Восьмой поверенный

Тонино помолчал пару мгновений, помыл нож и руки, потом спросил, строго и надменно:

— Перечислите мне, господин поверенный, все, что я до сих пор рассказывал о Третиче и его жителях и что позже оказалось ложью, вымыслом или клеветой.

Синиша медленно выдвинул стул и сел за кухонный стол. Ему пекло стопы, как будто через них вдруг стали вытекать все его силы и разум, убегая куда-то вниз, в заполненное раскаленной лавой подземелье этого проклятого острова. Он не мог вспомнить ничего такого, чем можно было бы парировать слова Тонино.

— Ты мне ни разу не соврал. Но мне кажется, что есть еще очень много того, о чем ты умалчиваешь.

Тонино достал из холодильника две банки пива, поставил их на стол и сел напротив Синиши.

— Я всегда готов ответить на любой твой вопрос. Представь, на что бы это было похоже, если бы я говорил тебе вообще обо всем, даже когда ты не спрашиваешь. В конце концов, я же просто переводчик, не так ли?

— Если позволишь процитировать тебя же, — ответил Синиша, медленно открывая свое пиво, — ты, помимо прочего, еще и мой единственный друг на всем Третиче. Верь мне или нет, а это для меня важнее твоей переводческой деятельности. К тому же, переводчик мне уже едва ли требуется. Десяток-другой самых важных слов я выучил, да и с кем я здесь общаюсь? Все убегают от меня, хоть я и не даю повода, мне даже нечего им сказать и нечего у них спросить.

Тонино посмотрел в сторону, потом снова перевел взгляд на Синишу.

— Ты тоже моей единственный друг на этом острове, веришь мне или нет… Но ты думаешь только о том, как согнать нас на эти проклятые выборы и поскорее отсюда выбраться, либо впадаешь в какую-то нервозную апатию. Сколько раз ты говорил, что нам с тобой следует больше разговаривать, больше общаться? Но каждый раз это оказывалось просто примирительной фразой — и все. Согласись.

— Тонино… Сейчас я скажу банальность, но ничего лучшего на ум мне не приходит. Мост, мой дорогой друг, строят с двух сторон, а не только с одной…

— Так начинай, ради бога! Я готов приступить по первому твоему сигналу! Только, пожалуйста, пусть это будет не в тот день, когда с твоей стороны сверкают молнии и ураган вертит в вихре все вокруг себя, а тогда, когда будет хорошая погода и ты отложишь ненадолго все свои дела. Ты делал это уже миллион раз, а воз и ныне там.

— Черт возьми, это звучит так, как будто ты заранее готовил свою речь.

— По правде говоря, да, так и есть. Я просто ждал подходящего момента. Представляешь, я уже сам как раз хотел использовать твою метафору с мостом.

Оба засмеялись и чокнулись пивными банками.

— А скажи мне вот что, — сделав небольшой глоток, Синиша продолжил строить мост. — Я все хочу спросить, почему все здесь пьют пиво? Причем исключительно австралийское. Где ваше вино?

— Эх… Вино и есть главная причина, по которой мы пьем пиво. Болезнь виноградной лозы — так называемая пероноспора, пуо трецицьуонски пиорнишпуора — была главной причиной массовой эмиграции с нашего острова. Как, впрочем, и со Вторича, и с Первича, да и со всего хорватского побережья. Виноградники пришли в упадок. Ты сам видел, немного лоз растет только на северной части поля, повернутой к югу, где их лучше освещает солнце, а когда-то почти весь остров — по крайней мере, так мне рассказывали — был усажен виноградом. Его покупали виноградари из Сплита, Задара, Триеста, лодки в порту ударялись бортами, спеша доставить «трецицьуонский плоавац[18]» на свои корабли. А потом, когда виноградники стали погибать, хватило пары лет, и всё: разруха, голод, эмиграция… И вот, в Австралии наши люди стали пить пиво, потому что ни один тамошний сорт вина им не понравился. Вернувшись, они привезли эту привычку с собой, а потом привили ее нам — тем, кто никогда не покидал Третича. Возвращаются они в солидном возрасте, у них уже нет сил работать на виноградниках. Некоторые из ностальгического чувства что-то делают, но урожай получается скудным, а вино — совершенно непохожим на то, что было раньше.

— А что бы они пили, если бы не было Бонино и этих его мафиози?

— Синиша, если бы не было Бонино и итальянских связей, никто бы сюда не возвращался.

— Черт, точняк. Тогда бы и мне не пришлось быть здесь с вами… Ну, мне здесь было бы просто некого донимать… Извини, вырвалось.

— Ничего. Слушай, мне нужно наверх, переодеться. Мы с отцом собирались сходить на мамину могилу: если бы она дожила до сегодняшнего дня, ей бы исполнилось шестьдесят пять.

— Да, разумеется… Без проблем, мог бы мне сразу сказать. Я пойду в душ, потом в кровать, к обеду меня не жди. Меня подташнивает, пережрал я там что-то…

— Тус! — закричала стоявшая внизу на дорожке Муона, чем напугала поверенного, когда тот осторожно перегнулся через открытое окно своего кабинета. Дождь наконец перестал — спустя два дня и две ночи. В эти две ночи Синише чего только не снилось, но в каждом сне обязательно появлялась Муона: то как сотрудница автоинспекции, то как сестра премьера, то как продавщица, торгующая на рынке сигаретами из-под полы. Перед тем как открыть окно, чтобы немного проветрить душное помещение, он как раз думал о ней, об этих снах и о том, чтобы найти ее и поговорить, хотя Тонино утверждал, что еще никому не удавалось найти ее первым, если она того не хотела.

— Простите?

— Тус! Молар, бэкзеа! Дьент! Угловуой! — объясняла она, показывая в конце указательным пальцем на челюсть в районе уха.

— Зуб? — спросил Синиша, приложив ладонь к правой щеке.

— Ноу, зэ азэ сайд! — ответила ему Муона, потом переложила зонт в другую руку и показала на свою левую челюсть. Синиша переместил ладонь на другую половину лица.

— Ноу проблэм йет, бат мэй кауза троабл виза киднэй вери сун! Пуочки, андэстуд? Энд нэрвэс брэйкдаун, олсо вэри посибл!

— Кам ап хир, кам инсайд! — позвал ее поверенный. Муона улыбнулась и едва заметно покачала головой.

— Итс рэйнинг, плиз! Ай вона ток виз ю! О’кей, зэн вэйт фор ми! — прокричал Синиша, бегом спустился по лестнице, обежал здание Зоадруги и оказался на дорожке в полном одиночестве. Ни слева, ни справа не было ни следа мистической представительницы аборигенской общины в эмиграции.

— Муона, камо-о-о-он! Иф ю вонт ту хэлп ми, ду ит нау! — закричал он и, по-видимому, настолько изрешетил тучи своим корявым английским, что небеса разверзлись, выпуская новый поток. Он быстро зашагал обратно в Зоадругу, подошел к зеркалу, висевшему напротив барной стойки, и на глазах у удивленного Барзи широко раскрыл рот. Слева внизу все выглядело нормально, слева вверху — было плохо видно, но с этими зубами у него точно никогда не было проблем.

— Шьор Барзи, можете дать мне стакан холодной воды? Самой холодной, что есть?

— Ши… — взволнованно ответил старик, потом достал из холодильника, забитого банками с пивом, литровую бутылку минералки. Она была холоднее льда. Синиша делал один глоток за другим, перекатывая воду во рту, но не ощущал нигде боли. По совету Жельки перед отъездом на Третич он посетил стоматолога и решил все свои потенциальные проблемы на несколько месяцев вперед: камень и два кариеса на начальной стадии. Он сделал еще один ледяной глоток из пластиковой бутылки, на всякий случай. Снова ничего. «Перемудрила старая!» — шепнул он про себя, и ему вдруг захотелось, как раньше, поприкалываться с кем-нибудь из друзей, изображая твердый сербский выговор. С кем ему здесь так развлекаться? Кто на этом острове хоть что-нибудь слышал о сербах?

— Сколько я вам должен за воду?

— Не ноадо, итс он зэ хаус.

— Да? Спасибо, шьор Барзи.

«Семерка» внизу слева заболела после полуночи. Сначала боль разбудила его, потом заставила встать, выпить небольшими глотками остававшиеся в шкафу двести миллилитров виски, наконец погнала его на первый этаж на поиски еще более крепких напитков или каких-нибудь таблеток. Он на цыпочках спустился вниз по лестнице, неслышно включил свет на кухне и стал последовательно перебирать все полочки и ящички, двигаясь слева вниз, потом направо и вверх. В какой-то момент ему показалось, что кто-то стучится во входную дверь. Он замер. Прислушался. Ничего. Только дождь. Ясное дело, кто на Третиче стал бы в такое время да в такую погоду стучать в чужую дверь? Он продолжил поиски, которые вновь прервал тот же звук. Он медленно подошел к двери, ведущей из кухни, открыл ее и высунул голову в коридор. Снова не было слышно ничего, кроме дождя, этого доисторического душа, который безуспешно продолжал пытаться смыть в море и Третич, и Синишу, и его кошмарную боль. Когда он уже хотел вернуться обратно на кухню, вновь раздался стук. Во входную дверь. Поверенный вздрогнул. Какому безумцу может прийти в голову среди ночи, в полтретьего, здесь, посреди моря, стучать в чью-то дверь? И каким безумцем надо быть, чтобы в такой дождь, в полтретьего, открыть эту самую дверь?

— Кто там? — прошептал поверенный, но стучавший, очевидно, его не слышал, поскольку в следующий раз постучал чуть сильнее.

В этот момент на противоположном конце коридора открылась дверь в комнату старого Смеральдича. Бледное лицо старика в изношенной пижаме, сидящего в инвалидной коляске, напоминало посмертную маску.

— Откруой ей, Христа роади! — закричал он. — Откруой ей, тут есть тоакие, кто хуоцет споать!

Синиша послушался и медленно пошел к входной двери. Он осторожно повернул ключ, нажал на ручку и… Снаружи стояла Муона, держа в одной руке зонт, а другой протягивая ему узелок, свернутый из кухонного полотенца.

— Жучь энто! — сказала она таким тоном, как будто сердилась за что-то на поверенного. — Чу зис, андэстуд? Итс нэйчурал пэйнкилла!

Как только Синиша боязливо взял сверток из ее рук, Муона развернулась и скрылась в ближайшем переулке.

— Как переводчик я должен тебе помочь, — послышался сверху, с узкой лестницы, заспанный голос Тонино-младшего. — Она сказала, что ты должен жевать то, что она тебе дала. У тебя что-то болит?

— Зуб, парень. Я готов вплавь добраться до материка, лишь бы перестало.

— Тогда жуй.

На кухонном полотенце, разложенном посередине стола, лежало восемь темно-зеленых лохматых горошин, свернутых из каких-то листьев. Боль в глубине челюсти позволила Синише лишь слегка усмехнуться самому себе перед тем, как он взял в рот первый шарик и начал жевать его. Сначала он ощутил такую горечь, какую не чувствовал никогда в жизни, потом во рту начался настоящий пожар, который далее сменился сладостью перезрелого фрукта, а в конце снова пришла горечь каких-то адских испарений — то, что он жевал, стало успокаивать боль меньше чем через минуту.

— Дружище, что это такое? Из чего она сделала эти шарики?

— Точно не знаю, — зевнул сидевший за столом Тонино. — Смесь местных растений и каких-то еще, которые она привезла с собой в виде семян из Австралии и посеяла здесь, по всему острову. Не хочу брать грех на душу, но люди говорят, что внутрь она также кладет высушенную козью горошину.

Синиша несколько раз гадливо цокнул языком:

— Как по мне, так это свежее лошадиное…

— На Третиче нет лошадей.

— Да знаю я, просто говорю, какой вкус. Отвратительно, и не просто похоже, а знаешь… Ладно, а что мне делать с остальными? Она мне ничего не сказала: жевать, когда заболит или независимо от этого, например три раза в день перед едой, как лекарство?

— Принимай, только когда заболит. Если там состав как обычно, то каждый шарик действует где-то час-полтора.

Вечером того же дня, с опухшей щекой и истощенный от убийственной боли, придерживаясь за плечо Тонино, поверенный кое-как дотащился до дома Бартула и Муоны Квасиножич.

— Мы воас аспетовали церез пуол цаса, в три куарты… — сказал им Барт вместо приветствия. — Но прошу в пуогреб.

Через массивные деревянные двери, выкрашенные в черный цвет, они попали с улицы сразу в погреб. Как только они вошли, Барт закрыл двери на засов и жестом показал Синише на маленькое кресло посреди комнатки. Потом он взял большую глиняную чашку и наполнил ее каким-то спиртным напитком.

— Н-н-н-н-н… — подал голос поверенный, махая руками и вертя головой.

— Не ноад бояца, повери, донт би фрэйд. Энто не для тебя, итс фо май тулс, — ответил, улыбаясь, Бартул и достал из ящика завернутые в полотенце стоматологические щипцы: одни побольше, другие поменьше. Хозяин дома протер их тем же самым полотенцем и погрузил в чашку: — Дизинфэкша!

В это время через маленькую заднюю дверь в погреб вошла Муона. Она была коренастая и ходила вперевалку, на ее добродушном лице светилась искренняя улыбка, а в ее одежде нельзя было найти две вещи одного и того же цвета. Зеленый джемпер на пуговицах, блузка цвета цикламена, синяя юбка, коричневые носки и, поверх всего, красный фартук с оранжевыми цветками… Во время трех своих предыдущих появлений на публике Муона всегда была в черном пальто и с темно-зеленым платком на голове. А теперь, когда она появилась во всей своей красе, с собранными наверх седыми волосами и в таких же серых теплых тапочках с пришитыми сверху плюшевыми головками коал, поверенный по-настоящему ее испугался. Но по мере того как она, раскачиваясь, приближалась к нему, Синиша все сильнее ощущал исходившие от нее тепло и сочувствие.

— Н-н-н-н-н-н… — поприветствовал ее поверенный с исказившимся гримасой боли лицом, показывая пальцем в основание левой челюсти.

— Оупэн, оупэн… — мягко сказала она, улыбаясь материнской улыбкой. — Лайт! — обратилась она повелительно к мужу, когда поверенный послушно открыл рот. Барт быстро достал из кармана комбинезона ручной фонарик.

— Повэри, ноу кьюар… Маст пул ит аут. Вырвоать… — поставила диагноз Муона, «дотторесса оф олл боляшши», спустя минуту, в течение которой она осматривала нижнюю левую «семерку» и легонько постукивала по ней указательным пальцем. Синиша, уставший от боли, с безразличием пожал плечами и приставил указательный палец к своему виску, как будто хотел выстрелить себе в голову. Искренне обеспокоенный Тонино ответил ему подбадривающей улыбкой.

— Южуалли мне соамому неприятна энта робота, но дессо… — процедил тихо сквозь зубы старый Квасиножич, достал большие клещи из чашки с ракией и стал со знанием дела рассматривать их в контровом свете.

— Барт, плиз… — укорительно сказала ему Муона, доставая из кармана фартука два бумажных свертка. — Энтот дессо… — обратилась она вновь к Синише, разматывая меньший из свертков и доставая из него травяной шарик, — энд энтот лэйтэр… Пуосле.

Второй сверток, оставшийся на потом, она убрала обратно в карман, а первый шарик положила поверенному точно на больной зуб.

— Нау байт ит. Не жучь! Донт чу, джаст э байт, стронг, стронгэ… Буон… Холд ит соу… Нау ви вэйт.

Синиша, крепко сжимая в зубах становящийся все более горьким шарик, вопросительно поднял брови и показал на свои наручные часы.

— Пуол ури, — ответила Муона, — халф эн ауа. Холд ит тайт, донт ивэн мув.

Откуда-то из-за Синишиной спины Муона и Барт принесли три старых деревянных стула и поставили их небольшим полукругом перед его креслом. Барт оседлал стул, положил локти на спинку и, подперев подбородок ладонями, стал смотреть на поверенного, для которого, казалось, жизнь становилась все более невыносимой: из полузакрытого левого глаза скатилась слеза, которую он быстро вытер ладонью, рассчитывая, что никто не заметит.

— Муона, а ноаш повери выжвет? — спросил Бартул, изображая крайнюю обеспокоенность. — Ты хуорошо сделала анестетик?

— Барт, плиз! — вновь одернула его разноцветная негритянка, на этот раз строже, размотала второй сверток и стала заново скатывать шарик болотного цвета, периодически слегка поплевывая на него: «П-п!». Когда Синиша это увидел, его пробрала холодная дрожь.

— Йо слыхоал… — произнес Тонино, желая разрядить обстановку, — что к воам возвращается броат Фьердо.

— Йес, олсо, рэтайрэд… И ш ним приедут жена, ну, Муонина сиостра, анке двоа сына: евой и моуй пиорвый. Соло на уно сеттиману, приедут на Трециць, на Тёрд Айленд, откуд их оцы! Пиорвый роаз, фёрст тайм! — ответил ему гордо Бартул Квасиножич. Синиша с интересом приподнял голову и широко, насколько мог, открыл глаза, но голоса Бартула и Тонино доносились до него как будто из колодца, который становился все глубже и глубже, а ритмичное Муонино «п-п!» продолжало отсчитывать время, как метроном. Поверенный вернул голову в удобное положение на спинке кресла и через несколько секунд потерял сознание.

В последнюю пятницу января все жители деревни, кроме старого Тонино Смеральдича, собрались рано утром на Пьоце перед Сешеви, в начале тропинки, ведущей к порту. Все они ждали, когда Тонино свистнет с вершины Перенего Мура, откуда хорошо видно море, — знака, что итальянцы уже появились на горизонте. Этот ритуал повторялся каждую пятницу, но обычно свист с вершины хребта ожидало гораздо меньше людей — только те, кто через Барзи заказал какую-нибудь посылку, а участники топливной лотереи спускались тридцатью минутами позже. Такие меры предосторожности они предпринимали из-за итальянцев, опасаясь, что у тех на подходе к Третичу может произойти стычка с полицией или другими бандитами — в общем, если что-то случится, лучше, чтобы не было свидетелей.

Этим утром на площади были все, потому что вместе с мафиози должен был прибыть и Фьердо Квасиножич, брат Бартула, со своей женой, приходившейся Муоне родной сестрой, и двумя сыновьями, своим и Бартула, которые еще ни разу не видели Третича.

Глиссеры опаздывали уже на тридцать минут, хотя море было достаточно спокойным, поэтому сельчане начали нервничать. Все что-то говорили, но тихо, почти шепотом, чтобы случайно не заглушить далекий свист Тонино, исполнявшего роль впередсмотрящего. Нервничал и сам восьмой поверенный. Он уже четвертую пятницу подряд ожидал окончания процесса доставки своего единственного, очень простого заказа. В первую пятницу ему, как и говорил Барзи, пришел только телевизор. Он отнесся к этому совершенно спокойно, потому что, с одной стороны, был рад, что дело пошло, а с другой — все еще находился под действием Муониного анестетика, который в течение нескольких дней после вырывания зуба держал его в состоянии блаженного безразличия. Неделю спустя он получил спутниковую тарелку, но без ресивера. В следующую пятницу — ресивер и радио. Но в посылке не было кабеля для подсоединения антенны, а радио представляло собой центральный модуль музыкального центра, который без усилителя и колонок не был ни на что способен.

Он взял этот прибор с собой, аккуратно упаковав его в заводскую коробку, и нервно озирался, стоя вместе со всеми на краю Пьоца. Его беспокоили не только предстоящие препирания с наглыми мафиози, но и кое-что еще. Он раздумывал, как ему вести себя с Фьердо и другими членами его свиты, как сделать их союзниками законной власти Республики Хорватии или хотя бы лояльными гражданами и гостями страны. Еще ему действовала на нервы мысль о том, что придется закончить перепихоны с Зехрой: ее прямота в описании того, что она хочет, чтобы он с ней делал, и вопросики по поводу того, как хочет Синиша, раздражали его все больше.

— Как ты можешь так говорить тому, с кем занимаешься любовью? — спросил он ее позапрошлой ночью.

— А как ты мож спрашвать такую херню у той, с кем ты трахайшься целыми днями?

Синиша не испытывал к Зехре ни капли любви, но ощущал по отношению к ней какое-то гиперболизированное уважение и благодарность. Поэтому ему хотелось получать от нее взамен что-то подобное. Он пробовал разговаривать с ней после совокупления, интересоваться ее жизнью, но смог узнать только то, что она выучилась на парикмахера, уехала из Боснии незадолго до начала войны, а до съемок «Похотливой Крошки» несколько лет была стажеркой-«поднимательницей»: работницей сцены, которая во время незапланированных остановок за кадром помогает порнозвездам вернуться под софиты во всеоружии. Он вытянул из нее несколько этих фактов и ничего больше. После позавчерашнего разговора он ощутил легкую тошноту, ему вдруг стали противны его собственные сексуальные фантазии, которые он копил в себе все эти годы и которые по большей части ему удалось реализовать здесь, в этой дыре, в доме Селима, с Зехрой. Ему захотелось обычного секса, простого и здорового, без излишеств, без такого количества похабных слов и вульгарных инструкций, вопросов, замечаний, предложений… Он захотел Жельку.

А она, забытая на какое-то время Желька, нервировала его все сильнее. Прошло уже больше месяца с того момента, когда он понял, что его судьба находится в Желькиных руках и зависит от ее желания, чтобы он поскорее вернулся к ней, чтобы он был рядом. Сначала, замечтавшись, он решил, что не пройдет и десяти дней, как Желька появится на Третиче с приказом премьера об отзыве поверенного или хотя бы с липовым заключением ее сестры о найденном у него психическом заболевании, без даты. Так или иначе, прошло уже пять полных недель с момента отправки того страстного письма, а его спасительница Желька все еще где-то в ж… Наконец, больше всего на свете Синишу бесил тот факт, что уже полтора месяца он не делает ничего для достижения поставленной перед ним цели. Проведение выборов на Третиче было все так же нереально, как и в тот день, когда он сюда прибыл, как и десять, и тысячу лет тому назад. Он перестал работать. А Желька все не приезжает.

Наконец Тонино засвистел и сбежал вниз с холма, а толпа сразу же выстроилась в колонну, отчего стала напоминать похоронную процессию, и пошла вниз по тропинке под звуки уже более непринужденных разговоров.

— Зоац ты трей роаза засвистел? — громко спросил Бартул.

— Тоам было трей луодки, — ответил ему запыхавшийся Тонино, едва добежав до тропинки. — Трей глиса.

— Трей глиса, ха! — гордо вскрикнул Квасиножич, чтобы все его слышали. — А гдей?

Тонино опустил голову.

— Пред пуортом.

— Уот?! Зоац ты роаньше не засвистел?

— Меня прихвоатило муоё энто… — ответил Тонино, виновато глядя в сторону. — Йо был пердутто. Скузатойте меня.

— Идиё-о-от… — в бешенстве закричал Бартул и замахнулся, как будто хотел влепить Тонино пощечину, но Синиша свободной рукой успел схватить его за запястье.

— Эй! Алло! Что на вас нашло? Только троньте его, и я вас всех отправлю за решетку! Пол-острова в тюрьму, пол-острова в психушку! Ясно вам?

Барт испепелил его взглядом, высвободил руку и быстро пошел в начало колонны.

— Банда аутичная… Дегенератская… Скоты дебильные… — бормотал поверенный себе под нос.

— Не говори так. Спасибо тебе, но в самом деле, не нужно было. Барт бы меня не ударил, поверь. Он это один раз сделал, лет десять назад, когда только приехал, и тогда мой отец сказал ему перед Зоадругой, что зарежет его и всю его семью, если он меня еще хоть раз тронет. И его, и любого другого, кто осмелится.

— Ого, с ума сойти! Неудержимый старик, да? Это было тогда, когда он еще ходил?

— Ну…

— Что «ну»?

— Он и сейчас ходит, если ему очень нужно.

— Гонишь!

— Серьезно. С палочкой, конечно, и очень тяжело, но ходит. Но ему редко бывает нужно с тех пор, как он решил обособиться ото всех и жить отшельником в своем доме.

— Слушай, я здесь уже сколько, больше трех месяцев, и не просек эту его фишку!

— Это неудивительно. Он и от меня это скрывает.

— Дружище, ты мог мне об этом раньше сказать.

— Ты не спрашивал. Да и какая тебе польза от этой информации?

— И правда… — решил Синиша и похлопал Тонино по плечу. — Идем, посмотрим, что за цирк там будет.

Торжественная процессия ушла от них на пятьдесят шагов, а еще на пятьдесят шагов от них отставал Барзи.

— Ты не обращался к доктору по поводу своих периодических блокад? — начал поверенный тему, которой до этого старался избегать.

— А ты знаешь на Вториче какого-нибудь специалиста, который занимается такими случаями? — задал Тонино встречный вопрос. — Я один раз спрашивал об этом Муону, она мне сказала, что у них это воспринимается как божье благословение и люди с такой проблемой считаются чуть ли не святыми. Меня это устраивает.

— Энд файнэлли… Сай… Сайниса Мэс… Мэснджек! Сайниса Мэснджек! — прочитал Фьердо Квасиножич имя на последнем пакете. Близился полдень, итальянцы уже наверняка привязали свои глиссеры на другой стороне Адриатического моря, а Фьердо в третичском порту заканчивал раздачу островитянам подарков от себя и от Бонино. Каждый дом получил по одному идентичному пакету, не больше коробки из-под обуви.

— Нью инверта! Ту кило вотс! — с помпой представил Фьердо их содержимое.

— Инвертор, ключевой компонент солнечной батареи, — объяснил Тонино Синише. — Переводит постоянный ток на 24 вольта в переменный на 220. Их производит фабрика Бонино. Этот очень мощный — два киловатта — наверное, последняя модель.

— Ты в этом что-то понимаешь?

— Нет, просто пересказываю тебе то, что мне говорили миллион раз. Большинство третичан несколько лет перед выходом на пенсию, когда им стало не хватать сил для работы в шахтах, провели на фабрике, собирая эти инверторы.

Не то чтобы третичанам не понравился подарок Бонино и Фьердо, но на их лицах не наблюдалось ни капли энтузиазма. Они были обеспокоены другим. Несколько десятков коробок с инверторами, плюс Фьердо и его свита с их багажом — это заняло все свободное пространство обоих еженедельных и третьего, дополнительного, глиссеров. Из-за этого сегодня не был доставлен ни один из заказов с прошлой недели. Мука, сахар, соль, кофе, соки, воды, туалетная бумага, пиво… Из-за приезда Фьердо и подарков Бонино за всем этим придется внимательно следить и экономить до следующей пятницы. Как назло, итальянцы отказались принимать у Барзи новые заказы, а вместо этого просто пролонгировали предыдущие до следующей недели. Синише чудом удалось затолкать на глиссер бесполезный музыкальный центр и объяснить, что ему нужны обычное радио и проклятые кабели для ресивера, а не домашний кинотеатр. Единственным обитателем Третича, который получил свой заказ, оказался Селим Ферхатович: ему один из четверых мафиози передал тонкий конверт.

— Снова провод, да? — спросил у него Синиша, когда они следили за окончанием раздачи подарков и ждали какого-нибудь сигнала расходиться.

— Не, братан, эт картчки.

— Чего?

— Картчки, взломанные картчки для спутника, щтоб я мог смотреть тэвэ.

— Ой, блин! Я про карточки вообще думать забыл!

— Да и фиг с ними, в следуйщи раз придут, с радио и кабелями, хе-хе-хе…

В этот момент Фьердо позвал первый раз:

— Сайниса Мэснджек!

Он еще раз посмотрел на подпись, потом на конверт, показал их своему сыну, который все это время стоял рядом с ним, и нервно повторил:

— Сайниса Мэснджек! Ху зэ хэлл из…

— Братан, он тя позвал!

— А?

— Тебя, грю, зовет!

— Не трынди…

— Повери! Повери! — послышались голоса из толпы. Синиша огляделся и увидел, что с десяток людей, включая Тонино, указывают ему в сторону Фьердо.

Он нерешительно двинулся вперед, а потом быстрым шагом направился к уставшему репатрианту. Его посылка оказалась не такой, как у всех остальных: большой конверт с его четко и правильно напечатанным именем.

— Энд ю а?

— Синиша Месняк, поверенный правительства Республики Хорватии на острове Третич.

Фьердо хлопнул себя по лбу ладонью.

— Оф кос ю а! Повери! Хиа ит из… — сказал он и протянул ему толстый конверт, весивший не меньше четверти килограмма.

Уважаемый поверенный Правительства Республики Хорватии на острове Третич,

г-н Синиша Месняк!

Для меня большая честь и удовольствие обратиться к Вам, пусть в такой форме, раз у нас нет возможности контактировать напрямую. До меня о Вас доходят многочисленные добрые слова, характеризующие Вас лучше, чем кого бы то ни было из Ваших предшественников на данной ответственной, можно сказать, дипломатической должности. Третич, в чем Вы, разумеется, и сами имели возможность убедиться, — не совсем обычный остров. К сожалению, наступили времена, когда продолжать привычную жизнь на нем стало невозможно, и если бы не любовь самих его жителей, вынужденных эмигрировать, если бы не наши совместные старания, то сегодня на нем не было бы ничего и никого, кроме разве что моего старого твердолобого друга и родственника Тонино Смеральдича и его преданного сына — чрезвычайно трудолюбивого и достойного молодого человека, с которым я не имел удовольствия познакомиться лично.

С моей скромной помощью Третич превратился в своеобразный дом престарелых, единственный на свете, чьи подопечные могут, как того требует процесс старения, вернуться в детство.

С другой стороны, я отлично понимаю желание молодого и столь долгожданного хорватского государства распространить власть и законы на каждой части своей территории, и я Вас в этом полностью поддерживаю. Именно Вас, потому как Вы, насколько мне известно, — первый поверенный правительства, который не делает третичанам зла, не провоцирует разделы и споры, раздоры и перепалки. Я уверен, что Вы, своей уже доказанной мудростью, сумеете найти способ, как выполнить вверенное Вам задание ко всеобщему удовлетворению. От души передаю Вам привет и обещание любого вида помощи от меня лично в дальнейшей работе на благо Третича.

Искренне Ваш,

Бонино Смеральдич

P.S. Прилагаю к письму небольшой персональный знак внимания.

— Чудесно, — сказал Тонино, прочитав письмо вслух и кладя его на стол.

— Восхитительно, — добавил саркастически Синиша. — Насколько я понимаю, товарищ Тито хвалит меня и лижет мне задницу только за то, что я вообще ничего не сделал. Его полностью устроит, если ничего не изменится, как это устраивает всех вас, чтоб вас… Всем этим несчастным людям до меня он стопудово писал ту же самую фигню.

— Нет, никому, по крайней мере, насколько мне известно, — вклинился Тонино в монолог поверенного, почувствовав, что он может продлиться довольно долго, становясь все мрачнее и нервнее. Отец Тонино невидящим взглядом смотрел сквозь стоящую вертикально в центре стола фотографию Бонино Смеральдича, своего родственника и лучшего друга детства, помещенную под стекло и окруженную серебряной рамкой.

— А это что такое, какого?.. — продолжал Синиша. — Мне эту фотку повесить наверху в своей комнате или отнести в это подобие офиса? А? Где она будет лучше смотреться? «Синише Месняку, от всего сердца!» Что за фигня? Зачем мне его фотография? Пошли он мне миллион долларов — они здесь ничего не стоят, а что мне делать с его дебильной фоткой с подписью и посвящением? Это что, знак особой милости? Переводчик, переведи мне!

— Насколько мне известно, — начал Тонино неуверенно, — ни у кого из третичан нет такой фотографии с посвящением, только с подписью. А рамка какая шикарная!

— И что? Если об этом узнают, все станут ненавидеть меня еще больше — вот что может случиться.

— Фуорсе вы бы муогли с ним роботать инсйеме, — подал голос Тонино-старший с безразличным выражением лица. — Чтоб быстрее финит лавуоро.

— Я не вполне уверен, что понял… — осторожно ответил поверенный, удивляясь, что старик что-то сказал, и желая, чтобы он продолжал. Однако тот лишь посмотрел на сына и едва заметно кивнул.

— Отец предлагает тебе как-нибудь скооперироваться с Бонино, чтобы вы вместе нашли решение, которое устроило бы и жителей острова, и Бонино, а ты бы поскорее покончил со своей работой и вернулся домой.

— Думаете, это возможно?

Старый Тонино лишь пожал плечами.

— Не знаю, мне не хочется занудствовать, но мне все кажется более-менее сносным, кроме заключения, вернее, постскриптума, который может нанести больше вреда, чем пользы, — сказал Тонино.

— Какого вреда? Давай, прочитай все вслух еще раз.

— «Уважаемый господин Смеральдич! От всего сердца благодарю Вас за Ваше письмо поддержки и персональный знак внимания. Однако я считаю, что ничем их не заслужил. Это письмо я пишу Вам на компьютере, который получил от правительства Республики Хорватии на время командировки, потом его своей рукой перепишет с экрана Тонино Смеральдич-младший, поистине достойный, скромный и трудолюбивый молодой человек, знакомство с которым весьма ценно. У меня здесь нет принтера. Нет и сигнала мобильной связи. У меня, собственно, здесь нет ничего, кроме прекрасного острова посреди моря и его гостеприимных жителей, которые делают все, чтобы я себя хорошо здесь чувствовал, а также участвуют во всех моих попытках установить хотя бы временный вариант демократического управления в соответствии с положениями законов Республики Хорватии. Господин Смеральдич, я, как Вам это, разумеется, известно, уже восьмой поверенный правительства, прибывший с идентичным невыполнимым заданием. Я незнаком с людьми, которые пытались выполнить его до меня, но знаю, что рано или поздно на эту должность пришлют человека, которого не будет интересовать ничего, кроме эффективного решения проблемы и скорейшего возвращения домой. Этот человек найдет причину и способ привести на Третич сначала армию и полицию, потом таможню и налоговую службу, затем журналистов, саперов для взрыва Пиорвого Мура, океанологов, концессионеров для развития потенциала порта… Если Вы понимаете, о чем я говорю, то понимаете и то, что это означает конец для того Третича, который мы с Вами знаем. Лично я был бы весьма опечален таким исходом, поэтому прошу Вас любым доступным способом помочь именно мне завершить эту работу — которая в любом случае должна быть завершена, — если мы с Вами хотим, чтобы этот прекрасный остров и эти доброжелательные люди дожили свой век так, как они это себе представляли во мраке австралийских рудников. Их избранные представители могут не участвовать в заседаниях совета общины, они могут не менять вообще ничего в привычном укладе их жизни — важно, чтобы каждые четыре года они создавали и регистрировали не менее двух партий или независимых списков, проводили выборы и сообщали результаты в соответствующий избирком. Как только они это сделают, то могут продолжать жить по-старому. От всего сердца прошу Вас помочь мне и Третичу, зная, что Ваше слово имеет здесь несравнимо больший вес, чем положения законов Республики Хорватии. С искренним уважением, Синиша Месняк, поверенный правительства РХ на острове Третич… P.S. Я бы с радостью тоже послал Вам свою фотографию, но у меня нет фотоаппарата. Возможно, он есть у того человека, который, как я вижу, регулярно отправляет Вам сообщения о моих попытках выполнить свою работу на Третиче…»

— И что не так с этим Пэ Эс?

— Ничего, просто… Бонино может найти грубым, что ты ему вот так, пусть и косвенно…

— О’кей, — перебил поверенный Тонино и встал из-за старой школьной кафедры. — Теперь нам нужно сделать из чего-нибудь конверт.

— Не нужно, у меня есть… — начал было Тонино и замер на полуслове.

— Что у тебя есть, конверт? А? Скажи на милость, зачем тебе конверт? Интересно, сколько их у тебя! С кем это ты переписываешься? А? Не с Бонино ли?

Переводчик от стыда опустил голову.

— Супер! Лепота! Я тут кривляюсь, как обезьяна, а ты шпионишь у меня за спиной! Слушай, а сколько раз в день ты выливаешь мой горшок, ты тоже ему пишешь? А? Интересно, что он пишет тебе! «Браво, молодой человек, слей идиота любым способом, так же, как ты слил всех остальных до него!» Черт возьми, как только я прочитал его пидорское письмо, мне сразу все стало ясно! Откуда он вообще знает, что я существую, откуда у него информация? И почему у него такой чистый хорватский?! Кто перевел его третичско-кенгуриные мысли на чистый, современный хорватский? Да я на сто процентов уверен, что он прислал тебе письмо на трецицьуоньском и что ты его перевел, а он его потом переписал и отправил обратно мне! Что, разве не так?

Наполнившие глаза Тонино слезы блестели в свете экрана компьютера. Он немного приподнял голову:

— Не только я, ему многие пишут. У меня не было никакого злого умысла. К тому же, ты сам видел из его письма, что…

— Вот как мы поступим, — сурово перебил его поверенный, шагая взад-вперед по бывшему классу, убрав руки за спину, как самый строгий учитель. — До сих пор ты изображал, что работаешь на меня и на правительство, а сам работал на вашего товарища Тито.

— Это неправда, не надо…

— …Теперь ты будешь работать наоборот. Для начала перепиши это: точно, слово в слово, каждую точку и каждую запятую. Я хочу, чтобы вечером письмо лежало дома на кухонном столе. Сейчас я собираюсь пойти выпить, потому что я задолбался и разочарован.

— Ну правда… — снова попытался оправдаться Тонино, но поверенный уже взялся за ручку двери. Потом он остановился и обернулся.

— И положи конверт рядом с письмом, чтобы я лично облизал и заклеил его.

В пятницу на пристани снова теснился народ. Все третичские мужчины, несмотря на моросящий дождик, спустились к морю, чтобы проводить двух молодых Квасиножичей, которые провели неделю на родной земле своих отцов. Женщины остались наверху, в деревне, чтобы утешать Муону и ее младшую сестру — несчастных старушек, которые больше никогда не смогут увидеть своих сыновей. А парни, которых в Австралии звали Фрэнк и Энтони, а здесь просто Фроаня и Тоньо, смущенно пожимали руку каждому, кто ее протягивал, и отвечали поцелуем каждому целовавшему их старику, стараясь как можно более вежливо отказаться от маленьких сувениров, которые третичане хотели послать Бонино. Все гостинцы, которые старый меценат просил ему привезти — несколько литров оливкового масла, веточка лаврового дерева и головка козьего сыра, — уже и так были упакованы в чемоданы двух симпатичных тридцатилетних молодых людей, смуглых кучерявых двоюродных братьев, которые были похожи друг на друга гораздо больше, чем между собой их отцы — родные братья. Они вчетвером были неразлучны всю эту неделю. Гуляли по острову, несмотря на жесточайший южный ветер, помогали жителям устанавливать новые солнечные инверторы и, что впечатляло больше всего, выпили почти все пиво из запасов Барзи. Вино, которое делал Бартул, у парней с первого глотка не пошло и все тут.

— Могу ли я попросить вас об одолжении? — спросил Синиша на хорошо подготовленном английском, подойдя к Фрэнку, сыну Фьердо.

— Конечно, — ответил он, неуверенно улыбаясь.

— Ваш отец привез мне письмо от господина Бонино Смеральдича, а я бы хотел, чтобы вы лично передали ему мой ответ.

— Нет проблем, — сказал Фрэнк и спрятал конверт в небольшую сумку для фотоаппарата, которая висела у него на плече. — Теперь я должен попросить вас об одолжении.

— Кхм… Прошу вас…

— Могу ли я сфотографировать вас? Из всех, кто здесь есть, я только вас еще не фотографировал.

Действительно, на протяжении всего времени своего пребывания на острове Фрэнк и Энтони фотографировали абсолютно все вокруг себя: пейзажи, дома, людей, животных… Хотя Синиша и был не прочь наконец поговорить с кем-то, кто недавно прибыл из цивилизации (и, что хуже всего, скоро вновь возвращался в нее), его останавливал страх того, что у них с этими австралийско-третичскими метисами будет мало общих интересов, а если даже и найдутся, то из-за языкового барьера они все равно не смогут нормально пообщаться. Еще больше он боялся, что они как раз найдут общий язык и он прекрасно поладит со своими смуглыми ровесниками, и тогда его отчаяние оттого, что они уехали домой, достигнет катастрофических размеров. Поэтому до сих пор он ни с кем из них не обменялся ни словом.

— А зачем вам моя фотография? — удивился поверенный.

— Для того же, для чего я делал все остальные — чтобы показать господину Бонино.

— Ну… давайте. О’кей. Но я позову еще кое-кого. Подождите здесь минутку.

Синиша встал на цыпочки, высматривая Тонино. Он увидел его рядом с Барзи, который распределял между ослами и их погонщиками товары, привезенные итальянцами с недельным опозданием. Синиша подбежал к своему переводчику и потянул его к Фрэнку.

— Пойдем сфоткаемся для Бонино. Вот видишь, у него все-таки будет моя фотография. И не только моя, а еще и того замечательного молодого человека, с которым он так сильно желал бы познакомиться.

Тонино с неохотой встал перед объективом Фрэнка и приобнял в ответ улыбающегося Синишу. В последние дни они виделись совсем мало: поверенный большую часть времени, и днем и ночью, проводил у Селима Ферхатовича, так что их конфликт по поводу переписки с Бонино так и не был полностью сглажен.

Фрэнк пять-шесть раз щелкнул своим цифровым фотоаппаратом, поблагодарил их, пожал им руки и подошел к отцу, надолго заключившему его в свои объятия. Итальянцы на глиссерах начали заметно нервничать, но из уважения молчали, пока Барт и Фьердо в последний раз обнимали сыновей.

— Нелегко им сейчас, черт возьми… — проговорил Синиша себе под нос, наблюдая за этой сценой.

— Очень, а Бартулу тем более тяжело, — тихо сказал ему переводчик. — Он вот так уже однажды прощался, когда уезжал из Австралии, думая, что больше никогда не увидит сына. И вот теперь снова.

— Хорошо, но с другой стороны, — продолжал поверенный после короткого молчания, — возможно, его это уже как-то закалило. А вот для Фьердо все это впервые…

— Ну да, это твоя теория, ты ведь не слишком симпатизируешь Бартулу, не так ли?

В этот момент сыновья отделились от отцов и запрыгнули в глиссеры, которые в ту же секунду громко затарахтели.

— Извини, мне нужно кое-что решить с Барзи. Увидимся дома. По крайней мере, я на это надеюсь… — извинился Тонино и стал пробираться сквозь толпу, которая начала медленно расходиться.

— Подожди, я видел, что ты отделял наши покупки от остальных — разве не проще будет, если их отвезут наверх на ослах, а ты примешь их и расплатишься у Зоадруги?

— Это не наши покупки.

— А чьи?

— Это для смотрителя маяка… — Тонино на минуту задумался. — Вообще, ты не хочешь мне помочь? Настало время тебе с ним познакомиться.

— А зачем мне с ним знакомиться? Я больше не хочу знакомиться с теми, кто не может помочь мне сбросить с плеч все это… дело. И вообще, где он был все это время? И где он сейчас? Почему ты носишь ему продукты?

— Пойдем со мной. Тебе все равно сейчас больше нечем заняться.

Когда они прошли дом Селима, и без того узкая тропинка сузилась настолько, что Синиша и Тонино могли идти только друг за другом, задевая плечами и локтями мокрые вечнозеленые растения. Они двигались молча, у каждого в руках было по полиэтиленовому пакету. Синиша снова был не в духе, теперь еще и потому, что, как ему казалось, Тонино наслаждается этой бессмысленной экспедицией сквозь чащу леса к Лайтерне, как будто в конце пути их ожидает что-то безумно интересное. Даже сейчас, идя позади него, он мог сквозь затылок переводчика разглядеть сиявшую на его лице мальчишескую улыбку.

— Когой-то ты ишшо привел? — послышалось откуда-то сверху, как только они вышли на поляну перед маяком.

— Вуосьмого повери! — крикнул Тонино. — Пришлуо время воам с ним познакуомиться, не тоак ли?

Худой мужчина лет пятидесяти молча смотрел на них со ступенек винтовой лестницы, которая вилась вокруг маяка до самой его вершины. Если бы Иисус, каким нам его рисуют, не покинул мир таким молодым, а пожил с людьми еще пару десятков лет, в зрелые годы он бы выглядел именно так, как этот смотритель третичского маяка. Редкие длинные волосы, проникновенные глаза, дикорастущая борода, животик, выделяющийся на хрупком теле, узкие острые плечи. Был здесь и свой апостол, стоящий у подножья металлической лестницы с неверующим, заблудшей овцой.

— Дуомагуой Бркляциць, — представился смотритель, сходя с последней ступеньки на гравий. Он протянул руку Синише, но при этом смотрел куда-то вправо, мимо него. — Намбэ сиемь! — добавил он и толкнул Тонино локтем в спину, на что они оба засмеялись: Тонино несколько наигранно, а смотритель маяка совершенно искренне.

— Синиша Месняк, — машинально ответил поверенный, демонстративно глядя на верхушку маяка. Рукопожатие смотрителя было необычным: деликатное, но в то же время сильное. По фамилии было абсолютно ясно, что тип — неместный на этом смеральдичско-квасиножичском острове, а по его рукам и рукопожатию можно было заключить, что он никогда не работал ни в каких шахтах. Наконец, его манера отводить взгляд могла быть признаком шизофрении. Синишу моментально оставило его плохое настроение. Он почувствовал давно забытый порыв увидеть нового знакомого насквозь, оголить его и незаметно поставить ему мат в три хода.

— Вы первый смотритель маяка родом из Лики, с кем мне довелось познакомиться, — сказал он как бы невзначай, когда они заходили в небольшой двухэтажный дом рядом с маяком. — Брклячичи ведь из Лики, не так ли?

— Тоак… — ответил односложно Брклячич, расставляя стулья вокруг стола в крохотной кухне и изображая абсолютную незаинтересованность.

— И наверняка все они говорят на штокавском диалекте, личане как личане, да?

— Ши, какж еще им гуоворить?

— А не прекратить ли нам в таком случае страдать фигней и начать говорить как нормальные люди? А, господин Брклячич?

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Брк

Феноменально, не муож биливить! Домагой Брклячич, один из самых незаметных депутатов Сабора! Личанин, профессор математики в Карловце, доброволец во время 

Югославских войн, специалист по баллистике в артиллерии Хорватской армии, ярый приверженец идей Старчевича[19], закончил физико-математический факультет, прослушал курс общей лингвистики и фонетики… Особо того не желая, был внесен в список, а затем выбран депутатом Палаты общин. Наука прежде всего: исследования, анализ… Выше всего этого для него была — только Хорватия. Тем не менее, погруженный в размышления о какой-то математической проблеме из области теории вероятностей, когда он в номере отеля пытался вставить нитку в иголку, чтобы пришить к штанам пуговицу, он дважды не явился на голосования о каких-то важных законопроектах — а так как оба этих раза для кворума не хватало одного депутата, это спровоцировало незапланированные чистки в обеих палатах. Он получил выговор, а через некоторое время был назначен, представьте себе, седьмым поверенным на Третиче… Полгода он пытался здесь что-то сделать, но без особого энтузиазма. Потом сорвался, уехал в Загреб, подал в отставку, покрасил волосы, купил очки и бутафорскую бороду и, взяв с собой два чемодана, набитых книгами и чистыми тетрадями, вернулся на Третич. Все это по договоренности с Тонино. У него нет ни жены, ни детей — никакой родни. Никому на материке он не нужен, а здесь ему клево. Он обожает третичский диалект (и не желает разговаривать по-другому!!!), избегает 

смотреть людям в глаза, следит за маяком и решает какие-то теоретические проблемы с числами. Сумасшедший он или гений — увидим. Пока он мне кажется совершенно безумным. Каким, вероятно, кажусь ему я сам. И, возможно, не только ему.

Он пригласил меня прийти завтра утром, до семи, когда рассветает — хочет показать мне что-то важное. Без Тонино не пойду.

— И ты все это время его обслуживаешь? Вот так, за свой счет? — спрашивал Синиша у Тонино, когда они, еще затемно, шли через Пьоц.

— Ради бога, Синиша, отвечаю тебе в третий раз со вчерашнего вечера: я помогаю ему, как могу! Он хороший человек, честный и скромный, любит Третич и никогда никому не сделал здесь ничего плохого. Повторяю: да, я снабжаю его продуктами и предметами первой необходимости за свои деньги. Разве это запрещено?

— Нет, но… Разве тебе это не накладно?

— Нет… — Тонино остановился и придержал Синишу за локоть. — Слушай, я хочу сказать тебе одну вещь, если ты поклянешься, что ни за что не расскажешь об этом Домагою.

— Ой, блин! Ладно, клянусь.

— Кроме переводческого гонорара я также получаю зарплату смотрителя маяка. Когда у меня заканчиваются деньги, я снимаю немного с этого счета, а остаток перевожу на счет, который тайком открыл на имя Домагоя. Он об этом ничего не знает, для него деньги ничего не значат, но однажды они могут ему понадобиться.

— Погоди, парень, а почему ты получаешь зарплату смотрителя маяка?

— Потому что я действительно был смотрителем маяка, пока седьмой повери не решил окончательно переселиться на Третич. Я к тому времени был сыт этой работой по горло, так что мы быстро договорились.

— Что же, — перебил поверенный своего переводчика, — он там включает-выключает, а ты получаешь бабки?

— Я ничего не получаю, я же сказал, а перевожу их на его счет. Из этих денег я беру только тогда, когда мне очень нужно, чисто символические суммы: сотни три-четыре. Большая часть этих расходов компенсируется процентами, так как я ежеквартально перевожу часть накопленной суммы на вклад. Мне это посоветовала любезная работница почты. Представь, если однажды Домагой решит хотя бы одну из своих математических проблем и захочет уехать на материк, чтобы опубликовать открытие. Мне будет стыдно отпускать его в Загреб в таком виде.

— И он понятия не имеет об этих деньгах?

— Нет. Я расскажу ему, когда придет время. Ты сохранишь этот секрет?

— Сохраню, — ответил смущенно Синиша. — Какж еще! Пойдем дальше, чтобы не опоздать ко времени. И все-таки, зачем он позвал нас в такую рань? Разве это не может подождать два-три часа?

— О, об этом я не имею права тебе рассказывать. Не обижайся, потерпи еще немного. Домагой сам тебе все покажет, все-таки это его тайна. Пошли.

Они заспешили по тропинке, обгоняя порывистый ночной ветер, который стал стихать, как бы пропуская их вперед себя, чтобы они первыми увидели эту невероятную тайну Брклячича, о которой он и так уже давно все знает. На первом этаже в доме Селима, на кухне, уже горел свет. Это Зехра моет стаканы и тарелки с прошлого вечера или они просто забыли погасить свет во время очередного кокаинового сеанса, сопровождавшегося бессмысленными диалогами и дурацкими гримасами? «Узники замка Зехра», — подумал Синиша, слегка замедлив шаг, и вдруг почувствовал отвращение к своим вновь обретенным боснийским приятелям, а также к себе самому, проводящему время в их компании. Не глубокую брезгливость, которую он ощущал по отношению к сомнительным личностям в Загребе, но что-то такое, отчего, казалось, его вот-вот вырвет… Резким движением он отвернул голову от освещенного окна и увидел, что Тонино удалился от него на добрых десять шагов.

Тонино, Тонино… Добрый дух Третича. Мать Тереза впавшего в детство острова прокаженных поверенных… Тонино с его погружениями в аутичные бездны, с его огромным членом и бог знает какими страшными ночными кошмарами; Тонино с его жестоким отцом; Тонино, влюбленный в свою лодку, названную именем его покойной матери; Тонино и его женские капризы… Тонино: его единственный настоящий друг, не только на этом зачарованном острове.

— Ш-ш-ш-ш-ш! — позвал их шепотом Брклячич откуда-то из кустов справа от маяка, где начиналась узенькая крутая дорожка, ведущая к морю. — Йо уж пенсуол, цьто вы опоздоате! Дессо оне уж дуолжны подойти!

— Кто? — спросил Синиша.

— Ш-ш-ш-ш-ш!!! — шикнули на него оба одновременно.

— Внизу, на берегу! — прошептал Тонино. — Видишь вон ту гладкую каменную плиту, единственную, которая между скалами плавно спускается в море? Вот, смотри на нее и продолжай молчать. Нам нужно спуститься еще немного…

— И что дальше? На этот камень приземлятся инопланетяне? Что за фигня?

— Ш-ш-ш-ш!!! — строго зашипел Домагой, идущий во главе колонны. Он остановился там, где тропинка становилась еще круче, и махнул им, чтобы они спрятались и сели на корточки. Тонино ловко нырнул за ближайший редкий кустик, протянул Синише руку и притянул его к себе.

Ветер окончательно перестал дуть, и минуты проходили в полной тишине, нарушаемой лишь легкими всплесками ударявшихся о скалы небольших волн, которые будто бы вежливо стучались к какому-нибудь важному человеку. Они вскарабкивались на эту почти горизонтально лежавшую плиту всего на пару сантиметров, а затем быстро, как будто они перепутали кабинет, бежали обратно в море. На камне больше ничего не было. Синиша посмотрел на усыпанное звездами небо: впереди, с западной стороны, на все еще темном небосводе, они сияли так же ярко, как и ночью, но прямо над его головой они уже тускнели, предвещая рассвет. Опершись на локти, он запрокинул голову, чтобы посмотреть, как выглядит небо за его спиной, но вдруг внизу послышался звук, как будто что-то большое плюхнулось в море! Синиша вздрогнул и выпрямился, Тонино потянул его за рукав, но поверенный потерял равновесие, поскользнулся и упал. Только благодаря тому, что Тонино держал его достаточно крепко, он не полетел кубарем вниз по крутому склону через колючие кусты прямо в воду.

— Ой, мати твою… — заорал седьмой поверенный, когда его потрепанный преемник встал на ноги. — Спуортсмен! Надо боло тебя привязоать к кипарису, коак Одиссея! Но, спетайте меня, йо гряду зоа рыбуой, куоморсями!

— Ты в порядке? — спросил Тонино, когда Брклячич начал ловко спускаться вниз по дорожке к морю.

— Не знаю, на хрен. Наверное, в порядке… Что это было, я думал, что личанин упал в море?

— Ты что, ничего не видел?

— А чего видеть?! Я только слышал «хлюп!» и все, на фиг. Что я должен был увидеть?

— Тристана и Изольду.

— Кого?!

— Твой предшественник их так назвал, не я.

— Кого назвал? Кто?

Тонино открыл рот, но его остановил донесшийся снизу искаженный голос Брклячича: седьмой поверенный стоял на том самом плоском камне лицом к морю, держал в каждой руке по рыбине и, чудовищно хрипя и жутко фальшивя, стал петь «О соле мио!». Синиша скривился, но Тонино предупредительно поднял указательный палец и сказал, чтобы он молча смотрел на воду. Не успел стоявший внизу Брклячич закончить первый куплет, как в десяти метрах от берега из воды вынырнули две головы на расстоянии метра друг от друга.

— Добро ютро, море злато!!! — закричал им Брклячич, а торчавшие из моря головы закачались влево-вправо, как синхронистки на соревнованиях, и стали издавать какие-то пыхтящие и клокочущие звуки. Смотритель маяка рассмеялся во весь голос, закричал: «Спасибо, море!!!», высоко поднял рыбин и начал имитировать такое же пыхтение и клокотание. Головы вытянулись на широких шеях, затем вновь, абсолютно синхронно, наклонились влево и скрылись в морской пучине.

— Молодой человек, мы с вами случайно не знакомы? — обратился Тонино к Синише обычным голосом. — Вы напоминаете мне одного, хе-хе, молодуого циловека с Трециця!

Синиша ошеломленно смотрел на круги, расходившиеся по воде от места, куда нырнули пловчихи Брклячича, и действительно напоминал застывшего Тонино.

— Тонино, что это было? — наконец отозвался он.

— Это, мой повери, было… Эх, как тебе объяснить… Это было то, о чем ты будешь молчать как рыба и откроешь когда-нибудь только тому, кто для тебя по-настоящему важен, кому ты максимально доверяешь. Кроме того, это мое своеобразное извинение за то, что я, как и многие другие, писал Бонино и хвалил тебя.

— Как ты сказал, Тристан и Изольда? Эти существа, это ведь не люди, да?

Синиша выглядел и говорил как человек, которого только что вывели из глубокого гипноза.

— Муорские циловеки, хе-хе… Муои куошецьки, — сказал Брклячич, поднимаясь и проходя мимо них в сторону маяка.

— Домагой называет их своими кошечками, — объяснил Тонино, — но официально у нас они называются средиземноморские медведицы, или тюлени-монахи.

— Погоди-погоди, они разве не вымерли?

— Нет, что ты, просто из-за недостатка сардин они покинули Адриатическое море.

— И что, теперь они возвращаются?

— Об этом никто не может сказать с уверенностью. Много лет в Адриатическом море никто не видел ни одной особи, за исключением этих двух, да и их, я уверен, до сегодняшнего утра видели только мы с Домагоем. Они появляются здесь уже на протяжении года и каждый день на рассвете оставляют Домагою, на этом самом камне, по одной рыбе каждая.

— Да ну, брось…

— Серьезно! Разве ты сейчас не видел это своими собственными глазами?

— Эти рыбины, которые он сейчас отнес наверх, оставили ему медведицы, типа в шутку, на завтрак? Тонино, перестань…

— Пойдем скорей наверх, посмотришь на них. Они наверняка еще живые. А Домагой расскажет тебе остальное.

— Ну пойдем, послушаю еще одну историю. И да… Извинение — просто феноменальное, чудесное. Правда.

— И оно принимается?

— Естественно, дружище, о чем речь.

— Куоморси… — сказал Брклячич, ставя перед ними на стол большую пластиковую миску.

— Комарчи, — быстро перевел Тонино, — или дорадо. Слышал о такой рыбе? Дома мы ее еще не ели: ее сезон начнется через неделю-две.

— Слышал, мне даже кажется, что когда-то ел.

— Даже если и нет, сегодня ты попробуешь лучшую комарчу на свете. Видишь вот здесь две точки?

— Какие?

— Вот эти, — показал Тонино пальцем и ткнул рыбу, которая в ту же секунду немного встрепенулась в миске и последний раз взмахнула хвостом. — Это следы зубов, вернее, нежного укуса. Видишь, с обратной стороны эти точки чуть дальше отстают друг от друга — это следы нижних клыков.

— Господин Брклячич, эти медведицы правда ловят для вас и приносят вам каждое утро рыбу?

— Вы знаете, почему кошки приносят мышей и ящериц и кладут их своим хозяевам на порог? — сказал Брклячич, в первый раз на чистом хорватском. Синиша удивленно посмотрел на него.

— Я решил сделать исключение, — продолжал смотритель маяка, — потому как считаю, что это особенный случай, по некоторым причинам даже больше для нашего Тонино, чем для вас, соответственно, к чему утруждать его переводом. Так вот, почему кошки приносят мышей и ящериц своим хозяевам? По мнению Десмонда Морриса, и я с ним полностью согласен, кошки считают своих людей — тех, с кем они общаются каждый день — безнадежно плохими охотниками. Поэтому время от времени они приносят свою добычу и кладут ее на порог: с одной стороны, чтобы хозяева не умерли с голоду, а с другой — чтобы они наконец поняли, что им следует научиться охотиться. Потому-то я считаю глупым, что этих дивных, породистых морских существ называют медведицами, а не кошками.

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Куошецьки

Безумие, безумие, безумие, безумие!!!!!!!! Возможно, Брклячич врет, может быть, он совершенно рехнулся, но я очень хочу ему верить! Очень! Что я теряю?

Он говорит, что когда приехал сюда в качестве поверенного, то привез с собой, помимо всего прочего, две удочки. Из-за них он сразу же стал предметом всеобщих насмешек. На Третиче никто никогда не ловил рыбу удочкой с берега, поэтому все приходили потихоньку подглядывать, как он это делает. Он пробовал рыбачить с Кейп-Арты, пробовал с Чиорты, пробовал с Лайтерны, с этого камня, пробовал утром, вечером, днем и ночью, но все не мог ничего выловить. Куда бы он ни пошел, за ним всегда следовало минимум два-три местных жителя. Они останавливались шагах в двадцати от него и молча смотрели, пока он не доставал пустой крючок. Тогда они начинали тихо комментировать происходящее, пока он снова не забрасывал удочку. Как только они замечали, что он начинает собираться, они тоже шли домой, но потом обязательно поджидали его где-нибудь по пути и с видом крайней заинтересованности на полном серьезе спрашивали его, как все прошло, поймал ли он что-нибудь. Разумеется, кроме того, чтобы просто поприкалываться, они преследовали цель достать его как следует, чтобы он вернулся в Загреб ни с чем. Все больше времени он стал проводить на Лайтерне со своим переводчиком и смотрителем маяка Тонино, единственным человеком, который над ним не смеялся, за долгими разговорами о том о сём, но больше — о третичском диалекте. Однажды ночью, перед рассветом, он спустился к морю и всерьез размышлял о том, чтобы вернуться в Карловац (где он как дурень уволился из школы, когда стал депутатом!), или куда-нибудь еще, и вновь начать обучать молодых незаинтересованных дебилов. Когда небо стало светлеть, он, сам не зная почему, запел «О соле мио!» — воспроизводя текст по памяти, а мелодию доверяя своему ужасному слуху. Потом он встал и направился к маяку, как вдруг услышал за спиной «хлюп!». Он повернулся и, поскользнувшись, упал, как и я сегодня утром. В этот момент он увидел внизу, на камне, рыбу — как будто ее выбросило само море. Она еще билась и переворачивалась, и тогда он поторопился взять ее, пока она не соскользнула обратно в воду. Схватив ее, он прокричал первое, что пришло ему в голову в этот фантастический момент: строку из стихотворения Пупачича «Добро ютро, море злато!». И тогда из моря на мгновение высунулась — морская медведица! Она посмотрела на него, пропыхтела что-то и исчезла. Ничего не понимая, он едва дождался следующего утра. И — все повторилось, причем в этот раз медведица, поднявшись наполовину из воды, оставила рыбу на камне, пока он спускался. И на третий день снова, и снова, и снова. А через неделю появилась еще одна медведица, тоже со своей рыбой. Брклячич каждое утро для них немного пел, немного декламировал, а они ему, как плохому рыболову, приносили символическую добычу. Тонино рассказал ему историю о войне третичан с медведицами, которые, заигравшись, постоянно рвали рыбакам сети. Они хотели играть, а те убивали их при первой возможности. Он решил демонстративно, при свидетелях, сломать удочки, бросить их в море и молчать о своих чудесных утренних встречах. Тонино сразу согласился хранить его тайну, потому что у него были на то свои невеселые причины (об этом потом!), а Домагой Брклячич решил послать все к чертям собачьим и переселиться сюда, к своим Тристану и Изольде. И к Тонино.

Вечером я попрессую немного старика, а завтра утром снова приду к маяку, чтобы посмотреть, правда ли все так. Не могу дождаться!

— Шьор Смеральдиць, — закинул Синиша через стол удочку под конец обеда, — Тонино рассказал мне, что вы когда-то были чуть ли не главным охотником на морских медведиц…

Старик, продолжая жевать, лишь усмехнулся левой стороной лица.

— И что вас приглашали рыбаки с других островов и даже из Италии… — не сдавался поверенный.

— Да… — осторожно отозвался Тонино-старший.

— И что вам платили чистым золотом, ну, только чтобы вы прикончили этих бестий…

— Ши, но уже ниет ни циловеков, ни юдей.

— Больше нет ни средиземноморских медведиц, ни тех людей, — быстро перевел Тонино и осторожно подал Синише знак, чтобы он не развивал эту тему. Поверенный, однако, твердо решил осуществить свой план.

— А в чем был секрет? Ну, что за техника, которой не владел никто, кроме вас?

— Уотец… — Тонино попытался урезонить хотя бы отца, чтобы тот не попался в болезненный капкан, но старик лишь махнул рукой и строго посмотрел на него.

— Циловеку нужен вуоздух. Циловек не спи воа море. Где циловек спи?

— Не знаю… — ответил Синиша. — Где-то на суше, на воздухе.

— Ши, ноа суше, — продолжал старик, доставая свой белый «Мальборо» и еще медленнее, чем обычно, отрывая фильтр. Затем он вставил сигарету в мундштук. — Но где ноа суше? И ноа суше, и не ноа суше. Циловеки спят воа гротто, муой повери, воа гротто, цьто ты доаже не увидишь!

По лицу Синиши было видно, что он изо всех сил пытается понять услышанное.

— Перевуоди, ты!.. — заревел старик, а Тонино, который до сих пор молча мыл посуду, склонившись над раковиной, стал неохотно переводить:

— Средиземноморские медведицы живут, вернее, жили в подводных пещерах, практически незаметных человеческому глазу…

…как минимум одна такая пещера есть почти на каждом острове, на той его стороне, которая обращена к открытому морю, но люди, как правило, о них не знают…

…у моего отца была способность замечать и отыскивать ходы в эти пещеры, часто очень узкие и находящиеся на глубине пятнадцати метров…

…если пробраться через этот ход и влезть в пещеру, с краю будет что-то вроде небольшого пляжа, галька или каменные плиты…

…на этих пляжах ночуют средиземноморские медведицы. Там они спят, там их лежбища, там они и рожают. Для человека, который умеет найти вход даже в темноте и у которого довольно сил для долгого ныряния, не составляет никакой проблемы пробраться в их берлогу с топориком и ножом…

…действуя тихо и точно, настоящий охотник может за две-три минуты убить несколько штук, вместе… вместе с детенышами. Средиземноморские медведицы ведь устают от того, что целый день охотятся и играют… и играют… они спят очень крепко и нередко храпят громче всех восьми поверенных, вместе взятых. Даже детеныши… Однаж… Однажды мой отец… Простите меня! — Тонино прервал выполнение своих профессиональных обязанностей и, приложив мокрое кухонное полотенце к губам, выбежал из кухни.

Синиша тревожно оглянулся — в коридоре громко хлопнули задней дверью, ведущей во двор, — но старик продолжал как ни в чем не бывало:

— Одноажды йо нырнуол тут у ноас, на Трецице, с того буоку Лайтерны, где ихний груотто… Дуа малых были внутре, от дуа пар. Один с левого кроаю, фторуой с дестро кроаю, как пёсики. Йо муог их сроазу днем, обуоих, но йо децизнул спетать до нуоци. Буолыпие бы убёгли, коль увидели бы моалых мертвыми. И вуот Тонино ныряет ноцью и цьто он видит? Шиесь их лежи, спи, храпи! Трей с энтого кроаю, трей с туого кроаю, дуэ фамилие. Йо тихо подкроалсе с моря, тихо-тихо, и сначала к буольшим с энтого, дестро кроаю: нуож зоадь головы, пуод кость, и… — тут старик, держа два кулака один над другим, сделал короткое резкое движение вверх и ударил по столу так, что его зажигалка подпрыгнула и упала на пол, — с-с-сак! Финито! Фторуой буольшой: с-с-сак, финито! Соламенте вздохнул и умер, проавда как циловек. Йо тихо назоад в море, к левому краю. Но, коак треций анке уже был финито, четвиортый проснулсе и стрелуой в море! Убёг!

Старик помолчал несколько секунд, глядя в окно, потом ностальгически произнес:

— Э-э-э-э, молодуось, молодуось… Пиать муорских циловеков воа одну ноць, воа пиать минут! Но шиестого я анке не забуду, пока буду жив. Как он убёг, бестия!

— Ужасно. Как вы могли: и этих маленьких, всех…

— Они бы выросли, они бы рвали сети, цьто ноам тогда есть? Обоих соламенте вуот так… — старик снова сжал кулаки, но теперь поставил их рядом и сделал резкое движение в разные стороны, — карц! Обоих йо продоал тальянцам, в музей.

Синиша встал, поднял с пола зажигалку, положил ее на стол перед стариком и сел на стул Тонино.

— Господин Смеральдич, я с самого начала догадывался, но теперь уверился в этом окончательно, — произнес он абсолютно спокойным тоном, глядя сквозь стекла склеенных очков прямо в глаза старому садисту. «Настоящий Синиша» на мгновение показался из-за своего пригорка, но в ту же секунду испуганно скрылся. — Вы монстр. Вы бесчувственный мучитель, который бы с радостью извел все, что ходит, плавает и летает. Вы целенаправленно терроризируете даже своего единственного сына, а он лучший человек, которого я когда-либо встречал. Вы можете ходить, господин Смеральдич, давайте не будем друг друга обманывать, по крайней мере в силах дойти до туалета. Но вы сидите в этом кресле и молчите, и срете, и писаете под себя только для того, чтобы наслаждаться муками единственного на свете человека, который все еще хочет иметь с вами дело. Я не знаю, почему вас избегает весь Третич, но я это выясню, и я уверен, что это лишь подтвердит мои слова. Я хочу сказать вам две вещи: первое — как только у меня появится такая возможность, я съеду из этого дома, потому что я больше не хочу вас видеть. И второе — как только у меня появится такая возможность, я добьюсь вашей госпитализации. В каталке или без нее.

Он встал, положил зажигалку обратно на пол — туда, где она лежала до этого — и вышел из кухни под испепеляющим взглядом старого Смеральдича. За домом, во дворе, сидел Тонино на сбитой наскоро лавочке и гладил лежащего у него на коленях белоснежного ягненка.

— Там, внутри, ты разыграл свой спектакль до конца, не так ли?

— Вышло не совсем так, как я задумывал, но в принципе да. До конца.

— С этого момента все будет по-другому, ты это понимаешь?

— Понимаю, понимаю. Может быть, даже лучше тебя. Пойдем завтра утром опять к Домагою? Смотреть на Тристана и Изольду?

Стояла первая безветренная ночь. Буря и южный ветер постоянно чередовались на протяжении последних нескольких недель, часто сменяя друг друга в течение дня. В последний день зимы на Третич обрушился, пусть и с небольшим опозданием, обычный для этого времени года «зимский горбинол» — сильнейший юго-западный ветер, который на несколько часов превратил Пиорвый Мур в адские врата, через которые море перебрасывало в неглубокую третичскую бухту волны двухметровой высоты. Потом все стихло. В первую полночь весны, в атмосфере тишины и покоя, которая, как змей-искуситель, просачивалась даже через закрытые окна, Зехра первый раз испытала с Синишей оргазм. Впервые — с ним и шестой раз в своей жизни.

— Я ж те говорила! А? Чист по Ленину: работать, работать и еще раз работать! Качество приходит с количеством.

Синиша с удовольствием давал ей возможность поважничать, побыть надменной, насладиться ролью великой учительницы. Он знал, что через пятнадцать-двадцать минут истинное положение дел все равно всплывет на поверхность, а ее юношеская бравада сменится нежной благодарностью.

— Коть, чего молчишь? Скажи чё-нить…

Синиша еще немного помолчал, а потом вдруг расхохотался. Ему захотелось сказать ей, какой у нее красивый потолок, и за одну секунду в его голове промелькнули все события последних шести месяцев, день за днем, и он не смог удержаться от смеха.

— Тебе ж ведь тоже приятно, правд? — спросила она с опаской, обнимая его сбоку руками и ногами.

— Приятно, да, правда… Ты слышала теорию, что человек лучше всего себя чувствует в то время года и в то время дня, когда он родился? Я родился через несколько минут после полуночи в конце весны, так что кто знает: вчера началась весна, может быть, наш успех с этим как-то связан, а?

— Откуд я знаю, наверн, но я думаю, что ты б это осилил и посредь зимы, ровно в полдень, если б раньше сюда приехл.

— Да… У тебя тут нет сигарет? Я свои оставил на столике.

— Я те принесу.

Зехра спрыгнула с кровати и натянула большой джемпер Синиши.

— Хошь еще пива?

— Можно одно, только не очень холодное.

— Хорошо, котик.

Оставшись в комнате один, Синиша вновь стал смотреть в потолок. Белый, глупый, скучный и пустой, как и любой другой потолок на свете, как и потолок в его новой комнате по соседству с Зехрой, в которую он переехал две недели назад. Он больше не хотел жить в доме Тонино, где старый инвалид-симулянт, дождавшись подходящего момента, рано или поздно умертвил бы его ножом или топориком, как циловека. Тонино, Селим и Корадо Квасиножич со своим ослом помогли ему перевезти все вещи за один раз, а Зехра, прячась от гостей, занятых распитием сливовицы, застелила ему кровать в самой маленькой комнате на втором этаже. Там он спал редко, потому что, как правило, проводил ночи в постели Зехры. Однако та жгучая, кипучая страсть, которую он ощутил, когда смотрел «Похотливую Крошку», и несколько раз потом, во время марафонов с исполнительницей главной роли, уже давно исчезла без следа и трансформировалась в физиологическую рутину, нередко требующую больших усилий. Однако последние три ночи Синиша старался ублажить Зехру, как никогда прежде. Не ради себя и не для того, чтобы что-то доказать: да, он старался для Зехры, но еще больше — для Тонино. Он чувствовал сильнейшую потребность как-нибудь его отблагодарить, хоть немного успокоить угрызения совести, которые одолевали его после того утра, которое они встретили вместе с ним, Домагоем, Тристаном и Изольдой, после конфликта с его отцом и переезда в этот дом на краю света и разума. Он хлопнул себя по лбу и отвесил себе две пощечины, когда до него дошло, что нужно сделать. Три ночи подряд он, с помощью коктейля, состоящего из тотальной концентрации и распаленной фантазии, удерживал эрекцию, чтобы наконец удовлетворить Похотливую Крошку, миниатюрную матерь всех индийских слоних, чтобы быть хотя бы наполовину уверенным в возможности осуществить свой план.

Зехра вернулась с сигаретами, пепельницей и пивом, сняла джемпер и вновь пристроилась рядом с ним.

— Ты прост чудо, знаешь?

— Слушай… Можешь оказать мне одну услугу?

— Любая угроза абсолютно контрпродуктивна, даже не думай об этом. Ты уже предпринял все цивилизованные меры, которые предпринимали твои предшественники, кроме одной, но и она, в общем-то, бесполезна.

— Какая? — спросил поверенный своего переводчика, хотя сегодня его не интересовало ничего, что касалось работы.

— Ты мог бы съездить на заседание совета общины Первич-Вторич и лично поучаствовать в их работе, добиться какого-либо решения на благо Третича и на основе этого мотивировать местных жителей на проведение выборов и участие в политической жизни муниципалитета.

— Какое еще благо? Какое благо? — стал, сам того не желая, сопротивляться Синиша. — Все блага на Третич по пятницам привозят итальянцы. Больше вам ничего и не требуется.

— Потому я и сказал, что это было бы бесполезно.

— Ясное дело. Ладно, проехали, не будем о работе. Скажи мне лучше, когда ты последний раз выходил вечером в свет?

— Если ты имеешь в виду театральные премьеры, кино или дискотеки, то сам прекрасно знаешь ответ. Никогда.

— В таком случае сделай мне одно небольшое одолжение. Сегодня вечером прими душ, побрейся, ну там, приведи себя в наилучший вид, и пойдем с тобой в свет.

— Синиша, ты же знаешь, что приезд Фьердо и отъезд его сына и племянника знатно истощили запасы всего острова, и мы пока еще не накопили достаточно топлива. К тому же, насколько я знаю, ночная жизнь на Вториче не сильно отличается от…

— Мы никуда не едем, мы остаемся на Третиче, но идем в свет. Договорились?

— Договорились. Но куда?

— Положись на меня. Ты, главное, приведи себя в порядок. Я серьезно.

Синиша не мог отвести взгляд от Тонино. Ровно в полдевятого, точно в назначенное время в дверь Селима постучали. На пороге стоял Томино в своей застегнутой до верха повседневной рыболовной ветровке и с капюшоном на голове. Но когда он снял куртку, то предстал в абсолютно новых джинсах и клетчатой рубашке из толстой фланели. Вместо старых, разношенных кроссовок, из которых он, казалось, никогда не вылезал, он надел новые, стерильно-белые, которые успели лишь слегка испачкаться у подошв, как будто он пришел сюда по влажному теннисному корту. Когда наверху, в гостиной, он сел на диван перед телевизором, из-под брюк блеснули белоснежные носки. Но больше всего впечатляли волосы: неухоженный куст на голове Тонино превратился в гладкий блестящий черный водопад, который сзади, ближе к концу, прямо над воротником, слегка загибался вверх. Бандерас, какж еще! В общем, Синиша не мог отвести взгляд от Тонино.

— Ты доволен? — спросил переводчик не без доли сарказма, откусывая первую соленую палочку из стоявшего на столе стакана. — Достаточно ли хорошо я привел себя в порядок для нашего исторического выхода в свет и нашей невероятной авантюры? Или, быть может, я все же оделся чересчур парадно для просмотра этого естественнонаучного документального фильма о дельфинах?

— Нет, маэстро. Ты совершенен. В Загребе тебя бы приняли где угодно, серьезно. Офигеть, ну ты меня, конечно… Откуда у тебя весь этот костюм?

— Если под костюмом ты подразумеваешь эту одежду, то я купил ее еще тогда, когда ездил встречать тебя на Вториче.

— Ты что, до сих пор ее не носил?

— Я все ждал, когда меня кто-нибудь пригласит пойти в дождь на такую шикарную и эксклюзивную вечеринку. Шучу… Просто старые вещи еще прекрасно мне служат.

— А чем ты обработал волосы? Какой-то гель? Бриллиантин?

— Ореховое масло. Когда я был маленький, мама постоянно втирала мне его в голову, чтобы волосы росли лучше и гуще.

— A-а. Как насчет пива? Селим внизу готовит, что-то там по своему турбо-рецепту.

— Давай.

Они смотрели документальный фильм о дельфинах на каком-то испанском спутниковом канале, грызли палочки и пили пиво, до тех пор пока не раздался стук в дверь. Тонино даже не повернулся, а у Синиши сразу же участился пульс.

— Вхи-и… Кхм! Входите!

— Добрый вечер… — вкрадчивым голосом поприветствовала их Зехра и мягко закрыла за собой дверь. Синиша галантно встал и подал ей руку, потом повернулся к Тонино, который остался неподвижно сидеть перед телевизором, таращась на сцену рождения детеныша дельфина.

— Ёкарный бабай, нам придется немного подождать, и — заново, — сказал Синиша.

— Что случилсь? Я все сделала, как ты сказал… О, бог ты мой, ты глянь, как он классно прикинулся!

— Да, я сам в шоке от его наряда. Слушай, давай-ка, плиз, сходи пока вниз, подожди минут пятнадцать и приходи снова, когда Тонино выйдет из гипноза. Пожалуйста.

— Все то ж самое?

— Все то же самое, только подожди пятнадцать минут.

— Не скажи ты мне то, что ты мне сказал, я б не ходила тут вот так вверх-вниз…

Синиша закрыл за Зехрой дверь и посмотрел на ничего перед собой не видевшего Тонино. Боже мой, подумал он, что происходит у бедняги в голове, когда он вот так тупо глядит сквозь предметы перед собой? Что он слышит, что видит, какой сюжет разворачивается перед ним? Может быть, он вновь и вновь ныряет с топориком и ножом, ища вход в подводную пещеру, и, чувствуя, что у него заканчивается кислород, тем не менее боится разочаровать отца, легендарного убийцу средиземноморских медведиц, который следит за ним и ждет наверху, в лодке? Судя по тому, что он рассказал, во время этой единственной попытки продолжить славную традицию своего отца Тонино пережил что-то похожее на клиническую смерть. Возможно, именно этот шок стал для него судьбоносным, может, именно этот короткий провал в бездну теперь повторяется каждый раз, когда он достигает какого-нибудь эмоционального порога? О чем он сейчас думает? Или внутри него все выглядит так же, как и снаружи: тупо, пусто и неподвижно?

— Это чудесно… — вдруг подал голос Тонино. — Они вот так рождаются под водой и сразу…

— Кто?

— Дельфины, — ответил переводчик и показал на экран, где в этот момент шла реклама кошачьего корма. — Ой, извини. Я опять отключился, да?

— Ничего страшного, маэстро, — подбодрил его Синиша и предложил чокнуться банками. В этот момент в дверь постучали.

— Входите!

— Добрый вечер, — промурлыкала Зехра точно так же, как в первый раз, и подошла к ним. Синиша протянул ей руку, все по сценарию:

— Тонино, это Зехра, моя хорошая подруга. Зехра, познакомьтесь с Тонино, моим лучшим другом.

Тонино, растерявшись, поднялся и протянул руку. Маленькая ладошка Зехры утонула в объятиях его костлявых пальцев.

— Ох, какое сильное у вас рукопожатие… — сказала она, изображая кокетство и делая вид, что не замечает, с каким страхом Тонино смотрит на Синишу.

— Дорогой Тонино, — произнес патетично поверенный, — вот тебе мои Тристан и Изольда в одном лице. Это, конечно, не «муорский циловек», а боснийский, хе-хе… Зехра находится здесь столько же времени, сколько и Селим, просто они это от всех скрывали, потому что иначе их жизни были бы в опасности… Но, впрочем, Зехра сама тебе все объяснит, когда… Э-э… Ну, это… Кхм… Кхм-м-м!

— Йес, точняк, вспомнила! Селим, мой родственник, просил, чтоб вы, гспдин Синиша, зашли помочь ему с чем-т на кухне.

— О! Значит, ужин почти готов! Я пойду вниз, а вы тут пока расслабьтесь, поболтайте, познакомьтесь…

Селим сидел на кухне, задрав ноги на холодную плиту, и курил.

— Думайщ, твой план выгорит?

— Должен выгореть, — ответил Синиша, открывая холодильник.

— Я те глотку порву, еси с малой чё-т случится.

На следующее утро невыспавшийся, с похмелья и не в силах собраться с мыслями, Синиша прошел весь путь от своего нового дома до деревни на автопилоте, а потом с трудом смог открыть дверь своего кабинета над Зоадругой. У поверенного не было никакой особой необходимости появляться на рабочем месте в такую рань, но он намеренно выполз из дома, даже не выпив кофе, чтобы не смущать Зехру и Тонино, когда они проснутся. Ему самому было неловко, и он не знал, что бы он сказал, если бы встретился утром с кем-нибудь из них. Ему, с одной стороны, было страшно любопытно, удался ли его план тесного знакомства Тонино и Зехры, а с другой — было очень страшно, что план провалился. Довольно было одного неверного шага со стороны Зехры, чтобы Тонино, и без того сильно переживавший из-за переезда Синиши, навсегда повернулся спиной к восьмому поверенному. Но если выбирать из двух зол, это был еще самый безболезненный вариант. Что, если неопытный Тонино поранит Зехру или, не дай бог, в каком-нибудь помрачении рассудка ее… Нет, невозможно, Тонино ведь не охотник на средиземноморских медведиц. В конце концов, если бы что-то случилось, они с Селимом бы это услышали. Нет, все-таки это был не самый разумный план…

Поверенный сел за стол, открыл ноутбук и через три минуты уснул, уронив голову на клавиатуру.

Он проснулся от скрипа половиц у него за спиной. Он приподнял голову и сквозь туман разглядел Селима, который медленно приближался к нему, доставая из кармана что-то длинное и блестящее. Чик! — открылся складной нож. Синиша вскочил и побежал к окну.

— Подожди… Селим, будем разумными людьми… Давай поговорим, — бросал он в испуге через плечо, пытаясь открыть окно: сначала внутреннюю раму, потом внешнюю, потом ставни… Прыжок со второго этажа на острые камни на заднем дворе Зоадруги казался ему сейчас идеальным решением по сравнению с тем, что, судя по всему, ждало его в кабинете. Селим молча приближался к нему с ножом в руках, сохраняя каменное выражение лица.

— Погоди… Скажи хотя бы, в чем дело. Я понятия не имею, что произошло, я просто ушел на работу.

Селим остановился в шаге от него, посмотрел ему прямо в широко раскрытые от ужаса глаза, затем резким коротким движением засадил нож в оконную раму.

— Я принес ножь, — процедил он наконец.

— За… Зачем? Селим, я… Скажи мне, что там случилось? Я ушел, я… Зачем ты… зачем мне нож?

— Затем, братищка… — Селим выдержал театральную паузу и посмотрел в окно на утреннее, но уже уставшее серое небо. — Затем, щтоб ты отрезаль мне мой стручок. Он мне больщ ни к чему, а писить я могу и через дырчку.

— Что… Погоди… Я вообще не врубаюсь.

— Ты подсунуль малой этво своего зомби с телеграфным стольбом. Щто терь делать мне с моим бедняжькой? Она и раньщ прикалывалась, когда я доставаль его на свет бож, а щто теперь будет? Думайщ, ты будещь ее и дальщ трахать? Шишь тебе! Фертиг! Так щто вот, я принес ножь: сначаль ты отсеки мне, а потом я тебе.

— Селим, блин… Я правильно понимаю, что они сейчас шпилят друг друга?!

— Трахаютс, братан, с тех пор, как ты утром ушель. Трахаютс и не думают останавливаться. Не знаю, почему всю нощь было тихо, но с утра пощло дело, из тихого омута уже висе черти повыпрыгиваль.

— Маэстро!!! — подпрыгнул Синиша от радости, потом осекся. — Какой, на хрен, маэстро, мерзкий, долбанутый ты пидорас! Твою мать, я думал, что с Зехрой что-то случилось и ты пришел заколоть меня во сне! Конский ты конь! Я уже в окно хотел выброситься, безумная ты обезьяна. Так что, говоришь, они прямо трахаются… Как кролики, а?

— Какий кролики? Как кенгуру, братищка!

— Охренеть! Слушай, давай уже сюда свой стручок, я тебе его отрежу за понесенный моральный ущерб, и пойдем к ним.

— Пойдем к ним и скажем ей, щтоб она нас обойх дообрезала. Вообще, сущай, меня до сих пор волнуйт такая вещь: он не пробольтается гиде-нибудь, гиде не нужно?

— Не проболтается, могу тебе гарантировать на девяносто девять целых девять десятых процента. Вечером я ему уже кое-как намекнул о том, что Зехра — это тайна, но она сама должна была ему все хорошенько объяснить, потом ты добавишь, потом снова я… Убери уже скорее этот нож, пока тебя кто-нибудь не увидел. Ну ты и дебил, вообще без мозгов — меня все еще трясет от страха.

На первом этаже никого не было. Они прислушались, но наверху тоже было тихо. Синиша пожал плечами и шагнул на первую ступеньку — в этот момент наверху приоткрылась дверь гостиной, и в проеме возник изящный силуэт Зехры. Она приложила палец к губам, медленно спустилась к Синише, а потом запрыгнула на него.

— Идь сюда, солнц мое! — шепнула она ему прямо в ухо, обнимая его руками вокруг шеи и ногами вокруг пояса, потом стала целовать в щеки, лоб, шею…

— Что ж ты его… прятал… все эт время, а? — шептала она между поцелуями. — Практичски невинный… но… у него такой!..

— Что с ним? — тихо спросил Синиша и опустил Зехру на ступеньку. — С ним все о’кей?

— Он там, наверху. Сидит, бедняжк, стесняйтся выйть к вам…

— Блин… Пойду поговорю с ним, — решил Синиша и нагнулся к холодильнику, чтобы достать две банки пива. Зехра запрыгнула ему на спину и легонько укусила за ухо, потом прошептала:

— Ты знайшь, никто меня никогда не делал такой счастливой, как он… Но я помню, что все эт благодаря тебе. Поэтом Крошка твоя, когда пожелайшь — ясен пень, когда его не будьт рядом. Да, он у меня дважд впал в прострацию, ну ты знайшь, но в эти моменты он еще лучш!

Зехра быстро сползла со спины Синиши и подошла к Селиму.

— Ты, котик, ни о чем не волнуйсь. Он никому ничего не скажт, а ты и дальш будешь получать свой скромный рацион. Пока мы с Тонино не поженимся, ха-ха-ха… Извините, мальчики, я, кажтся, влюбилась! Пойду пописаю.

Синиша пропустил ее на лестнице, потом поднялся и подошел к двери в гостиную. Он два раза тихо постучал, потом толкнул дверь. Тонино, опустив голову, сидел на диване и смотрел на пол, в одну точку между стоп.

— Доброе утро, гроссмейстер. Как насчет пива? — спросил Синиша, осматривая комнату, где почти все стояло и лежало не на своем обычном месте.

— Банка пива и бокал разговора, что может быть лучше? — ответил Тонино непривычно низким голосом, не поднимая головы.

— Ну… — начал осторожно Синиша, не зная, как ответить: серьезно или какой-нибудь мужской шуткой. — Мне кажется, мы оба знаем… вообще, думаю… что есть на свете вещи и получше, но думаю, что в данный момент нам нужно именно это.

— Ты все это подстроил, не так ли? — сказал Тонино и медленно выпрямился. Прилизанные с вечера волосы уже начали принимать свою обычную форму.

— Подстроил, подстроил… Ничего я не подстроил. Я вас только познакомил, а все остальное….

— Ты все это подстроил… И я тебе за это чрезвычайно благодарен… Спрашиваю тебя: ты будешь моим шафером на свадьбе?

— Тонино, ё-моё! Полегче! — Пока Синиша придумывал, как организовать знакомство Тонино и Зехры, ему на ум приходили разные развязки этой истории, но такая — черт возьми, в общем-то самая простая и очевидная — ни разу. Он ощутил, как пот сочится из каждой поры на его теле. — Разумеется, я буду твоим шафером, но только, это… Ты спрашивал Зехру, согласна ли она?

— Дважды этим утром. Она в восторге. Все время смеется и целует меня.

— И ты уверен, что она тоже за?

— Прости меня, но я все же знаю ее чуть лучше, чем ты. Вы ведь с ней до сих пор на «вы».

Синише потребовалось несколько секунд, для того чтобы уложить эту информацию в уголках своей памяти. Они с Зехрой договорились, что сначала в присутствии Тонино они будут на «вы», но не исключал возможность того, что она, если дело вообще дойдет до секса, в своем распаленном беспамятстве сболтнет что-нибудь об их отношениях, если не всё. И кто знает, как бы к этому отнесся Тонино. Но похоже, что Зехра все же отдавала себе отчет о всех нюансах этого знакомства.

— Хорошо… — продолжал поверенный. — Вы познакомились, нравитесь друг другу, очевидно идеально подходите друг другу в постели, но послушай, не обязательно ведь сразу жениться. Черт возьми, вы же знакомы меньше суток!

— С одной стороны, ты совершенно прав, — признал Тонино. — Я, собственно, хотел предложить ей вступить в брак еще ночью, сразу после первого обмена мнениями и первого, хм, как бы это сказать, первого интимного телесного контакта. Но голос осторожности сказал мне, чтобы я не торопился, остановился и подумал в соответствии с общеизвестной мыслью о том, что «утро вечера мудренее». Но вот, наступило утро, и я желаю этого еще больше, чем ночью. И она тоже… О! Посмотри на нее, lupus in fabula[20]!

— Извиньте, я тольк найду джинс, — сказала с улыбкой Зехра, стоявшая в дверях с голыми ногами и в одном джемпере.

— Сядь, Тами, — позвал ее Тонино, одной рукой подавая ей брюки, а другую протягивая к ней. — Синиша не верит, что мы намерены пожениться.

Зехра села рядом с Тонино, забавно оттягивая джемпер к сведенным вместе коленям, потом весело улыбнулась и закивала в ответ на вопросительный взгляд Синиши.

— Зехра, вы объяснили Тонино всю сложность своего положения?

— Йес, он умейт выходить из сложных положений, господин Синиша, да еще как! — ответила Зехра и прыснула от смеха, а Тонино покраснел.

— Она тебе рассказала о том, что ей нельзя выходить из этого дома, потому что иначе приедут итальянцы или кто-нибудь еще и убьют ее, Селима и неизвестно сколько еще народу на острове? Она сказала тебе, что по этой причине никто за пределами этого дома не должен знать о том, что она вообще существует?

Тонино монотонно кивал.

— О’кей, — резюмировал Синиша. — Ваше дело… Тонино, во второй половине дня я буду в офисе, прошу тебя зайти ко мне, если сможешь.

Прошло много времени с момента последнего появления «Настоящего Синиши». Теперь он решил одним махом наверстать упущенное.

— Я с утра уже был в офисе. Если бы я знал, что у вас здесь все настолько серьезно, я бы заскочил к твоему старику, чтобы сварить ему кофе с молоком, — сказал он, развернулся и вышел из комнаты. Минуту спустя он лежал в своей кровати и пялился в потолок, а еще через две ожидаемо послышался топот шагов Тонино, быстро спускающегося вниз по лестнице. Еще через три минуты, тоже ожидаемо, к нему в дверь постучалась Зехра.

— Заходи уже…

— Солнц, я знаю, что эт все выглядит странно, — начала Зехра и села на кровать у него в ногах. — Но…

— Не странно, а совершенно по-идиотски, скажу я тебе! Я сначала думал, что вы меня просто подкалываете, что вы, наверное, придумали какой-нибудь развод, чтобы я купился, но потом… Вы че, в Лас-Вегасе? Разок перепихнулись и тут же собрались жениться, блин! Ладно он, с ним мне все более-менее ясно, но ты, мать, какого хера на тебя нашло?

— А вот эт ты сейчас правильно сказал! Ты ж мне сам этот хер разрекламировал, помнишь? И что мне терь делать, когда он на меня нашел?

— Ничего! Ничего!!! Пользуйся им, получай удовольствие, но, черт побери, свадьба, эй?!

— Не буит у меня, котик, в жизни больш такого шанса. Сильный, членовитый, глуповатый, но с золотым сердцем. Все б для меня сделал, и чего тольк не умеет. Готовит, стирает, рыбачит, прибирает… И трахает, как машина. Что касается меня, мне отсюд некуда ехать. Может, я никогда уже не смогу уехать, чего б мне тут не поселиться, на острове? Знайшь, каково жить в этом доме взаперти, без общения, без прогулк, без летнего загара, без купания, без мужика…

— Знаю, ну, в смысле понимаю тебя, но как ты хочешь это провернуть… Ай, ладно, неважно. Посмотрим, что в итоге из всего этого выйдет. Я тебя только об одном прошу. Не навреди ему как-нибудь. Вся его жизнь — полнейшая задница, не уничтожь его окончательно. Не думай, что я тебе как-то угрожаю, но если ты сломаешь Тонино, тебе не поздоровится. Поверь.

В это же самое время этажом ниже похожую мысль Селим внушал Тонино, с той разницей, что его подход был не таким деликатным, как у Синиши, зато был богаче на детальные описания возможных последствий.

— На кой хрен тебе жена, с которой ты не можешь жить? — обрушился Синиша на Тонино вместо приветствия, едва тот вошел в кабинет. — Ты не можешь переехать к ним из-за старика, привести ее к себе в дом ты тоже не можешь: из-за нее, из-за старого, из-за деревенских, из-за мафиози… А где вы будете расписываться? У вас здесь нет ни священника, ни регистратора, ни ходжи, блин, здесь нет никого и ничего! Как ты собрался жениться? И на кой хрен, в конце концов?! Мало тебе шпилить ее каждый день и каждую ночь, когда захочешь, без всего этого маразма и фигни? Скажи, пожалуйста.

— Во-первых, — спокойно ответил Тонино, — я не понимаю, почему тебя это так нервирует, эта наша задумка.

— Потому, парень, что я считаю ее идиотской, безумной, ненормальной…

— Во-вторых, — продолжал переводчик, не обращая внимания на Синишу, — мы оба совершеннолетние, свободные и дееспособные. Мы найдем какое-нибудь решение, чтобы жить вместе. В-третьих, меня интересует твое мнение: как ты думаешь, когда на Третиче в следующий раз появится идеальная для меня женщина? Такая милая, нежная, веселая, открытая, чистая, насильно сокрытая от мира, с которой мы так идеально подходим друг другу в постели? Если ты знаешь, когда приедет вторая такая, скажи мне, и я потерплю, подожду со свадьбой, чтобы сравнить их и принять разумное решение.

— Хорошо, она рассказывала тебе о своем прошлом? Ты знаешь что-нибудь о том, где она была до этого, чем занималась, почему оказалась здесь?

— Она сообщила мне некоторые отдельные факты, объяснила, что из-за угрозы жизни она должна скрываться в доме Ферхатовича, и мне этого вполне достаточно. Больше, чем прошлое Там… Зехры, меня интересует ее будущее. Рядом со мной. И мое рядом с ней.

— Ну, бене… — вздохнул Синиша, а Тонино широко улыбнулся. — Скажи мне только, как вы будете расписываться? Она мусульманка, ты католик, ближайший загс — на Первиче… Да, и где ваши документы? Ну, паспорт, свидетельство о рождении…

— Перед нами стоят лишь на первый взгляд непреодолимые препятствия. У меня, скажем, есть паспорт и выписка из метрической книги…

— По закону она должна быть не старше шести месяцев!

— Ну, если принять во внимание транспортно-географические особенности Третича, держу пари, что государство охотно закроет глаза на эту деталь. У Зехры же есть загранпаспорт, в котором пропечатан ее уникальный личный номер, так что все недопонимания, которые могут возникнуть в процессе возможных проверок, легко будут сняты. А что касается места самой церемонии и лица, уполномоченного ее провести…

— Ну-ка, ну-ка, это меня больше всего интересует!

— Я размышлял об этом все утро. Очевидно и бесспорно, что церемония бракосочетания должна пройти в их доме. Любой выход за его пределы был бы слишком рискованным. Настолько же рискованно, если даже не больше, было бы приглашать официальных лиц с Первича.

— Да, и что тогда?

— Тогда я придумал решение. Если на Первиче эту возвышенную миссию может выполнить обычный член совета общины, то в таком случае на Третиче ее совершенно точно может выполнить…

— Кто?

— Конечно же, повере…

— Я так и знал!!! — Синиша хлопнул ладонью по столу, встал и начал ходить по бывшей классной комнате. — Твою мать, я был уверен в этом на сто процентов! Вы ненормальные, пес вас возьми! Вы не-нор-маль-ные!

— Почему? Не из-за того ли, что мы просим об услуге своего лучшего друга и, одновременно, единственного человека, который может для нас это сделать в принципе?

— Парень, да ты уже все спланировал! Как раз это-то и ненормально, именно это! Смотри, через четыре-пять часов исполняются сутки с момента вашей первой встречи, а в постель ты ее завалил когда, восемь-девять часов назад, первый и единственный раз, эй! И где-то между этим ты еще как минимум два часа спал. И тем не менее все успел: и предложить руку принцессе, и найти шафера, и разобраться с бумагами, и организовать себе регистратора! Причем все это в одном и том же доме! Тебе это, мать твою за ногу, кажется нормальным?! Как ты себе представляешь, что я буду шафером и регистратором одновременно, а? Я что, буду прыгать туда-сюда через стол, как гимнаст? «Обменяйтесь кольцами». Хоп! «Готово, господин регистратор!» Хоп! «Объявляю вас мужем и женой». Хоп! А голос мне тоже менять или только место? И кстати о птичках, где вы возьмете кольца? Не обижайся, но без колец я вас не поженю, пардон, молодой человек, увольте!

— У меня есть кольца моих родителей. Отец свое снял, говорят, сразу после свадьбы, потому что оно мешало ему во время работы, а мама свое спустя много лет выбросила в компостную яму за домом, во время одной из их последних ссор. На следующий день я нашел его и сохранил. Мы воспользуемся ими для церемонии, а дальше будет видно.

Пока Тонино излагал свой план, поверенный, поджав губы, готовился к нападению «Настоящего Синиши». Но вдруг его вновь накрыла волна нежности, подобная той, что носила его все последние дни, пока не разбилась о известие об этой чудно́й свадьбе. В конце концов, Тонино впервые самостоятельно принимает жизненно важное решение, и впервые рядом с ним оказался человек, который абсолютно поддерживает его в этом решении. Бог с ними. Пусть радуются, какж еще.

— Слушай, — произнес наконец поверенный, — я сдаюсь. О’кей, я поженю вас, а вы сами разбирайтесь, что и как вы будете делать. Но у меня есть одна просьба. Чтобы потом не было всяких «да мы не знали», «да мы понарошку», мне нужно проконсультироваться с кем-нибудь из Загреба, чтобы сделать все по закону и не таскаться потом по судам, как какому-нибудь… горе-регистратору. Вы уже определили примерную дату?

— Да, четырнадцатое апреля, первая суббота после Пасхи.

— Солнце вас возьми! Да вы уже, наверное, выбрали имена для всех своих семерых сыновей и семерых дочерей!

— Троих нам будет вполне достаточно. Скажи, а как ты собираешься консультироваться с Загребом?

— По телефону, по электронной почте… Мы можем в какой-нибудь день пройти полпути до Вторича — или сколько там нужно, чтобы поймать сигнал, — поболтаться там пару часов, пока я все сделаю, и домой. Меня только сейчас осенило, блин: стоило мне сделаться регистратором, как мозг начал работать!

— Я проверю, но думаю, что у нас пока недостаточно топлива для такого предприятия.

— Ничего, до Пасхи еще есть время… Кум!

На последнем слове Тонино встал и, сияя, посмотрел на Синишу, потом раскинул руки для объятий. Они обнялись и расцеловались, как настоящие кумовья.

— Расскажи, как прошло сегодня со стариком? Что ты ему сказал о том, где ты был всю ночь?

— Он что-то кричал, главным образом по поводу тебя и твоего разрушительного влияния на мое поведение, но я его не слушал. Приготовил ему обед и ушел. Не знаю, как это стоит оценивать с точки зрения христианской морали и уважения к отцу, но я почувствовал себя удивительно хорошо.

— Кум, пойдем вниз и выпьем все пиво, которое есть у Барзи!

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Северное сияние

Он это описывает как северное сияние, такое, какое он видел на фотках и по телевизору. «Завеса в оттенках синего, вся в легких складках», — говорит он. И по этой завесе вниз как бы льется плоский, тонкий, бесконечный поток воды. Когда он доходит до нижнего края, он не проливается и не капает, а как будто вместо этого поднимается обратно наверх. И все это время, говорит он, какой-то женский голос, «знакомый и незнакомый одновременно», что-то ему проникновенно шепчет, каждый раз разное, что-то новое, прекрасное. Он не понимает ни слова, но в это время «чистое, неподдельное, неописуемое удовольствие охватывает все его естество». Когда он приходит в себя, он чувствует, что эти произнесенные шепотом слова были чистейшей эссенцией поэзии, но не может вызвать в памяти ни одно из них.

В ту ночь, когда он первый раз был с Зехрой, его пробрало с ног до головы. Ни с того ни с сего его озарило то самое северное сияние, а когда он пришел в себя, голос продолжал шептать. Тот же самый голос, отличалось лишь произношение, и на этот раз он отчетливо слышал каждое слово: «Ты мой, ты большой и хороший, ты самый большой и самый лучший, ты мой и больше ничей». Только через пару минут он понял, что это Зехра шепчет ему на ухо. И — всё. Он влюбился в нее еще за пару часов до этого, но в этот момент ему стало абсолютно ясно: Зехра тоже его и больше ничья.

Он не помнит, когда у него это началось, ему кажется, что с ним это происходит с самого рождения. Иногда оно его не прихватывает по целому месяцу и больше, а иногда он столбенеет до трех раз в день. Периодически после приступа к нему приходит вдохновение, и он пишет стихи. Пока он не решился мне их показать, стесняется.

Понятия не имею, как он разбирается со стариком. Он всегда говорит, что все ОК, и бежит наверстывать упущенное.

Они шпилят друг друга ночи напролет.

Дни постепенно становились все длиннее и теплее, а дующие со всех направлений ветры — все слабее. Нужно было только дождаться «пасхоальной доччи» — дождливой недели, которая регулярно случается где-то между серединой марта и серединой апреля, — чтобы с головой окунуться в короткую и жаркую третичскую весну.

Синиша и Селим сидели во дворе, закинув ноги на стол, лицом к солнцу. Между ними стоял третий стул, а на нем — поднос с двумя первыми утренними чашками кофе.

— Эх, черт возьми, вот это лепота… — сказал Синиша. — Не знаю, говорил ли я тебе, была у меня пару лет назад девушка — у ее предков был домик в Цриквенице…

— Ты уже говориль об этом.

— …И мы каждые свободные выходные ездили на юг, всю зиму, а потом и весну, пока мы встречались. Сядешь вот так на террасе… Или, еще лучше, в кафе. Черт, забыл, как называется этот отель. И вот… Представь: в Загребе снег, слякоть, туман, все серое, депресняк… А ты здесь — тут у тебя солнце, все дела, ты начинаешь потихоньку раскрываться, скидывать с себя одежду, слой за слоем: расстегиваешь куртку, жилетку, рубашку… И просто кладешь на все. Сколько мне тогда было, двадцать пять лет, а я все думал: «Эх, блин, когда я уже буду на пенсии?»

— А чего те сейчас не хватайт? Тут как на пенсии.

— Знаешь, чего мне не хватает? Газет. Свежих, дневных…

— Эт ты мне уже тож говориль.

— …Но не ради новостей, клал я на новости, а просто чтобы их полистать, ну, ради самого ритуала… И все.

— Вижу, захотелось те Загреба…

— Да не Загреба даже, а…

— О, слущ, братан, ты сейчас упомянуль Загреб, я ж совсем забыль сказать тебе… Итальянцы мне в пятниц привезли тельфон, ну этот, спутниковый, так щто, еси тебе над кому-т позвонить…

— Прости, что? — подскочил Синиша и, обойдя тремя шагами стол, оказался перед Селимом. — У тебя есть спутниковый телефон?! И ты три дня молчишь?! Да ты вообще… Ты хоть…

— Сядь, друг. Я не вынощу, когда с утра кто-т вот так на меня дыщт, как Моника Левински, когда ей припечет… Сядь, грю, успокойсь.

Синиша сел и успокоился настолько, насколько ему позволял оглушительный стук в висках. Позвонить сначала Жельке, потом премьеру, потом в министерство… Какое министерство отвечает за супружеские отношения? Юстиции или соцзащиты?

— Открой глаза, посмотри на меня.

Синиша быстро раскрыл веки. Селим смотрел ему прямо в глаза, стараясь сохранять серьезное выражение лица.

— Специальн для тебя над начать заказвать кофе без кофеина… С первым апреля, братищка, с первым апреля. Смекайщь? День дурака, я тя накололь. Ты задолбаль меня с этой Цриквеницей, пенсией и газетми, каж день одна и та ж песня. Нет у меня тельфона, ни спутникового, никакого. Какой тельфон, Джамбатиста б мне его не продаль даж за три Зехры… Ой, наивняк!

Прошла почти целая минута до того, как Синиша снова подал голос:

— Селим, ты преступник, наркоман и врун. И членик у тебя как у кокер-спаниеля, как у пуделечка, как… Я правда его тебе отрежу, если ты еще хоть раз вот так меня наколешь. И отрежу я его тебе кусачками для ногтей, ясно тебе, больной говнюк?

В этот момент Селим наконец разразился хохотом из-за удавшегося первоапрельского розыгрыша.

— Подожди! — прервал его Синиша. — Вон они, спускаются по лестнице! Ты начнешь или я?

— Двай ты, ты ж власть.

— О’кей, но ты тоже не молчи. Черт возьми, мы вместе должны это как-то решить.

Первым из дома вышел хитро улыбающийся Тонино, приглаживая волосы ото лба к макушке и оглядываясь. Зехра остановилась в дверях и оперлась ладонями о косяк.

— Доброго утречка, а для нас есть кофе?

— Будет, Зехра, если вы его сварите, — холодно ответил Синиша, а Тонино сел на лавку с противоположной стороны стола и нахмурился.

— Братва, у нас проблема, — продолжал Синиша тем же тоном. — Я не буду ходить вокруг да около, в этом нет никакого смысла. Вы полностью узурпировали нашу гостиную. Вас одолевает эта ваша страсть еще до «Вестей», вы начинаете лапать друг друга на диване, мы уходим, чтобы вам не мешать, и что: сидим внизу на кухне или тут на улице, как два дебила… Мы должны как-то договориться, так больше продолжаться не может. Вы, конечно, молодцы, но мы тоже живем в этом доме. И тоже хотим смотреть телевизор.

— Замечание принимается, — сказал Тонино, когда Зехра ушла в дом, — но разве ты еще не собрал весь комплект для просмотра телевизора?

— Собрал, кум, но в моей комнате нет ни электричества, ни места для телевизора. Я могу разместить его разве что внизу на кухонном столе, а ты тогда отключай и убирай его каждое утро, если хочешь там завтракать.

Расписание было составлено тем же утром: по вторникам и пятницам Зехра и Тонино, если им приспичит, а им однозначно приспичит, имеют право уединиться в гостиной. В остальные дни эта комната находится в общем пользовании, а жених с невестой, если им приспичит, а им однозначно приспичит, пусть изволят утолять свою внезапную страсть в комнате Зехры.

В первую среду, на второй день «пасхоальной доччи», у Селима с самого утра начался понос, а Зехра после ужина вяло извинилась перед всеми, сославшись на болезненную менструацию, поэтому вечером перед телевизором сидели только Тонино и Синиша. Синиша держал в руках пульт и каждые несколько секунд переключал канал.

— Синиша, — прервал его Тонино в тот момент, когда он пошел по четвертому кругу.

— М-м?

— Если у тебя есть время, я бы хотел тебе кое-что показать. Меня интересует, что ты об этом думаешь, только честно, — неуверенно попросил жених и дал поверенному сложенный вчетверо листок почтовой бумаги. Несмелым, чересчур правильным почерком на нем было написано стихотворение.

— Только не вслух, — стыдливо добавил Тонино.

Синиша погрузился в чтение, а дочитав стихотворение, посмотрел в глаза Тонино:

— Маэстро, по-моему, это великолепно.

— Серьезно?

— Серьезнее не бывает. Его легко возьмут в любой литературный журнал. Подожди, я прочитаю еще раз…

Он вновь опустил глаза на листок:

— По-моему отлично, — повторил поверенный. В его словах не было ни капли притворства, стихотворение ему правда понравилось, тем более что, беря в руки листок, он немного побаивался фейерверка патетики в стиле стихов Тина Уевича из школьной хрестоматии. Разумеется, стихотворение Тонино не было шедевром хорватского художественного слова, но оно было нежным, гармоничным, в меру патетичным, искренним и любовным, по уши влюбленным.

— Ты написал его Зехре, а, Казанова?

— Да, — улыбнулся Тонино. — То есть нет… Я написал его довольно давно, когда о Зехре я мог еще только мечтать. Не говори ей.

— А сколько их у тебя? Мы можем издать сборник, я знаю пару человек в Загребе…

— Не нужно, еще будет время… — перебил его Тонино, осторожно складывая бумажку со стихотворением.

— Конечно будет: у вас здесь, блин, ничего, кроме времени, и нет… Как ты там написал, «жить вслепую»! Я просто хочу сказать, что если у тебя есть еще стихотворения и если они так же хороши, то почему бы не звякнуть по двум-трем номерам в Загребе и не издать сборник? Да, и раз уж мы заговорили о Загребе, как у нас обстоят дела с соляркой, ты ведь помнишь, что мне нужно позвонить и узнать, могу ли я вас расписать? Сколько у нас еще есть, десять дней…

— С топливом, хм, как бы тебе сказать… — начал юлить Тонино, — с топливом у нас не самая лучшая ситуация. Я… Однажды ночью я повел Зехру показать ей «Аделину», и… Я позволил ей уговорить себя, чтобы мы потихоньку совершили морскую прогулку, и мы доехали до юго-восточного берега Третича. Там мы бросили якорь, встретили первые лучи рассвета и… И незабываемо провели время, занимаясь любовью. Нам понравилось, и мы повторили это еще три раза, последний раз сегодня утром. Извини.

— Нет, это ты меня извини, но я не смогу вас поженить. Извини, но я поражен такой безответственностью. Сорри, без информации о том, имею ли я вообще право это делать, я в эти игры не играю.

— Погоди, послушай… Я уже размышлял об этом и составил заявление, которое мы подпишем вместо брачного договора. Слушай: «Заявление, которым Зехра… кх-кхм-кхм… и Антонио Смеральдич, сын Антония…»

— Погоди-погоди! — перебил его несостоявшийся регистратор. — Как ты сказал, какая у Зехры фамилия?

Тонино, занервничав, отвернулся к окну.

— Я пока не успел ее об этом спросить. Я сам сообразил только сегодня днем, когда составлял вот это, а потом я опять забыл. Потом допишу.

— Чудной ты! — рассмеялся Синиша. — Поехали дальше.

— Которым, значит, «…обязуются в своем семейном союзе полностью соблюдать все положения Закона о браке и других законов Республики Хорватии, касающихся брака и воспитания детей, до тех пор, пока им не представится возможность заключить официальный брак на острове Третич или где-либо еще в Республике Хорватии в полном соответствии с законом». Как тебе?

— Ну, знаешь… Стихотворение мне понравилось больше, но вижу, что проза у тебя тоже неплохо получается… И что, мы все вместе это подпишем и всё? О’кей, давайте. Это максимум, на что я могу согласиться без консультации с Загребом. Ё-моё, приспичило ведь на рассвете, посреди моря приспичило… И что, вам не было холодно?