Водный барон. Том 4

Глава 21

Зима в этих краях наступала не как время года, а как приговор.

Сначала небо опустилось на верхушки деревьев, став серым и плотным, как грязный войлок. Потом ударили морозы — такие, что птицы падали на лету, превращаясь в ледяные камни. А потом лег снег.

Он завалил Малый Яр по самые крыши. Мы прорывали траншеи от землянки к землянке, словно кроты. Мир сузился до пятна света от лучины и тепла печки.

Для меня эта зима стала испытанием на прочность. Не физическую — раны на спине затягивались, оставляя уродливые рубцы, рука начала действовать. Испытание было ментальным.

Мы жили в режиме «отложенной смерти».

Каждый день я просыпался с мыслью: «Доехал ли Егорка?».

Если он погиб в лесу, если его перехватили люди Бутурлина, если волки… То весной, как сойдет снег, за нами придет не помощь, а каратели Князя. Нас объявят бунтовщиками, убившими наместника, и повесят на стенах нашей же крепости.

Эта неизвестность разъедала душу сильнее кислоты.

Но я не имел права показывать страх. Для людей я был Инженером, «Колдуном», человеком, который убил Авинова громом. Я был их гарантией завтрашнего дня.

Поэтому я ходил с прямой спиной, проверял посты, считал запасы и делал вид, что всё идет по плану.

Логистика надежды — самая сложная наука.

Но труднее всего было с Кузьмой.

Он выжил. Его могучий организм, закаленный работой в кузнице и у топки, справился с заражением. Культя зажила, затянулась розовой, тонкой кожей.

Но умерла его душа.

Он лежал в своей избе (мы перенесли его из бани в теплый дом) и смотрел в стену. Он не разговаривал. Ел только тогда, когда бабка Агафья насильно впихивала в него ложку.

Он стал «овощем».

— Не хочет он жить, Мирон, — шептал мне Игнат, выходя на крыльцо перекурить. — Тоскует. Говорит: «Зачем мне небо коптить? Я теперь полчеловека».

— Это пройдет, — говорил я, хотя сам не верил. — Это шок. Фантомные боли.

— Какие боли?

— Боли в душе, Игнат. Ему кажется, что нога болит, которой нет. И душа болит.

Однажды вечером я пришел к нему.

В избе пахло травами и тоской. Кузьма лежал на лавке, укрытый овчинным тулупом. Его борода отросла, спуталась. Глаза были пустыми, как окна заброшенного дома.

Я сел рядом. Развернул на столе большой лист плотной бумаги.

— Смотри, — сказал я.

Кузьма не пошевелился.

— Я сказал, смотри! — рявкнул я так, что он вздрогнул.

Я ткнул пальцем в чертеж.

Это был не просто рисунок. Это была инженерная схема.

— Знаешь, что это?

Кузьма скосил глаза.

— Деревяшка… — прохрипел он. — Костыль для убогого.

— Дурак ты, Кузьма. И слепой.

Я начал водить пальцем по линиям.

— Это не костыль. Это протез. Шарнирный механизм. Смотри сюда. Вот здесь — гильза из кожи и стальных полос, она обхватывает бедро. Жесткая фиксация. Вот здесь — коленный узел.

— Узел? — в его голосе проскользнул слабый интерес.

— Да. Простой шарнир на болте, с ограничителем. Когда стоишь — он блокируется, нога прямая, жесткая. Можно опираться всем весом. Когда идешь — дергаешь за тросик (вот он, к поясу идет), замок открывается, нога сгибается.

Я рисовал углем прямо по столу, объясняя кинематику.

— А внизу — не просто палка. Там пружина. Рессора. Я видел такие в старых каретах у Авинова. Мы возьмем лист рессорной стали, загнем его дугой. Ты будешь не ковылять, Кузьма. Ты будешь пружинить.

Механик приподнялся на локте. Его взгляд, до этого мутный, начал проясняться. Он увидел знакомый язык. Язык механики.

— Рессора… — пробормотал он. — Лопнет же.

— Не лопнет, если закалить в масле. Игнат сделает. А стопу сделаем широкую, с шипами, чтобы по льду не скользить. Зимняя резина, брат.

Я посмотрел ему в глаза.

— Ты мне нужен, Кузьма. Мне не нужен калека на печи. Мне нужен главный механик. Весной мы будем строить новый двигатель.

— Двигатель? — он сел. Одеяло сползло. — Паровой?

— Нет. Водяной. Турбину. Которая будет давать не только вращение, но и… силу. Мне нужны твои руки. И твоя голова.

Он молчал минуту. Смотрел на чертеж. Потом на свою культю. Потом снова на чертеж.

— Шарнир надо смазывать, — буркнул он наконец. — Иначе заскрипит и заклинит. Сало нужно.

Я выдохнул.

— Будет тебе сало.

— И гильзу… Кожа натрет. Надо войлоком подбить.

— Подбьем.

— Дай карандаш, — потребовал он.

Я протянул ему уголек.

Кузьма дрожащей рукой провел линию, исправляя мой узел крепления.

— Тут штифт слабый. Срежет. Надо скобу ставить. Двойную.

Он вернулся.

Инженер победил калеку. Сопротивление материалов было преодолено.

Пока мы воевали с депрессией внутри лагеря, снаружи шла другая война. Война слухов.

Серапион докладывал:

— Тихо в крепости. Слишком тихо.

Мы не знали, что там происходит. Бутурлин закрыл ворота. Наемники сидели за стенами.

Но в январе, в лютый мороз, к нашим воротам вышел человек.

Один. Пешком. Закутанный в рванье.

Дозорные хотели пристрелить его, но он поднял руки.

Это был один из тех троих, кого я отпустил. Тот самый, которому я показывал «вспышку» в печке.

Его привели ко мне. Он трясся от холода и страха.

Я налил ему горячего сбитня.

— Ну, рассказывай. Как там воевода?

Наемник пил, стуча зубами о край кружки.

— Пьет воевода. По-черному пьет. Как услышал про Небесный огонь, как узнал, что Авинов без головы остался — заперся в донжоне и неделю не выходил.

— А солдаты?

— Разбегаются, барин. Ночью, через стены прыгают. Страшно им. Говорят, ты демонов вызываешь. Говорят, у тебя в лесу «железные драконы» стоят, которые огнем плюются.

Я усмехнулся. Моя «черная метка» сработала лучше, чем полк солдат.

— Много убежало?

— Треть ушла. Кто в леса, кто домой подался. Бутурлин велел ловить и вешать, да кто ловить будет? Те, кого посылают, сами не возвращаются.

— А почему ты пришел?

Наемник опустил голову.

— Жрать нечего, инженер. Припасы в крепости кончаются. Бутурлин для себя бережет, а нам — гнилую крупу. А у вас, говорят, сытно. И… говорят, ты справедливый.

Я посмотрел на Серапиона. Десятник кивнул.

— Что с ним делать, Мирон?

— Пусть остается. Лишний меч не помешает. Но смотри за ним. Если дернется — в прорубь.

— Понял.

— Иди, — сказал я наемнику. — Скажи в бараке, что Инженер принимает перебежчиков. Но только без крови на руках.

Это был перелом.

Мы выиграли информационную войну. Крепость, неприступная твердыня, гнила изнутри, разъедаемая страхом и голодом, пока мы сидели в тепле и чертили протезы.

Февраль принес метели.

Такие, что света белого не видно было. Снег заметал дома по трубы. Мы жили как в подводной лодке.

В один из таких вечеров мы с Игнатом делали ногу.

Кузница работала. Горн гудел.

Кузьма сидел на высоком табурете, командуя процессом.

— Левее гни! Левее! Угол не тот! — орал он, перекрикивая молот. — Ты мне ногу делаешь или кочергу?

Игнат потел, ругался, но делал.

Мы выковали каркас из стальных полос. Сделали шарнир — грубый, скрипучий, но надежный, как танковый трак. Рессору взяли от трофейной телеги, закалили в масле.

Когда всё собрали, получилось устройство, похожее на ногу терминатора в стиле стимпанк. Железо, кожа, заклепки. Тяжелое, страшное, но функциональное.

— Примеряй, — сказал я.

Кузьма надел гильзу на культю. Затянул ремни. Поморщился.

— Жмет.

— Притрется. Вставай.

Он оперся на плечо Игната. Встал.

Железная нога звякнула о пол. Рессора спружинила.

Кузьма качнулся, поймал равновесие.

Отпустил плечо кузнеца.

Стоит.

Он сделал шаг. Железо скрипнуло, лязгнуло. Он перенес вес. Рессора сработала, подбросив его чуть вверх.

Второй шаг. Третий.

Он прошел по кузнице, хромая, гремя железом, как рыцарь в латах.

Дошел до верстака. Оперся.

Повернулся к нам.

По его щеке, заросшей бородой, текла слеза.

— Ходит… — прошептал он. — Ходит, зараза!

— Я же говорил, — улыбнулся я. — Киборг.

— Тяжелая, — пожаловался он, но в голосе звенело счастье. — Как пудовая гиря.

— Зато пинок будет — смертельный, — хохотнул Игнат. — Врага сразу напополам перешибешь.

В тот вечер Кузьма впервые за три месяца выпил с нами не с горя, а за победу.

— За науку! — провозгласил он, поднимая кружку. — За твою физику, Мирон!

Мы чокнулись.

Я смотрел на них — грязных, уставших, но живых — и понимал: вот она, моя победа. Не голова Авинова в мешке. А этот железный скрип шагов моего друга.

Март пришел с капелью.

Снег осел, почернел. Лед на реке потемнел, набух водой.

Напряжение в лагере росло.

Срок.

Прошло три месяца. Егорка должен был вернуться. Или не вернуться.

Если он не приедет до ледохода — значит, всё пропало. Значит, Князь не поверил. Или посланники погибли.

Я часами стоял на стене, глядя на дорогу, которая черной змеей вытаивала из-под снега.

Пусто.

Только вороны кружили над лесом.

Бутурлин в крепости тоже зашевелился. Снег сошел — значит, можно воевать. Перебежчики говорили, что воевода протрезвел, собрал остатки верных людей, человек сто еще оставалось, и готовит вылазку. Он понимал: или он уничтожит нас сейчас, или весной придут княжеские войска и спросят с него за всё.

Мы готовились к последнему бою.

Пороха у нас не было. Смолы почти не осталось.

Мы точили колья. Мы укрепляли ворота.

Кузьма, ковыляя на своей железной ноге, наладил производство самострелов — больших стационарных арбалетов, которые били железными болтами на триста шагов.

— Если полезут — встретим, — мрачно говорил он, натягивая тетиву из воловьих жил. — Живыми не дамся.

День Х настал в середине марта.

Лед на реке треснул ночью, с пушечным грохотом. Пошла вода.

А утром дозорный закричал:

— Идут!

Я взлетел на стену.

Со стороны крепости, по раскисшему полю, шла серая колонна.

Бутурлин решился.

Он вел всё, что у него осталось. Сотня пеших, два десятка конных.

Они шли умирать, но забрать нас с собой. Им некуда было деваться.

— Всем на стены! — заорал Серапион. — Баб и детей в лес, тайными тропами! Мужики — к бою!

Я стоял, сжимая пистолет. В нем был последний заряд. Один выстрел.

Я оставлю его для себя. В плен я не пойду.

Колонна врага приближалась. Они шли молча, обреченно.

Пятьсот метров. Триста.

Кузьма навел свой самострел.

— Ждем… — шептал он. — Пусть ближе подойдут…

Двести метров.

И тут я услышал звук.

Низкий, вибрирующий гул. С другой стороны. Со стороны леса.

Я обернулся.

Из леса, на тракт, выезжали всадники.

Много всадников.

Их кони были свежими. Их броня сияла на весеннем солнце.

Над ними развевались знамена.

Красные знамена с золотым зверем.

— Кто это? — крикнул Игнат. — Еще враги?

Я прищурился.

Впереди отряда, на маленькой мохнатой лошадке, ехал человек в тулупе нараспашку. Он махал шапкой.

— Наши!!! — заорал я так, что сорвал голос. — Наши!!!

Это был Егорка. А за ним шла княжеская дружина. Бутурлин увидел их. Он остановил свою жалкую армию. Он понял всё мгновенно. Это был конец. Шах и мат. Он не стал драться. Он не стал бежать. Он просто слез с коня, снял шлем и бросил его в грязь. Потом сел на землю и опустил голову. Его солдаты побросали оружие. Я сполз по стене вниз. Ноги не держали. Я сел прямо в грязь, прислонившись спиной к бревнам частокола. Я смотрел в небо. Оно было синим, бездонным, весенним. По щекам текли слезы, но я не вытирал их.

— Доехал… — шептал я. — Доехал, чертенок…

Ворота открылись. В лагерь влетел Егорка. Он соскочил с коня, подбежал ко мне. Он повзрослел за эти три месяца. У него пробивались усы. Взгляд стал жестким. Но когда он увидел меня, он снова стал мальчишкой.

— Мирон! — он обнял меня. — Живой!

— Живой, — я похлопал его по спине. — Мы все живы.

Следом въехал важный боярин в соболях, окруженный дружинниками. Воевода Князя. Он посмотрел на нас, на наши убогие укрепления, на грязных, худых, но не сломленных людей.

— Кто здесь главный? — спросил он зычно.

Я встал. С трудом, опираясь на плечо Егорки.

— Я. Инженер Мирон.

Воевода кивнул.

— Князь получил твой «подарок». Голова знатная. Бумаги — еще знатнее.

Он достал свиток.

— Именем Великого Князя! Бунт Авинова подавлен. Изменники будут казнены. Малый Яр объявляется Государевой слободой.

Толпа взревела.

А воевода наклонился ко мне.

— А тебя, инженер, Князь в Столицу зовет. Хочет посмотреть на человека, который громом управляет.

Я посмотрел на Кузьму, который стоял рядом на своей железной ноге. На Игната. На Серапиона.

— Я поеду, — сказал я. — Но позже. Сначала надо здесь порядок навести. И новый корабль построить.

— Какой корабль? — удивился воевода.

— Тот, который довезет нас до Столицы без дорог. Пароход.

Воевода покрутил пальцем у виска, но промолчал. Он видел глаза моих людей. И он понимал: эти люди могут построить всё, что угодно. Зима кончилась. Лед тронулся. Река, освобожденная от плена, несла свои воды к морю.

И мы были свободны.