Водный барон. Том 4

Глава 16

Следующие два дня в лагере царила атмосфера, которую можно было резать ножом.

Внешне всё оставалось по-прежнему: кузница звенела (Игнат, несмотря на усталость, ковал что-то день и ночь), женщины стирали белье у реки, мужики поправляли частокол. Но люди ходили, озираясь. Разговоры смолкали, стоило подойти кому-то третьему.

Слух о том, что среди нас есть предатель, я пускать запретил. Но страх — это такая зараза, которая просачивается сквозь стены. Люди чувствовали напряжение командиров. Они видели, как мрачный Серапион проверяет посты. Они видели, как я, бледный и перебинтованный, сижу над бумагами в своей землянке, словно паук в центре паутины.

Я не выходил наружу. Мой штаб был здесь.

Стол, заваленный списками. Карта. Грифельная доска (кусок сланца), на которой я чертил схемы.

Это был классический аудит безопасности.

Задача: выявить утечку данных.

Метод: перекрестный анализ и исключение.

— Давай еще раз, — сказал я, потирая ноющий висок. Боль в спине стала фоновым шумом, к которому я почти привык, заглушая его отварами бабки Агафьи.

Серапион сидел напротив. Он ненавидел эту бумажную работу. Ему проще было бы выстроить всех в шеренгу и пригрозить каленым железом. Но он терпел.

— Список тех, кто знал точное время выхода баржи, — повторил он, водя пальцем по грубой бумаге. — Я, ты, Кузьма, Никифор, Анфим.

— Это «Золотой круг», — кивнул я. — Мы вне подозрения по определению. Если предатель кто-то из нас, то мы уже трупы. Идем дальше. Второй круг. Кто готовил баржу в последние часы?

— Грузчики. Десять человек.

— Имена?

— Степан, Рябой, Митяй… — Серапион перечислял мужиков. — Все местные. У Степана варяги семью вырезали, он их ненавидит люто. Рябой — мой свояк, надежный как скала. Митяй… дурачок немного, но безобидный.

— Доступ к информации?

— Они грузили уголь. Видели, что котел заправлен. Слышали, как Кузьма орал «Готовность час!».

— Значит, знали. Теперь логистика. Как информация попала к Авинову?

Я взял кусок угля и нарисовал на доске схему.

— Баржа вышла в полдень. Засада ждала нас вечером того же дня. Расстояние до засады — тридцать верст по реке. Чтобы успеть подготовить цепь и людей, Авинов должен был получить сигнал минимум за четыре часа до нашего появления.

— Гонец? — предположил Серапион.

— Лошадь по лесу не пройдет так быстро. Лодка? Мы бы увидели на реке.

— Голуби, — мрачно сказал десятник. — У варягов в лагере была голубятня. Я видел клетки.

— Бинго. Голубиная почта. Самый быстрый способ передачи данных в этом веке. Значит, у нашего Крота есть птицы. Или доступ к ним.

Я посмотрел на Серапиона.

— Где в лагере можно спрятать голубятню?

— В лагере — нигде. Вонь, шум. Птицы пугливые.

— Значит, тайник в лесу. Схрон.

Я начал чертить временную шкалу.

— Крот должен был сходить в лес, взять птицу, написать записку и выпустить её. Это занимает время. Час, может, полтора.

Я ткнул пальцем в список грузчиков.

— Кто из них отлучался из лагеря в день отплытия? В промежутке между загрузкой угля и нашим отходом?

Серапион задумался, морща лоб. Он прокручивал в памяти тот суматошный день.

— Суматоха была, Мирон. Все бегали… Степан дрова носил для кухни. Митяй за водой ходил.

— Еще?

— Был еще один… Прошка. Из новеньких, беженец с верховьев. Он у нас при писаре ошивался, грамотный вроде, чернила помогал разводить. И рыбу ловил.

— Прошка… — я записал имя. — Что он делал в то утро?

— Он… — Серапион нахмурился. — Он просился верши проверить. Мол, на дорожку свежей рыбки наловить. Я его пустил. Его не было часа полтора. Вернулся с корзиной щук.

— Полтора часа. Идеальное окно. И он грамотный, говоришь?

— Ну, читать умеет. Считать.

— Авинову нужна была точная информация. Время, состав команды, вооружение. Неграмотный крестьянин такое не напишет четко.

Я обвел имя «Прошка» жирным кружком.

— Это наш главный подозреваемый.

Серапион поднялся, опрокинув табурет.

— Я его сейчас притащу. Я ему пальцы ломать буду, пока не запоет.

— Сядь! — рявкнул я.

Десятник замер, сжимая кулаки.

— Мирон, мы знаем кто! Чего ждать?

— Мы предполагаем, кто. Это гипотеза. В аудите гипотезы нужно проверять. Если мы схватим невиновного, настоящий шпион заляжет на дно. А если схватим Прошку, а он окажется пустышкой — мы спугнем реального Крота.

Я посмотрел на десятника тяжелым взглядом.

— Нам не нужно признание под пытками. Нам нужно поймать его с поличным. Нам нужен его канал связи. И, самое главное, — мне нужно, чтобы он продолжил работать.

— На кого?

— На нас.

Серапион выдохнул и сел обратно.

— Ты страшный человек, инженер. Что делать-то?

— Провокацию.

Я подвинул к себе чистый лист бумаги.

— Мы создадим информационный повод. Такой, который Крот обязан передать хозяину немедленно.

— Какой?

— «Сундук».

Я начал писать текст, проговаривая вслух:

— Сегодня вечером ты, Серапион, соберешь людей. Громко, при всех, объявишь: «Инженер пришел в себя. Сундук вскрыли. Там карты тайных рудников и золото. Завтра на рассвете отправляем обоз в Столицу, к самому Князю».

— Но это ложь.

— Это наживка. Авинов охотится за этим сундуком. Если он узнает, что завтра сундук уйдет из зоны его досягаемости — он впадет в панику. Он потребует от своего агента немедленных действий или подтверждения.

Я посмотрел на Серапиона.

— Прошка, если это он, не сможет удержать такую новость. Он побежит к своему тайнику сегодня же ночью.

— И мы будем его ждать.

— Именно.

— А если он не пойдет?

— Значит, это не Прошка. И мы будем проверять Степана. И Митяя. Методом перебора. Но интуиция мне подсказывает, что рыбка клюнет.

Я потер ноющее плечо.

— Подготовь засаду, Серапион. Тихо. Возьми Егорку и пару самых надежных парней. Следить за Прошкой круглосуточно. Как только он двинет в лес — пасти его до тайника. Брать только в момент передачи. Когда птица будет в руках. Мне нужна эта птица. И записка.

Вечер опустился на Малый Яр сырой пеленой.

Спектакль был разыгран как по нотам.

Серапион, актер из которого был так себе, но для грубой игры сошел, собрал народ у костра. Громко, с пафосом объявил о «великой находке» и скорой отправке обоза.

Я наблюдал за этим через щель в двери землянки.

Я видел лица людей. Радость, удивление, надежду.

И я видел Прошку.

Щуплый, неприметный парень лет двадцати пяти, с бегающими глазами. Он стоял в задних рядах. Услышав про «Столицу» и «карты», он не обрадовался. Он напрягся. Его рука нервно дернула край кафтана. Он огляделся по сторонам, словно затравленный зверь, и начал медленно пятиться в тень.

Бинго.

Реакция типичная. Стресс, принятие решения, уход с линии огня.

Он проглотил наживку вместе с крючком.

Ночь тянулась мучительно долго.

Я не спал. Я сидел в землянке, прислушиваясь к шорохам снаружи. Рядом на столе лежал заряженный трофейный арбалет.

Каждая минута ожидания выматывала больше, чем бой.

А вдруг я ошибся? Вдруг у него нет голубей? Вдруг он просто сбежит? Или попытается убить меня?

Нет. Шпионы такого уровня — не убийцы. Они информаторы. Их оружие — перо и бумага.

В дверь тихо поскреблись.

Три коротких, один длинный. Условный сигнал.

Ввалился Егорка. Мокрый, грязный, но с горящими глазами.

— Взяли? — спросил я, не вставая.

— Взяли, — выдохнул он. — Мирон, ты гений!

Он вытащил из-за пазухи небольшую плетеную клетку. В ней, нахохлившись, сидел сизый голубь.

— И вот это, — Егорка положил на стол смятый клочок бересты.

Я развернул его.

На бересте, нацарапанное углем (видимо, в спешке), было написано:

«Инженер жив. Сундук у них. Нашли карты рудников. Завтра на рассвете шлют обоз в Столицу. Охрана сильная. Перехватывайте на тракте у Синего камня. Срочно».

Ни подписи.

Я перечитал записку дважды.

— Где он? — спросил я тихо.

— Серапион его в сарай поволок. Связанного. Кляп в рот сунул, чтоб не орал. Прошка этот, как нас увидел, чуть в штаны не наложил. Верещал как заяц.

— Ведите его сюда.

— Сюда? — удивился Егорка. — Может, там допросим? Серапион уже клещи греет…

— Отставить клещи. Ведите сюда. И потише. Никто не должен знать, что мы его взяли. Для лагеря Прошка «ушел на рыбалку».

— Понял.

Через десять минут в землянку втолкнули пленника.

Прошка выглядел жалко. Руки скручены за спиной, лицо в грязи, под глазом наливается синяк (видимо, при задержании сопротивлялся или Серапион не сдержался). Он трясся крупной дрожью.

Серапион вошел следом, мрачный как палач. В руках он вертел короткую нагайку.

— На колени! — рыкнул десятник, пинком опуская шпиона на земляной пол.

Я сидел на лавке, укрытый шкурой. На столе горела одна лучина, выхватывая из темноты мое лицо и железный сундук.

Я смотрел на Прошку долго. Молча. Это старый прием — пауза ломает волю лучше ударов.

Парень начал всхлипывать.

— Не убивайте… Христа ради… Не губите…

— Заткнись, — сказал я спокойно.

Он замолк, давясь слезами.

— Развяжите ему рот. Ноги оставьте, руки тоже.

Серапион срезал ножом кляп.

— Пить… — просипел шпион.

Я кивнул Егорке. Тот поднес пленнику кружку. Прошка пил жадно, стуча зубами о край.

— Ну что, Прохор, — начал я, когда он напился. — Поговорим о логистике?

— Я ничего… Я только рыбу…

— Не ври, — я положил руку на перехваченную записку. — Ты писал?

Он увидел бересту и сжался в комок. Отпираться было бессмысленно.

— Не убивайте… — заскулил он снова. — Они меня заставили… У меня семья в Затоне… Мать, сестренка малая… Авинов сказал — если не буду доносить, он их псам скормит…

Старая песня. Шантаж. Классика вербовки.

— Сколько он тебе платит? — спросил я деловито.

— Три гривны в месяц… И обещали долг простить… Отцовский долг…

— Дешево же ты продал своих, Прошка. Три гривны. Цена жизни двенадцати человек на барже.

Я встал. Медленно, морщась от боли в спине. Подошел к нему.

Он вжался в пол, ожидая удара.

Но я не ударил.

Я присел перед ним на корточки, глядя прямо в глаза.

— Слушай меня внимательно, Прохор. Сейчас решается твоя судьба. Вариантов у тебя два.

Я поднял два пальца.

— Вариант первый. Серапион выводит тебя сейчас за частокол. И вешает на первой осине. Как предателя и убийцу. Твоей семье мы сообщим, что ты погиб как герой, чтобы мать не позорить. Но ты сдохнешь.

Прошка зарыдал в голос.

— Вариант второй, — продолжил я, повысив голос, перекрывая его всхлипы. — Ты меняешь работодателя.

Он замер, глядя на меня сквозь слезы непонимающим взглядом.

— Что?..

— Ты переходишь на работу ко мне. С этой минуты ты — мой агент.

— Но Авинов… Он убьет семью…

— Авинов не узнает. Для него ты останешься верным псом. Ты будешь писать ему то, что я продиктую. И делать то, что я скажу.

Я взял со стола нож. Прошка дернулся.

Я разрезал веревки на его руках.

— Встань.

Он встал, растирая запястья, не веря своему счастью.

— Ты понимаешь, что я тебе предлагаю? Я даю тебе жизнь. В обмен на полную, абсолютную лояльность. Один неверный шаг, одна попытка предупредить его, один косой взгляд — и Серапион сделает с тобой то, что хотел сделать пять минут назад. Только медленно.

— Я понял… Я всё понял, барин… Инженер… Я всё сделаю… Только не убивайте…

— Семью твою я вытащу, — сказал я. — Когда покончим с Авиновым. Слово даю. А теперь — к делу.

Я подошел к столу, взял чистый лист бумаги и перо.

— Садись, Прошка. Писать будешь.

Он сел, взяв перо трясущимися руками. Чернила капнули на стол.

— Пиши своим почерком. Как обычно пишешь. Чтобы он не заподозрил.

— Что писать?

Я глубоко вздохнул. Начиналась самая тонкая часть игры.

— Пиши: «Срочно. Предыдущее сообщение ошибка. Инженер жив, но плох. Баржа уничтожена полностью. Сундук уцелел, но в лагере его нет».

Прошка скрипел пером, выводя буквы.

— Записал? Дальше: «Инженер спрятал сундук в лесу, в тайнике. Боится, что свои же мужики разграбят и пропьют. Он хочет продать его вам. Лично. Просит встречи».

Шпион поднял на меня глаза.

— Он не поверит… Он знает, что вы враги…

— Пиши! — рявкнул Серапион.

— Пиши, — подтвердил я мягко. — «Он ранен, напуган. Понял, что проиграл. Хочет жизнь и деньги на отъезд. Готов отдать архив и голову смутьяна-десятника в обмен на пропуск за границу и кошель золота».

Это была ложь, в которую Авинов захочет поверить. Психология победителя. Он считает меня выскочкой, который сломался под ударом. Слабый ищет спасения. Предательство — понятный ему язык.

— «Встреча завтра в полдень. В Волчьем распадке. Приезжайте с малой охраной, чтобы не спугнуть лагерных. Инженер придет один (с проводником). Если увидит армию — сожжет бумаги».

— Всё, — сказал я. — Сворачивай.

Прошка свернул записку дрожащими пальцами.

— Теперь слушай, Крот. Сейчас ты пойдешь с Егоркой и Серапионом в лес. К своему тайнику. Привяжешь это к лапке самого быстрого голубя. И выпустишь.

Я наклонился к нему, глядя в душу.

— Если ты попытаешься подать какой-то тайный знак… Если завяжешь узел не так… Если сделаешь хоть что-то подозрительное… Егорка будет стоять за твоей спиной с арбалетом. Он не промахнется.

— Я сделаю… Я всё сделаю…

— И еще. Когда вернешься — будешь сидеть в сарае под замком. До конца операции. Если мы победим — ты свободен и при деньгах. Если мы проиграем — ты умрешь первым. Справедливо?

— Справедливо…

— Увести.

Серапион и Егорка вывели шпиона.

Я остался один.

Откинулся на спинку лавки, закрыл глаза.

Руки дрожали. Не от страха. От перенапряжения.

Я только что сделал ставку «ва-банк». Я поставил на кон жизнь всего поселения, основываясь на психопортрете человека, которого видел один раз в жизни.

Если Авинов не поверит… Если он решит перестраховаться и пришлет сотню бойцов… Нас раздавят.

Но он поверит.

Он жаден. Он высокомерен. И он боится этого сундука больше смерти.

Логистика страха — самая надежная логистика в мире.

Через час вернулся Серапион.

— Улетел голубь, — сказал он, стряхивая капли дождя с плаща. — Прошка сделал всё чисто. Я следил.

— Хорошо.

— Мирон… Ты правда веришь, что он придет?

— Придет.

— А если он возьмет с собой полк?

— Не возьмет. В сундуке доказательства его измены. Он не может рисковать, чтобы хоть один лишний глаз увидел эти бумаги. Даже его офицеры не должны знать. Он возьмет только личных псов. Самых верных. Человек десять-пятнадцать.

— Нас тоже немного, — заметил Серапион. — Раненых половина.

— Нам не нужны люди. Нам нужна физика.

Я взял лист бумаги и начал чертить схему.

— Волчий распадок. Это узкое горло с крутыми склонами. Мы не будем с ними драться на мечах, Серапион. Мы их взорвем.

— У нас пороха — три бочонка.

— Этого хватит, чтобы обрушить склон. Или сделать направленный фугас.

Я посмотрел на десятника.

— Зови Игната. Мы будем делать бомбу. Первую в истории этого края.

— Ты не логист, Мирон, — покачал головой Серапион. — Ты демон.

— Я просто защищаю свои инвестиции. И своих людей.

Ночь прошла в подготовке.

Мы не спали.

В кузнице, при закрытых ставнях, чтобы не видно было огня, Игнат и я колдовали над «сюрпризом».

Мы взяли железную трубу (остаток паропровода с баржи, который притащили с обломками). Забили один конец. Набили порохом. Смешали его с гвоздями и рубленым железом.

Это было примитивное, жестокое, антигуманное оружие. Картечница. Мина Клеймора средневекового разлива.

— Сработает? — спросил Игнат, утрамбовывая пыж.

— Если подпустить на пять метров — снесет всё живое, — ответил я.

— Грех это… — пробормотал кузнец.

— Грех — это детей живьем жечь, как они хотели. А это — правосудие.

К рассвету всё было готово.

Мы были готовы к выходу.

Я, Серапион, Егорка, Игнат и трое лучших охотников.

Семь человек против хозяина края.

Мы уходили в лес молча, как тени.

Впереди был Волчий распадок. Место, где должна была закончиться история наместника Авинова. И начаться наша.