Время далекое и близкое

Коньков Василий Фомич

Время далекое и близкое

{1}Так обозначены ссылки на примечания. Примечания в конце текста книги.

Аннотация издательства: Автор рассказывает об участии в боях за установление Советской власти в Москве, вспоминает суровые Годы борьбы с иностранными интервентами и белогвардейцами. В период Великой Отечественной войны В. Ф. Коньков командовал под Ленинградом Невской оперативной группой, затем был заместителем командующего 1-й гвардейской танковой армией по тылу. Он рассказывает о героизме наших воинов, о своих боевых друзьях, о встречах с известными советскими военачальниками. Книга рассчитана на массового читателя.

С о д е р ж а н и е

Глава I. Под Октябрьским знаменем

Глава II. Надеваю красноармейскую шинель

Глава III. В годы перед грозой

Глава IV. Так начиналась война

Глава V. Легендарный Невский пятачок

Глава VI. Храбрейшие из храбрых

Глава VII. Танки ведут бой

Глава VIII. На дорожных указателях - Берлин

Глава IX. На берегах Шпрее

О друзьях по оружию

Примечания

Глава I.

Под Октябрьским знаменем

Снег белым плотным покрывалом лежал на дороге, не отличающейся от множества таких же ровных, засыпанных порошей, что вились по зимним полям и где-нибудь под Калугой, и под Орлом, и под Брянском... Ничем не выделялась эта дорога, километры которой ложились сейчас под колеса нашей машины: ни шершавой бетонной гладью, ни броскими указателями, ни живописными склонами окрестных холмов, но я узнал бы ее из тысячи...

Я помнил ее и весенней, обласканной первым теплом, от которого по кюветам бежали говорливые ручьи-потоки; и летней, когда босые ноги по щиколотку утопали в легкой, как тополиный пух, пыли. Но больше всего я запомнил ее осенней - в холодах и тусклом рассвете, в порывах пронизывающего ветра, усеянной желтыми березовыми листьями.

Даже теперь, много лет спустя, прожив большую и трудную жизнь, пройдя испытания революцией и войнами, потеряв безвозвратно многих друзей и близких, - даже теперь я до мелочей помнил эту осеннюю далекую дорогу, по которой уходил из родного рязанского села Троицкого зеленым юнцом.

Уходил за новой жизнью, за счастьем...

Я дрался за это счастье. Мог погибнуть. Но остался живой, чтобы радоваться новой жизни, душой прикасаться к родному рязанскому краю. Вот и сейчас, мысленно подгоняя и без того стремительный бег машины, представляю себе родное село, близкую встречу с немногими оставшимися в живых товарищами.

...Троицкое. Дворов в нем было чуть больше двухсот. Стояли избы, окруженные могучими вязами, в полудреме, вдали от шумных городов и больших дорог, наблюдая подслеповатыми окнами за извечными и бесхитростными заботами своих хозяев-хлеборобов. События большого мира сюда доходили лишь смутными отголосками, а тихая и размеренная жизнь нарушалась изредка приездом урядника или проводами молодых мужиков в царскую армию.

В конце села - наша изба. Она напоминала подгулявшего мужичонку. Покачнулась, осела, но удержалась, чуть завалившись набок. Подставив яркому солнышку два небольших окна, избенка наша, казалось, испуганно поглядывала на возвышающуюся напротив пятистенную крепость, принадлежавшую сельскому кулаку-богатею Анфиму Куракину.

Что помнится из детства? Больше всего вот это: злая нужда, которая разом обрывала самые сладкие сумеречные сны, гнала меня по холодной росной траве в крепость напротив. Руки привычно отыскивали хомут, грабли, вилы, привычно запрягали куракинского вислозадого мерина, прозванного за свирепый нрав Басурманом. Росная рань зябко пробиралась под залатанную рубаху, холодила тело. Все это приходилось терпеть из-за куска хлеба, который я зарабатывал у Куракина.

Мне не раз доставалось от хозяина. За каждый промах он хватал своими скрюченными пальцами за ухо и гнул к земле, добиваясь, чтобы я разревелся, стал на колени. Но я держался. Я боялся и одновременно люто ненавидел этого живоглота.

Таких куракиных в селе было семей пятнадцать. Их жизнь была сытой. Нашу бедность они презирали, считали естественной, приучали нас к ней, подчеркивали, что только как благодетели дают нам работу, разрешают пахать их землю, пасти их скот.

Намаявшись днем за кулацкими делами, я вечером замертво падал на соломенную лежанку. Порой неведомая сила начинала будоражить мои детские думы. "Как же так, - спрашивал я мать, - с утра до вечера гнем спину, а дом от добра пухнет у другого?"

- Васенька, сыночек, - гладила она меня по голове, - только не говори об этом хозяину, по миру он нас пустит.

Растил я Куракину хлеб, ходил за его конями. То же делали многие мои сверстники. А рядом с богатыми домами-крепостями в Троицком соседствовали кривобокие подворья. Было их более двухсот. Так что в дармовой силе богатей нужды не знали. Босоногие Васьки, Ваньки, Нюрки вместо учебы в школе постигали жизненную мудрость на полях и в хлевах богатеев.

Все больше прибавлялось в Троицком домов с заколоченными крест-накрест окнами. Потеряв всякую надежду на лучшую жизнь, наши сельчане собирали пожитки и разъезжались в разных направлениях. Некоторые стремились в город, веря в удачу и счастье.

Город... Он мне казался недоступным, словно тридевятое царство. Я грезил им. Особенно после разговоров с парнями, приезжавшими оттуда в село повидаться с родными. В суконных поддевках, в высоких картузах, парни ровно держались со старшими. В разговорах с богатеями вели себя независимо, даже насмешливо. Называли они себя не иначе как "пролетариями".

Я крутился около приезжих. С жадностью ловил их рассказы о городской жизни. Завидовал этим самым "пролетариям", потому что они каждый день могли ездить на неведомом мне трамвае. Хотелось хоть одним глазом глянуть на все городское, хоть часок почувствовать себя фабричным рабочим, "пролетарием".

От матери я узнал, что в Москве у нас есть далекие родственники. К тому времени мне исполнилось уже пятнадцать. Не по возрасту казался я взрослым и крепким юнцом. Тянуло к самостоятельности. Хотелось посмотреть жизнь. Как-то собрался с духом и заговорил с мамой о поездке в Москву.

- Как же это в Москву? - запричитала она, пытаясь во что бы то ни стало отговорить меня.

Но я сумел убедить ее. Благословение в конце концов было получено. Последовали короткие сборы.

То раннее осеннее утро запомнилось. Мама верила в крестьянские приметы и никак не хотела выходить из избы, пока не покажется солнышко. Я смотрел на дальний лес и почему-то представлял, как кто-то сильный и злой закатил солнышко за густой темный ельник и насильно держит его там.

Но вот по стеклу метнулся первый робкий луч. Мы вышли за выгон на такую знакомую дорогу, которая сразу же за селом стрелой пронзила небольшой перелесок и терялась в широченных полях. Двадцать пять верст надо было прошагать по ней, чтобы попасть на железнодорожную станцию.

Что меня гнало из Троицкого? Что ожидало там, в далекой и неведомой Москве? Эти мысли путались в голове, как цепкие речные водоросли. Не знал я тогда, что расстаюсь не только с родным селом, но и безвозвратно ухожу из твоего детства.

- Эвон, никак и этот к пролетариям подался, - неожиданно рядом раздался сиплый голос. - Ну-ну, попробуй, только все равно прибежишь ко мне на поклон.

Куракин сидел в тарантасе. Он презирал меня. Впервые с открытой ненавистью я посмотрел ему прямо в глаза. Я не думал тогда, придется или нет мне вернуться к этому богатею. Меня поразила другая, более смелая мысль: мы, оказывается, с этого момента не можем с Куракиным быть рядом здесь, на нашей земле. Я почувствовал себя совсем не безропотным юнцом, который за пуд ржи готов был от зари до зари горбить на чужом поле...

Щумная, колготная Москва завертела меня у вокзала. Я растерялся. Долго никак не мог вспомнить адрес родственников, заикался, крутил по сторонам головой. Попались хорошие люди, подсказали, как добраться до Симонова. Пришел туда затемно, долго петлял по кривым и грязным проулкам, пока нашел нужный мне адрес.

Не скажу, что моему приезду очень обрадовались. Приняли сдержанно, выслушали деревенские новости, накормили, выделили угол для отдыха.

Симонове тогда чаще называлось Симоновской слободой. Здесь жил рабочий люд. Домишки лепились один к другому. Застройка велась как бог на душу положил. Ни тротуаров, ни освещения. По вечерам слобода погружалась в кромешный мрак. Вольготно было разве что собакам, которых тут бегало великое множество.

Моим молодым читателям, думаю, небезынтересно будет узнать, почему в Симоновской слободе поселились рабочие. В конце девятнадцатого - начале двадцатого веков на территории слободы начали строить крупные по тем временам заводы "Вестингауз" (ныне "Динамо"), Бари (с 1922 года "Парстрой") и другие. Люди сюда стекались отовсюду. Гнали их нужда, бесхлебье. Домишки росли, как грибы. В этих неказистых домиках жили удивительные люди. Многие из них только недавно, как и я, оставили свои деревни. Были они отзывчивые на доброту, умелые в работе. Но и за себя могли при случае постоять. Недаром Симоновская слобода была на особом счету у жандармского начальства. Именно здесь в революцию 1905-1907 годов пролетариат показал себя сплоченной и организованной силой. В бурные дни Декабрьского восстания на территории слободы возникла "Симоновская республика" - укрепленный самоуправляющийся рабочий район. Весь его опоясали баррикады. Отряды дружинников изгнали из слободы полицию. Власть держал Совет рабочих депутатов, поддерживавший тесную связь с революционно настроенными солдатами.

На котельном заводе Бари, куда я определился работать, события того восстания были живы памяти рабочих. Они, эти события, как гордые легенды о мужестве и храбрости симоновских пролетариев, изустно передавались от человека к человеку, от сердца к сердцу. Поведали о них и мне.

Довольно быстро я привык к новой обстановке, крепко сдружился с новыми товарищами. Заботливое отношение друг к другу - вот что поражало меня. Особым доверием проникся к Петру Ивановичу Климову. Нелюдимый с виду, он так щедро и доверительно открывал свое сердце в беседах, что это притягивало, заставляло делиться с ним самым сокровенным. Был у него и особый дар - подсказать человеку добрую мысль, натолкнуть на доброе дело, заставить глубоко задуматься и оценить то или иное событие. Он любил повторять в таких случаях: "Ты вникни в суть, напряги мозги".

Не помню, как это произошло, но однажды я ослушался старого рабочего, у которого был в подручных. Обиду нанес уважаемому человеку.

- Мы, Василий, считаем тебя своим подручным не потому, что так твою работу определил хозяин, - философски подняв указательный палец, сказал Климов. - Порукой в своих делах, паря, хотим видеть тебя. Вникни в суть, напряги мозги.

Это был урок на всю жизнь. Больше всего с тех пор дорожу товариществом, доверием, стараюсь своими поступками оправдать это доверие.

Тот же Петр Иванович Климов, узнав, что я полтора часа добираюсь до работы, вынес безоговорочное решение:

- Вот что, Василий, с сегодняшнего дня ты будешь жить у нас со старухой.

Так я очутился в их домике. Кровать здесь мне заменял большой сундук, какой сейчас увидишь разве что в кино. Приняли меня тепло, обласкали. Я познакомился, а потом и по-братски сдружился с племянником Петра Ивановича - Михаилом Климовым. Всех нас связывали самые искренние отношения.

А время тогда было тревожное. Шла первая мировая. Симоновская слобода по вечерам оглашалась пьяными песнями новобранцев. Эти разудалые голоса перебивались плачем и причитаниями женщин. Потом, когда людское горе малость поутихло, наша слобода затаилась, словно ожидала новых событий. А со страниц газет раздавались ура-патриотические разглагольствования о мощи России, призывы к солдатам геройски погибать за веру, царя и отечество.

Вскоре в Симонове стали появляться раненные и покалеченные на войне солдаты. То, что они рассказывали о положении на фронте, об отношении царских офицеров к простым солдатам, вызывало гнев и боль у рабочих. Было ясно, что дела России на, полях сражений не так уж блестящи, как пишут в газетах.

Фронтовые неурядицы мы ощущали, что называется, на своей шкуре. Работать приходилось по 14-16 часов. Хозяева, не жалевшие слов о русском патриотизме, о любви к отечеству, наживались на людском горе. Получалось как в пословице: "Кому война - а кому мать родна".

Что творилось в цехах?! Бывало только приступим к работе, как от соседей прибегает посланник и взволнованно сообщает, что его товарищи начали забастовку. Солидарность рабочая была тогда наивысшая. Мы все бросали и шли на заводской двор. Тут обычно крутилась конная полиция. В ход пускались нагайки. Не раз и мою спину обжигали их свирепые удары.

Новостей нам с Мишей Климовым хватало. После работы мы устраивались на сундуке и обсуждали пережитое за день. Подсаживался к нам и Петр Иванович.

- Почитайте-ка, мальцы, о чем пишет один мудрый человек, - говорил он, протягивая газету.

Мы читали о тяжком труде рабочих, о невероятных безобразиях, творившихся на заводах, о бесцеремонном отношении к человеческой жизни. Тут же были гордые слова о людях труда, о том, как и что они должны делать, чтобы улучшить свое положение.

Рабочий Климов. Мой старший товарищ. Наставник. Моя совесть. Один случай помог мне подробней узнать об этом немногословном человеке. Бессменной на нем была косоворотка бордового цвета. Казалось, что именно из-за ее высокого воротника Петр Иванович с таким трудом поворачивает голову. Как-то я застал его дома без рубахи. И ахнул. Спина, шея, предплечья старика были в глубоких багровых бороздах и шрамах. Такую память оставило то знаменитое Декабрьское восстание. Потом мне рассказывали, что в котле, клепку которого заканчивал Климов, жандармы нашли кипу листовок. Ни пытками, ни посулами они ни слова не вырвали у этого мужественного человека.

Сегодня, после стольких лет, я с душевной благодарностью думаю о том, что судьба в начале жизни свела меня с такими людьми, как Климовы. Они, возможно, не шибко разбирались в теории революции, знали о ней скорее понаслышке. Но это были преданные революции бойцы, люди, преисполненные святой веры в ее идеалы.

Я старательно учился у них. Чувствовал, что жизненные заповеди рабочего Климова - "Думай больше не о себе, а об артельном деле", "Стремись быть полезным, верным в товариществе" - помогают мне надежней ориентироваться в жизни. Однажды в аварию попал рабочий с соседнего участка. А в доме единственного кормильца было семь голодных душ. Не сговариваясь, мы с Мишей Климовым пошли по бригадам. Люди отдавали, может, последние гроши, но нам говорили: "Это вы правильно решили, по-нашему".

Рабочий понимал беду рабочего. В этом и была сила нашей пролетарской солидарности. Именно этой солидарности так побаивались прихвостни хозяина. Ведь что получалось? Забитые люди вдруг начинали смело разговаривать с администрацией, требовать уважения к себе. У многих проснулась гордость, появилось понятие о достоинстве человека труда.

Конечно, само собой это не приходило. Помогали из рук в руки передаваемые листовки, прокламации. Я вот сейчас рассказываю об этом и вспоминаю, на какие только хитрости мы не шли, чтобы запутать шпиков, полицейских. Прокламации обычно читались на так называемых дружеских вечеринках. В домике Петра Ивановича собиралось человек десять. На столе дымился самовар, время от времени заливисто играла гармоника. А мы с Михаилом дежурили на улице. Вдруг появлялся незнакомый тип и пробовал выспрашивать у нас: по какому, мол, поводу гуляют люди? Что и как говорить, мы были проинструктированы.

Потом уже, став профессиональным военным, я нередко вспоминал те ночные дежурства. Многое они мне дали, а главное - закалили духовно, воспитали нравственно. Ведь старшие друзья доверяли мне свои жизни. Это была суровая школа.

...А между тем наступили февральские дни 1917 года. В воздухе не по-зимнему заблистали молнии гроз, порожденных революцией. На нашем заводе многое стало иным. Люди уже не раскланивались при виде хозяина и его прихлебаев. Необъяснимое чувство овладевало нами, такое, которое обычно бывает от избытка простора, свежего воздуха, яркого света. Помню такую картину. Было это 28 февраля 1917 года. По цеху бежит взволнованный чем-то парень и громко кричит:

- Товарищи, кончайте работу, выходите на митинг!

Разом смолкли станки. Оборвался дробный перестук молотков. Наступившая тишина была настолько неестественной, что в душе зародилась тревога: уволить же могут за такое самочинство... Но это оцепенение длилось недолго. Люди в цехе радостно заговорили, стали проталкиваться к выходу.

Вместе с нами бросили работу и вышли на улицу рабочие заводов "Вестингауз" и "Трубосоединение".

Никогда еще площадь у завода "Динамо" (там сейчас разбит сквер) не была такой шумной и многолюдной. На повозку, которую обычно использовали для вывоза из цеха обрезков металла, вскочил моложавый мужчина. Тут же к повозке плотней придвинулись рабочие заводов из числа активистов. Был среди них и Климов-старший.

Мужчина энергично вскинул правую руку над головой. Поначалу мне показалось, что в ладони он удерживает белого голубя-почтаря. На самом же деле в его руке на ветру трепетал белый лист бумаги.

- Товарищи, - обратился к притихшим людям оратор, - вождь российского пролетариата Владимир Ильич Ленин и Центральный Комитет РСДРП направили вам "Манифест Российской социал-демократической рабочей партии". В нем говорится о том, что "твердыни русского царизма пали. Благоденствие царской шайки, построенное на костях народа, рухнуло. Столица в руках восставшего народа. Части революционных войск стали на сторону восставших. Революционный пролетариат и революционная армия должны спасти страну от окончательной гибели и краха, который приготовило царское правительство"{1}.

Большевик обращался к нам, рабочим. Как и другие мои товарищи, я внимательно и чутко вслушивался в его речь. Многие слова мне были непонятны. Я их повторял за оратором, всеми силами пытаясь уяснить, что же это за такое Временное революционное правительство, которое, по словам оратора, должно было немедленно наладить отношения с пролетариатом воюющих стран, чтобы объединить усилия для совместной борьбы против своих угнетателей и поработителей.

Обращаясь ко всем находящимся на площади, большевик призывал высоко поднимать Красное знамя восстания, брать в свои руки дело свободы, помогать в создании правительства революционного народа. Все мы были во власти этих слов. И потому вслед за представителем большевиков громко повторяли:

"Вперед! Возврата нет! Беспощадная борьба!

Под Красное знамя революции!

Да здравствует демократическая республика!

Да здравствует революционный рабочий класс!

Да здравствует революционный народ и восставшая армия!"{2}

...Пройдут годы. Я буду серьезно изучать труды классиков марксизма-ленинизма, историю Коммунистической партии, документы, связанные с революционными событиями 1917 года. И конечно же, в мои руки попадет "Манифест Российской социал-демократической рабочей партии" от 27 февраля 1917 года, обращенный ко всем гражданам России. Я еще раз переживу события того бурного февральского дня, события, которым суждено было перевернуть всю мою жизнь.

А тогда, подхваченные единым порывом, мы единодушно приняли предложение выступавшего большевика идти на массовый митинг, который намечалось провести на площади перед зданием городской думы (теперь в нем Музей В. И. Ленина).

Петр Иванович Климов, его верные друзья Воскобойников, Залогин, другие старые рабочие образовали первую шеренгу заводской колонны. За ними встали мы, кто был моложе.

Стройными рядами двинулись в путь. Чей-то высокий голос запел песню, все ее подхватили:

Довольно мук и унижений!

Нет больше рабства и цепей.

Свободны будут поколенья

От тирании палачей.

Мы шли к центру города. Уже за Спасской заставой увидели первых городовых. Те, правда, жались к подъездам, к нам не полезли. Из первой шеренги передали команду смотреть в оба за царевыми слугами, на провокации не поддаваться.

На подходе к Таганской площади, у Глотова переулка, мы увидели плотную цепь околоточных и городовых, которые попытались нас остановить. Раздались выстрелы, один из демонстрантов упал. Мы бросились на царских слуг. Первый же городовой и охнуть не успел, как был обезоружен.

Так же поступили и с остальными. Наша группа поело этой смелой операции сразу же численно увеличилась. Мы двигались чуть кпереди колонны, разведывали обстановку, действовали строго по команде старших.

От Таганки колонна спустилась к мосту через Яузу, Здесь мы узнали, что прошедших раньше нас рабочих завода Гужона (теперь "Серп и молот") также пытались остановить городовые, Один из них выстрелом в упор убил молодого рабочего Астахова. Рабочие обезоружили городовых, а убийцу бросили в реку.

На первом же перекрестке за мостом нашу колонну настиг отряд казаков. Налетев с гиканьем, посвистом, они попытались было пустить в ход нагайки. Но в первого же казака, замахнувшегося на рабочего, полетел камень, а за ним сотни камней, увесистых болтов и гаек полетели в их сторону. Казаки ускакали восвояси.

Но этой стычкой дело не кончилось. Почти перед самой думой по колонне резанула пулеметная очередь. Стреляли с чердака высокого дома. По счастливой случайности никто не был убит, лишь несколько человек получили ранения. На широкой площади перед думой уже было полно народа. Нас встретили ликованьем. Вместе с рабочими других заводов мы приняли участие в грандиозной манифестации. Выразили готовность с оружием в руках поддержать пролетариат Москвы в боях с капиталистами и их приспешниками.

Здесь же на площади каждый завод, каждая фабрика выбрали делегацию для выработки решения о дальнейших совместных действиях. От нашего завода Бари выдвинули большевика С. И. Макарова.

На собрании делегаций было решено, что часть рабочих пойдет освобождать политических заключенных в тюрьмах, а остальные в казармы агитировать солдат. Симоновцев направили в казармы на Сухаревку. У запертых ворот казармы стоял офицер, который отказался их открыть. С. И. Макаров предложил перелезть через высокую каменную стену. Встав на плечи товарищей, человек 8-10 перебрались в казарму, стали агитировать солдат и раздавать им прокламации Московского комитета РСДРП. Когда нам удалось открыть ворота и впустить всех демонстрантов в казарму, дело пошло лучше. Вскоре солдаты присоединились к демонстрантам.

Бурно, с митингами и жаркими спорами проходили для нас февральские дни 1917-го. Мы были свидетелями, непосредственными участниками совершившейся революции. Горячо ее приветствовали. И конечно же верили в существенные перемены, которые должны были облегчить наше бедственное положение. На заводе был избран заводской комитет, который возглавил большевик С. И. Макаров. Когда после долгой забастовки было принято решение начать работу, состоялся митинг. Макаров в своем выступлении прямо сказал, что хотя царизм и свергнут, но Временное правительство мало чем отличается от режима Николая Романова и перед нами стоит задача продолжать борьбу за освобождение рабочего класса.

Сложное то было время. Каждую неделю в Липках около Симоновского монастыря (там, где теперь находится детский парк Дворца культуры ЗИЛ) проходили митинги. Выпадали дни, когда нам приходилось выслушивать двух-трех ораторов. Вроде все они говорили о революции, о ее очищающей и преобразующей роли, о ее главном герое - народе. Но когда мы спрашивали таких ораторов о том, почему же для народа новое правительство ничего доброго не делает, те начинали юлить, обещать молочные реки и кисельные берега.

Однако большинство рабочих-симоновцев шло за большевиками.

Замечу, в Симоновском районе заметно было не только меньшевистское, но и эсеровское и анархистское влияние. Получилось это потому, что весной 1917 года депутаты избирались в Советы без особого выявления их партийной принадлежности. Разного толка соглашатели наводнили районный Совет, а милицией даже командовали эсеры.

Объяснялось это и тем, что до Февральской революции 1917 года нелегально действовавшие партийные организации Симоновки руководились и направлялись большевиками Замоскворецкого района. Крепкой, устойчивой связи между ними не было. Немалые помехи в этом создавала Москва-река, разделявшая районы. В тревожные революционные дни связь вообще оборвалась. Отношения с соседней рогожской большевистской организацией только-только налаживались. Этим неустойчивым положением и пользовались соглашатели.

Дела резко изменились после того, как в партийных организациях прошло обсуждение Апрельских тезисов Владимира Ильича Ленина. Революционно настроенные рабочие получили в Тезисах руководство к действию, стали решительней, смелее выступать против меньшевиков и эсеров. Помнится, Петр Иванович Климов пришел домой позднее обычного. Возбужденный, раскрасневшийся, он весело рассказывал о том, как большевики изгнали из районной продовольственной управы и рабочей милиции эсеров.

От него же мы узнали, что избран большевистский райком из товарищей, выразивших верность и преданность линии В.И.Ленина на развертывание борьбы за социалистическую революцию, против продолжения империалистической войны, за диктатуру пролетариата. Так, в июне 1917 года родился Симоновский райком партии большевиков. Деятельность его координировала из Московского комитета партии Р. С. Землячка{3}.

Мы сразу почувствовали в районной большевистской организации достойную силу. Она оперативно, по-деловому откликалась на нужды и запросы рабочих, быстро и по справедливости решала бытовые заботы симоновцев, подчинила своему руководству районную милицию. В райком и партийный актив Рогожско-Симоновского района входили А. А. Алёшин, Н. К. Гончаров, С. И. Моисеев, Г. А. Пискарев, Н. Н. Прямиков, М. И. Рогов, В. А. Радус-Зенькович, К. В. Уханов, В. Г. Шумкин, Н. Н. Яковлев{4}. Симоновка считалась подрайоном Рогожского района.

В нашей слободе, как и в других местах, шла неустанная подготовка к предстоящей решительной схватке. Мы рыли окопы, устанавливали проволочные заграждения, патрулировали территорию Симоновка, Большевики из числа военных обучали нас правилам обращения с оружием, тактике уличных боев. Когда районный Совет депутатов принял решение об организации Красной гвардии, мы с Климовым-младшим с большой готовностью вступили в отряд. Должен сказать, что записью в Красную гвардию занималась большевистская ячейка завода. Записывали только членов партии большевиков и наиболее сознательных и преданных делу революции рабочих. Дружинники завода Бари занимались боевой подготовкой вместе с динамовцами на пустыре около церкви.

Шел октябрь. Почти все время красногвардейцы находились на казарменном положении - ночевали на боевом пункте, а днем шли на работу, оставив дежурных.

...Басовито, встревоженно заревел заводской гудок. Для нас это был особый сигнал. Оставив работу, мы быстро собрались на дворе. Состоялся короткий митинг.

Председатель ревкома Симоновки Н. К. Гончаров торжественно объявил о том, что Временное правительство свергнуто. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона. Он сказал, что революционный московский пролетариат выступил против Временного правительства и ждет нашей помощи. Прямо на дворе красногвардейцам роздали винтовки, патроны. Мы с Михаилом попали во вторую десятку. Всего же нас собралось более сотни.

Было раннее октябрьское утро. Пробуждалась рабочая Москва. Зарождался новый день. Взволнованные, не осознавшие еще до конца всей важности предстоящего дела, мы с винтовками и красными бантами на рукавах шагали к заводу "Вестингауз", где формировался сводный красногвардейский отряд...

В дни борьбы за власть Советов в Москве основная задача отрядов Красной гвардии Симоновского подрайона заключалась в том, чтобы занять Крутицкие казармы, в которых находилась 6-я школа прапорщиков, и Симоновские пороховые склады.

...Мне, кадровому военному, много раз приходилось совершать марш-броски. Были очень тяжелые. Были даже изнурительные. Но тот, октябрьский 1917-го, оставил особую метку о себе. Сердце тревожно бухало, готовое в любую минуту выскочить из груди. Все тело обжигала мысль, что ты опоздаешь, подведешь товарищей, саму Революцию...

Я не сразу сообразил, что стреляли именно по нас. Меня кто-то резко толкнул и заставил прижаться к земле. Перед нами были Крутицкие казармы, где располагалась 6-я школа прапорщиков, выступивших против революционного пролетариата Москвы. Мы плотно окружили стены казарм. Еще утром Рогожский военно-революционный комитет прислал нам на помощь два артиллерийских орудия из Лефортово. Все ждали сигнала к атаке. Но тут появились члены подраненного ревкома. Не желая кровопролития, они смело вошли в ворота школы. Какой там состоялся разговор, мы так и не узнали, но будущие прапорщики немедленно сложили оружие.

Не могу не рассказать и о таком знаменательном событии, которое произошло в Симоновке в ночь на 31 октября. Я уже говорил, что Симоновская слобода не освещалась в темное время. Мы были предупреждены об опасности внезапного появления юнкеров. Кстати, накануне они под покровом темноты совершили бандитский налет на Симоновские пороховые погреба и перебили нашу охрану. Так вот, большевистскую смекалку и находчивость проявили старые рабочие с завода "Вестингауз". Они провели от заводской осветительной сети провода по самой длинной Симоновской улице. Мы в первую минуту опешили. Симоновна вдруг заискрилась, ожила. Дальняя окраина Москвы, не знавшая даже керосиновых уличных фонарей, в самый разгар вооруженного восстания подучила электрический свет. И мы гордились этим. На такие великие поступки были способны пролетарии, руководимые большевиками.

Без потерь отряды Красной гвардии овладели и Симоновскими пороховыми складами. Здесь мы обнаружили несколько миллионов винтовочных патронов, которые очень пригодились в те горячие дни.

- Товарищи красногвардейцы, - обратилась к нам после захвата пороховых складов Землячка, - враги революции не дремлют, юнкера захватили Кремль. Сейчас Московский Военно-революционный комитет приказывает вашему отряду немедленно выступить кратчайшим путем и занять Лубянскую площадь. Расположившись там, немедленно доложите.

Глухие орудийные и ружейные выстрелы все чаще доносились со стороны Лефортова и Красной Пресни. Закипал бой. И он торопил нас.

Отряду Красной гвардии Симоновки предстояло наступать на Кремль со стороны Никольских ворот. Отрядом командовал Н. К. Гончаров, его заместителем был С. И. Макаров.

Если школу прапорщиков и пороховые склады удалось взять без жертв, то потом, продвигаясь к Кремлю, мы все чаще вынуждены были вступать в стычки с контрреволюционерами. Были потери с нашей стороны. Особенно вначале, когда отряд шел колонной. Горький опыт заставил менять тактику на ходу. Красногвардейцы уже не лезли скопом. Они применяли тактику наступления цепью, стремительно перебегали от дома к дому, пользуясь укрытиями. Многие здания юнкера превратили в настоящие крепости. Опытные солдаты-большевики помогли нам быстро освоиться с обстановкой. Они разбили нас на группы по пять - десять человек. Мы взбирались на здания и, как снег на голову, сваливались на врагов, расчищая путь продвигающемуся, к Кремлю отряду.

...В годы Великой Отечественной войны мне с моими бойцами случалось попадать в критические ситуации во время уличных боев. Я помнил старый опыт, рассказывал о нем подчиненным. И нам нередко удавалось избежать неоправданных потерь.

Кремль был захвачен белогвардейцами в 8 часов утра 28 октября. Впоследствии мне довелось прочитать свидетельство генерала Кайгородова об этой трагедии: "...Троицкие ворота были отперты прапорщиком Берзиным, и впущены в Кремль юнкера... Тотчас же юнкера заняли Кремль, поставили у Троицких ворот два пулемета и броневой автомобиль и стали выгонять из казарм склада 56-го пехотного запасного полка солдат, понуждая прикладами и угрозами. Солдаты склада в числе 500 человек были построены без оружия перед воротами Арсенала. Несколько юнкеров делали расчет. В это время раздалось откуда-то несколько выстрелов, затем юнкера открыли огонь из пулеметов и винтовок от Троицких ворот. Выстроенные без оружия солдаты склада падали как подкошенные, раздались крики и вопли, все бросились обратно в ворота Арсенала, но открыта была только узкая калитка, перед которой образовалась гора мертвых тел, раненых, потоптанных и здоровых..."{5}

Так палачи-юнкера в звериной злобе расправились с безоружными солдатами. Нескольким из них все-таки удалось спастись. Их рассказы о зверствах белых в Кремле всколыхнули всю революционную Москву и заставили Московский ревком перейти к более решительным действиям.

Тем временем наш отряд достиг Варварской площади (ныне площадь Ногина). Здесь в одной из чайных расположился наш штаб. В дальнейшем в боевую задачу отряда входило пробиться к Ильинским воротам, очистить от противника Ильинку (ныне улица Куйбышева) и выйти к Красной площади, где соединиться с красногвардейцами других районов.

Взять штурмом Ильинские ворота мы не смогли. Надежно забаррикадировавшихся белогвардейцев могла выкурить только артиллерия, которой у нас не было. Выход был найден неожиданно. Помогавшие нам разведчики из числа солдат-двинцев доложили, что Варварские ворота никем не охраняются. Через них-то мы и проникли беспрепятственно внутрь Китай-города. Прикрываясь надежными его стенами, добрались до Ильинских ворот. Отсюда дали сигнал нашим товарищам, стоявшим по другую сторону стены, что пора атаковать забаррикадировавшихся врагов.

Схватка была яростной. Ошеломленные белые никак не могли понять, как же мы сумели очутиться у них в тылу. Это замешательство помогло быстро завершить атаку. После чего отряд продвинулся по Ильинке, Варварке (ныне улица Разина) непосредственно к Красной площади. А там уж наши опытные товарищи через Ветошный ряд (ныне проезд Сапунова) установили связь с отрядами, находившимися на соседней Никольской улице (ныне улица 25-го Октября).

О разведчиках-двинцах хочется сказать особо. Они поражали нас своей решительностью, храбростью, преданностью революции. В Москве оказались вот при каких обстоятельствах. Летом 1917-го много солдат главным образом 5-й армии Северного фронта были арестованы за агитацию против империалистической войны и буржуазного Временного правительства, за распространение большевистских газет и листовок и заключены в Двинскую военную тюрьму.

8 начале сентября всех 869 солдат - "двинцев" было решено перевести из Минска в Москву, в Бутырскую тюрьму.

Состав прибыл в Москву поздней ночью на Александровский (ныне Белорусский) вокзал. И тут двинцы снова были отконвоированы юнкерами в Бутырскую тюрьму. Здесь они объявили голодовку, заявив, что "...наш арест есть не что иное, как контрреволюционный удар по демократии, а посему для нас - свобода или смерть".

9 и 11 сентября "двинцы" направили в Моссовет письма с просьбой помочь им в освобождении из Бутырки. Моссовет откликнулся на их просьбу и создал специальную комиссию по их освобождению. Активную борьбу за освобождение "двинцев" начала Московская организация РСДРП (б). А когда большевистская газета "Социал-демократ" опубликовала сообщения о голодовке двинцев, возмущению пролетариата Москвы не было предела. На массовых митингах, организованных большевиками, выносились резолюции о немедленном освобождении революционных солдат.

Движение масс было настолько организованным и сильным, что Временное правительство во избежание нежелательных волнений приняло решение выпустить "двинцев" из тюрьмы. Освобождены они были 22 сентября 1917-го и помещены в Савеловский и Озерковский (Замоскворечье) военные госпитали. У себя в отряде "двинцы" создали большевистскую организацию. Был избран штаб отряда, назначены командиры рот и взводов. Вскоре "двинцы" приступили к обучению военному делу красногвардейцев. А в критические моменты Московского восстания военно-революционный комитет доверял им самые сложные боевые дела. 27 октября ВРК вызвал "двинцев" для охраны Моссовета. Отряд из Савеловского госпиталя прибыл во второй половине дня, а четыре взвода из Замоскворечья под командованием молодого большевика Евгения Николаевича Сапунова выступили вечером. Эту историю в минуты затишья между боями нам потом рассказывали сами двинцы.

Около 150 бойцов шло через Балчуг, Москворецкий мост, Варварку. Когда они вышли на Красную площадь, то вблизи храма Василия Блаженного были остановлены юнкерами, которые попытались разоружить двинцев. Тогда Сапунов скомандовал:

- Товарищи двинцы! "На руку"!

Юнкера расступились, но возле здания Исторического музея "двинцев" остановил более многочисленный отряд контрреволюционеров. Силы конечно же были неравны. Оценив обстановку, Евгений Сапунов скомандовал:

- Смелей на прорыв, солдаты! За мной, вперед!

Завязалась рукопашная схватка. Напор "двинцев" был дерзок и стремителен. Они кололи, стреляли во врагов революции. И те дрогнули. Большинство солдат прорвались сквозь вражеское кольцо. Но семьдесят их остались лежать на площади убитыми и ранеными. Обозленные неудачей в бою, ощутимыми потерями, юнкера добивали тех солдат, которые еще подавали признаки жизни. Погиб от белогвардейской пули и большевик Евгений Сапунов.

...Кремль стоял перед нами. До его стен было рукой подать. Теперь они покрылись пороховой копотью, на них зияли отметины от винтовочных пуль и осколков снарядов.

На боевых позициях мы находились сутками, а то и больше, Никто не требовал замены. Помнится, как рвались мы в бой, узнав, что на подмогу революционным войскам Москвы прибыли 500 посланцев Петрограда - балтийских моряков, солдат, красногвардейцев. Прибыло подкрепление и из нашего района. Товарищи рассказали, что по приказу Московского Военно-революционного комитета большевики Симоновского районного Совета собрали и починили все имеющиеся автомобили, нагрузили их оружием и патронами с Симоновских пороховых складов и успешно доставили этот ценнейший груз в расположение красногвардейских отрядов{6}.

В один из этих дней юнкера потеснили красногвардейцев Пресни. Я помню, как около сотни наших товарищей срочно были переброшены на грузовиках в тот район. Они подоспели вовремя, помогли отразить вражеские атаки. Утром 2 ноября Н. К. Гончаров получил приказ сосредоточить отряд на Никольской улице. Когда мы подошли туда, там уже стояли два тяжелых артиллерийских орудия. Были они на прямой наводке, стволы их смотрели на Никольские ворота.

К этому времени вооруженные силы Московского военно-революционного комитета выбили юнкеров из зданий Исторического музея и Городской думы. Контрреволюционный "Комитет общественной безопасности" во главе с правым эсером городским головой В. В. Рудневым и командующим войсками Московского военного округа полковником К. И. Рябцевым перебрался под защиту Кремлевских стен.

Большевики вынуждены были отдать приказ открыть артиллерийский огонь по засевшим в Кремле юнкерам. Ударили орудия, установленные на Швивой горке (ныне ул. Володарского), с Воробьевых гор, из Китай-города, у Крымского моста.

Прямой наводкой ударили наши орудия на Никольской улице. В Никольских воротах снаряды пробили бреши.

Красногвардейцы и солдаты рвались в бой, но Н. К. Гончаров и С. И. Макаров разъяснили нам, что идут переговоры о капитуляции контрреволюционеров. Однако бои продолжались, отовсюду слышалась стрельба. Мы узнали, что красногвардейцы и солдаты штурмом взяли гостиницу "Метрополь", продолжают сопротивляться Александровское военное училище на Знаменке и 5-я школа прапорщиков у Смоленского рынка. Наконец ночью отряд перебежками двинулся к Никольским воротам. Через бреши, пробитые снарядами в воротах, мы и устремились в Кремль, ведомые солдатами-двинцами. Вместе с нами в штурмующих цепях шли красногвардейцы Городского района, иваново-вознесенцы и шуйцы, прибывшие под командой М. В. Фрунзе.

Одновременно через Боровицкие и Троицкие ворота ворвались другие революционные отряды. Кремль был очищен от врага. У дворцов вскоре стояли красногвардейские караулы.

На меня сильное впечатление произвела встреча с освобожденными из юнкерского плена революционно настроенными солдатами 56-го полка и арсенальной команды. Голодные, еле стоявшие на ногах, они обнимали нас и не скрывали счастливых слез.

Крепко взявшись за руки, мы большими группами выходили на Красную площадь. Она была забита ликующим народом. Люди сжимали друг друга в объятиях, целовались. Уже было известно, что враги разбиты всюду, что все районы Москвы контролируются солдатами революции. В подтверждение этому Н. К. Гончаров зачитал нам отданный еще в 9 часов вечера 2 ноября 1917 года приказ Московского ВРК в связи с победой революционных войск, подписанный Г. А. Усиевичем и членами Военно-революционного комитета. В нем говорилось, что революционные войска победили, все силы буржуазии разбиты наголову и сдаются. Нам предписывалось оставаться на своих местах до сдачи оружия юнкерами и белой гвардией особой комиссии.

. Через два дня после взятия Кремля наш отряд возвратился в Симоновку. Тут стало известно, что на подавление восстания в Москве прибывают эшелоны с пленными австрийскими солдатами, которыми командуют контрреволюционные русские офицеры. Райком РСДРП (б) поручил С. И. Макарову сформировать отряд численностью 40 человек из рабочих с заводов Бари, "Вестингауз", "Трубосоединение". Отряду была поставлена задача охранять Симоновский район со стороны окружной железной дороги от станции Кожухово до Тюфелевой рощи, остановить прибывающие эшелоны и не пропускать их в центр Москвы. Заняв станцию, мы потребовали у ее начальника немедленно закрыть семафор. Один за другим остановились три эшелона. Разоружив русских офицеров, мы пошли по вагонам, разъясняя австрийским солдатам смысл событий, происходящих в Москве. Выяснилось, что они хорошо понимают нас, сочувствуют русским рабочим и крестьянам. Настроение австрийцев было известно сопровождавшим их офицерам, поэтому-то они и не спешили вооружать солдат.

Задержав офицеров, мы отправили эшелоны на станцию Угрешскую, где австрийцы поели, прошли санобработку, их представители побывали в революционной Москве...

Вскоре мы приступили к работе. Завод ожил, стал трудиться на революцию. И продолжал защищать революцию. Хоть мы и победили, но скрывавшиеся от народного гнева враги продолжали творить свое черное дело: покушались на большевистских активистов, распускали провокационные слухи. Нашей. дружине часто приходилось браться за оружие, выезжать на боевые задания.

Как-то мы несли патрульную службу у Ильинских ворот. Видим, люди заволновались, образовав большую толпу. Быстро туда. Рабочие окружили бывшего своего хозяина Рябушинского. Того самого, который на 2-м Всероссийском торгово-промышленном съезде в августе 1917 года громогласно требовал задушить революцию "костлявой рукой голода", призывал капиталистов к массовым локаутам и саботажу.

Удивительное чувство испытывал я. Предо мной стоял известный прежде всей России фабрикант Рябушинский. Это при встрече с ним ломали, шапки сильные мира сего. Некогда надменный и спесивый толстосум заискивающе смотрел на нас. Мы немедленно сдали его в Совет.

В работе, боевых дежурствах пролетела зима. По совету Петра Ивановича Климова я старался регулярно посещать общеобразовательные курсы при заводе. Учение давалось нелегко. Но и радости оно принесло много. Многое в жизни я узнавал впервые, рамки этого познания постепенно расширялись, до всего непонятного, неизвестного хотелось дойти самому.

Довелось мне тогда же побывать в родном селе Троицком. Обстановка, которая сложилась там, поразила. О революции в селе, как говорится, слышать слышали, но плодов ее пока никто не увидел. Все так же верховодили кулаки. Жили они вольготно, как и прежде, на них вкалывали батраки.

Пробыл у мамы недолго. Пришлось из села подобру-поздорову уносить ноги. И вот почему. Однажды прибыл за излишками хлеба небольшой красногвардейский отряд. От сельчан я хорошо знал, где, кто и сколько из богатеев прячет зерна. Конечно, к первому повел к Куракину. У того было что взять. На меня он смотрел волком, пригрозил расправой. И быть бы ей, не послушайся я мудрого маминого совета. Ночью к нашему домику подошла пьяная орава кулацких сынков. Я лег спать не раздеваясь. Мама велела уходить через огороды, а сама смело вышла на улицу, у самых ворот остановив кулацких выродков.

Заводские друзья встретили меня радушно, внимательно выслушали невеселый рассказ. А потом сами поделились новостями. Их набралось немало. Многие перемены коснулись нашего завода. Молодежь поголовно шла учиться. Отстояв смену у станков, мои товарищи брались за науку. Миша Климов по рекомендации комсомольской ячейки поступил в финансовое училище. Я даже расхохотался, увидев этого веселого и неуемного парня в очках, с озабоченным лицом. "Формул, цифр всяких, Василий, заставляют запоминать наизусть много", - объяснил он.

Меня ждала другая дорога. Революция продолжалась, у нее еще было много врагов. Вот и стал я под боевое Красное знамя. Красноармейцем ходил в штыковые атаки против белополяков. Привык к походной жизни, армейскую службу сумел полюбить крепко. Понял, что без Красной Армии мне и дня не прожить.

...В 1930 году довелось мне учиться в Москве на курсах командного состава. Выбрал как-то свободный выходной день и отправился в Симоновскую слободу.

Увиденное поразило меня. Все вокруг было новое. На месте кривобоких слободских хатенок стояли большие каменные дома. И сам район уже назывался не Симоновским, а Пролетарским. Походил я, походил по незнакомым улицам и решил махнуть в Подлипки, где квартировал когда-то. Подошел к знакомому дому. В палисаднике увидел мужчину, возившегося с цветами.

- Дорого ли хозяин просит за свои георгины? - как можно веселее спросил я.

Мужчина, казалось, не расслышал моих слов. Тогда я подошел совсем близко и повторил вопрос.

И потерял дар речи. На меня смотрел Миша Климов. Тот самый Мишка, который во всем любил точность и порядок, который мучительно заучивал формулы, чтобы стать отличным финансистом молодой Советской России.

Мы долго тискали друг друга не в силах сказать что-то членораздельное. Потом он внимательно посмотрел в мои глаза и, медленно растягивая слова, сказал:

- Наконец-то нашелся командир, вот как хорошо-то...

Миша плохо слышал. Под Киевом в 1920-м он со своим эскадроном попал под артиллерийский обстрел неприятеля. Осколками разорвавшегося рядом снаряда убило его лошадь, а самого Климова взрывной волной отшвырнуло далеко в сторону. Командира эскадрона конники подобрали в глубоком беспамятстве. Последовали долгие месяцы лечения. За несколько дней до нашей встречи врачи снова осматривали его и вынесли суровый приговор: нужен покой и только покой.

Ни о какой дальнейшей учебе он и не помышлял. Показал на походный сундучок, приглушенно сказал:

- Поеду на свою Смоленщину. Дядя там, Петр Иванович, делами коммуны правит, просит помочь...

Я посмотрел на него. Ранняя седина и не по возрасту глубокие морщины конечно же состарили моего друга. Но глаза! Мишкины честные глаза! Они искрились по-прежнему горячо и задорно, как в первые дни нашего знакомства в Симоновке. На прощание Михаил тихо сказал:

- Ты приезжай, Василий, к нам с дядей на Смоленщину. Он ведь всегда любил тебя, да и я не чужой...

Жизнь после этого так закрутила меня, что дороги наши так и не пересеклись больше. Но однажды я все-таки навел справку о Климовых. Обоих уже не оказалось в живых.

Петр Иванович и его племянник, Михаил Климов, до конца выполнили долг коммунистов, как говорили в те годы, "сгорели на работе".

Глава II.

Надеваю красноармейскую шинель

Человеческой памяти свойственно одно удивительное качество. На своих заветных полках она особенно заботливо хранит только то, что дорого ее хозяину. Бывает так, ты случайно взял в руки какую-то стародавнюю вещь, сам не ведая о том, оказался во власти будоражащих душу воспоминаний.

Есть в моем немудреном семейном архиве вещи, соприкосновение с которыми приближает далекие события, пережитые вместе с Родиной. Одна вещь из архива особенно дорога. Время, правда, обошлось с ней круто. Корочки небольшой книжки порядком обветшали, надписи повытерлись настолько, что фамилию владельца можно скорее угадать, нежели прочитать. Это красноармейская книжка. Датирована она 1920 годом. В тот сложный и многотрудный для Советской Родины год я стал красноармейцем, человеком государственным.

Получилось так, что весной 1919 года снова пришлось уехать в Троицкое. Пришло тревожное письмо, в котором родственники сообщили о тяжелой болезни мамы. Заводские товарищи помогли быстро собраться в дорогу. Они наказывали долго там не задерживаться. Но дела сложились так, что в селе я пробыл целый год.

Каким увиделось в этот раз Троицкое? Оно бурлило и клокотало. Огненные события революции, гражданской войны своим жарким пламенем обожгли сердца многих моих земляков. Некоторые из них воевали с белогвардейцами за власть Советов. Вернувшись по ранению к родным очагам, они привезли в Троицкое свободный революционный дух, жажду борьбы с богатеями-кулаками. Фронтовики устраивали сходки, говорили о новой жизни, о том, что строить ее надо всем беднякам сообща. Это волновало, будоражило людей. Были среди крестьян такие, кто присматривался, примерялся к новым порядкам и только потом принимал новую власть, были и такие, кто неистово желал близкой смерти революции, молодой Советской власти. Мы, сельсоветчики, глаз не спускали с них, не раз давали им отпор.

Судьба снова столкнула меня с кулаком Анфимом Куракиным. Была у него в селе небольшая лавочка. Среди сельчан ходили упорные слухи, что сбывает он краденые товары. Об этом не раз сообщалось в уезд. Как-то оттуда приехали конные милиционеры. Мы их сразу же повели в куракинскую лавку, чтобы немедленно арестовать ее хозяина. И застали его врасплох. Милиционеры произвели обыск, обнаружили большие запасы керосина, чая, мануфактуры. Все это было конфисковано. Кулак площадно ругался, грозил попотчевать нас свинцом. Но сам схлопотал пулю. Дошли до села слухи, что при попытке к бегству его застрелили.

Мне как сельсоветчику разное приходилось делать. Вместе с товарищами решали многие тяжбы, связанные с землей, разъясняли сельчанам политику партии. Нередко случалось вступать в стычки с бандитами, объявившимися в окрестных лесах.

Вот за такими хлопотами меня и застал 1920 год. Неспокойным он оказался для жителей Троицкого. Часто село оглашалось причитаниями женщин, провожавших мужчин на гражданскую войну.

Все меньше на пятачке у сельсовета собиралось молодежи, все грустнее были песни некогда веселых девчат. Многие жили в тревожном ожидании: в чей же следующий дом придет повестка?

Как-то я возвращался из уезда, где мы улаживали дела, связанные с земельными наделами. Встретился с соседкой, а она глаза испуганно опустила. Поспешил в избу. Переступил порог и увидел гостей. На лавках чинно сидели троицкие старики, с которыми я, бывало, до хрипоты говорил о политическом моменте. На сей раз не спорить они пришли. В выходных поддевках, с боевыми регалиями, старики выглядели внушительно. Старший из них почтительно встал мне навстречу и начал говорить, чтобы как-то снять напряжение. Мама сидела на лавке и молчала. В руках у нее был лист бумаги. Я понял, что это повестка.

Мы пригласили всех за стол. Появилась к случаю припасенная бутылка водки, нехитрая еда. Снова поднялся старейший. Солидно откашлялся и степенно, как это умеют только в деревне, заговорил:

- Василий, сынок, выслушай наше слово. Про Советскую власть ты нам много хорошего рассказывал, помог уяснить, что это наша, народная, власть. Защити ее от супостатов. Помни, в селе тебя любят и ждут домой...

Уходил я из родного дома уже знакомой дорогой. Стояла ранняя весна. Густые утренние туманы жадно поглощали остатки лежалого снега. Косогоры, бугры, первыми освободившиеся от плотных белых шуб, ощетинились против несмелых морозцев прошлогодней травой и, казалось, удивленно глазели в распадки, где чудом удерживались подледеневшие пролежни. Это была моя земля! До боли родная и понятная. Я был вхож в каждый перелесок, знал глубину каждого речного омута. И вот теперь прощался с ними, не загадывая, удастся ли свидеться снова. Я снова вступал на большую жизненную дорогу. Она уже вывела меня в такой огромный и такой интересный мир, познакомила с сильными и смелыми людьми, пролетариями, совершившими самое великое событие нашего века - Великую Октябрьскую социалистическую революцию.

Не помню, сколько суток везли нашу команду из Михайлова. Небольшой паровозик отчаянно напрягал силенки на подъемах, надрывно пыхтел. Нередко он останавливался то в Ожерелье, то в Кашире, то в Михневе, чего-то выжидал, кому-то уступал дорогу. Но вот проехали Москву, Клин, и эшелон прибыл в большой город. Мы узнали, что это Тверь, место нашей службы. Кто-то удивленно спросил: с кем, мол, здесь воевать будем? Нам объяснили, что прежде мы пройдем двухмесячную военную подготовку.

Запасной стрелковый полк, куда нас определили, располагался на окраине города. Приземистые, барачного типа, казармы. Огромный плац, на котором с утра и до вечера шли занятия.

Моим первым командиром был Владимир Евгеньевич Поликарпов. Моложавый, стремительный в движениях военный человек. Был он некогда кадровым офицером царской армии, на сторону революции перешел с первых дней, порвал с родственниками из богатого сословия. У этого человека чувствовалась военная косточка. Строгость и пунктуальность, особое умение носить форму отличали его. Мы и не заметили, как стали подражать его манере говорить коротко, по-поликарповски безобидно иронизировать над собственной неуклюжестью.

Владимир Евгеньевич, наверное, мог бы добиться больших успехов на педагогическом поприще. Во всяком случае наши душевные движения он чувствовал тонко и умело на них реагировал. Нам с трудом давалась сухая категоричность уставных формулировок. Тут даже зубрежка не помогала. Поликарпов тогда разделил роту на две группы. Одной группе он помог продумать и составить заковыристые вопросы, связанные с изучаемой темой, другой же предстояло отвечать на эти вопросы. Такие импровизированные вечера вопросов и ответов у нас в шутку называли поликарповскими головоломками. Готовились мы к ним серьезно.

Больше всего времени мы конечно же проводили на занятиях в поле. Ни весенняя распутица, ни слякоть во внимание не шли. Мы учились переползать по-пластунски, преодолевали вброд наполненные талой водой глубокие рвы, по нескольку часов кряду орудовали лопатами, отрывая окопы и ходы сообщения. Порой эта изнурительная работа начинала терять всякий интерес, хотелось упасть на дно окопа и лежать без движений.

- Посмотрите, какой молодец! - неожиданно над головой раздавался задорный голос Поликарпова. - Настоящую крепость оборудовал.

Всех приглашали посмотреть на окоп, отрытый нашим товарищем. Ни о какой усталости никто больше не думал. Мы вгрызались в землю, переворачивали липкое месиво, не желая ни в чем уступить сослуживцу. Тем, кто в учебе проявлял что-то новое, свое, командир помогал подготовиться и выступить с небольшим рассказом. Люди заметно росли, расправляли плечи.

Два месяца учебы в запасном полку пролетели, как две недели. На проверочных занятиях мы, поликарповцы, отличились особенно. Каждый из нас, когда потребовала обстановка учебного боя, смело и сноровисто форсировал неширокую речушку, быстро окопался и метко поразил все мишени. Мы благодарно смотрели на Владимира Евгеньевича. А он и тут не изменил своей привычке, иронически спросил:

- Не от испуга ли, молодцы, так быстро перемахнули через реку?

Пройдет время. Уже в настоящем бою мне доведется преодолевать большую реку. Я сделаю это, не робея, не раздумывая. И мысленно буду благодарить Поликарпова, которого, к сожалению, так больше и не повстречал на жизненных дорогах...

Из Твери мы уехали неожиданно быстро. Нас погрузили в тесные теплушки, паровоз коротко свистнул и - прощай Тверь-город! Не спалось. И не дробный перестук колес был тому виной. Тревожила неизвестность. Как назойливая муха, кружилась в голове одна мысль: куда едем?

А везли нас по России. Земля, обильно напоенная весенним половодьем, щедро согретая майским солнцем, издавала дурманящие густые запахи. Земля ждала рук человеческих, ждала, когда они ее поднимут, взлелеют. Неодолимая сила тянула меня туда, на поде. Тяжелый вздох, вырвавшийся из груди, выдал мое душевное смятение. Только ли мое? Многих боевых дружков бередили такие же думки. Всматривались они в бескрайнюю ширь земли, поросшей густым бурьяном, и морщинили в раздумье лбы.

Не выдержал этого тоскливого молчания наш ротный запевала Николай Виноградов, подошел к широко распахнутой двери, облокотился на ограждение и душевно повел мотив полюбившейся нам песни:

- "Ой ты, степь широкая, степь раздольная..."

Песня принесла с собой грустинку. Но больше не ее, а какую-то удивительно долгожданную надежду. Песня сняла с людей тяжкое оцепенение, словно вихрем вымела из вагона тоску. Подобрели лица. Красноармейцы разом заговорили.

К этому моменту как раз поступила свежая почта. Досталась нам и газета "Правда". Первым ее взял агитатор.

- К нам обращается Ленин! - громко объявил он.

Его тут же окружили красноармейцы, попросили, чтобы он читал громко, для всех.

- "Товарищи! Вы знаете, что польские помещики и капиталисты, подстрекаемые Антантой, навязали нам новую войну..." - торжественно растягивая слова, читал наш агитатор речь Владимира Ильича, обращенную к красноармейцам, отправляющимся на польский фронт.

Дальше шли слова о том, что молодая Россия из самых дружеских побуждений предлагала соседней Польше мир на условиях неприкосновенности ее границ, шла на всякие уступки. Вождь каждому из нас напоминал, что мы, солдаты рабоче-крестьянской республики, идем к ним не как угнетатели, а как освободители.

- "...Мы говорим теперь: товарищи, мы сумели дать отпор врагу более страшному, мы сумели победить помещиков и капиталистов своих, - мы победим помещиков и капиталистов польских!"{7}

Через несколько лет, будучи на курсах "Выстрел", я почти наизусть заучу эту речь Ильича. Она потрясет меня своей откровенностью, лаконичностью, глубиной логического изложения мысли. Страничка с небольшим текстом - столько занимает эта речь в книге - вместила в себя политику нашего государства, его гуманность и выразила надежды простого люда на возможность добрососедских взаимоотношений с дружественным нам польским народом.

Тогда в спешащем на фронт составе мы воспринимали ленинские слова как клятву быть до конца верными идеалам нашей революции, готовились дать достойный отпор польским помещикам и капиталистам.

Газету зачитали до дыр. Она помогла нам определиться, прибавила уверенности, я бы сказал, уравновешенности. Мы знали, что нам предстоит впереди, кто наш враг.

Разговоры не утихали всю оставшуюся дорогу. И как ни странно, больше они велись не о войне, а о том, как мы заживем, одолев врага. Паровоз доставил нас в Гомель. В городе ощущалась напряженная обстановка.

Отвлекусь от воспоминаний. При подготовке рукописи мне пришлось работать в архивах, изучать документы. В том числе и касающиеся моих боевых дел во время гражданской войны. Было и так, что я однажды даже вскрикнул от удивления. Попался мне приказ тогда по 509-му стрелковому полку от 18 июня 1920 года. "Красноармейцев Василия Конькова, Кузьму Федюшина, Андрея Сиванова, Василия Сидорова, Василия Ряховского, Кузьму Чехова, Сергея Шабарина, Сергея Колбенцева, Якова Андреева, прибывших на пополнение полка, зачислить в список команды пеших разведчиков и на все виды довольствия и денежного", - прочитал я выцветшие буквы. Под приказом стояли две подписи врид командира полка С. Лапшин, пом. военкома Д. Короленко{8}.

Не знаю, что испытывает человек, отыскавший клад, но я ликовал. Старый-престарый документ вернул меня в далекую красноармейскую юность, в команду пеших разведчиков, среди которых немало было рязанцев, ребят отчаянной храбрости, удивительной верности в дружбе.

509-й стрелковый полк в период боевых действий летом 1920 года входил вначале в состав 170-й, а затем 171-й бригады. Та и другая подчинялись 57-й стрелковой дивизии, действовавшей в Мозырской группе войск Западного фронта. Начдивом был Л. Я. Угрюмов, военкомом - Ю. И. Капловский, начттадивом - Фельдман. Начиная с июня полк вел оборонительные бои на восточном берегу Днепра против города Речицы. Белополяки не раз пытались атаковать наши части, но, встретив упорное сопротивление, от этой затеи отказались. А наши войска, по всему чувствовалось, выжидали удобный момент для перехода в наступление.

В пеших разведчиках я оказался, можно сказать, случайно. Как-то мы возвращались с занятий, на которых как раз отрабатывали действия небольших групп в разведке. Сельские хлопцы, крепкие, умеющие применяться к местности, мы, по мнению командира роты, мало в чем уступали полковым разведчикам. Он свои соображения успел доложить командиру полка Копыткову. Тот построил нас на плацу и совсем неожиданно скомандовал:

- Желающим стать пешими разведчиками выйти из строя!

Я вышел. Еще восемь человек сделали это. Так определилась наша воинская специальность. Командиром у нас был Корюкин. Человек, отличавшийся проворством, редкостным умением передвигаться каким-то особым, мягким шагом. Ему и пришлось обучать нас всем тонкостям этого многотрудного дела.

К нам, разведчикам, относились по-разному. В некоторых случаях даже ревниво. Было отчего. Мы всегда находились на глазах у начальников. Первыми проникали в глухие деревушки, занятые белополяками. Если гарнизоны были немногочисленные, то уничтожали их. Крестьяне встречали нас как своих освободителей, угощали припрятанными от врагов салом, сметаной, хлебом. С чьей-то легкой руки нас в полку окрестили "сметанниками". Но это была внешняя сторона нашей нелегкой службы. Действовать нам приходилось всякий раз на оккупированной врагом территории. За сутки, бывало, мы отмеряли по 30-40 верст, Нередко попадали под вражеские пули. Достаточно сказать, что за четыре месяца боевых действий личный состав команды обновился дважды.

Нам противостоял сильный и хорошо вооруженный противник. Были у него глубокие, отлично оборудованные траншеи, хватало патронов и провианта. Выполняя боевые задания, мы убеждались, что вражеские части на нашем участке ведут себя настороженно. Добыть "языка" становилось все труднее.

У нас было много помощников среди крестьян белорусских деревень. Нередко они снабжали нас нужными и достоверными данными о противнике, вызывались быть проводниками. Многие из местных парней добровольцами вступили в наш полк. Веселые, общительные хлопцы, готовые поделиться последним, они становились отличными бойцами, быстро осваивали солдатскую науку, были верными и надежными товарищами.

Крепка у нас была связь с тылом. Каждая весточка, каждая посылка оттуда радовали нас, поднимали боевой дух. В полк нередко приходили письма, посылки от рабочих и крестьян. Мы одинаково нуждались и в добром напутствии, и в помощи продовольствием, одеждой. Израненная страна не могла в полной мере удовлетворить нужды армии.

Был такой случай. Большую партию нательного белья нам прислали петроградские швеи. В коротком письме они сообщали, что сшили белье во внеурочное время. Работали, вспоминали близких сердцу красноармейцев, желали им здоровья, успехов в борьбе с врагом. Когда нам читали это письмо, у многих бойцов глаза повлажнели от ласковых и задушевных женских слов. Мы долго писали ответное письмо. Выразили в нем свою радость, что о нас вспомнили трудящиеся города, в котором произошла революция, обещали девушкам в скором времени разбить ненавистного врага.

Я старый солдат и отлично знаю, что дело не только в теплой одежде и крепкой обуви. Известно из истории, что сражения проигрывали и с блеском экипированные воины. Не было у них главного - идеи, за которую жертвуют жизнями. Возвращаясь к далеким июньским дням 1920 года, с гордостью вспоминаю людей, которые помогали полуголодным солдатам постичь, усвоить, впитать навсегда в сердце идеи революции. Этими людьми были армейские большевики. Они знали такие слова, которые поднимали в атаку даже раненых.

Однажды на политбеседе в нашей команде завязался острый спор. Речь зашла о войне, о том, какая она по характеру с нашей стороны и со стороны белополяков. Больше всех горячился Михаил Разменяев. Мы его называли недоучившимся студентом. Он клял войну, называл ее бессмысленной бойней, забирающей людские жизни. Малограмотные солдаты слушали товарища и уже готовы были с ним согласиться.

- Товарищи разведчики, - вдруг на полуслове оборвал выступавшего наш полковой агитатор большевик Серегин, - красноармеец Разменяев совершенно не прав, считая наши боевые дела бессмысленными. Белоноляки сражаются за вчерашний день, пытаются нас поработить, а мы сражаемся за день завтрашний, который должен принести нам свободу, счастье, радость. Стало быть, за великую идею сражаемся мы с врагами революции!

Надо сказать, коммунисты полка были вездесущи. Они появлялись в пулеметных расчетах, в окопах, на коротких привалах, вызывали людей на откровенные беседы, помогали избавиться от многих сомнений. Ведь красноармейцы, за малым исключением, народ был малограмотный, доверявший слухам, сплетням. Пришлют такому письмо из деревни, сообщают, что новая власть, мол, обещала сделать бедняка хозяином своей жизни, а сама до сих пор поддерживает крепкие да справные хозяйства. Ходит, бывало, парень, сует письмо, ответа у партийцев требует. Разве можно было проходить мимо такого?

Мы учились у армейских большевиков правильно и реально смотреть на жизнь, стойко переносить многие нехватки-недостатки, так же усердно изучали военное дело, как это умели они.

В первых числах июля обстановка на нашем участке фронта усложнилась. Начальники требовали от нас во что бы то ни стало достать "языка". А как это сделаешь, если белополяки наглухо перекрыли все возможные проходы.

Решили проникнуть в расположение противника через болото, разделявшее нас с белополяками на правом фланге. Выбрав ночь потемнее, мы тихо миновали самую топкую часть и бесшумно сняли вражеское сторожевое охранение. Старшим его оказался офицер. Он дал ценные показания. Полк начал подготовку к наступлению.

Даже для нас, разведчиков, информированных людей, события развернулись настолько неожиданно, что заставили изрядно поволноваться. В ночь перед наступлением меня назначили наблюдателем. Пост был выдвинут метров на 200 вперед от нашей первой траншеи. Я притаился. На стороне белополяков обнаружил какое-то движение. Тут же приказал своему подчаску доложить об этом начальству. Не успел тот и метра проползти, как роем над нами засвистели вражеские пули. Стрельба все усиливалась. И наши ответили. Мы с товарищем в прямом смысле оказались между двух огней. Принял решение пробираться к своим. Все кончилось благополучно. Скатились мы в траншею, радостно поздравили друг друга, а над головой пронеслась призывная команда:

- За Советскую власть! В атаку, вперед!

Все смешалось. Сквозь звуки частого ружейно-пулеметного огня доносились спокойные и твердые приказания наших командиров. Я старался не отстать от своих разведчиков, старавшихся с левого фланга обойти вражеские траншеи. Вскоре мы почувствовали, что порывы ветра вместе с пороховой гарью доносят влажное дыхание днепровской воды. К берегу, к днепровскому берегу... В тот момент это была наша главная боевая задача.

Мы стремительно преодолели небольшую топь и буквально свалились на головы польских интервентов. В ту же минуту громкое "Ура!" разнеслось справа от нас. Дрались мы зло и азартно, действуя чаще штыком и прикладом. Поняли белополяки, что, промедли они немного, окажутся I окружении. Их отступление скорее напоминало беспорядочное бегство. Солдаты с разбегу бросались в воду, барахтались, истошно орали.

Не помню, как сам очутился в реке. Полными пригоршнями зачерпывал живительную прохладную влагу, лил ее на голову, жадно глотал, остужая распаленное рукопашным боем тело. Кругом ни взрывов, ни стрельбы. Тишина. Слишком много сил отдали мои боевые товарищи этой схватке. И сейчас, оставшиеся в живых, молчаливо переживали свом победу.

Впоследствии я узнал, что мы участвуем в наступлении советских войск Западного фронта, которое получило название "июльская операция 1920 года". Она проводилась с 4 по 2-3 июля с целью разгрома главных сил Северо-Восточного фронта поляков и освобождения Белоруссии.

Наша Мозырская группа, которой командовал Т. С. Хвесин, а начальником штаба был В. Е. Климовских, перешла в наступление раньше, а конкретно - 19 июня.

После боя все привели себя в порядок. Впервые за последние дни нормально поели. Я прилег и сразу почувствовал, как все тело, словно тугим железным обручем, стягивает усталость. Тяжелая дрема смеживала веки. Сладкое забытье окутывало чем-то теплым и плотным.

- Разведчиков срочно требуют к командиру полка, - громкая команда разом прервала сон.

- Знаю, что устали, но для отдыха сейчас нет времени, - сказал комполка Копытков. - В сумерки переправитесь на противоположный берег, обеспечите форсирование основных сил полка. О переправочных средствах подумайте сами.

Вот и весь, как говорится, сказ. Командир команды Корюкин придирчиво оглядел каждого, выбрал семь человек и повел за собой добывать переправочные средства. Во дворе бежавшего с интервентами богатея мы нашли довольно большую лодку. Принялись латать рассохшиеся швы, обмазывать днище дегтем. Опробовали лодку на плаву. Держалась она надежно.

Сумерки медленно сгущались. Нас в лодке было шесть человек, готовых к отплытию. Напряжение достигло предела. Я так впился в ручки пулемета, установленного на носу лодки, что потом, когда мы уже достигли противоположного берега, еле расцепил одеревеневшие пальцы.

Взобравшись по крутояру, мы попали в отсветы яркого пламени. Невдалеке горела деревня. Тут же со стороны пожарища грянул нестройный ружейный залп.

- Сволочи, сжигают все за собой, - заскрипел зубами наш командир Корюкин. - Приказываю догнать поджигателей...

Мы незаметно проникли в деревню, установили пулемет и ударили по варварам с горящими факелами...

Основные силы полка, переправившись через Днепр, дружно атаковали интервентов. Полк сразу же продвинулся на 15 километров. В уцелевшей от пожара и разбоя деревне Хлебное бойцам разрешили отдохнуть, привести себя в порядок. Состоялся короткий митинг, на котором многие местные хлопцы попросились у нашего командования служить в полку. Их тут же зачислили.

В боях за деревни Хлебное, и Барсук нами было захвачено 7 пулеметов, 2 орудия, другое военное имущество. Из показаний пленных стало известно, что нам противостоит 64-й пехотный полк поляков.

Первую и вторую половину июня мы успешно продвигались вперед и освободили, деревню Дудичи. Здесь нам стало известно, что части дивизии 29 июня освободили Мозырь и получили приказ действовать вдоль правого берега Березины.

30 июня полк выбил противника из большой деревни Суховичи, где нам оказали теплую встречу. Крестьяне вышли навстречу с хлебом-солью. Они же сообщили командованию полка ценные сведения о расположении вражеских сил в деревне Колбасичи. Благодаря этому мы почти без потерь уничтожили там солидный вражеский гарнизон.

Работы пешим разведчикам хватало. Мы обычно не задерживались на месте. Стремительное продвижение главных сил требовало точных, проверенных данных о противнике, о маршруте движения. А это входило в наши обязанности. Начало июля складывалось как нельзя удачно для 509-го полка, освободившего за несколько дней до десятка населенных пунктов. В деревне Рожин произошло событие, о котором мне хочется рассказать подробней.

Преследуя противника, мы, как говорят, на его плечах ворвались в деревню. Только втянулись на ее длинную и широкую улицу, как с обеих сторон ударили винтовки и пулеметы врага. Ошибку допустил командир передового отряда. Поддавшись азарту, он забыл о разведке. Четверым моим товарищам приходилось контролировать пятикилометровую полосу. Что можно было высмотреть в такой круговерти? Этот случай послужил для всех суровым уроком.

В один из июльских вечеров разведчиков собрал командир 171-й бригады. Он коротко рассказал о боевых делах дивизии, о том, что части нашей Мозырской группы 23 июля взяли Пинск. Теперь-то мне известно, что в этот же день без паузы началась Варшавская операция советских войск Западного фронта. А тогда комбриг поставил нам задачу добыть точные данные о вражеской группировке, защищавшей важные в стратегическом отношении деревни Средние Новоселки, Малькевичи, Задубье, Плотница. Мы шли впереди авангардного 1-го батальона. И тут нам очень помогли местные жители. Они провели более двух сотен красноармейцев через обширное болото. Наше появление в тылу врага было столь неожиданным, что никакого почти сопротивления он не оказал. В местечке Логишен мы захватили четырех вражеских офицеров. Они дали ценные показания.

Всю вторую половину июля наш полк теснил отступавшего противника в направлении Рудко - Дрогичен. Тут разведчикам особенно досталось. Большие переходы, бессонные ночи притупляли остроту восприятия. А от нас по-прежнему требовали самых свежих и точных данных о враге. Перед самым Очинским каналом мы чуть не попали в ловушку. Пехота противника, укрывшись в отлично оборудованных окопах, как потом выяснилось из показаний пленных, прозевала наше появление. Пехотинцы открыли беспорядочную стрельбу, в этой бестолковой пальбе никто не слышал приказов командиров. Мы быстро рассредоточились, ответили метким огнем. Подошедшие главные силы полка, зная данные о противнике, решительными действиями заставили сдаться пехотинцев врага.

Затяжные бои сменялись короткими схватками с отчаянно сопротивлявшимся противником. В последних числах июля, овладев городом Кобрин, части Мозырской группы получили приказ наступать в направлении Брест-Литовска,

Враг пытался остановить наш полк у деревни о несколько необычным названием Вычивжи. Подступы к ней были опутаны несколькими рядами колючей проволоки. Расположенная на довольно крутом холме, деревня напоминала настоящую крепость. В первой же атаке, закончившейся неудачно для подразделений полка, мы поняли, что вражеские артиллеристы отлично пристреляли лощину перед Вычивжами.

- Разведчиков ко мне, - приказал комполка.

Нас собралось пятнадцать человек. Решительным и суровым было лицо командира полка. Он велел нам придвинуться ближе и без всяких объяснений сказал:

- Разведчики, видите вон тот овраг слева, по нему вы должны добраться до вражеских пушек и заставить их замолчать. Как лучше выполнить эту задачу, решите по дороге...

Вот такая судьба разведчика! Он должен и лихо действовать в рукопашном бою, и захватывать, "языка", отвлекать внимание врага на себя. В данном случае нам предстояло скрытно, не выдав себя ничем, появиться на неприятельских артиллерийских позициях.

Не ведаю, что стало теперь с тем оврагом, но тогда он нам задал задачку. Прошедший накануне боя ливневый дождь расквасил до основания суглинистую почву. Поднявшись на несколько метров вверх, мы вдруг теряли опору и, словно на лыжах, скользили вниз. Выручил всех вятич Ефрем Корытин, человек неистощимый на всякие солдатские хитрости. Мне всегда казалось, что в его карманах-запасниках хранится припасенная на всякий непредвиденный случай необходимая вещь. В нот раз кстати оказалась в мизинец толщиной веревка. Ефрем привязывал ее за корягу дли куст и по очереди вытаскивал нас на очередную отвоеванную площадку.

Сил у нас тот коварный суглинок забрал много. Уж и не помню, как мы поднялись и бросились на артиллерийскую прислугу. Суетившиеся у трех орудий белополяки вначале как-то странно отреагировали на наше появление. Они по-прежнему перетаскивали ящики со снарядами, переговаривались. И только когда Ефрем Корытин свалил прикладом здоровенного подносчика снарядов, артиллеристы поняли, кто мы такие. Но было уже поздно. На нашей стороне были такие преимущества, как солидный опыт рукопашных схваток, умение применять в ближнем бою все, что лежит под рукой.

Лишившись поддержки, артиллерии, неприятель, видимо, потерял уверенность в возможности удержать Вычивжи. Под вечер нашим красноармейцам удалось окончательно сломить сопротивление отлично вооруженных и хорошо обученных вражеских пехотинцев. Полк беспрепятственно переправился через реку Муховец. Почувствовав вкус победы, красноармейцы полка освободили одну за другой еще несколько деревень. А утром 2 августа мы были на правом берегу Буга, повели наступление по его восточному берегу, без особых потерь форсировали реку.

Я уже поверил, что имею особый заговор от вражеской пули. Из многих атак возвращался целым и невредимым, хотя других моих товарищей жестоко метили пули, подкарауливали осколки. Так погиб смелый разведчик, мудрый человек Ефрем Корытин. Тяжело ранило нашего командира роты.

И Буг я переплыл одним из первых. Душа пела от мысли, что все у нас идет ладно, что близится конец войне. И вдруг эту радость разом оборвало. Что-то тяжелое и острое ударило в левую ногу. Закачались, закружились в глазах деревья. Неведомая сила бросила меня на землю...

Почти четверть века пройдет с того дня. Я стану генералом. В страшно трудной войне мы одолеем немецко-фашистских захватчиков. Мне снова доведется побывать на польской земле. Мы принесем братскому народу свободу от фашистского ига. Многие тысячи моих боевых товарищей сложат за это свои головы в боях. Так получится, что после победоносного завершения Великой Отечественной войны по решению Советского правительства я буду направлен в Польскую Народную Республику, стану помогать ее народу в строительстве новой жизни, в становлении молодого Войска Польского. Мне доведется однажды приехать в те места, где проходил пеший разведчик Василий Коньков. Захлестнутый воспоминаниями, я еще раз повторю маршрут боевой юности.

....Ранение оказалось серьезным. В себя я пришел только в санитарном поезде, который, часто останавливаясь, доставил нас через месяц в Нижний Новгород. Мой крепкий, молодой организм быстро справился с тяжелой раной. В городе на Волге я пробыл недолго. Как только стал самостоятельно ходить, попросился на медицинскую комиссию. Прошел ее успешно, получил разрешение съездить на десять дней к маме в Троицкое. Отдыха, правда, не получилось. Уже через шесть дней был вызван в Рязань, где меня определили в учебную команду, занимавшуюся подготовкой младших командиров.

Думал ли я, готовился ли стать военным? Попав однажды на завод, проникся большим уважением к мощным и умным машинам, безропотно подчинявшимся рукам человека. В душе мечтал выучиться на инженера. Но жизнь рассудила иначе. Выбор мне помогли сделать неспокойная в то время международная обстановка, тревожное для молодой России время. И еще одно обстоятельство сыграло свою роль. Полюбились мне строгость, справедливая суровость армейских порядков.

Осенью 1920 года в Москве формировался учебно-образцовый полк из учебных команд округа. К нам в Рязань приехал из столицы представитель. Вызвали и меня на беседу, предложили продолжить военное образование. Я согласился. Впереди ждали два года напряженной учебы.

Полк располагался в Лефортово. Весной и летом мы неотлучно находились в лагерях на Ходынке. Занятия в основном проводились по тактике и огневой подготовке. Преподавали нам командиры, прошедшие суровую школу гражданской войны. Это были преданные своему делу люди. Ни послаблений, ни условностей в учебе они не терпели. Даже нам, солдатам с фронтовой закалкой, наука давалась нелегко.

В мае 1923 года наш полк переименовали в 40-й стрелковый. А я получил назначение на должность командира взвода полковой школы. Дел было - по горло. Времени едва хватало на подготовку к очередным занятиям. За работу спрашивали строго. Мы были на виду у курсантов. К нашим действиям, поступкам, отношению к делу они присматривались, порой копировали многое. Надо сказать, мои товарищи, в большинстве своем - фронтовики, подавали им достойный пример в отношении к службе, учебе, в обращении друг к другу. Мы многое делали для укрепления воинского коллектива, духа товарищества, взаимовыручки. Потому, наверное, и работалось, и служилось интересно.

Новый, 1924 год мы встретили весело. В школе состоялся вечер, вместе с курсантами командиры танцевали, участвовали в викторинах. Никто и подумать не мог, что через каких-то три недели нашу страну, каждого из нас постигнет великое горе...

Во вторник 22 января утром я ехал в школу на "аннушке" (так тогда москвичи называли трамвай "А"). Вдруг трамвай остановился. Нам объявили, что дальше мы должны идти пешком. Заметны были какие-то странные перемены на улицах Москвы. Город как будто стал тише. Ни звонков трамваев, ни гудков автомобилей. Люди на тротуарах понижали голоса, не решаясь говорить громко о том, чего не знали. Я слышал, как люди растерянно спрашивали:

- Когда это случилось? Где это написано?

Вот человек десять окружили товарища в военной форме. Тот держал в руках небольшую записную книжку и передавал дословно содержание бюллетеня о смерти Владимира Ильича Ленина. Пораженный этим страшным известием, я остановился, глядя на читавшего, сурово сказал:

- Это неправда, это провокация...

На меня посмотрели с осуждением. Послышались голоса, брошенные к военному с записной книжкой:

- Читайте, товарищ, дальше, читайте до конца.

- Вчера, двадцать первого января... - в этом месте голос товарища вдруг прервали глухие рыдания.

Глубокой скорбью встретила меня полковая школа. На лицах курсантов, командиров было безутешное горе. Тяжелое известие поразило всех словно громом. Мои друзья, большей частью буденновцы, громившие в жарких боях самую различную контрреволюционную нечисть, "выглядели растерянными, неуверенными. Каждый был готов на любой подвиг, лишь бы вернуть ушедшего из жизни Ильича.

Меня вызвали к начальнику школы. У него уже сидело человек семь-восемь.

- Товарищи командиры и курсанты, - обратился он, - вам выпала большая честь - стоять в почетном карауле у гроба с телом Владимира Ильича Ленина.

Так мы оказались в Колонном зале Дома Союзов. Нам отвели помещение, где мы отдыхали, готовились к очередной смене караула.

У нас тогда было такое впечатление, что проститься с любимым Ильичем съехалась в Москву вся страна. Очередь к Колонному залу тянулась бесконечная. Она начиналась у Тверской улицы, шла по всему Охотному ряду, захватывала один квартал Большой Дмитровки, заворачивала обратно по Охотному...

Поражала удивительная самоорганизованность людей. Не было ни малейшей толкотни, никаких громких разговоров. Стоящие по их пути красноармейцы только изредка подсказывали" куда надо повернуть.

Очередь шла быстро. Караул у двери внимательно регулировал движение, то задерживал его, то впускал в помещение новые и новые группы. Люди поднимались по лестнице, выстраивались по трое и напряженно всматривались вперед, стараясь как можно раньше увидеть лицо Ильича, как можно дольше смотреть на него, как можно крепче запечатлеть в последний раз его дорогие черты.

Лицо Ильича было такое знакомое по портретам, такое близкое. И люди, проходившие бесконечной вереницей, невольно задерживались у гроба, нехотя выполняя негромкую просьбу: "Пожалуйста, не задерживайтесь, граждане..."

С именем Ленина для нас было связано все. Мы, красноармейцы, в сражениях гражданской войны защищали великое учение Ленина. С какой жадностью тогда тянулись мы к ленинской науке.

Тысячи рабочих, крестьян и красноармейцев подали в те скорбные дни заявления о приеме в ленинскую партию.

Это было яркое выражение неразрывного единства рабочего класса и его партии. В числе вступивших в РКП(б) был и я.

Летом 1924 года меня зачислили на годичные курсы среднего командного состава в Московское пехотное училище. Учеба в нем запомнилась тем, что я впервые столкнулся с таким обилием теоретических вопросов военного строительства. Преподавателями у нас были люди с подготовкой, большими специальными знаниями. Слушал я их лекции, как говорится, раскрыв рот. На занятиях нередко присутствовали известные военачальники. Так, на тактико-специальное занятие к нам однажды приехал председатель Реввоенсовета СССР и нарком по военным и морским делам Михаил Васильевич Фрунзе. Преподаватель тактики Малышев доложил ему, представил группу. Михаил Васильевич тепло поздоровался, с улыбкой сказал:

- Приехал посмотреть, как постигают науку побеждать врага будущие советские полководцы.

. Наши действия, ответы ему понравились. Он расспрашивал курсантов об их жизни, о бытовых условиях, дал много полезных советов в учебе.

В августе 1925 года, окончив курсы, я вернулся сначала в свой 40-й стрелковый полк, но уже командиром роты приписного красноармейского состава. Красная Армия развивалась, определялись оптимальные варианты, позволявшие без особого ущерба для народного хозяйства готовить военные кадры, поддерживать на высоком уровне боевую готовность. Тогда-то и родился, подсказанный самой жизнью, территориальный принцип комплектования частей.

В одну из них, 2-й Вятский стрелковый территориальный волк, я был назначен командиром роты. Мне представили политрука, трех командиров взводов, старшину и писаря.

- Ваши первые помощники, - сказал командир полка, - а красноармейцев мы вам скоро дадим.

Действительно, скоро появились и красноармейцы. Пополнение прибыло из близлежащих поселков и деревень. Особых расходов на их перевозку не потребовалось. Военнообязанные привлекались на сборы с минимальным отрывом от производства. Сохранялась возможность в короткие сроки проводить отмобилизование людских ресурсов.

Приписной контингент нашей роты составляли юноши, проживавшие в Советском и Уржумском районах. Каждый сбор составлял 300-400 человек. План и программа обучения рассматривались на бюро районного комитета партии в присутствии руководителей предприятий и учреждений, где трудились призывники. Как правило, у нас не возникало трудностей, связанных с размещением, организацией питания и учебного процесса.

Для меня это была большая школа. Я постигал премудрости руководства, учился у старших товарищей принципиально и по-деловому решать такие сложные вопросы, как обучение и воспитание знающих, закаленных бойцов для Красной Армии.

...Сейчас уже и не припомнить, сколько раз мне приходилось прощаться с Москвой и снова возвращаться туда. Столица всегда притягивала кипучим ритмом жизни, привлекала своими историческими местами и памятниками. В конце октября 1930 года я вновь оказался в этом гостеприимном городе. Приехал учиться на курсы "Выстрел". Находились они тогда на Красноказарменной улице. А через год после моего поступления их перевели в Солнечногорск.

О "Выстреле" в войсках тогда говорилось много. Мы ежедневно сталкивались в обучении личного состава с приборами, приспособлениями, которые были изобретены на курсах: выравниватель для пулеметных лент, прицельные металлические и деревянные станки, пантограф для станкового пулемета, план-панорама, ортоскоп для винтовки. Что и говорить, каждый из командиров мечтал тогда попасть учиться на эти курсы.

Меня зачислили на курс старшего комсостава пехоты. Кроме этого были еще курсы среднего комсостава пехоты, штабных командиров стрелковых частей и командиров пулеметных рот. Программа была рассчитана на период с 15 декабря по 1 августа. Учебный процесс строился так: в зимнее время мы занимались по семь часов в день, в летнее - по восемь. Обязательной была самостоятельная подготовка, на которую отводилось два часа. Основными дисциплинами считались тактическая, огневая и марксистско-ленинская подготовка. В процессе учебы мы сдавали зачеты, а в конце года держали проверочные испытания.

Это был один из самых напряженных периодов в моей жизни. Учеба занимала все время без остатка. "На курсах все было интересно, значимо. Каждый новый день приоткрывал все шире дверь в мир познания. Перед нами выступали К. Е. Ворошилов, С. М. Буденный, С. С. Каменев, А. И. Егоров, М. Н. Тухачевский и другие видные военачальники Красной Армии. Мы заслушивались лекциями инженера Д. М. Карбышева. Конечно, многие вещи поначалу были непонятны, давались с трудом. Но удивительная атмосфера взаимопонимания, доброжелательности сближала нас с преподавателями. Многие из них и по вечерам засиживались с нами, помогая усвоить сложные учебные темы.

Больше других меня увлекала тактика. В" ней удивительно сочетались вопросы артиллерии, связи, топографии и службы тыла, которые решались в условиях разработанной тогда теории глубокого боя. На занятиях дарил дух истинного творчества. Наши опытные педагоги избегали навязывания собственных решений, давали обучаемым во всем проявить инициативу. Это помогало нам учиться главному - умению размышлять, сопоставлять, сравнивать, делать правильные выводы.

Большую часть времени мы проводили в поле, где решали задачи методом групповых упражнений. После изучения каждого учебного раздела проводилась односторонняя военная игра на картах или на местности с обозначенным противником. Таких игр мои товарищи ждали с нетерпением. Каждый заметно волновался, как-то подтягивался. Приходилось выступать в роли командира, принимать решение на бой. Все это надолго откладывалось в сознании, вызывало интерес к изучению более сложных вопросов, выходящих за рамки учебной программы.

Пройдет много времени. Суровое военное лихолетье сведет меня отбывшим слушателем курсов "Выстрел" генералом М. Е. Катуковым. Он будет командовать 1-й гвардейской танковой армией, я буду у него заместителем. Самые сложные задачи придется нам решать с командующим, в различных острых ситуациях нас проверит война. Оба мы с благодарностью будем вспоминать большую и дружную семью "Выстрела", преподавателей, учивших нас по-солдатски стойко отстаивать свои принципы, быть до конца верным принятому решению.

Военному делу нас обучали умудренные жизненным и военным опытом преподаватели И. И. Смолин, Б. И. Рышковский, А. Н. Антропов, Е. А. Меньчуков, Н. Л. Федосеев и другие. Начальником и комиссаром курсов "Выстрел" в то время был К. А. Стуцка. На груди у него сверкал орден Красного Знамени. Из рассказов мы знали, что комиссар Стуцка во время гражданской войны командовал полком, бригадой, а потом латышской стрелковой дивизией. Это был с виду суровый человек. Но сколько обаяния скрывалось за его суровостью. Коммунист, преданный ленинской партии боец, он всю душу вкладывал в учебный процесс. Нередко появлялся у нас по вечерам, расспрашивал о жизни, о настроении, планах. Держался при этом ровно, внимательно выслушивал собеседника, сам интересно рассказывал.

Будучи уже в войсках, я не раз слышал от товарищей, как они тепло отзывались о комкоре Кирилле Андреевиче Ступке, ставшем впоследствии инспектором автобронетанковых войск РККА.

Под стать ему были и многие преподаватели. Подкупала в них обходительность и доступность. Большим уважением у нас пользовался руководитель учебных предметов В. В. Глазатов. Его эрудиция восхищала слушателей. Как-то, не очень уяснив сложную тему, я обратился к нему с просьбой уделить" несколько минут после занятий. Глазатов отложил все свои дела и около часа провел со мной в классе. Расставаясь, посоветовал впредь заглядывать чуточку вперед изучаемой темы. "Учитесь мыслить масштабно, товарищ Коньков", - посоветовал он тогда.

Наше командирское становление, стремление мыслить и решать самостоятельно, инициативно конечно же развили они, опытные и умные преподаватели. Чего греха таить, многим из нас, слушателей, недоставало элементарных знаний. Преподаватели проявляли завидную терпимость. Нет, они не были снисходительными. Их мудрости, житейского опыта, душевной щедрости хватало на то, чтобы в нужное русло направлять наше самозабвенное отношение к учебе. Весьма загруженные работой, преподаватели успевали и писать книги, и публиковать серьезные статьи в журналах "Военный вестник", "Пехота и бронесилы". Нам они были хорошим подспорьем в учебе. Хорошо помню, например, что целое поколение пулеметчиков обучалось по двухтомнику В. В. Глазатова, В. К. Алексеева и И. П. Хорикова "Подготовка пулеметчика-максимиста".

Пусть читатель не подумает, что вся наша жизнь на курсах проходила только в учебных классах и на полигонах. Да, учеба занимала основное наше время. Но мы проходили и большую школу нравственного воспитания. Крепкая дружба нас связывала с рабочими московских заводов, с жителями деревень, воинскими частями. Мы выезжали группами. Пропагандировали военные знания, руководили занятиями в кружках, помогали в обучении и подготовке допризывной молодежи, в проведении военных игр и походов.

Наша группа, например, шефствовала над заводом "Парстрой". Тем самым заводом Бари, на котором я начинал свою трудовую биографию. Мы помогли организовать десять стрелковых секций. Занятия в них проводились раз в неделю. А начиналось все с того, что на одном из совместных вечеров мои товарищи предложили заводским друзьям помощь в строительстве тира. Нами быстро были выполнены чертежи. Энтузиазма и задора у молодежи тогда хватало на многое. Вот и тир ими был построен в рекордно короткий срок.

Отношение к занятиям в секциях было самое серьезное. Составленный нами план на год утверждался дирекцией. Посещение занятий строго контролировалось. И мы старались проводить их интересно. Участники секций изучали материальную часть стрелкового оружия, тренировались в сборке и разборке, осваивали приемы стрельбы. Часто проводились соревнования, победителям которых вручались вымпелы, квалификационные билеты.

Мы, слушатели, с нетерпением ждали выходов в подвижные лагеря. Партийная организация курса, наперед зная, в каком населенном пункте нам предстоит остановиться, разрабатывала план мероприятий с местным населением. Насколько это делалось серьезно и основательно, говорит сам факт - такие планы рассматривались и утверждались в Московском комитете партии.

Мы помогали рабочим и крестьянам больше узнавать о жизни и быте Красной Армии, для них читались доклады о международном положении, Советской Конституции, кооперации, сельскохозяйственном налоге. В нескольких деревнях, расположенных вблизи Одинцова, наши слушатели при избах-читальнях организовали военные уголки, участвовали в совместных торжественных собраниях, концертах художественной самодеятельности. Наиболее подготовленные из нас входили в состав агитколлектива, выступали с лекциями и докладами, выезжая в деревни по путевкам райкома партии.

На курсах практиковалась еще одна интересная форма: работа слушателей с письмами крестьян. Нередко случалось так, что нам их передавали сами крестьяне во время выходов в подвижной лагерь. Мы обращались за помощью к руководству курсами. Если возникала необходимость, встречались с работниками райкома партии.

Вот такое живое общение с рабочими и тружениками села помогало нам теснее увязывать изучаемые науки с практикой социалистического строительства, глубже знать и разбираться в происходящих процессах многогранной жизни страны.

"Выстрелу" мы многим были обязаны. Что касается меня, то в его стенах я получил первые глубокие, твердые специальные знания.

...В августе 1931 года с курсов "Выстрел" вернулся в свой 2-й Вятский полк. Но случилось так, что тут же получил предписание отправиться в Кострому.

Здесь, в 145-м стрелковом полку, два года командовал школой младших командиров, а потом около четырех лет был начальником штаба полка. Очень пригодились знания, полученные на курсах "Выстрел". Именно там усвоил науку планирования и контроля за ходом боевой подготовки в подразделениях, за выполнением учебного плана. Работа потребовала и новых практических знаний, более масштабного взгляда на вещи. И пришлось снова учиться, прежде всего у опытных полковых начальников.

На них мне повезло. Командиром полка был умный и эрудированный человек с военной косточкой Николай Александрович Бусяцкий. Орденом Красного Знамени Родина отметила его заслуги в гражданской войне. Штабную работу командир чувствовал тонко. Нас, работников штаба, он приучал к четкости и штабной культуре. Ценил сообразительность, гибкость ума. Когда требовалось прояснить запутанную ситуацию на учениях, он обращался ко мне или моему помощнику Н. Карасеву:

- Послушаем, что на сей счет думает наш штаб.

Работали мы без срывов. Не боялись проводить на учениях рискованные эксперименты. В этом Бусяцкий всегда нас поддерживал, одобрял разумную инициативу.

Поддержку я находил и у комиссара Алексея Константиновича Чурсина. Рядом с ним ощущал себя особенно легко, надежно. Крепкой закалки, волевой человек, Чурсин не терпел равнодушия, нытья и успокоенности. В дождь, в мороз шел с красноармейцами на полигон, вместе с ними стрелял. Однажды мы совершали многокилометровый марш. На крутом спуске подвернул ногу один ив командиров взводов. Ему оказали помощь и предложили ехать на повозке. Но тут подошел комиссар.

- Сынок, - обратился он к взводному, - а ты с красноармейцами иди, они помогут тебе...

И "сынок" поднялся, вначале осторожно ступил на больную ногу, потом часто-часто заковылял к подчиненным. Те осторожно взяли его под руки, и взвод догнал ушедших вперед.

- Вот теперь люди пойдут за своим командиром и в огонь и в воду, удовлетворенно проговорил Алексей Константинович, обращаясь к нам, свидетелям этой сцены.

Комиссар Чурсин знал, что в ратном труде, в постоянном общении, в конфликтных ситуациях лучше всего проявляются человеческие характеры. Характер, говорил он, это не только способность человека быть энергичным или пассивным, темпераментным или хладнокровным, выдержанным или нетерпеливым, это - особенная система взаимоотношений человека с окружающими. Наш комиссар стремился понять человека, считал, что вся политическая работа начинается с познания душевных качеств красноармейца.

Я и теперь крепко дружу с Алексеем Константиновичем Чурсиным. Нередко в моей квартире раздается телефонный звонок. Звучит его бодрый и энергичный голос:

- Фомич, жду тебя на чашку чая, есть разговор.

Я охотно еду в его гостеприимную семью. У Алексея Константиновича в руках обычно новая книга мемуаров. Завязывается оживленная беседа. Мы вспоминаем боевых друзей, обсуждаем прочитанную книгу.

И еще об одном человеке расскажу. О командире дивизии Иване Прокофьевиче Михайлине. Дивизию он принял после окончания высших академических курсов при Военной академии РККА. Простой в обращении, чуткий к чужому горю, Иван Прокофьевич уважительно относился к людям. Он умел беседовать с молодыми командирами, особенно тянулся к тем, кто отличался пытливым умом, самостоятельным мышлением. Таких он всячески поддерживал. Я любил слушать его выступления на совещаниях командно-политического состава. Это были раздумья многоопытного военачальника о завтрашнем дне нашей армии, о роли человека в современной войне.

Бусяцкий, Чурсин, Михайлин... Они были личностями в самом высоком понимании этого слова. Мы подражали им, учились у них, росли рядом с ними. Помню окружное учение, проведенное летом 1937 года. Личный состав нашего полка на всех этапах действовал уверенно и слаженно, за что получил благодарность от командующего Московским военным округом.

После учения меня вызвали в штаб округа. Здесь со мной долго и обстоятельно беседовали работники отдела кадров. Они внимательно изучали мое личное дело, поинтересовались здоровьем. Мне была предложена должность командира 251-го стрелкового полка, который дислоцировался в Туле.

Глава III.

В годы перед грозой

В Тулу я приехал погожим летним днем. Было воскресенье. Решил побродить по незнакомым улицам, сплошь залитым солнцем. Нигде, пожалуй, небо не казалось мне таким широким и просторным, как над этим городом.

Ходил я по городу, и меня не покидало радостное ожидание встречи с интересной работой, новыми людьми. Как это все произойдет, я уже не раз проиграл, прокрутил мысленно. Выходило так, что опыта и профессиональных знаний мне должно хватить для преодоления всех ожидаемых трудностей. Ведь в должности начальника штаба полка нередко брал на себя ответственность, принимал серьезные решения, до конца отстаивал свою точку зрения. Словом, в игре воображения я надежно чувствовал себя на месте командира полка.

А в реальной жизни все вышло сложнее. 251-й стрелковый полк длительное время был без командира. Заместитель командира полка, у которого я принимал дела, показался мне каким-то растерянным, суетливым. В разговоре он перескакивал, что называется, с пятого на десятое, не мог толком доложить о состоянии дел. Потом рассказал, что весь личный состав больше занимается хозяйственными работами, чем боевой подготовкой.

Я понимал, что от хозяйственных работ никуда не уйти. На строевом плацу между казармами громоздились повозки, разное военное снаряжение. Но все это необходимо было убрать в специально построенные помещения. Из штаба дивизии, как из рога изобилия, сыпались приказания любыми средствами выполнить то одну, то другую хозяйственную задачу. Люди превратились в землекопов, плотников, каменщиков. Передо мной стояла нелегкая задача: заставить людей повернуться лицом к боевой подготовке, наладить плановую учебу. Ну а как же поступить с повозками? Их-то куда?

Их я через несколько дней приказал убрать со строевого плаца. Начальник штаба полка удивленно вскинул брови: куда, мол, девать эту многоколесную армаду, если место ей тут определил сам командир дивизии? Место нашлось. Весь полк на следующее утро стоял на плацу. Я медленно шел вдоль строя и мучительно подбирал слова, которые должен был сказать подчиненным:

- Через месяц штаб полка проверит состояние боевой подготовки в ротах, а поэтому...

Честно, не скрывая трудностей, ожидающих всех нас впереди, изложил план дальнейшей жизни полка. Главным в этой жизни оставались тактическая подготовка, стрельбы и марши, а строительству отводилось время, которое у военных принято называть личным. Мне трудно было пойти на этот шаг, но я решился. Конечно, после долгих бесед с командирами подразделений, после детального и нелегкого для меня разговора на партийном собрании штаба. Прошло оно бурно. Кое-кто из выступавших прямо намекал мне на то, что я отступаю от приказа комдива, показывая при этом на маячившие в окнах повозки. Меня даже пытались упрекнуть в каких-то личных, корыстных интересах. Но тут меня поддержал комиссар полка Иван Федорович Карасев. Он первый прочувствовал сложность момента, правильно оценил все и поверил мне. Потом уже в откровенном разговоре со мной Иван Федорович скажет:

- Поверил, Василий Фомич, что не заезжий человек вы для нас, а хозяин на. долгое время, теперь дело пойдет.

Подтянулись люди. По-уставному пошла жизнь в нашем городке. Плац снова огласился звонкими командами. Со стрельбища то и дело доносились дробные перестуки пулеметов. Командиры и красноармейцы стали больше следить за собой, выглядели молодцами. Я присутствовал на нескольких комсомольских собраниях, где полковая молодежь с присущей ей энергией и деловитостью решала насущные задачи нашей жизни. После таких собраний появлялись короткие и хлесткие лозунги дня, призывавшие воинов с большей отдачей использовать учебное время, рачительно относиться к народному имуществу.. Но один лозунг был для всех нас постоянным. Висел он в столовой, в клубе, в казармах: "Товарищи! После занятий беритесь за лопату и молоток. Хозяйственные работы - наш второй ударный фронт". Этот призывный клич действовал магически на всех. Проводились субботники, ударные декады, роты вызывали друг друга на соревнование, главной целью которого было поскорее закончить строительство надежных укрытий для военного имущества. Я несколько раз обращался за помощью к комдиву, но в ответ слышал: "Есть начальник КЭО, к нему и обращайтесь..."

Штаб полка сдержал слово. Через месяц мы проверили некоторые роты. Конечно, радостного было мало. А командир роты Василий Воропаев особенно удручил нас. На тактическом поле он действовал нерешительно, долго думал, а затем принимал не лучшие решения. Красноармейцы, конечно, чувствовали эту неуверенность, суетились, допускали много ошибок в исполнении тактических приемов. У меня даже появилось сильное желание отчитать командира роты сейчас же при всех. Но здравый рассудок подсказывал иное.

Я предложил комиссару полка наведаться вечером домой к Воропаеву. Татьяна Васильевна Воропаева, две ее славные дочки встретили нас приветливо. Наш визит, видимо, не смутил их. В небольшой комнате было чисто и уютно. На столе появился ароматный чай. Хозяйка угостила нас сдобными булочками собственной выпечки. Разговор сам собой получился непринужденный.

- Ну, Василий Петрович, - обращаясь к Воропаеву, сказал комиссар, тыл у вас, чувствуется по всему, крепкий и надежный. Стало быть, и дела в боевой подготовке должны поправиться...

Видно было, что с Василием Петровичем Воропаевым давно вот так откровенно и задушевно не говорили. Ротный мне понравился. Резко и с болью говорил он о командирах из штаба полка, нередко забиравших личный состав на разные хозяйственные работы, не считаясь с мнением командира роты. Воропаев не скрывал и того, что сам стал мало готовиться к занятиям, запустил личную подготовку, оттого и испытывает затруднения в организации учебного процесса с подчиненными.

Мы дали Воропаеву время устранить недостатки, навести в роте уставной порядок. А сами с комиссаром задумались. Нам было ясно, что подобные затруднения испытывает не один Воропаев. Обстановка в полку некоторых устраивала - при случае было на что сослаться: пытаюсь, мол, но вот начальники сверху... Таких все это мало-помалу приучало к бездеятельности. Пришлось вести нелицеприятный разговор на совещании работников штаба. К нему мы подготовились серьезно, имея, как говорят, под рукой данные о личных деловых качествах каждого командира. Досталось, и очень крепко, многим. Но, повторяю, сделано все было по-партийному принципиально.

Я взял под контроль подготовку командиров батальонов и штабных работников. Командирами рот заниматься стал мой заместитель.

Но проблемы оставались. Мы отдавали себе отчет в том, что, не решив со строительствам, на которое по-прежнему отрывались целые подразделения, не наладим по-настоящему боевую учебу. Беспокоило и другое. Мои просьбы, обращенные к командиру дивизии и начальнику КЭУ гарнизона, о выделении средств и материалов для постройки крытых помещений были безрезультатны. Комдив встречал меня обычно улыбкой: "Знаю, Василий Фомич, о чем поведете речь. Будьте самостоятельным, обращайтесь в округ". Что значило в данном случае быть самостоятельным? Действовать через голову старшего начальника? Но тут произошло событие, о котором, я думаю, надо обязательно рассказать. Я занимался в штабе с командирами батальонов. Зашел дежурный и взволнованно доложил:

- В полк прибыли проверяющие из округа.

- Для кого предназначена боевая техника? - строго спросили меня.

- Это мобилизационный запас для будущей дивизии, - доложил я. Пытаемся укрыть повозки от дождей, но своих сил недостаточно.

- Почему нам об этом докладываете, есть командир дивизии, к нему и обращайтесь, - прервал меня вышестоящий представитель. - Посмотрите, оглобли перекошены. Это почему?

- Это от деформации, - стараясь быть спокойным, ответил я.

- На техническом языке - это деформация, а на политическом, товарищ Коньков, - явное вредительство...

Вскоре высокие гости уехали, оставив меня один на один с невеселыми мыслями.

По характеру я из тех людей, которые не любят да и не умеют предаваться раскаяниям, долгим душевным терзаниям. Тем более что в том случае никакой вины за мной не было. Хотелось кому-то опытному, авторитетному рассказать о донимавших меня мыслях, услышать дельный совет. Решение созрело такое: пойду-ка к первому секретарю Тульского обкома партии Василию Гавриловичу Жаворонкову. Я и раньше не раз порывался сделать это. Что удерживало? Знал, что человек он очень занятый, обремененный заботами куда более сложными и неотложными, чем мои. А тут решился. Помня, что любое доброе дело начинается с утра, я и направился в обком на следующее утро.

- Василий Фомич, не заболел ли? - встревоженно спросил меня Василий Гаврилович. - Ну-ка, выкладывай свои заботы...

Я рассказал все как было. Он задумался. Потом подошел ко мне, положил руку на мое плечо и проникновенно, как это умеют самые близкие люди, сказал:

- Мы бы дали тебе денег из партийной кассы, но, понимаешь, не имеем права. Слушай, а ведь с этим серьезным вопросом не медля надо обращаться к начальнику Генерального штаба товарищу Шапошникову.

Я невольно замахал руками. Настолько это предложение было неожиданным для меня.

- Государственные вопросы, Василий Фомич, надо решать по-государственному, - заулыбался Жаворонков.

- Поймут, что я жалуюсь...

- А ты не жалуйся, а доложи по-хозяйски, твердо выскажи свою просьбу. - С этими словами Жаворонков набрал нужный номер и тут же уверенно заговорил: - Борис Михайлович, это Жаворонков из Тулы. У меня в кабинете находится командир 251-го стрелкового полка товарищ Коньков. Выслушайте его, пожалуйста.

- Товарищ Коньков, я слушаю вас, - раздался в трубке спокойный голос. - Докладывайте все, обещаю, что разговор между нами.

Я старался быть кратким. Но в конце не сдержался и буквально выпалил:

- Последняя надежда на вашу помощь, товарищ начальник Генерального штаба.

На другом конце провода раздался негромкий смех, потом уверенный голос меня обнадежил:

- Товарищ Коньков, мы поможем вам, работайте спокойно.

Через два дня после этого разговора меня вызвали в КЭУ округа. Здесь встретили приветливо, внимательно выслушали мои доводы, спросили, какие все-таки я думаю строить укрытия и сколько их требуется. Я предусмотрительно захватил с собой все расчеты на материалы и средства. С экономистами мы еще раз все проверили, обговорили. Начальник КЭУ, прощаясь со мной, обнадеживающе сообщил, что необходимые строительные материалы нам уже отпущены, и посоветовал строить, укрытия на территории полка.