Водный барон. Том 4

Глава 5

— Левая муфта — вон! — заорал я, перекрывая шум воды и свист пара. — Правая — полный вперед! Разворот через левый борт!

Внизу, в чреве трюма, раздался лязг, от которого у меня заныли зубы. Кузьма, орудуя кувалдой и ломом, выбил кулачковую муфту левого колеса.

Баржа вздрогнула, как раненый зверь, получивший удар под дых.

Левое колесо, лишившись жесткой связи с валом, мгновенно остановилось, превратившись в огромный тормоз. Лопасти, зарывшиеся в воду, создали чудовищное сопротивление. Правое же колесо, получив всю ярость пара, вгрызлось в поток с удвоенной силой.

Нас закрутило.

Корма, толкаемая одним колесом, пошла в занос. Нос, увлекаемый течением, пошел в другую сторону. Баржа крутилась волчком, поднимая волну, которая захлестывала на палубу, смывая угольную пыль и сбивая людей с ног.

— Держись! — орал я, вцепившись в леер так, что побелели костяшки. — Сейчас тряхнет!

Мир вокруг завертелся. Берег, лес, вода — все смешалось в темную, смазанную карусель. Деревянный корпус стонал, шпангоуты трещали, гвозди скрипели в пазах. Казалось, баржа сейчас просто развалится под действием скручивающих сил, рассыплется на доски, как карточный домик.

Но она выдержала. Мы строили её на совесть, не жалея железа на скобы.

Когда нос, окованный железом, наконец посмотрел вверх по реке, в сторону Малого Яра, строго против черной, маслянистой струи течения, я скомандовал:

— Включай левую! Синхронизируй! Полный вперед! Оба борта!

Лязг муфты прозвучал как выстрел пушки. Удар по трансмиссии был таким, что вал, казалось, сейчас скрутится в штопор. Но старые оси телег, из которых мы его ковали, оказались крепче, чем я думал.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Ритм машины изменился мгновенно.

Если раньше, идя по течению, Зверь работал весело, с перестуком, проглатывая обороты, то теперь звук стал тяжелым, низким, натужным. Машине больше не помогала река. Теперь она боролась с ней. Это была честная, грубая драка: энергия сжатого пара против гравитации и массы воды.

Я стоял у борта, глядя на темнеющий берег. Ветер бил в лицо, но теперь это был ветер, рожденный нашей скоростью.

Это был момент истины.

Вся наша затея, весь этот месяц голода и бессонных ночей, сводился к одной простой задаче. Сможем ли мы идти против течения быстрее, чем идет пешеход?

Если мы будем стоять на месте относительно берега — значит, наша скорость равна скорости течения (около пяти километров в час). Это провал. Мы станем легкой, неподвижной мишенью для лучников и катапульт, огромной «уткой», которую расстреляют с берега.

Если нас понесет назад — это катастрофа. Значит, машина слабее реки. Значит, физика победила инженерию.

Но если берег поплывет назад…

Я выбрал приметную сосну на высоком яру — кривую, с раздвоенной верхушкой, похожую на вилку, чернеющую на фоне догорающего заката.

— Ну… — шептал я, не отрывая взгляда от дерева. — Давай, родимая… Не подведи…

Секунда. Сосна напротив меня. Вода бурлит за бортом, пена летит клочьями, колеса молотят реку, но сосна стоит. Мы стоим. Паритет сил.

Две секунды. Сосна все еще напротив. Сердце упало куда-то в пятки. Не тянет? Неужели всё зря?

Три секунды.

Сосна медленно, неохотно, дюйм за дюймом, поползла вперед. К корме.

— Идем! — выдохнул я, не веря своим глазам. — Идем, мать вашу!

— Идем! — заорал Никифор с носа, размахивая шапкой, чуть не свалившись за борт от радости. — Мирон, мы идем против воды! Берег едет!

Скорость была небольшой. Километра три или четыре в час относительно земли. Пешеход на берегу обогнал бы нас быстрым шагом. Но это была победа. Мы победили природу. Мы шли туда, куда хотели мы, а не туда, куда несла вода. Мы сломали правило, по которому жили речники тысячи лет: «против воды — только бурлаки или ветер».

Бурлаков не было. Ветра не было. Был только уголь.

— Кузьма! — я сунул голову в дымящий люк. Жар ударил в лицо как из печки. — Что с давлением?

— Четыре очка! — крикнул он снизу. Лицо его блестело от пота, очки съехали на кончик носа. — Держу! Но уголь жрет как не в себя! Топка красная, колосники сейчас потекут!

— Дай мне максимум! — крикнул я, чувствуя, как азарт вытесняет страх. — Я хочу знать наш предел! Открой сифон! Форсируй тягу!

— Лопнем, Мирон! Трубы прогорят! У нас нет пламегасителей!

— Открывай! Нам нужно знать, на что мы способны в бою! Сейчас или никогда!

Кузьма перекрестился размашисто, грязной пятерней, и дернул рычаг сифона — устройства, подающего струю отработанного пара прямо в дымоход для создания искусственной тяги.

Звук выхлопа стал оглушительным.

ФУХ-ФУХ-ФУХ!

Искры из трубы полетели сплошным вулканическим столбом, освещая палубу багровым, зловещим светом. Казалось, мы плывем на извергающемся вулкане. Колеса взбили воду в такую пену, что корма скрылась в белом облаке.

Баржа заметно ускорилась. Сосна на берегу поплыла назад быстрее. Теперь мы шли со скоростью хорошего бегуна трусцой.

— Никифор! — крикнул я сквозь грохот. — Лаг! Замеряй скорость! Цифры мне нужны!

Никифор бросил за борт с носа деревянную чурку, привязанную к веревке с узлами, завязанными через каждые полторы сажени. Это был лаг — наш примитивный спидометр. Чурка упала в воду и поплыла назад. Никифор перебирал веревку, считая узлы, проходящие через его руку за время, пока песок сыпался в маленьких песочных часах (мой трофей с купеческой ладьи, который я берег как зеницу ока).

— Узел! — орал он, глядя на веревку. — Два! Три! Четыре! Четыре с половиной узла!

Я быстро посчитал в уме, переводя морские единицы в понятные величины.

Четыре с половиной узла относительно воды. Нет, стоп. Лаг меряет скорость относительно воды. Течение здесь сильное — около двух с половиной узлов. Значит, наша путевая скорость против течения — два узла. А собственная скорость судна — почти семь узлов! Тринадцать километров в час.

Для грузовой баржи с плоским дном и обводами кирпича — это фантастика. Ни одна гребная галера, ни один струг не могли держать такую скорость против течения дольше пары минут — гребцы просто сдохнут, порвут жилы. А мы могли идти так часами. Пока в трюме есть хоть горсть угля.

— Есть запас! — крикнул я сам себе. — Мы быстрее любого гребца!

Я прошел по палубе, проверяя крепеж.

Вибрация на полном ходу была страшной. Мелкие гвозди вылезали из досок настила, словно черви после дождя. Ведро с водой, забытое у рубки, поползло по настилу само по себе, стуча дужкой, и опрокинулось. Ванты звенели, как натянутые струны.

«Надо будет перетянуть весь крепеж, когда вернемся, — отметил я про себя, чувствуя, как дрожь отдается в позвоночнике. — Иначе рассыплемся по дороге на составные части. Эта баржа не создана для такой тряски».

Вдруг звук машины изменился.

Сквозь ровный грохот и шипение пара пробился посторонний, ритмичный стук.

ТУК-ТУК-ТУК.

Он шел снизу, из глубины трюма. Глухой, тяжелый, металлический. И с каждым оборотом колеса он становился громче, настойчивее.

Я замер. Инженерное чутье, отточенное годами работы с механизмами, завопило об опасности.

Я бросился к люку.

— Кузьма! Стук!

— Слышу! — голос механика был полон паники. — Дым идет! Правый коренной горит!

Я скатился вниз по трапу, перепрыгивая через ступеньки, чуть не сломав ноги.

В нос ударил резкий, тошнотворный запах горелого сала и каленого металла. В трюме стоял сизый дым, но он шел не из топки. Он шел от правого подшипника главного вала — массивной чугунной опоры, в которой вращалась стальная ось колеса.

Это была критическая точка. Самый нагруженный узел. Вся масса колеса, все удары лопастей о воду передавались сюда.

Смазка кипела. Жир пузырился и чернел прямо на глазах, превращаясь в корку нагара.

— Баббит течет⁈ — заорал я, чувствуя, как холодок страха ползет по спине.

Если расплавится вкладыш подшипника — вал просядет, его перекосит. На таких оборотах его просто свернет в штопор инерцией маховика. Машину разнесет в клочья, а нас посечет осколками, как шрапнелью.

Кузьма плеснул на подшипник водой из ковша.

ПШШШ!

Облако едкого пара ударило в потолок. Вода мгновенно испарилась, не успев охладить металл. Чугун зашипел.

— Не баббит! — кашляя, крикнул Кузьма. — Вкладыш бронзовый! Просто перегрев! Масла не хватает, выдавливает давлением! Зазоры маленькие оставили!

— Охлаждай! Водой поливай!

— Нельзя водой! — заорал он в ответ, закрывая подшипник собой. — Чугун лопнет от перепада! Треснет обойма — вал вылетит! Ты что, забыл⁈

Он был прав. Лить холодную воду на раскаленный докрасна чугун — верный способ угробить машину мгновенно. Термошок разорвет металл.

— Масло! — принял я решение. — Лей масло! Прямо потоком! Организуй протоку!

— Жалко! — машинально вякнул Кузьма. Конопляное масло в блокаде было на вес золота. Его можно было есть.

— Жизнь жальче! Лей, дурак!

Кузьма схватил банку с драгоценным маслом и начал лить густую желтую жидкость прямо на дымящийся узел.

Масло вспыхнуло.

Огонь лизнул вал, но Кузьма сбил пламя мокрой тряпкой и продолжил лить. Дым стал гуще, вонь — невыносимой, глаза слезились. Но звук изменился. Стук стал мягче, глуше. Масло, испаряясь, отводило тепло, создавая пленку между трущимися поверхностями.

— Сбавляй ход! — скомандовал я, видя, что кризис миновал, но угроза осталась. — Нельзя гнать на пределе. Подшипники еще не притерлись. Зеркало не набили.

Кузьма прикрыл вентиль. Ритм замедлился. Стук исчез, сменившись привычным гулом.

— Пронесло… — выдохнул механик, сползая по стенке. Он дрожал. Вытирая сажу со лба, он оставил кровавый след от ссадины. — Бронза выдержала. Но вкладыш придется шабрить по новой. Задрало, поди.

— Дойдем до базы — посмотрим, — сказал я, проверяя температуру корпуса рукой. Горячо, но терпимо. — Главное — не заклинило. Мы узнали предел, Кузьма. Больше так гнать не будем, пока не притрется.

— А в бою? — спросил он, глядя на меня снизу вверх.

— А в бою — сгорим, так сгорим. Там уже не до подшипников будет.

Мы шли вверх по реке еще полчаса на среднем ходу.

Я использовал это время, чтобы проверить всё, что мог. Я лазил по барже как паук, щупая, слушая, нюхая.

Как ведет себя корпус на волне? Нормально, жесткость достаточная, диагональные связи, которые мы врезали на прошлой неделе, держат геометрию. Щелей нет.

Как работает дымоход? Тяга отличная, но искрогаситель нужен обязательно. Искры летят слишком далеко. Если мы когда-нибудь решим поставить вспомогательный парус или накроем палубу тентом — мы спалим сами себя.

Как чувствует себя команда?

Я поднялся на палубу.

Команда чувствовала себя победителями.

Они ходили по палубе с гордо поднятыми головами. Серапион, Анфим, простые рыбаки, которые еще вчера боялись подойти к машине — теперь они смотрели на берег, который мы преодолевали силой огня, и видели в этом не колдовство, а свою силу. Они причастились к тайне. Теперь они были не просто беглецами, загнанными в лес. Они были экипажем «Зверя».

Темнота сгустилась окончательно. Небо стало черным бархатом, усыпанным звездами, яркими и холодными, какие бывают только в августе. Млечный Путь пересекал реку. Вода превратилась в черное зеркало, в котором отражались искры из нашей трубы.

Мы были огненным драконом, плывущим в ночи.

— Разворачиваемся, — сказал я Анфиму, который не отходил от руля. — Хватит жечь уголь. Испытания закончены. Мы знаем, что можем.

— Домой? — спросил он с надеждой.

— На базу. Домом это место назвать сложно. Дом надо еще отвоевать.

Мы развернулись, помогая себе течением, и пошли вниз, к Малому Яру. Теперь мы шли быстро, помогая машине рекой. Скорость была пугающей — деревья мелькали как забор.

На подходе к нашему лагерю я увидел огни костров. Там не спали. Ждали нас. Весь берег был усеян точками света.

— Кузьма! — крикнул я в люк. — Дай гудок! Пусть знают, кто идет! Пусть боятся и радуются!

У нас был гудок — простой медный рожок, снятый со старого охотничьего рога и припаянный к паропроводу через кран. Я мечтал об этом моменте с самого начала постройки.

Кузьма дернул цепочку.

ТУУУУУУУУУУ!

Звук разорвал ночную тишину.

Это был не жалкий звук рожка пастуха. Это был низкий, мощный, вибрирующий бас парохода. Он разнесся над водой, ударился о лес, вернулся многократным эхом. Это был голос индустриальной эпохи, заявляющий свои права на этот мир. Звук, которого эта река не слышала никогда.

На берегу замелькали факелы. Люди выбегали к воде. Я слышал крики, даже сквозь шум колес.

— Едут! Вернулись! Живые! Зверь ревет!

Когда мы швартовались, тыкаясь носом в мягкий грунт берега (нормального причала для такой махины у нас не было, пришлось биться в глину), нас встречали как космонавтов, вернувшихся с орбиты.

Женщины плакали, закрывая лица платками. Мужики орали «Ура!», лезли в воду, чтобы помочь завести канаты. Дети прыгали и тыкали пальцами в дымящую трубу.

Я сошел на берег по шатким сходням. Ноги гудели от вибрации, земля под сапогами казалась странно неподвижной, мертвой. В ушах все еще стоял ритмичный перестук машины: чух-чух-чух…

Ко мне подошел Егорка. Мой названый брат. Он держал факел, и в свете огня я видел, как блестят его глаза. Он смотрел на дымящего монстра за моей спиной с немым восхищением и страхом.

— Ты сделал это, Мирон, — сказал он тихо. — Он живой. Он кричит. Я слышал его за три версты.

— Мы сделали, — поправил я, кладя тяжелую руку ему на плечо. — Но это только начало. Самое трудное впереди.

Я повернулся к Серапиону, который спускался по трапу следом, шатаясь от усталости, но с широкой, безумной улыбкой на черном от сажи лице.

— Не расслабляться! — гаркнул я, прерывая всеобщее ликование. — Праздновать будем потом! Когда вернемся с победой! Серапион, собери десятников! Живо!

Люди притихли. Улыбки сползли с лиц. Война никуда не делась.

— Машина исправна, — доложил я, глядя на собравшихся командиров. — Ход есть. Скорость — выше, чем у любого струга. Управляемость… паршивая, но мы приноровились. Мы готовы.

— Когда выходим? — спросил Серапион, становясь серьезным. Он вытер руки о штаны, оставляя масляные полосы.

Я посмотрел на восток, где через несколько часов должен был заняться рассвет семнадцатого дня. Семнадцатого дня голода и блокады.

— Грузите остатки угля, — скомандовал я. — Всю провизию, что есть. Сухари, солонину, воду в бочки. Оружие — в пирамиды на палубе, под рукой. Точите топоры. Проверьте тетивы на луках — чтобы не отсырели. Щиты обейте войлоком и намочите — будут стрелы зажигательные.

— Прямо сейчас? — удивился кто-то из толпы. — Ночь же. Люди устали. Дайте хоть поспать чуток.

— Авинов тоже думает, что мы спим, — усмехнулся я жесткой, недоброй улыбкой. — Или что мы сдохли с голоду. Мы используем это. Мы выйдем на рассвете, с первыми лучами. Когда туман еще лежит на воде. Мы пройдем полпути, пока они будут протирать глаза.

Я достал из кармана карту, нарисованную углем на куске бересты. Развернул её на плоском камне. Ткнул черным от сажи пальцем в изгиб реки, помеченный жирным крестиком.

— Мы идем сюда. Долгий Плес.

По толпе прошел шепот. Все знали это место.

— Там стоит цепь, — сказал кто-то.

— Там стоят три струга с наемниками Варяга, — подтвердил я. — Они думают, что они охотники. Что они заперли мышей в норе.

Я обвел взглядом свою команду. Грязные, худые, злые. В обнотках. Но верные. И теперь — вооруженные технологией.

— Завтра мы покажем им, кто здесь настоящая добыча. Мы не будем останавливаться. Мы не будем вести переговоры. Мы пройдем сквозь них.

— А если цепь не порвется, Мирон? — тихо спросил Гаврила-плотник. — Железо оно крепкое.

Я посмотрел на дымящую трубу за спиной. На окованный железом нос-таран, на котором еще висели клочья тины с вырванного дуба.

— Порвется, — сказал я твердо. — Или мы умрем, пытаясь. Но назад мы не повернем.

— Все на погрузку! — заорал Серапион, подхватывая мой настрой. — Шевелись, православные! Уголь сам себя не закидает! Кто хочет завтра жрать авиновский хлеб — работай сегодня!

Лагерь закипел.

Я отошел в сторону, к воде. Умыл лицо ледяной речной водой, смывая копоть, пот и усталость. Вода обожгла кожу, привела мысли в порядок.

Завтра все решится. Все мои планы, все чертежи, все бессонные ночи. Завтра они столкнутся с реальностью. С железом, кровью и смертью.

Я был готов.

И Зверь был готов. Он стоял у берега, тихо шипя паром через неплотности клапанов, и, казалось, ждал крови.