохну, это хорошо, потому что сдохну без соплей, мелькнуло в её голове. Перед глазами темнело. Она почти не чувствовала боли.

– Тварь, – произнесла она с усилием, – вот где из тебя такого урода сделали.

Хватка ослабла.

– Ну, убей, – ласково проговорила Лиза, – тебе ж всё равно делать сегодня больше не хуй. Тебе же что я, что чеченец, – валяй, убей, герой, бля, хуев.

Мужик внезапно посмотрел на неё с тем же душераздирающим выражением, что и Андрей перед тем, как проиграть её деньги.

– Я чеченку, снайпершу, убил, – забормотал он, потирая руки. – Она типа тебя была. Сколько ни бей… Ты бы себя сейчас со стороны видела.

– Я не чеченка, – раздельно произнесла Лиза, – и пугать меня не надо. Я пуганая.

– Ты бы знала, что я в жизни видел, – сказал мужик. – Я себя, бля, без автомата не видел уже. Я задолбался ходить с автоматом. Там страшно, на хуй. Я думал, вот сдохну из-за этого контракта грёбаного, из-за сраных денег. Там пиздец как страшно. Я смерти больше всего боюсь. Я ни хрена вообще не боюсь, только смерти.

Смерти бояться – всё равно что жизни, подумала Лиза. Она бросила взгляд в окно. Над деревьями нависла, как паутина, лиловая темнота.

– Когда меня хотели убить, у меня не было автомата, – сказала она, и это прозвучало неправдоподобно буднично. – Когда по нашей общаге и по всем ярославским улицам чеченцы шастали и двери везде вышибали, мне никто не дал автомат. А я была бы рада, если бы дали. Тебе повезло. Тебе вручили оружие, научили им пользоваться и рассказали, в кого стрелять. У меня ничего этого не было.

– Вот поэтому я и пошёл туда, – сказал мужик прочувствованным тоном. – Чтобы защищать таких, как ты. И я должен защищать тебя. Мою девушку, – он неловко обнял её.

А вроде бы почти не пил, про себя отметила Лиза, освобождаясь. А какова логика, бля…

– Да, наше государство доводит самых лучших людей страны вот до такого, – она обвела взглядом убогую комнату и пристально посмотрела мужику в глаза. Он тоже смотрел ей в глаза. Вид у него был такой, будто он готов разрыдаться.

Ну, это известно какая порода. Переломав с компанией сочувствующих рёбра «не так» одетому неформалу, они мирно возвращаются на хату, где цедят водку и утирают слёзы под аккомпанемент радио «Шансон», чего-нибудь типа «В нашу роту черножопые стреляли» или «Я Христа распятого на груди ношу и мента проклятого, суку, задушу». Даже если слушающий – давно уже не бандит, а самый что ни на есть мент. Ностальгия, нах. Или сказывается неприязнь к коллегам с более чистой биографией.

– Я вижу, что по характеру мы друг другу подходим, – сказал мент, выдержав паузу. – Давно искал такую женщину. Я тебе позвоню.

И ведь позвонит, сука, тоскливо подумала Лиза. Обязательно позвонит. По нему видно.

– До свидания, – сказала она.

Автобус уже ушёл, и следующего до шести утра не предвиделось. Она пошла пешком, легко и быстро. Кёнигсберг – маленький город, созданный для пеших прогулок. Фонари уничтожали темноту мягко и ненавязчиво. Когда улица мента была далеко, Лиза на ходу вскрыла телефон, вытащила карту и швырнула в реку. У неё в сумке была тщательно спрятанная запасная, на которой дублировались все нужные номера. Так, на всякий случай. Вот, он окончательно настал, этот случай, навсегда.

Я помню, что Лизе из-за прогулов долго не хотели ставить зачёт по риторике. Тогда она сказала мне с улыбкой: «С тех пор, с того вечера я плюю на мнение профессоров. Моя риторика – это слёзы на глазах мента».

Дальше всё было очень просто. Она решила не забирать с работы трудовую книжку. Не являться туда и не умолять ни о чём. Участь её была решена: её бы всё равно уволили. Пусть Феликсович сам правит свою профашистскую брехню. Судьба преподнесла ему урок. Пусть так и думает.

В квартире по-прежнему храпела бабка. Кухню загромождала грязная посуда: бабка, оставшись одна, вполне успешно сходила в магазин, сварила суп и съела всю кастрюлю. О’кей, бабка не пропадёт. Андрея не было. Вещи Лизы лежали на тех же местах, что и днём. Она быстро, по-военному, собрала их, заказала по телефону такси и попыталась сформулировать текст прощальной записки. Света она не включала: чёрт их знает, этих карточных кредиторов, может, они снова припёрлись её караулить. Лиза подошла к письменному столу Андрея, выдвинула ящик и посветила фонариком в поисках чистого листа бумаги. Он там был – чистый только с одной стороны. Другую занимало гениальное стихотворение Ника Валерия Галла:

«Я уезжаю в Россию. Ничьих долгов платить не буду. Будем ли мы официально разведены, мне безразлично. Делай, что хочешь. Можешь выписать меня из квартиры, мне всё равно».

Вместо подписи на листе А4 стоял невидимый миру метафизический крест. Ночь была прекрасна. Подсвеченный шпиль чудом уцелевшей кирхи пронизывал темноту. В соседнем районе в своей могиле мирно спал Кант, и т. д. Вода и ветер были спокойны, как ни в какой другой области. А чем всё это закончилось, – зачем тебе знать?

– Это всё-таки была она, – сказала я Марише. – Меня сбили с толку её приличные, в смысле, очень недешёвые шмотки. Она была одета, как Дебрянская 32. Я подумала: Лиза – и здесь, и в таком виде… И выражение лица – совершенно другое.

– У тебя тоже не то выражение лица, что десять лет назад, – сказала Мариша.

– Не философствуй. Так где ты её видела и когда?

– Здесь. По её словам, Ася оставила ей телефоны своих московских знакомых, чтоб было к кому на первых порах вписаться. Или сначала она поехала к деду Андрея, тому, который запирал колодец, и он, как ни странно, встал на её сторону… не помню. И, знаешь, ей стало везти, и потом она даже купила в кредит полдома в ближнем Подмосковье. Правда, её научная карьера по-прежнему откладывается на неопределённый срок.

Я спросила про её мужа. Но тут ей позвонили, и она сказала, что должна ехать в Москву. Знаешь, она пишет что-то. Но не под фамилией Авдеева, а фамилию мужа она не брала. Кажется, она сменила паспорт, взяла девичью фамилию матери. Да, она же тебя вспоминала, сказала, что захотела сделать, как ты, чтобы не носить фамилию мужчины.

– Я это сделала потому, что фамилия матери звучит лучше, – пожала я плечами. – Кстати, мне тоже пора.

– Без разницы. Подожди, она же мне называла свой узаконенный псевдоним… Хоть убей, не помню. Я ж не слишком трезвая уже была. Но помню, что у меня было чувство, будто она заглушила в себе какую-то мелодию, устаревшую и надоевшую, – сказала поэтичная Мариша, по второму высшему образованию – музыкант.

Считают, что наиболее женственная профессия – проституция, стриптиз. Когда медленными ласкающими движениями стягивают с себя одежду, показывая всё, кроме себя самой.

На самом деле наша жизнь – антистриптиз, когда год за годом мы должны натягивать на себя всё больше дешёвого истлевающего шмотья предрассудков. В обуви, которую нам предписали носить, невозможно ходить по-человечески (гораздо удобнее кирзовые сапоги), в ней можно только танцевать под абсурдную, выматывающую мелодию, ни одна нота в которой не принадлежит нам самим.

Посмотри, это ангельская риза, говорят тебе и набрасывают тебе на плечи залепленную грязью рвань с чужого плеча.

Если ты не умеешь думать и никогда не училась видеть, ты можешь поверить, что белые ризы и должны выглядеть именно так.

Но я не сказала обо всём этом Марише. Во-первых, она, как и я, давно уже всё поняла, и с ней тоже давно уже всё в порядке. Во-вторых, Мариша – это архетип. Это такая еврейско-буддистская Шахерезада, которая может часами трепаться. Нет, это, конечно, не способ сохранить жизнь. Это всего лишь способ поддержать её на том уровне, который Марише нравится. А я не люблю часами трепаться или часами слушать, да мне и некогда. Если я долго слушаю Маришу, то с целью украсть сюжет. Ведь если сюжет не снится мне, я его ворую. Но такое воровство не предусматривает статьи, это не плагиат, это называется просто «брать».

© 2006 – 2007.