Водный барон. Том 4

Глава 6

Ночь перед рассветом семнадцатого дня блокады выдалась такой тихой, что звенело в ушах.

Река словно вымерла. Ни всплеска рыбы, ни крика ночной птицы. Только тяжелое, влажное дыхание тумана, который сползал с низин, укутывая воду в плотный молочный саван. И в этой ватной тишине, у глинистого берега, дышало чудовище.

Я не спал. Спать было невозможно. Адреналин, смешанный с липким, холодным страхом ответственности, гулял по крови, заставляя сердце сбиваться с ритма. Я сидел на корточках возле топки, в самом низу, глядя на тлеющие угли через щель поддувала. Мы держали давление на минимуме — полторы атмосферы, просто чтобы вода оставалась горячей, готовой в любой момент превратиться в рабочую силу.

Кузьма, мой верный механик, дремал тут же, привалившись спиной к теплому, обмазанному глиной боку котла. Даже во сне он не выпускал из рук масленку. Его лицо, исчерченное дорожками пота на саже, дергалось. Ему снилась машина. Или то, что будет, если она подведет.

Я поднялся по трапу и вышел на палубу.

Сырой холод тут же забрался под рубаху, но я этого почти не заметил. Мои мысли были заняты другим. Я прокручивал в голове схему предстоящего боя, как шахматную партию, где вместо фигур — тонны дерева, железа и живой плоти.

Задача казалась простой только на бумаге: разогнаться, ударить, порвать. Но как инженер я знал — дьявол кроется в деталях.

Угол атаки. Если ударим слишком остро — цепь соскользнет и не лопнет, а мы потеряем инерцию. Если ударим под прямым углом — удар может быть такой силы, что лопнут не звенья цепи, а шпангоуты нашей баржи, и мы пойдем на дно вместе с врагом.

А еще машина. Выдержит ли главный вал резкую остановку колес при ударе? Не срежет ли шпонки на кривошипах? Не лопнут ли паропроводы от гидроудара, когда баржа врежется в препятствие?

Слишком много «если».

— Не спится, Мирон Игнатьич?

Из тумана вынырнула фигура Серапиона. Десятник проверял посты. Он был в полной боевой выкладке: старый, но начищенный до блеска кольчужный доспех, шлем-шишак на сгибе локтя, тяжелый топор за поясом.

— Не спится, — кивнул я. — Людей проверил?

— Готовы, — Серапион подошел к борту, вглядываясь в серую мглу. — Боятся, конечно. Кто говорит — сгорим заживо, кто — утонем. Но назад никто не просится. Голод — он, знаешь ли, храбрости добавляет. Когда кишки к хребту прилипают, умирать не так страшно. Лишь бы быстро.

— Быстро не обещаю, — буркнул я. — Но громко будет точно.

— Это хорошо, — серьезно кивнул десятник. — Громко — это хорошо. Авиновские наемники привыкли к тихой резне. К стреле из кустов. А к грохоту они не привыкшие. Испуг — он половина победы.

Я посмотрел на нос баржи. Там, укрытый брезентом, лежал наш главный аргумент. Таран.

Мы не просто оковали нос железом. Мы превратили его в клиновидный молот. Под обшивкой я велел заложить дополнительные дубовые бревна, создав жесткий силовой треугольник, упирающийся в кильсон. Вся энергия удара должна была уйти в этот узел, распределиться по корпусу, не ломая его. Это была конструкция ледокола, адаптированная для средневековой войны.

— Поднимай людей, — сказал я, глядя на восток. Небо там, за стеной леса, начало наливаться едва заметной синевой. — Через час рассвет. Туман продержится еще часа два, пока солнце не прогреет воздух. Это наше время.

— Добро, — Серапион надел шлем. Лицо его стало жестким, каменным. — С Богом, Мирон.

— С физикой, Серапион. С физикой.

Запуск прошел в пугающей тишине.

Обычно мы шумели. Лязгали заслонками, перекрикивались, Кузьма материл горячие гайки. Но сейчас каждый звук казался выстрелом.

Кузьма, проснувшийся мгновенно, работал как призрак. Он открывал поддувало плавно, чтобы не скрипнула петля. Уголь закладывал руками (в толстых рукавицах), а не лопатой, чтобы не звякнуть о металл топки.

Огонь, получив свежую порцию пищи, загудел.

— Тихо, — шептал я в люк, глядя на манометр. — Не давай реветь. Тягу на минимум. Нам нужно поднять давление, но не выдать себя дымом раньше времени.

Мы использовали «бездымный» режим, который я изобрел накануне. Суть была проста: перед боем мы заложили в топку слой древесного угля — он горит жарко, но почти без дыма, в отличие от недожженного березового, который мы использовали на испытаниях. Это давало нам шанс подойти незамеченными на расстояние прямого выстрела.

Стрелка манометра медленно, лениво поползла вверх.

Две атмосферы. Две с половиной.

Вода в котлах кипела, но мы не стравливали пар через клапан. Мы копили его, зажав пружину клапана дополнительным клином. Это было смертельно опасно — котлы превращались в бомбы замедленного действия, но характерный свист клапана выдал бы нас за версту. Я смотрел на подрагивающую стрелку и молился прочности старой меди.

— Отваливаем, — скомандовал я шепотом в переговорную трубу, которая теперь вела в рубку к Анфиму.

Швартовы отдали без всплеска.

— Самый малый, — показал я Кузьме на пальцах.

Он чуть приоткрыл главный вентиль. Пар сипнул в цилиндры.

ЧУХ…

Пауза. Баржа качнулась, скрипнув уключинами.

ЧУХ…

Колеса сделали оборот. Лопасти вошли в воду мягко, почти беззвучно. Мы медленно, как огромная черная рептилия, отползли от берега и растворились в тумане.

Мир исчез.

Осталась только серая пелена вокруг, влажные доски палубы под ногами и ритмичное, глухое сердцебиение машины где-то внизу.

Видимость — метров двадцать, не больше. Я стоял в рубке, вцепившись в поручень, и до боли в глазах всматривался в муть перед носом. Навигация в таких условиях — это рулетка. Одно неверное движение руля — и мы вылетим на мель, сядем брюхом на песок, и тогда нас расстреляют как в тире.

Спасало знание реки. Я изучил лоцию (точнее, то, что мне нарисовали местные рыбаки на бересте) до дыр.

— Левее держи, — шептал я Анфиму, стоявшему рядом с побелевшим лицом. — Тут коса должна быть подводная. Слушай воду. Если зашумит перекат — крути право на борт, не жди команды.

— Слушаю, Мирон, — сипел рулевой. — Только кроме сердца своего ничего не слышу. Грохочет, зараза, громче машины.

Мы шли так минут двадцать. Время растянулось в бесконечную резину. Каждая секунда ожидания удара о дно или окрика дозорного выматывала больше, чем день работы с кувалдой. Люди на палубе сидели, вжавшись в доски, укрывшись щитами, боясь дышать.

По моим расчетам, мы подходили к «горлу» Долгого Плеса.

Здесь река сужалась, зажатая каменистыми грядами. Течение ускорялось. Именно здесь они и поставили заслон.

— Запах, — вдруг сказал Никифор, лежавший на крыше рубки впередсмотрящим. — Дымком тянет. Не нашим.

Я принюхался. В сыром, холодном воздухе действительно витал слабый, едва уловимый запах горящей смолы. Факелы.

— Близко, — констатировал я, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику. — Кузьма! Готовность номер один. Руку на сифон. Как гаркну — открывай на полную. Плевать на котлы.

— Готов, — донеслось глухое из трюма.

Вдруг туман перед нами дрогнул.

Сначала появилось неясное, размытое пятно света. Желтое, мутное, как больной глаз. Оно висело в воздухе метрах в трех над водой.

Факел на мачте.

А потом проступили очертания.

Они стояли треугольником, перекрывая фарватер.

Два тяжелых грузовых струга, переоборудованных в плавучие крепости, были пришвартованы у самых берегов, упираясь бортами в грунт. Их палубы были закрыты дощатыми щитами, из-за которых торчали головы лучников. А между ними, ровно посередине реки, стоял третий корабль.

Флагман. Более высокий, с боевой башней на корме.

И между ними, провисая черной змеей над черной водой, тянулась Цепь.

Я видел её звенья — толстые, кованые, каждое с кулак размером. Это была не просто цепь, это было произведение кузнечного искусства, созданное, чтобы останавливать торговые караваны. Она уходила в воду, но её вес держали специальные поплавки — пустые бочки.

Мы вышли из тумана метрах в ста пятидесяти от них.

— Тревога!!! — истошный вопль дозорного на центральном струге разорвал тишину. — Ладья по курсу! Без паруса!

В то же мгновение на палубах врага началось движение. Замелькали тени, зазвучали команды, зазвенело оружие. Они нас увидели.

Скрываться больше не было смысла. Пришло время грубой силы.

— ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД! — заорал я в трубу, срывая голос. — СИФОН! ДАВАЙ ОГОНЬ, КУЗЬМА! ЖГИ ВСЁ!

Внизу, в чреве баржи, разверзся ад.

Кузьма рванул рычаг сифона на себя до упора. Струя отработанного пара с диким воем устремилась в дымоход. Тяга подпрыгнула мгновенно. Пламя в топке, получив кислородный удар, взревело, меняя цвет с красного на ослепительно-белый.

Давление скакнуло, срывая предохранительный клин. Клапан заверещал, выпуская излишки пара.

Баржа вздрогнула, как будто её пнули под зад гигантским сапогом.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Ритм машины стал бешеным. Колеса, до этого работавшие вполсилы, вгрызлись в воду, поднимая за кормой вал пены высотой в человеческий рост. Из трубы, пробивая туман, вырвался столб черного дыма пополам с искрами.

— Анфим! — орал я, перекрывая рев машины и свист пара. — Курс на центрального! Бей в стык борта и кормы! Там самое слабое место!

— Вижу! — орал рулевой, наваливаясь на румпель всем телом.

Расстояние сокращалось пугающе быстро. Сто метров. Восемьдесят.

Я видел, как на палубе вражеского струга началась паника. Они не понимали, что происходит. На них неслась гора черного дерева, окутанная облаками пара и дыма, извергающая огонь, гремящая железом. Это было зрелище не для слабонервных. Это был техногенный кошмар, ворвавшийся в их уютное средневековье.

— Стреляют! — крикнул Никифор и скатился с крыши рубки на палубу, закрывая голову руками.

Дзинь! Дзинь! Тук!

Стрелы застучали по обшивке. Одна, с горящей паклей на конце, ударилась о железную оковку рубки и отскочила, шипя, в воду. Вторая вонзилась в мачту в сантиметре от моей головы.

— Всем укрыться! — скомандовал я, пригибаясь за бруствер из мешков с песком. — Щиты!

Мои люди на палубе подняли щиты, обитые мокрым войлоком. Стрелы стучали по ним дождем.

Но они не могли остановить пятнадцать тонн инерции.

Пятьдесят метров.

Я видел лицо командира наемников. Рыжий, бородатый варяг в блестящем панцире. Он стоял на кормовой башне и орал что-то своим людям, указывая на якорный канат. Он понял! Он понял, что надо делать!

— Рубят якорь! — крикнул я. — Хотят уйти с курса!

Если они успеют обрубить канат, течение снесет их, и мы промахнемся. Ударим в пустоту, а цепь останется целой, просто провиснет, а потом поймает нас за корму и развернет.

— Поздно, — прошептал я, глядя на воду, бурлящую под нашим форштевнем. — Поздно, рыжий. Физика против тебя.

Даже если они перерубят канат прямо сейчас, струг не успеет набрать скорость. Он слишком тяжелый.

— ГУДОК! — скомандовал я. — ГЛУШИ ИХ!

Кузьма дернул цепочку.

ТУУУУУУУУУУУУУ!

Рев парового гудка накрыл реку. Это был звук судного дня. Лучник на вражеской палубе от неожиданности выронил лук. Рыжий командир схватился за уши.

А потом мы ударили.

Это было не похоже на кино. Не было взрыва, разлетающихся во все стороны людей.

Был ХРУСТ.

Глухой, тошнотворный, вибрирующий хруст ломаемых костей корабля.

Наш окованный нос вошел в борт варяжского струга чуть позади миделя (середины). Ударил под острым углом, как колун.

Я почувствовал удар ногами. Меня швырнуло вперед, на штурвал, выбив воздух из легких. Баржа содрогнулась всем корпусом, заскрипела всеми своими шпангоутами, но выдержала. Силовой треугольник сработал.

Вражеский борт лопнул. Доски обшивки толщиной в три пальца разлетелись в щепки. Мы вспороли их судно, как консервную банку.

Инерция тащила нас вперед. Мы вдвигались внутрь вражеского корабля, ломая переборки, скамьи гребцов, настил палубы.

Струг накренился. Его мачта, потеряв опору, рухнула с треском, переломившись о наш борт, опутав нас такелажем.

Крики раненых, треск дерева, рев нашей машины (колеса продолжали вращаться, толкая нас в эту кашу, перемалывая обломки) — все слилось в какофонию хаоса.

Мы прошли сквозь них.

Почти.

Струг, разломанный надвое, начал тонуть, уходя под воду кормой. Но он сделал свое дело. Он погасил нашу скорость.

И тут сыграла Цепь.

Она крепилась к корме тонущего струга и к двум береговым кораблям.

Когда мы проломили центр, цепь провисла, а потом, когда мы потащили обломки дальше, она натянулась.

Она поймала нас.

ДЗЫНЬ!

Звук натянутого металла перекрыл все.

Цепь скользнула по нашему наклонному форштевню вверх, зацепилась за специальный выступ-клык, который мы приварили именно для этого, и натянулась струной.

Нас дернуло назад.

Резко, жестко, как собаку на поводке.

Скорость упала почти до нуля. Баржа встала, дрожа от напряжения. Колеса молотили воду, вспенивая её, но мы не двигались.

Цепь держала.

— Застряли! — заорал Анфим, глядя на берег, с которого по нам усилился обстрел.

Ситуация стала критической. Мы стояли посреди реки, сцепившись с тонущим стругом, пойманные стальной удавкой. Идеальная мишень.

С боковых кораблей врага, которые остались целы, летели не только стрелы, но и камни из пращей.

— А-а-а! — закричал кто-то из моих людей на баке. Гаврила-плотник упал, сжимая пробитое плечо.

— Щиты! Закрыть бойцов! — орал Серапион, прикрывая собой раненого.

— Кузьма! — я схватил трубу. — Давление⁈

— Падает! — голос механика был на грани истерики. — Обороты не тянет! Нагрузка дикая! Вал сейчас скрутит! Пар уходит быстрее, чем котлы дают!

Я понимал, что происходит. Машина работала на упор. Колеса пытались провернуться в стоячей воде, встречая чудовищное сопротивление. Если мы просто будем давить прямо — мы сожжем котел или сломаем машину, но цепь не порвем. Вектор силы направлен прямо, на разрыв, а цепь рассчитана на тонны нагрузки.

Нужна хитрость. Нужен рычаг.

Мне нужно было создать динамический рывок. Или изменить вектор.

Я посмотрел на реку. Течение здесь было сильным, быстрым. Оно било нам в нос.

Если я подставлю борт…

Это было безумием. Подставить борт течению, будучи привязанным за нос — это верный способ перевернуться. Оверкиль.

Но это создаст чудовищную боковую нагрузку на цепь. Плюс тяга машины. Плюс масса самой баржи.

— Лево руля! — заорал я, принимая самое рискованное решение в своей жизни. — Перекладывай! Резко!

— Перевернемся, Мирон! — Анфим смотрел на меня как на умалишенного.

— Делай, мать твою! Или сдохнем здесь!

Я сам навалился на румпель, помогая ему. Мы вывернули лопасть руля до упора.

Поток воды от колес, ударившись о руль, начал разворачивать корму вправо. Нос, удерживаемый цепью, остался на месте.

Баржа начала вставать лагом (боком) к течению.

Река, почуяв препятствие в виде нашего длинного борта, навалилась на него всей своей массой.

Нас начало кренить.

Палуба ушла из-под ног. Правый борт задрался, левый черпнул воду.

— Держись!!! — заорал Серапион, хватаясь за ванты. — Валимся!

Угол крена — десять градусов. Пятнадцать. Вода хлынула на палубу через шпигаты. Мешки с углем на палубе поползли.

Но вместе с креном росло и натяжение цепи.

Теперь её тянула не только наша машина вперед, но и могучая рука реки — вбок. Вектора сил сложились. Нагрузка на цепь удвоилась, утроилась.

Я смотрел на правый береговой струг, к которому уходил конец цепи.

Он был вкопан в берег. Он был тяжелым. Но он был деревянным.

Сначала я услышал треск.

Это трещал кнехт на палубе того струга. Дуб не выдерживал сталь.

Потом я увидел, как сам струг дернулся, накренился в нашу сторону, словно кланяясь. Его борт начал погружаться в воду.

— Давай, сука, лопайся! — рычал я сквозь зубы, чувствуя, как баржа кренится все сильнее. Еще немного — и вода зальет топку через неплотности люков. Тогда конец.

Машина ревела на пределе. Свист пара перекрывал все звуки боя.

И тут это случилось.

Не цепь лопнула. Лопнуло крепление на вражеском корабле.

С оглушительным звуком БАМ!!! массивный чугунный клюз на корме правого струга вырвало «с мясом». Кусок борта, доски, щепки взлетели в воздух.

Цепь, освободившись с одного конца, хлестнула по воде.

Эффект был мгновенным.

Сопротивление исчезло.

Баржу, которая стояла под диким напряжением машины и течения, швырнуло вперед и вбок. Как камень из пращи.

Нас мотнуло так, что я вылетел из рубки и покатился по наклонной палубе, сбивая руки в кровь. Анфим повис на румпеле, болтая ногами. Вода, залившая палубу, хлынула обратно в реку пенным водопадом.

Баржа выровнялась, яростно хлопая колесами. Мы проскочили линию блокады.

— Право руля! — прохрипел я, поднимаясь на четвереньки. — Выравнивай курс! Уходим на стремнину!

Анфим рванул румпель на себя, пытаясь вернуть баржу на курс.

ХРЯСЬ!

Звук был сухой, короткий и страшный. Как выстрел в затылок.

Анфим упал на спину, сжимая в руках обломок деревянного рычага.

— Руль!!! — заорал он, глядя на меня безумными глазами. — Мирон! Перо оторвало!

Меня обдало холодом.

Мы шли на полном ходу. Машина ревела, выдавая максимальные обороты. И мы были абсолютно, безнадежно неуправляемы.

Течение в «горле» Долгого Плеса было бешеным. А тот самый маневр, который позволил нам порвать цепь — поворот лагом — сыграл теперь злую шутку. Нас несло боком. Инерция разворота плюс струя течения.

Прямо на каменистую гряду правого берега.

Того самого берега, где стоял лагерь наемников.

— Машиной рули! — заорал я, бросаясь к переговорной трубе. — Кузьма!!! Левая — стоп! Правая — полный назад! Разворачивай нос!

Но физику не обманешь.

У нас была инерция пятнадцати тонн груза и скорость течения. Чтобы остановить или повернуть такую массу одними колесами, нужно время. А времени не было.

Берег — крутой, глинистый, утыканный ивняком и валунами — надвигался стеной. Я видел бегающих по нему людей. Видел шатры. Видел частокол.

Мы неслись на них как таран. Второй раз за утро.

— ДЕРЖИСЬ!!! — заорал я так, что, кажется, порвал связки. — ВСЕМ НА ПОЛ! СЕЙЧАС ВРЕЖЕМСЯ!

Серапион успел пнуть Никифора, сбив его с ног, и сам упал, накрыв голову руками.

Удар.

Это был не удар о воду или о другой корабль. Это был удар о твердь земную.

ГХА-А-А-А-Х!!!

Мир перевернулся.

Баржа врезалась носом в глинистую отмель на полной скорости. Железный таран, рассчитанный на лед и дерево, вспарол берег как плуг.

Судно подпрыгнуло. Корма задралась вверх, колеса, висящие в воздухе, взвыли, потеряв сопротивление воды, и тут же с диким скрежетом и звоном остановились — что-то заклинило в трансмиссии. Лопнул шатун? Или сам вал?

Меня швырнуло о переднюю стенку рубки. В глазах потемнело. Слышно было, как в трюме с грохотом повалились инструменты, как зашипел вырвавшийся на свободу пар из сорванных фланцев.

Баржа проползла брюхом по камням и глине еще метров десять, ломая кусты, и замерла, накренившись на левый борт.

Мы вылетели на сушу. Наполовину. Корма в воде, нос — в лагере врага. Мы прорвали блокаду, но стали её пленниками.

Тишина.

Первые секунды после катастрофы всегда самые тихие. Слышно только, как оседает пыль, как шипит пар из лопнувших труб и как стонет искореженное дерево корпуса.

Я лежал в углу рубки, чувствуя вкус крови во рту. Прикусил язык. Живой. Руки-ноги целы.

— Кузьма… — прохрипел я в трубу.

Тишина.

— Кузьма!!!

— Живой я… — донесся глухой кашель снизу. — Но Зверю хана, Мирон. Правый цилиндр сорвало с подушек. Вал перекосило. Мы приехали.

Я выбрался из рубки. Палуба под ногами стояла под углом в тридцать градусов. Ходить было трудно.

Мои люди поднимались. Оглушенные, в синяках, кто-то держался за голову. Анфим сидел, тупо глядя на обломок румпеля в руках.

Но страшнее всего было то, что я увидел снаружи.

Мы протаранили береговые укрепления. Наш нос снес часть частокола и раздавил крайнюю палатку.

А перед нами, метрах в пятидесяти, на утоптанном плацу, строилась пехота.

Их было много. Человек сорок, не меньше. Варяги в кольчугах, лучники в кожаных куртках. Они были ошеломлены нашим появлением — никто не ожидал, что корабль атакует их с суши — но они были профессионалами. Шок прошел быстро.

Я видел, как десятник наемников уже машет мечом, выстраивая щитоносцев в стену.

Мы сидели на мели. Машина мертва. Баржа превратилась в неподвижный, накренившийся форт. И мы были на вражеской территории.

Отступать некуда. Вода сзади, враг спереди.

— К бою! — мой голос звучал хрипло, как скрежет металла. — Все наверх! Луки! Щиты!

Серапион, у которого по лицу текла кровь из рассеченной брови, мгновенно преобразился. Боль и шок исчезли. Остался инстинкт убийцы.

— Щиты к борту! — заорал он, перекрывая шум в ушах. — Закрыть проломы! Лучники — на крышу рубки! Топорники — к сходням! Живо, мясо, если жить хотите!

Люди зашевелились. Страх прошел. Пришла ясность обреченных.

Мы больше не моряки. Мы десант в окружении.

— Анфим, — я схватил рулевого за грудки, приводя в чувство. — В трюм! Помогай Кузьме! Тащите все оружие, что есть! И топоры, и ломы!

Вжик!

Первая стрела вонзилась в палубу у моих ног.

Началось.

Варяги пошли в атаку. Молча, слаженно, прикрываясь стеной щитов, они двигались к нашему «кораблю», который стал нашей ловушкой. Они шли брать нас штурмом.

Я вытащил свой нож — единственное оружие, которое у меня было под рукой, кроме инженерного ума. Потом посмотрел на кучу угля, рассыпанного по палубе при ударе. На бочки со смолой. На остатки пара, свистящего из трубы.

— Ты хотел войны, Авинов? — прошептал я, глядя на приближающуюся стену щитов. — Ты ее получил.

Я поднял голову, и меня осенило.

— Кузьма! — заорал я в люк. — Есть пар в котлах⁈ Давление осталось⁈

— Две атмосферы! — отозвался механик. — Остальное свистит через дыры!

— Шланг! Тот, армированный, которым мы палубу мыли и пожар тушили! Цепляй к продувочному крану! Быстро!

Кузьма, кажется, понял.

— Сейчас!

Варяги были уже в двадцати метрах. Они думали, что идут резать беспомощных, оглушенных моряков на груде обломков.

Они не знали, что Зверь, даже умирая, может кусаться. И укус его будет страшным.