Волк. Ложное воспоминание

От автора

Когда собака предупредительно лает или рычит в ночи, я задаюсь вопросом: что там такое – бродячая кошка, скунс, убийца, привидение? Однажды утром пришло в голову, что люди не говорят о смерти потому, что даже простейших из них смерть не очень интересует. Конечно, все меняется, когда она подбирается близко к конкретной личности, но до той поры смерть остается простой вероятностью, столь же актуальной, как моментальный снимок Луны для зебры. Разумеется, не без причин я свожу вместе похороны, свадьбы, любовные романы – смертоносные события, которые просто случаются, откуда можно вычесть или прибавить ветхую пристройку. Даже сейчас решимость на риск показаться напыщенным и, может быть, соответственно, опозориться предвещает новый душ из серы и корпии для дальнейшего облегчения человеческого существования под привычной броней из грязи. Бестолковый абзац всегда ядовит. Впрочем, начнем историю – я не намерен толковать о смерти. Это воспоминание, главным образом о 1956–1960 годах, записано с нынешней точки зрения – значит, воспоминание ложное, даже не хронологическое: автор самопроизвольно состарился до тридцати трех лет, до того перепутья, где литературные души всегда оборачиваются и оглядываются назад. Впрыснуты почти все яды, некоторые своей рукой; как взвесить ткани душевного шрама? Наверняка способ в конце концов изобретут, но в данный исторический момент придется ограничиться прозой, ведь, независимо от числа их поклонников, природа, любовь и бурбон оказались негодными лекарствами от рака. Фамилия моя Суонсон не самая настоящая и не славная, – не настоящая потому, что была дана моему деду, шведу, на острове Эллис[1]: по мнению иммиграционных властей, скандинавские эмигранты слишком часто носят одинаковые или похожие имена, проще было бы их совсем сменить или отыскать у предков что-нибудь новенькое. Каждой прибывшей душе любезно отводятся три минуты на размышление. Вышел Суонсон, хотя вряд ли внук или сын лебедя[2]. Назвали меня Кэрол, а чтоб не путали с женщиной, еще и Северин, имя слишком игривое и иностранное, поэтому для себя я решительно Суонсон, равно как и для тех, кому хочется как-то меня называть. А не славная фамилия потому, что в короткой, более или менее известной истории моей семьи никто не совершил ничего, достойного упоминания, – почти все дети рождались дома, браки заключались поспешно, приватно, нередко в связи с вопросом о законности ребенка, готового появиться на свет. Один мой дед, неудачливый фермер, был больше полувека привязан к практически бесплодным шести десяткам акров. Умер так и не осилив покупку трактора, оставив наследникам неоплаченную закладную. Другой дед – бывший лесоруб, буян, фермер, деревенщина, пьяница. Претенциозная тетка утверждала, будто некий дальний родственник в начале девятнадцатого века окончил Йель, но никто ей не верил. Мой отец был первым в обеих семейных линиях выпускником колледжа, стал во время Великой депрессии государственным агрономом, погиб в ужасной катастрофе, – по любой справедливой оценке несчастный человек. В угоду поклонникам звездного культа я родился под знаком Стрельца глубокой, необычайно поганой зимой 1937 года; детство было приятным, абсолютно непримечательным, о нем вряд ли когда-нибудь еще зайдет речь.

Так или иначе, вот вам история, вымысел, роман: «Костяк мой искорежен страдальческой смертельной болью, поэтому я должен рассказать свою историю», – сказал кто-то много лет назад. Я никогда не видел волка – звери в зоопарке не считаются, они, в конце концов, не интереснее дохлого карпа, угрюмые, скрытные, мрачные. Может быть, волка я никогда не увижу. И не считаю эту небольшую проблему главной ни для кого, кроме самого себя.