Время далекое и близкое

На соседнем участке была обнаружена колонна вражеских автомашин, двигающихся по дороге к берегу.

Командир минометной батареи лейтенант Мальковский с наблюдательного пункта передал координаты цели на огневые позиции.

Точным выстрелом минометчики подбили две машины, раздался взрыв. Очевидно, в кузовах были боеприпасы. В течение нескольких минут рвались снаряды. Минометчики уничтожили около десяти фашистских машин. В тот же день отличилось орудие ефрейтора Чепайкина. Его расчет внимательно изучал берег, занятый фашистами. И вот наводчик Суханов обнаружил замаскированный в кустах катер. Грянул выстрел. Сильный взрыв и облака густого черного дыма свидетельствовали о том, что катер взорвался.

Накануне ночью враг вел беспорядочную стрельбу по нашим позициям. Артиллерийские наблюдатели засекли местоположение нескольких орудий. С рассветом орудие взвода лейтенанта Тарынчина метким огнем подавило минометную, а затем 75-миллиметровую батарею, разбило штабной автобус, грузовую машину и уничтожило две огневые точки.

Командование дивизии всячески поддерживало боевую активность артиллеристов и ставило их действия в пример другим.

С каждым днем самых различных стычек с противником происходило все больше. Было ясно, что враг накапливает силы, ведет разведку позиций с воздуха, готовит переправочные средства. Мы в свою очередь укрепляли оборону, бдительно следили за вражескими действиями, наносили артиллерийско-минометные удары по огневым позициям, обнаруженным наблюдательным и командным пунктам.

Так прошла неделя с тех пор, как первые фашистские солдаты появились на левом берегу Невы. Мы вели своеобразный отсчет времени.

...Ночь. Тихо на берегу. Но эта тишина напряженная. Из своих укрытий красноармейцы непрерывно ведут наблюдение за противоположным берегом. О себе фашисты напоминают минометным огнем, шальными очередями из пулеметов, осветительными ракетами.

Пробираясь по ходам сообщения к переднему краю, мы с комиссаром Овчаренко услышали приглушенный разговор, доносившийся из укрытия, остановились.

- Гитлеровцы истошно орут на каждом перекрестке, что скоро будут ночевать в теплых ленинградских квартирах.

- Трех фашистских шайтанов я сегодня уложил, пусть знают, какую мягкую постель приготовил им снайпер Адилов.

- Еще есть новость, товарищи бойцы: десантом грозятся гитлеровцы: мол, упадут прямо на головы русским.

- Правильно, товарищ политрук, мы их успеем перевернуть, чтобы они на головы упали, пусть вдоволь напьются невской водички...

Последние слова заглушил негромкий смех. Здесь нас с Овчаренко заметили. Я сумел разглядеть много знакомых лиц. Политрук Артюхов, беседовавший с бойцами, вызвался сопроводить нас. Мы велели ему остаться на месте, продолжать беседу. К тому же командир батальона доложил о том, что наблюдатели сообщили, что с противоположного берега плывет плот. Тут же с вражеской стороны застрочили пулеметы. Группе бойцов во главе с сержантом Г. Алексеевым комбат приказал выдвинуться на выступ берега.

Мы терпеливо ждали, когда приблизится плот. Но Алексеев доложил, что он пуст. Стало ясно, что фашисты рассчитывали этой уловкой вынудить нас открыть огонь, чтобы засечь таким образом огневые точки. Не вышло.

...Утро. С рассветом над позициями дивизии завис фашистский самолет-разведчик. Зенитчики его отогнали. Наблюдатель сообщил, что на противоположном берегу в деревушке появились вражеские солдаты. В бинокль можно было рассмотреть, как из леса, озираясь, осторожно выходили гитлеровцы. Вот они подошли к домам. Оттуда выскочили женщины и дети. Фашисты загнали их в сарай, сами продолжали шнырять по берегу. Этим воспользовались наши снайперы. Они стали "снимать" обнаглевших гитлеровцев.

...День. Налетела вражеская авиация. В течение часа самолеты бомбили и обстреливали наши позиции. Большая часть бомб угодила в реку. Поскольку наш подразделения хорошо зарылись в землю, никто из бойцов не пострадал.

Но вскоре мы увидели такое, что нас потрясло до глубины души. Гитлеровцы выпустили из сарая женщин и детей и под стволами автоматов заставили их прогуливаться по берегу Невы. А сами стали выкатывать пушки. Отличились снова наши снайперы. Они начали уничтожать орудийную прислугу. У фашистов началась паника. Женщины и дети разбежались. В дело включились минометчики подразделения Митрофанова. Одна мина угодила точно в орудие. Еще одна попала в автомашину. Раздался сильный взрыв. Фашисты попрятались и больше не показывались.

Большим событием в нашей жизни стал приезд делегации ленинградских рабочих. Волнующая встреча состоялась прямо в окопах. Старая работница Беляева говорила, что все жители города от мала до велика твердо уверены в том, что воины не пропустят врага через Неву. Она передала наказ рабочих красноармейцам быть мужественными и стойкими. От имени бойцов дивизии красноармеец Лукин заверил дорогих гостей, что фашистов в Ленинград мы не пустим, будем бить их до последнего дыхания.

К 12 сентября оборонительные позиции на левом фланге, от Ладожского озера до железнодорожной платформы Теплобетон, заняли части 1-й дивизии НКВД, вышедшей из боев под Шлиссельбургом. Нашим правофланговым соседом, от деревни Кузьминки и далее, стала вновь прибывшая 10-я стрелковая бригада полковника В. Н. Федорова. Группу войск, оборонявших правобережный рубеж, командование пополнило 4-й отдельной бригадой морской пехоты, снятой с островов Ладожского озера.

Тем временем над Ладогой и Ленинградом каждую ночь вставало зарево. Днем фашистская авиация бомбила боевые порядки войск, а вечером и ночью осажденный город. Каждый час сражения на подступах к Ленинграду проходил с величайшим накалом. После обхода гитлеровцами Красногвардейского укрепленного района бои разгорелись уже на рубеже, проходившем около Горелово, Финское Койрово и поселка Володарский.

В этой критической ситуации произошла смена командования Ленинградского фронта. Маршала К. Е. Ворошилова отозвали в Москву. Вместо него прибыл генерал армии Г. К. Жуков. Начальником штаба фронта стал генерал-лейтенант М. С. Хозин.

Уже после войны мне рассказывали, что после подписания разведывательной и оперативной карт Ворошилов и Жуков пошли на телеграф. К аппарату в Москве подошел генерал А. М. Василевский. Жуков передал: "В командование вступил. Доложите Верховному Главнокомандующему, что полагаю действовать активно".

Что это означало, мы тогда почувствовали сразу. В ночь на 18 сентября я вернулся из части в штаб дивизии. Встретил меня встревоженный полковник Симонов.

- Товарищ генерал, - доложил ой, - приказ за подписью генерала армии Жукова поступил.

Это было 18 сентября. Приказ обязывал меня произвести высадку десанта на левый берег реки. 115-я дивизия совместно с подразделениями 4-й бригады морской пехоты, опираясь на прочную оборону правого берега, должна была частью сил захватить плацдарм на рубеже Ивановское - Отрадное - совхоз "Торфяник" - Мустолово - Московская Дубровка, чтобы с утра 20 сентября начать наступление в направлении на Мгу.

На подготовку к форсированию Невы у меня и штаба дивизии оставалось очень мало времени. Подразделения 4-й бригады морской пехоты находились еще только на подходе - в назначенный срок она принять участие в операции не могла. В Невскую Дубровку пока что прибыл только лишь один батальон морской пехоты. Встретившись с командованием бригады, мы решили, что вначале с первым эшелоном дивизии через Неву переправится этот, четвертый, батальон, а потом по мере подхода на плацдарм будут переброшены и другие подразделения.

Предстояла очень сложная и ответственная операция. Все понимали, что от каждого она потребует большой смелости, выдержки и упорства.

Меня нередко спрашивают: чем диктовалось проведение такой сложной операции, как форсирование широкой Невы, захват плацдарма и наступление на станцию Мга, небольшими силами без поддержки танков, авиации, артиллерии (кроме дивизионной и полковой), без табельных средств переправы?

Дело в том, что в те дни общая обстановка под Ленинградом слишком обострилась и усложнилась. Фашистские войска пытались окружить город двойным кольцом, выйти на реку Свирь, форсировать Неву и таким образом соединиться с финскими войсками. Шли ожесточенные бои непосредственно вблизи Ленинграда. Фашистские танки были недалеко от Кировского завода, противник овладел городом Пушкин, пытался обойти Пулково и Костино.

Начались массированные и длительные артиллерийские обстрелы города. В воздушное пространство над Ленинградом прорывались десятки вражеских самолетов.

Противник развивал наступление. Он пытался перерезать только что начавшую работать Ладожскую трассу. Теперь мы знаем, что за навигацию с 1 сентября по 7 декабря 1941 года в Ленинград доставили 27 тыс. тонн зерна, около 17 тыс. тонн муки, круп и макарон, более 20 тыс. банок консервов, 1 млн. банок сгущенного молока, сотни тонн мяса, рыбы, масла и других продуктов. Ленинград получил около 5 тыс. тонн бензина и более 2 тыс. тонн керосина, а войска - тысячи винтовок, пулеметов, сотни тысяч снарядов, более 3 млн. патронов, свыше 100 тыс. ручных гранат. Поэтому было важно отстоять во что бы то ни стало эту живительную магистраль.

И еще одно важное обстоятельство учитывало командование фронта. На Неве в то время складывалась благоприятная для нас ситуация. По разведывательным данным, фашистское командование начало частично оттягивать свои войска с берегов реки. Главные силы 39-го моторизованного корпуса и левого крыла 16-й армии оно направило на тихвинское направление.

Так вот, создавалась относительно благоприятная обстановка для активных действий наших войск и в этом районе с целью разорвать кольцо блокады изнутри.

Эта операция по деблокированию Ленинграда в сентябре 1941 года проводилась по решению Ставки. 54-й армии было приказано нанести удар с востока в сторону Мги. Командующий Ленинградским фронтом обязан был выделить войска для встречных действий. Но все силы фронта действовали на других важных направлениях, и навстречу 54-й армии смогли наступать лишь 115-я стрелковая дивизия и 4-я бригада морской пехоты.

Форсировать Неву под сильным огнем противника, наступать через болота и леса - задача чрезвычайно тяжелая. Но не было другого выхода, этого требовала боевая обстановка.

Как же готовилась и проводилась эта операция?

За оставшиеся в нашем распоряжении одну ночь и один день необходимо было собрать и подготовить переправочные средства, определить точные места высадки, проинструктировать командиров первого эшелона, организовать взаимодействие с другими частями дивизии и моряками.

До начала форсирования все мы - командование, штаб дивизии с командирами частей - тщательно изучали местность на противоположном берегу. Оценив обстановку, мы с комиссаром приняли решение форсировать Неву ночью, без артиллерийской подготовки, удар, нанести внезапно. В первом эшелоне батальон 576-го стрелкового полка под командованием капитана В. П. Дубика, во втором эшелоне - батальон 638-го стрелкового полка под командованием капитана В. К. Менькова. Остальные части дивизии, 4-й и 5-й истребительные батальоны народного ополчения пока обороняли правый берег.

Из переправочных средств мы располагали всего лишь собранными со всего правобережья рыбацкими лодками. Нам доставили из города небольшое количество прогулочных лодок. Из подручного материала было сделано несколько паромов-плотов. Весь этот "флот" мы сосредоточили в укрытии, в устье речки Дубровки.

После того как основные детали были отработаны, командиров подразделений, выделенных для форсирования реки, мы еще раз собрали в штабе, чтобы проверить, правильно ли понят план, и убедиться, что у них все готово к проведению операции.

Наступила дождливая ночь на 20 сентября 1941 года.

Бойцы капитана Дубика бесшумно перенесли на руках лодки к воде. Подразделения, которым предстояло переправиться первыми, соблюдая тишину, разместились в лодках. Короткое "Вперед!" - и первый десант ушел по Неве к вражескому берегу.

На командном пункте дивизии, который находился недалеко от переправы, все мы с волнением ожидали первого донесения. Меня мучили вопросы: заметил ли противник начало нашей переправы, удастся ли первому эшелону в кромешной тьме причалить к намеченному месту, не приготовил ли противник какой-нибудь "сюрприз" смельчакам? Да, все могло быть, ко всему должны были быть готовы наши десантники. Их ждал тяжелый бой в обстановке полной неизвестности. Растерянность в таких условиях равнозначна гибели.

Но мы твердо были уверены в капитане Дубике и его бойцах. Они прошли школу трудных боев на Карельском перешейке, приобрели богатый фронтовой опыт форсирования больших и малых водных преград.

"Комбат - смелый и решительный человек, - думал я. - Он, конечно, предусмотрел каждую мелочь, чтобы добиться успеха".

Наконец-то поступило первое боевое донесение с той стороны. Незамеченными преодолев реку, бойцы бесшумно взобрались на крутой левый берег, ворвались во вражеские траншеи, действуя штыком и гранатой, били фашистов в окопах и блиндажах. Этот внезапный удар ошеломил противника, посеял панику.

Позднее стали известны многие эпизоды ночного боя. Взвод лейтенанта Соболева стремительно атаковал траншеи гитлеровцев. В числе первых ворвались туда бойцы отделения сержанта Заболотникова. Отважный сержант из трофейного станкового пулемета меткими длинными очередями поражал убегавших фашистов. Бойцы отделения захватили еще 4 пулемета, уничтожили несколько десятков вражеских солдат.

В течение ночи на левый берег Невы переправился весь батальон капитана Дубика. Бойцы и командиры проявили высокую организованность, боевой дух и фронтовую дерзость. Фашисты вначале не заметили нашего форсирования Невы, но, когда передовое подразделение достигло левого берега и вступило в бой, противник опомнился, быстро организовался и открыл огонь из всех видов оружия по переправе. Он пытался кое-где контратаковать наши подразделения, но безрезультатно.

По мере продвижения батальон В. П. Дубика встречал усиливающееся огневое сопротивление врага. Утром фашисты перешли в контратаку. Наши подразделения отбили ее и сами атаковали. За сутки батальон продвинулся в глубину на полтора километра, а по фронту занимал плацдарм свыше двух километров. Бойцы, нанеся значительные потери врагу, овладев плацдармом, успешно выполнили боевую задачу.

Для поддержки пехоты артиллерийским огнем на плацдарм были переправлены четыре 76-миллиметровых орудия. Вскоре капитан Дубик доложил, что артиллеристы прибыли на помощь своевременно и уже открыли огонь по врагу.

С началом боя на левом берегу Невы противник начал обстрел из орудий и минометов нашего правого берега и десантников, находящихся в лодках, на плотах, на плаву. Вода кипела от снарядов и мин, кругом свистели осколки. Особенно трудно приходилось бойцам на плотах с орудиями, которые передвигались медленнее. Порой нам казалось, что они стоят и раскачиваются на волнах, а не плывут.

Как только лодки и плоты касались берега, воины быстро выкатывали пушки на захваченный плацдарм, устанавливали на огневые позиции и открывали стрельбу. Особенно в этих боях отличился артиллерист 576-го стрелкового полка ефрейтор Тенгиз Татиуре. Ему было всего восемнадцать лет. На плацдарме он воевал более сорока суток и все время в боях. Десятки раз засыпало его землей после разрывов бомб и снарядов, он был контужен, но все время находился в строю и вместе со своими товарищами-артиллеристами вел огонь, нанося потери врагу.

Под утро подразделения батальона Дубика ворвались в Московскую Дубровку. Сопротивление врагов в этом населенном пункте было сломлено.

На рассвете 21 сентября под огнем противника форсировал Неву батальон капитана В. К. Менькова из 638-го стрелкового полка. Потери были незначительные. Помог туман, плотной пеленой прикрывавший зеркало реки. Бойцы батальона с ходу вступили в бой. В результате смелых и решительных действий этих двух подразделений захваченный ночью плацдарм удалось несколько расширить. Начались бои за Арбузове, батальоны вышли к дороге Ленинград - Шлиссельбург.

В районе Марьино пытался форсировать Неву батальон 46-й стрелковой дивизии, но здесь противник сразу обнаружил наше подразделение и не допустил высадки.

Еще одна попытка форсировать Неву одновременно с батальонами 115-й стрелковой дивизии была сделана в районе платформы Теплобетон. На штурм бросился первый батальон 4-й бригады морской пехоты. Моряки достигли левого берега, пытались овладеть 8-й ГЭС, развить наступление на 1-й городок. Балтийцы дрались с исключительной храбростью. Однако батальон был отброшен на исходные позиции. Тем не менее моряки отвлекли на себя часть сил гитлеровцев, которые были сняты с нашего направления.

Положение. на захваченном плацдарме от часа к часу становилось напряженнее. Противник не только оказывал упорное сопротивление, но на отдельных участках переходил в контратаки. Наши воины отбивали их, зная, что отступать некуда - позади была Нева.

Особенно ожесточенные бои развернулись за деревню Арбузово. И тут чрезвычайно пригодились переправленные ночью четыре пушки. Своевременно нас поддержали артиллеристы 313-го артполка под командованием подполковника А. П. Черненко. Они умело запекали цели, метко поражали огневые точки врага.

Первые бои за плацдарм увенчались успехом. Мы овладели населенными пунктами Арбузово, Московская Дубровка, перерезали шоссейную дорогу Ленинград - Шлиссельбург. Два батальона 115-й стрелковой дивизии в двухдневных боях нанесли значительные потери противнику, он потерял около 600 человек убитыми и ранеными. Мы захватили 17 пулеметов, 40 автоматов и большое количество винтовок, гранат и боеприпасов. Артиллеристы дивизии уничтожили шесть вражеских танков, более двух десятков автомашин и подавили несколько минометных батарей.

Из показаний пленных мы узнали, что гитлеровцы готовятся нанести сильный удар, чтобы сбросить нас с плацдарма. Действительно, 23 сентября противник при поддержке 50 танков предпринял несколько попыток сбросить наши части в Неву. Но по линии обороны пронеслась призывная команда: "Стоять на месте, ни шагу назад!" И бойцы словно вросли в невскую землю. В первой же атаке фашисты потеряли 9 танков.

На рассвете 23 сентября форсировал Неву второй батальон 4-й бригады морской пехоты. Батальон в оперативном отношении подчинялся командиру 576-го стрелкового полка. Удар моряков был настолько смелым и решительным, что противник отступил дальше за Арбузово. На следующий день батальону удалось еще больше потеснить противника. Бойцы в тельняшках подбили три танка, захватили несколько пулеметов и нанесли врагу ощутимые потери в живой силе.

С 25 по 28 сентября форсировали реку еще два батальона моряков под командованием капитана Пономарева и подполковника Дмитриева. Боевыми действиями этих батальонов руководило командование 4-й бригады морской пехоты. Батальоны с ходу вступили в бой и с истинно матросской удалью громили врага.

Мы восхищались смелыми действиями в бою роты юнг с острова Валаам. Юноши в тельняшках из школы боцманов и морского училища бесстрашно шли в атаку, сея в стане врага панику. Фашисты бросали окопы и траншеи и спасались бегством. Случилось так, что на пути атакующих юнг неожиданно вырос противотанковый ров, который гитлеровцы приспособили к обороне, насытили огневыми точками. Казалось, затухнет боевой порыв, прижмут к земле юных моряков вражеские пулеметы. Но юнги совершили невозможное. Они, оценив обстановку, стремительно рванулись вперед и оказались перед рвом. Фашисты не успели опомниться, как на их головы посыпались гранаты. Гитлеровцы позорно бежали, оставив отлично оборудованные укрепления, бросив пулеметы и даже штабные карты.

В трудные дни боев на плацдарме моряки проявили исключительную отвагу и еще раз доказали, что они свято чтут революционные традиции своих отцов и старших братьев. Совместно с 4-й бригадой морской пехоты части 115-й стрелковой дивизии нанесли тяжелые потери 7-й воздушно-десантной дивизии и другим частям. Только убитыми гитлеровцы потеряли более двух тысяч солдат и офицеров.

Военный совет Ленинградского фронта объявил благодарность всему личному составу подразделений, действовавших на плацдарме. Воодушевленные высокой оценкой Военного совета фронта, воины 115-й стрелковой дивизии и морские пехотинцы продолжали наносить фашистам ощутимые потери.

Мы понимали, что успех боя на плацдарме во многом зависел от успешной работы переправы. Это было, пожалуй, самое опасное место. Здесь беспрестанно рвались артиллерийские снаряды и мины, сотни авиационных бомб корежили подходы к воде. Но переправа жила. В основном подразделения переправлялись в темное время суток, ночью. Противник приноровился к этому, умело освещал ракетами зеркало реки, прицельным огнем обстреливал лодки и паромы. Мы несли здесь немалые потери.

Авиация противника действовала в те дни почти безнаказанно, так как мы не имели собственного авиационного прикрытия, а зенитные средства были весьма слабыми. Единственное место для укрытия людей и переправочного имущества - это под кручами берегов речки Дубровка, впадающей в Неву. Но и эти места были досягаемы для артиллерийского и минометного огня.

Во время артналета бойцы укрывались, пережидая обстрел, чтобы выйти к лодкам. Взрывы снарядов и мин сотрясали землю.

Рой осколков с визгом проносился в воздухе, а затем с шипением врезался в воду. Белой испариной покрывалась Нева. Но вот взрывы малость утихали. И берег тут же оживал. Команды подавались коротко и четко. Друг друга понимали с полуслова. Бойцы стремительно бежали к реке. Быстро, не мешкая, они занимали свои места в лодках.

Помнится, вместе с комиссаром мы провожали, одну из групп. В ближайшей к нам лодке набралось до десятка человек. Два гребца-сапера, сильно нажимая на весла, вывели лодку на середину. Неожиданно река ослепительно засеребрилась. Снова обстрел. Справа, слева, позади - водяные столбы. Несколько осколков шлепнулось рядом, но никто не задет. Бойцы вышли из полосы освещения. На душе полегчало. Все-таки не на виду у противника. Позади взрыв, всплеск, крики... Не иначе какая-то из лодок в освещенной полосе попала под осколки. Но вот первая лодка со смельчаками врезалась в песчаную косу. Один за другим бойцы бросились к стенке отвесного берега. Здесь уже не так опасно, как на реке.

Многочисленные попытки гитлеровцев уничтожить наших людей на плацдарме разбивались о мужество и стойкость советских воинов. Тогда фашисты решили взять их измором, оставив без пищи, боеприпасов. Гитлеровцы целыми сутками вели по переправе артиллерийский и минометный обстрел. Но переправа продолжала жить!

Старший лейтенант Григорий Максимович Тройно, начальник продовольственно-фуражной службы 576-го стрелкового полка, в одну из ночей сам доставил к берегу термосы с горячей пищей, другое продовольствие и боеприпасы. В эту ночь почти каждую минуту с вражеской стороны в воздух поднимались осветительные ракеты. Медленно спускаясь на парашютах, они ярко горели, освещая переправу и подступы к ней.

"Спустив лодку на воду и разместив в нее груз, - вспоминает Г. М. Тройно, - мы втроем сели за весла. Взяли сильный разгон, чтобы обойти полосу обстрела. Сперва плыли против течения. При появлении очередной осветительной ракеты убирали весла, ложились на дно лодки, плывя по течению, пока не наступала темнота. И, снова напрягая до предела все силы, гребли против течения. Так повторялось несколько раз. Преодолев водную преграду, благополучно причалили к берегу".

В обратный путь смельчаки погрузили в лодку восемь раненых. До рассвета оставалось немного времени. Надо было спешить. Старший лейтенант Тройно и его спутники сели за весла. Лодка была уже на середине реки, когда в нее попала мина. Все оказались в воде. В обмундировании плыть становилось все труднее. Ухватив за воротник шинели одного из раненых, Тройно поплыл. Набухшее обмундирование тянуло вниз, но он, выбиваясь из сил, плыл и плыл. Уже близок берег, холодная вода свела судорогой ноги. На какое-то мгновение потеряв сознание, командир стал погружаться на дно, но, наглотавшись воды, вынырнул и стал звать на помощь. Подбежавшие к берегу красноармейцы спасли старшего лейтенанта Тройно.

Вот так под артогнем врага, в кипящей от разрывов широкой, холодной ленте Невы, вели свои лодки и плоты герои гребцы-перевозчики...

Тем временем у самых стен Ленинграда не утихали кровопролитные бои. Все попытки противника взять город штурмом были отбиты. Враг, понеся большие потери, вынужден был перейти к обороне, зарываться в землю. Но он активизировал свои действия на тихвинском направлении, рвался к реке Свирь, решив задушить город блокадой.

В те дни части 115-й стрелковой дивизии и 4-й бригады морской пехоты вели упорнейшие бои за расширение Невского пятачка. Руководило нашими действиями командование Невской оперативной группы. Приказом Военного совета фронта она была образована 22 сентября. В нее вошли войска, сражавшиеся на Неве. Командующим Невской оперативной группой был назначен генерал-лейтенант П. С. Пшенников.

Перед Невской оперативной группой и 54-й армией (она к 26 сентября включена в состав Ленинградского фронта) была поставлена задача - разорвать кольцо блокады на синявинском направлении.

Но противник сумел стянуть в эту узкую горловину, отделявшую 54-ю армию от Невской оперативной группы, значительные силы и оказывал упорное сопротивление. Более того, фашисты пытались сами ночью на плотах форсировать Неву. Наши части, оборонявшие правый берег - 5-й истребительный батальон, 638-й стрелковый полк и 313-й артиллерийский полк, - пресекли эту попытку. Противник понес немалые потери.

Около десяти дней продолжались тяжелые бои на плацдарме. За это время враг потерял более трех тысяч убитыми. Мы захватили много снарядов, большое количество оружия, уничтожили семь артиллерийских и пять минометных батарей, подбили более двадцати танков и десятки других машин. Немецко-фашистские части были несколько потеснены.

Начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Гальдер впоследствии признал: "День 24.9 был для ОКВ в высшей степени критическим днем. Тому причиной неудача наступления 16-й армии у Ладожского озера, где наши войска встретили серьезное контрнаступление противника, в ходе которого 8-я танковая дивизия была отброшена и сужен занимаемый нами участок на восточном берегу Невы"{11}.

В связи с этим была задержана переброска на московское направление двух фашистских танковых и одной моторизованной дивизий. Кроме того, гитлеровское командование направило под Ленинград для усиления 16-й армии еще две пехотные дивизии и три полка. Все эти соединения и части были вскоре обескровлены.

С нашей стороны потери тоже были немалые - в том числе ранеными. Всех их мы сумели эвакуировать с плацдарма. Медицинская служба, руководимая дивизионным врачом 115-й стрелковой дивизии, а затем начальником медслужбы НОГ полковником медицинской службы Т. Д. Рубителем, была хорошо организована. Вместе с батальоном Дубика на плацдарм ушел передовой медицинский пункт нашей дивизии во главе с военврачом А. З. Цицишвили. Когда количество войск на Невском пятачке увеличилось, мы развернули объединенный полковой медпункт, которым руководил военврач 3 ранга П. Ф. Большаков. Особенно следует отметить молодых девушек фельдшера Машу Голомедову, медсестру Раю Стротивную, санинструктора Доялову, которые спасли жизнь сотням раненых. Маленькие, худенькие, в огромных кирзовых сапогах, они смело шли в самое пекло боя, отыскивали раненых, оказывали им первую помощь, перетаскивали их на своих спинах. Приведу лишь один пример: санинструктор Нина Зайкина вынесла с поля боя десятки бойцов. Она была убита осколком. Похоронили героиню на плацдарме.

Тяжело было оказать первую помощь раненым на Невском пятачке, но еще труднее эвакуировать их на правый берег. Днем раненые лежали в укрытиях, а ночью на лодках и паромах под интенсивным огнем врага санитары отправлялись в опасный путь. Санитар Моисеенко только за одну ночь переправил более 30 человек, совершил девять рейсов, пошел в десятый и был ранен осколком. Санитар Воробьев вернулся на рассвете из последнего рейса, собрался отдохнуть, но, когда увидел, что тонет большая лодка с людьми, снова сел за весла и спас раненых. Число раненых, в дни боев переправляемых на правый берег, нередко превышало-300 человек...

Наши силы таяли, пополнение не поступало, но командующий Невской оперативной группой все время требовал активных действий на плацдарме. Распоряжения следовали одно за другим: "Очистить левый берег на 3 километра, овладеть поселком No 6..." Но все наши новые попытки атаковать силами поредевших от непрерывных боев подразделений успеха не имели. Мы, правда, провели отвлекающий маневр - форсировали Неву в направлении поселка Отрадное силами отдельного разведывательного батальона дивизии, но встретили упорное сопротивление гитлеровцев и вынуждены были отказаться от дальнейших действий.

В конце сентября на командный пункт нашей дивизии приехал полковник В. Н. Федоров - командир 10-й стрелковой бригады. Он сообщил, что бригада сосредоточивается в районе Островков. Ее задача - форсировать Неву, овладеть Отрадным, содействовать нашему наступлению на плацдарм. Мы обсудили вопросы взаимодействия, и Федоров уехал к себе в бригаду.

Три дня гремела артиллерийская стрельба в районе переправы 10-й бригады. В штаб нашей дивизии никаких данных о ее действиях не поступало. Это тревожило меня.

- Послали офицера связи, но пока никаких новостей, - доложил мне начальник штаба дивизии полковник Н. В. Симонов.

Положение в районе Отрадного, по-видимому, осложнялось. Мы слышали частые разрывы авиабомб. Отдельные самолеты противника пролетали и в наш район боевых действий.

В это время на командный пункт дивизии прибыл командующий Невской оперативной группой генерал Пшенников.

- Поедемте со мной в район 10-й бригады, - обратился он ко мне.

Мой шофер хорошо знал дорогу в Островки. Оттуда мы добрались к району переправы на Неве. Машину оставили в лесочке, а сами перебежками от укрытия к укрытию направились к переправе. В небе над районом переправы кружились десятки вражеских самолетов. Они бомбили переправу и позиции бригады. Над нами появились три фашистских самолета. От них отделились бомбы. Мы плотнее прижались к земле. Бомбы упали недалеко от канавы, где мы залегли.

Вскоре мы встретили командира одной из частей, и он рассказал, что произошло с бригадой. За три дня на левый берег Невы было переправлено два батальона и два танка БТ-7. Переправившиеся атаковали врага, но успеха не имели. Авиация противника наносила удары по переправе. Большая часть плавсредств была разбита и потоплена.

10-я бригада понесла тяжелые потери, погиб ее командир полковник Василий Николаевич Федоров. Мы тяжело переживали гибель этого смелого человека.

Вскоре генерала Пшенникова и меня вызвали в Смольный. Пригласили в кабинет командующего Ленинградским фронтом генерала армии Г. К. Жукова. Там уже находился член Военного совета генерал-лейтенант А. А. Жданов.

- Что у вас там случилось с бригадой на переправе? - обратился командующий к генералу Пшенникову.

Его доклад получился неубедительным. Главное, не смог объяснить причины неудачи.

Г. К.Жуков, высказав неудовольствие в его адрес, предложил генералу Пшенникову удалиться из кабинета. Пшенников вышел. Наступила пауза. Я стоял и ждал, что же будет дальше.

Ко мне обратился А. А. Жданов:

- Скажите, генерал Коньков, только по-партийному, как там было на переправе 10-й бригады?

Я доложил все, что мне было известно, рассказал, как я с генералом Пшенниковым побывал на переправе и что там видел.

- Бригада понесла тяжелые потери от авиации противника, - закончил я свой доклад.

Г. К. Жуков посмотрел на меня и сказал:

- Товарищ Коньков, принимайте командование Невской оперативной группой. Задача прежняя - больше активности.

Я уехал в Невскую Дубровку, на командный пункт дивизии.

Нелегко было расставаться с командирами штаба, политотдела, с родной дивизией. Слишком много было связано у меня с ней: походы по Прибалтике, бои на Карельском перешейке, на берегах Невы. Все мы, командиры, сроднились. Сблизила нас боевая обстановка. Что ни говорите, но нет дороже боевого друга-фронтовика. Особенно тяжело было расставаться с комиссаром дивизии Владимиром Андреевичем Овчаренко. Он тоже получил новое назначение - начальником политотдела 23-й армии.

...У каждого из нас есть в сердце люди, ставшие для нас примером в жизни. По ним выверяешь свой шаг, у них занимаешь силу, жизненную стойкость, духовную крепость. Таким для меня был и останется навсегда Владимир Андреевич Овчаренко.

Лето далекого теперь уже 1940 года. Я вступил в командование 115-й стрелковой дивизией, стоявшей в Литве. Вскоре прибыл и комиссар дивизии Владимир Андреевич Овчаренко. По званию - полковой комиссар, возрастом 34 года, с образованием академическим. На гимнастерке алел орден Красного Знамени. "В боях с. белофиннами получил", - объяснил Владимир Андреевич политотдельцам. Им же, знакомясь, рассказал: родом с Полтавщины, был рабочим, несколько лет возглавлял райком комсомола.

Наш комиссар был простым, доступным, широко мыслящим человеком. Открытое, спокойное лицо, ясные глаза привлекали, вызывали невольную симпатию. И еще самое главное: он всегда был в работе, никогда - в праздности. С утра и до позднего вечера на ногах, среди людей.

А время отличалось суровостью, напряжением, оно требовало от каждого красноармейца, командира и политработника предельной отдачи, отдачи осознанной, вдохновенной, реальной. В воздухе ощущалось приближение грозы.

Вот как жила наша дивизия в тот последний предвоенный период. Изо дня в день, без выходных, полевые работы по укреплению границы. Потом долгий и трудный марш - своим ходом, с тактическими учениями, зимой в Ленинградский военный округ. Весной (как говорили шутники: не успели отдохнуть ноги, высохнуть портянки) дивизия снова совершила переход: из района Кингисепп Сланцы через Ленинград на Карельский перешеек, вплотную к границе.

Началась Великая Отечественная война. Бои на выборгском направлении, тяжелые, изнурительные. Опять переход - в Ленинград, в район Невской Дубровки, чтобы грудью прикрыть город Ленина, колыбель Октябрьской революции.

Здесь на многокилометровых переходах, на земляных работах, в оборонительных боях показал себя Овчаренко политработником фурмановского склада, комиссаром ленинского типа. На маршах, бывало, несмотря на морозы в тридцать градусов, идет с батальоном, идет подмогой командиру, другом бойца, идет, воодушевляя людей. Пока остались позади многие сотни километров, он какую-то часть пути провел с каждым батальоном, побывал во всех ротах.

И то, что не имели мы обмороженных, что кухни вовремя людей кормили, на привалах обязательно кто-то из политработников, коммунистов выступал, первая заслуга его, комиссара. Дивизия прибыла на новое место готовой к любому испытанию!

Любил я, когда Овчаренко выступал. И не обязательно, чтобы полк или батальон перед ним находился. Сидят на привале пять-шесть солдат - и он сядет. Он много знал, глубоко разбирался в международной и внутренней обстановке и хотел, чтобы его знания, идейная убежденность были оружием его товарищей, его подчиненных. Помню выборгское направление. Холода. Вражеские снайперы. Иду со окопам. За одним из поворотов слышу голос комиссара: "Они пришли в наш дом, они - разбойники, значит, дело наше правое, ненависть наша священна, значит, мы вправе и в обязанности бить их беспощадно, бить смертным боем". Потом по рукам идут газеты с фотографиями, где виселицы, где могилы безвинных, где дети и старики в тряпье, в нищете. Такие беседы не забывались, такие беседы равнялись снарядам и патронам.

Шел бой, тяжелый бой. Бой в районе Энсо, на левом фланге 638-го стрелкового полка. Противник большими силами вклинился в наше расположение. Рукопашная схватка идет в первых траншеях. Вижу - Овчаренко там. С автома-116

том. Не слышно голоса. Но он, наверное, кричит: "Вперед, вперед!" Зовет бойцов за собой, ведет за собой. В том бою, памятном для нашей дивизии, Овчаренко был ранен, его едва успели перевязать - и снова в бой, снова лоб в лоб со смертью, снова призывное слово, зовущее вперед, к победе. 638-й полк выстоял, и командир полка докладывал мне: "А комиссар-то у нас - настоящий герой!"

Через несколько дней противник превосходящими силами перешел в наступление на нашем правом фланге, на участке 576-го стрелкового полка. Там создалась наибольшая опасность прорыва обороны. И туда именно отправился Овчаренко. Спустя некоторое время позвонил мне командир полка:

- Если бы вы видели его в бою!..

Более двух месяцев вела дивизия тяжелые оборонительные бои, и в самых опасных местах всегда был комиссар - теперь уже бригадный комиссар Владимир Андреевич Овчаренко.

Обстановка осложнялась. Противник прорвал оборону на нашем правом фланге, в стыке с соседней дивизией, и углубился в наш тыл. 576-й стрелковый полк вел бой, как говорится, с перевернутым фронтом и отходил к реке. Противник перерезал коммуникации. Прекратился подвоз боеприпасов и продовольствия. Создалась очень и очень опасная ситуация, и как раз в это время должны были подать самоходные баржи для переброски частей нашей дивизии через Финский залив в Ленинград.

В этой тяжелой обстановке требовались особо высокая дисциплина, организованность, четкость и твердый порядок, чтобы в условиях огневого воздействия врага посадить людей на суда, обеспечить передислокацию частей. Комиссар вместе с политработниками помогли мне и штабу выполнить эту трудную задачу. Дивизия не понесла потерь, вскоре сосредоточилась на окраине Ленинграда, чтобы вступить из боя в бой.

По приказу командования мы заняли оборону на Невской Дубровке...

Там познакомился, а потом и подружился с Овчаренко специальный корреспондент "Красной звезды" писатель Лев Славин.

- Я жил с ним в одной палатке, - рассказывал он потом. - Блиндаж, землянку невозможно вырыть: под нами - камень, гранит. Характерная деталь: в палатке, в углу, под наклонной брезентовой стеной, - самодельный шкафчик с книгами, единственная роскошь, которую позволил себе на фронте комиссар. Он не пил спиртного, не курил, считал, что и на фронте человек не должен поддаваться слабостям. Он весь сиял душевной чистотой. Это был жизнерадостный, откровенный человек с рыцарским характером, храбрый и прямой...

Так писатель-краснозвездовец Лев Славин обрисовал облик комиссара, о котором решил писать повесть.

Увы, не суждено было Льву Славину создать повесть об этом прекрасном сыне партии. Не увидели мы и Владимира Андреевича в ликующем после снятия блокады Ленинграде, в поверженном Берлине. Он погиб в сорок втором под Волховом.

А если точнее, не погиб! Живет комиссар в сердцах всех, кто его знал, его дела живут в сердцах молодых защитников Родины.

...Командование 115-й стрелковой дивизией временно принял полковник Н. В. Симонов. Через несколько дней прибыл новый командир - полковник А. Ф. Машошин. Комиссаром дивизии был назначен бывший начальник политотдела Л. П. Федецов. Я радовался, что проверенные в боях люди остались рядом со мной.

Штаб Невской оперативной группы состоял из группы командиров-операторов, командующего артиллерией и начальника штаба. Добавлю, ни средств связи, ни собственного транспорта у нас не было. Я решил сохранить за штабом НОГ связь 115-й стрелковой дивизии. Отсюда, с командного пункта дивизии, расположенного недалеко от переправы, было удобно управлять войсками. Тем более что штаб 115-й стрелковой дивизии во главе с Н. В. Симоновым перебрался за Неву, на Невский пятачок.

Теперь на плацдарме были в основном все части 115-й дивизии и 4-й бригады морской пехоты. Для укрепления обороны правого берега Невы в Невскую оперативную группу прибыла 11-я отдельная стрелковая бригада. Она заняла оборону на участке 115-й дивизии. Ей подчинялись истребительные батальоны народного ополчения. Одновременно эта бригада обеспечивала форсирование Невы другими частями, частью сил вела боевые действия на плацдарме.

Я придирчиво проверил боеспособность частей Невской оперативной группы и ознакомился с новыми разведданными о противнике. Ничего утешительного для нас не было. К полевым фашистским частям, первыми вышедшим на левый берег Невы, прибавились еще части 7-й авиадесантной, 20-й моторизованной, 96-й пехотной и 207-й охранной дивизий. Их поддерживали танковые подразделения и авиация.

Враг стремился во что бы то ни стало сбросить нас с плацдарма. И мы с неимоверным трудом сдерживали его натиск.

Такова была реальная обстановка на Неве. Ее я представлял в деталях. И все, как есть; доложил генералу армии Г. К. Жукову, когда меня в очередной раз вызвали в Смольный. Он выслушал мой короткий доклад. Потом подвел к карте, сориентировал в обстановке под Ленинградом и Тихвином. Подчеркнул большое значение операции на Неве, которую следует продолжать, добиваясь целей, поставленных перед Невской оперативной группой. Георгий Константинович также информировал, что в двадцатых числах октября в состав Невской оперативной группы придет несколько дивизий. На пополнение прибудет и особая часть, имеющая на вооружении орудия большой огневой мощи, которые будут применяться под Ленинградом впервые. Это были "катюши".

Командующий приказал войскам Невской оперативной группы перейти в наступление с целью разгрома шлиссельбургской группировки противника. Присутствовавший при этом разговоре член Военного совета А. А. Жданов спросил меня о том, сколько времени потребуется для подготовки операции.

- Пять дней будет достаточно, - подумав, ответил я, - чтобы переправить на левый берег вторые эшелоны.

А. А. Жданов негромко, но очень твердо сказал, что в городе остается продовольствия на два-три дня и что такого времени на подготовку операции дать невозможно, надо действовать немедленно.

На этом разговор был закончен.

Я торопился в Невскую Дубровку, но выбраться из города ночью во время бомбежки было нелегко. Регулировщицы не раз останавливали машину, предупреждали:

- Дальше проезда нет, только что разорвалась фугаска, там завал...

Никогда не забуду своего шофера туляка Петра Воронина. Читатель уже знает, что мы с ним были вместе в больших походах в мирное время, в советско-финляндскую войну. Это был личный водитель, помощник, друг, близкий мне человек. Не раз спасал он мне жизнь. Благодаря его находчивости нам и на этот раз удалось благополучно миновать все завалы и пожары.

Утром войска Невской оперативной группы получили приказ готовиться к наступлению. И тут нам крепко помогли "катюши", которые дали по врагам несколько залпов. Зрелище было потрясающим. Я видел на лицах бойцов слезы радости и гордости.

После короткой артиллерийской подготовки части 115-й дивизии и 4-й бригады морской пехоты перешли в наступление. Не буду в деталях описывать ход этих боев. Скажу, что успеха у нас не было. Нам не хватало не только времени на подготовку, но и в первую очередь артиллерии, авиации и танков для сопровождения пехоты. А к этому времени противник очень плотно окружил плацдарм, укрепил свои позиции, прикрыл их массой огневых средств. Кроме того, через несколько дней 54-я армия была перенацелена на другое, тихвинское направление и нам не с кем было "взаимодействовать, операцию проводили самостоятельно. Ставка требовала не прекращать наших активных действий.

Мы предприняли еще несколько атак. Но сил было явно недостаточно. Оставалось одно - перейти к обороне плацдарма, отбивать контратаки противника, заботясь о том, как нанести ему возможно больше потерь.

В это время в Невскую оперативную группу на должность начальника штаба прибыл генерал-майор Н. В. Городецкий. До назначения он работал заместителем начальника штаба фронта. Это был хорошо подготовленный, эрудированный, с масштабным видением работник. Имея отличную оперативную подготовку, он быстро разобрался в обстановке и очень точно информировал штаб фронта об особенностях боев на плацдарме, что, несомненно, помогло фронтовому командованию сделать реальные выводы и принять необходимые решения.

В те критические дни мы были так плохо обеспечены боеприпасами, что на каждое орудие оставалось всего по 4-5 снарядов. В связи с этим вспоминается такой разговор. Однажды на КП прибыл командир артиллерийской части моряков.

- К нашим двум дальнобойным орудиям штук сто бы снарядов, - глядя на меня с надеждой, произнес он. - А то ведь всего четыре осталось, бережем их, как говорится, на всякий случай.

В середине октября новый командующий Ленинградским фронтом генерал И. И. Федюнинский вызвал меня на передовой командный пункт фронта в деревню Колтуши.

Когда я вошел в дом, где располагался фронтовой передовой пункт управления, генерал Федюнинский вышел навстречу мне из-за стола. Я представился ему. Он крепко пожал мне руку. Это было предвестником хорошего, делового разговора.

- Небось думали, что я ругать буду? - усмехнулся И. И. Федюнинский. И все-таки доложите, почему не выполнено требование фронта, что мешает?

Я обстоятельно доложил, что 115-я стрелковая дивизия и 4-я бригада морской пехоты имели первоначальный успех при захвате плацдарма на левом берегу Невы. Но развить наступление не смогли, так как не хватило сил и техники, а противник за это время сумел подтянуть еще ряд новых частей. Наши подразделения понесли потери и в настоящее время были неспособны прорвать сильную оборону противника. По-прежнему, заметил я, недостает боевой техники, снарядов, большие трудности с прикрытием переправы с воздуха.

Выслушав меня, генерал Федюнинский сказал, что понимает наши трудности, но положение под Ленинградом очень тяжелое, и пока нет возможности усилить Невскую оперативную группу.

- Через несколько дней к вам подойдут другие дивизии, - сказал командующий. - Правда, они малочисленны, но это пока все, чем можем помочь. Ставка требует активизировать Синявинскую операцию. Пока, до прихода подкреплений, сохраните плацдарм, истребляйте фашистов, а с приходом фронтовых резервов готовьте новое наступление. Во взаимодействии с 54-й армией вы должны разгромить шлиссельбургскую группировку противника. Надо разорвать кольцо блокады на синявинском направлении.

Вернувшись на свой командный пункт, первым делом распорядился срочно и самым серьезным образом готовить переправочные средства. Комендантом переправы был назначен мой заместитель генерал-майор И. И. Фадеев. Руководство всеми инженерными, понтонно-мостовыми подразделениями на Неве принял начальник инженерного управления фронта подполковник Б. В. Бычевский, который развернул свой полевой инженерный штаб в землянке в двухстах метрах от берега. Вместе с ним находился бывший начальник ЭПРОНа контр-адмирал Ф. И. Крылов со своими водолазами и другими специалистами. В их распоряжение были переданы все подразделения и части, работающие на переправе, и вся "флотилия" переправочных средств.

Мы начали усиленно готовить новую наступательную операцию. Для успешного ее выполнения стали подходить обещанные подкрепления. 18 октября прибыла 265-я стрелковая дивизия полковника Г. К. Буховца. В период с 20 по 28 октября в состав НОГ вошли 86-я стрелковая дивизия и 20-я дивизия НКВД полковников А. М. Андреева и А. П. Иванова, а позднее, в первых числах ноября, - 168-я стрелковая дивизия генерал-майора Л. А. Бондарева.

Все эти соединения дрались на других участках фронта, понесли потери и не были пополнены. В прибывшей танковой бригаде генерал-майора В. И. Баранова имелось всего 50-60 устаревших БТ-7.

К трудностям на переправе, которые мы испытывали раньше, добавились новые: на Неве появился лед, начала образовываться ледяная кромка у берега.

Чтобы начать наступление с плацдарма, надо было переправить туда вновь прибывшие дивизии с их боевой техникой. Переправа по-прежнему все время находилась под огнем противника. Понтонеры, все инженерные части работали самоотверженно, напряженно.

Однако лишь ценой серьезных потерь удалось перебросить на пятачок 86-ю и 265-ю стрелковые дивизии. На Неве не было затишья ни днем ни ночью. Наш плацдарм занимал всего три километра по фронту, а в глубину имел не больше 800 метров. На одном его фланге части 86-й стрелковой дивизии вели бои за развалины кирпичных зданий. На другом фланге части 265-й стрелковой дивизии дрались за северную окраину деревни Арбузове. Понятие "окраина" было довольно условно. В бывшей деревне Арбузове давно нет не только окраины, но даже не сохранилось ни одной печной трубы.

Роща "Огурец" тоже существует только на карте в виде условного топографического значка. В действительности же все деревья там давно сметены снарядами и бомбами.

Был еще на левом берегу между двумя песчаными карьерами перекресток дорог. Бойцы называли его "паук". Это страшное место, в атаках и контратаках обе стороны старались обойти его. Оно никем не занято, но и наши, и фашистские тяжелые батареи пристреляли его и накрывают с абсолютной точностью. Очень уж четкий ориентир!

Днем широкая лента Невы пустынна. От нее веяло холодом и мрачной отчужденностью. В светлое время ни одна лодка не отваживалась пересечь 500-метровое расстояние - от берега до берега. Ее непременно бы расстреляли раньше, чем бы она успела дойти до середины реки. И на плацдарме, и на нашем правом берегу все просматривалось противником с железобетонной громады 8-й ГЭС. Каждый метр простреливался пулеметным огнем и артиллерией.

Но вот наступала ночь. Над Невой зароились вражеские" ракеты. Их свет выхватывал из кромешной темноты силуэты развалин бумажного комбината и разбросанные по всему нашему берегу скелеты понтонов, шлюпок, катеров. По размытой осенними дождями глине, в промозглой темноте проходили по едва приметным тропам, а чаще траншеями пехотинцы, тащили орудия артиллеристы.

Слышались осиплые, простуженные голоса, тихо окликавшие:

- Эй, кто на вторую переправу Манкевича, давай сюда!

- Кто на пятую, к Фоменко, держи правей!

Иногда с берега можно было заметить, как на гребне невской волны будто замрет, а затем вздрогнет под резкими ударами весел понтон или шлюпка, торопясь уйти от предательского света ракет.

Полевой инженерный штаб подполковника Б. В. Бычевского фактически превратился в общую комендатуру переправ.

Поблизости от реки, в овраге, был оборудован сварочный цех. Ночью затонувшие понтоны с помощью водолазов и других специалистов вытаскивались, днем ремонтировались.

Большую помощь оказал нам специалист по маскировке майор А. В. Писаржевский. Он знал несколько способов имитации переправ на пассивных участках реки, и довольно часто ему удавалось обмануть противника. "Словом, - вспоминал Б. В. Бычевский, - в землянке полевого инженерного штаба собрались люди разных профессий и совсем непохожих характеров. Но всех нас объединяла одна забота - помочь тем, кто дерется на плацдарме, лучше организовать переправу туда войск, техники, оружия, боеприпасов".

Дивизии, прибывшие для усиления нашей наступательной мощи, вводились в бой с большими интервалами по времени, почти без поддержки танков, при недостаточном артиллерийском обеспечении. В результате серьезного оперативного успеха не достигли. Ничего не добился своими контратаками и противник. Сбросить нас с плацдарма он не смог.

Кроме того, события, происходившие на тихвинском направлении, заставили сократить масштабы наступления южнее Ладожского озера. Вечером 23 октября был получен приказ Ставки, не прекращая активных действий по прорыву блокады, перебросить несколько соединений в район Тихвина. В их числе были и две дивизии 54-й армии. Наступление ее на Синявино пришлось отменить.

В конце октября я направил донесение о том, что вследствие того, что противник значительно укрепил свои позиции, усилил огневое воздействие, а наша артиллерия не в состоянии подавить его огневые средства, мы не можем продвинуться вперед и прорвать оборону гитлеровцев.

Буквально через день-другой на наш командный пункт прибыли новый командующий Ленинградским фронтом генерал М. С. Хозин, представитель Ставки Верховного Главнокомандования генерал Н. Н. Воронов и начальник штаба фронта генерал Д. Н. Гусев.

С генералом Козиным я не был ранее знаком. Н. Н. Воронов знал меня по Московскому военному округу и по боям на Карельском перешейке зимой 1940 года. Во время решающих боев на линии Маннергейма Н. Н. Воронов присутствовал при вводе в прорыв 84-й стрелковой дивизии, которой я тогда командовал. Каждая встреча с Николаем Николаевичем Вороновым была памятной, это был человек высокой культуры. Генерала Гусева я знал еще до войны, встречался с ним в Прибалтийском военном округе.

- Товарищ генерал Коньков, вы почему так близко к Неве расположили свой командный пункт? - обратился ко мне генерал М. С. Хозин.

В его вопросе чувствовалось недовольство. По пути на КПП прибывшие попали под артобстрел.

- Вы понимаете, - продолжал командующий, - что в этих условиях невозможно управлять войсками. Почему бы не перенести командный пункт на два-три километра от берега.

- Товарищ командующий, - доложил я, - штаб группы не имеет в своем распоряжении средств связи, здесь мы сидим на проводе 115-й стрелковой дивизии. Рядом - Нева. Мне достаточно несколько минут, чтобы перебраться на наблюдательный пункт. Если уйти дальше - потеряешь управление.

Генерал Гусев подтвердил, что у нас действительно не хватает средств управления.

- Ведите нас на свой наблюдательный пункт, пока светло, - приказал командующий.

Мы все отправились на берег Невы. Там я доложил обстановку на плацдарме.

- Да, дела неважные. Что намерены делать?

- Без танков, артиллерии и авиации мы успеха не добьемся.

- Тем не менее Ставка требует активных действий. Положение под Ленинградом тяжелое. Вы это знаете? Надо сделать все, чтобы прорвать оборону противника, ликвидировать блокаду, - потребовал командующий,

Генералы уехали.

Мы снова повторили атаки силами частей 86, 20 и 265-й дивизий, но успеха они не принесли. Об этом я сообщил в штаб фронта.

2 ноября было получено указание штаба фронта о том, что на смену штабу Невской оперативной группы прибудет штаб 8-й армии. Все войска Невской оперативной группы должны перейти в подчинение командующего 8-й армией.

Смены руководства требовала боевая обстановка. Штаб армии располагал средствами управления и подвоза, чего не было в Невской оперативной группе,

Где левый берег?

Нет его, он срезан.

Ни с кем, ни с чем

Просторы не деля,

Здесь рваное и ржавое железо

Здесь истинно железная земля!

Потомок дальний!

Будешь здесь когда ты,

Ты знай, что рядом легшие стеной,

Воистину железные солдаты

Засыпаны железною землей.

Эти строки про Невский плацдарм, или, как его тогда еще называли, Невский пятачок. Таким увидел его поэт Александр Прокофьев, побывавший в те грозные дни в нашей дивизии.

Невский пятачок... Поле то - два километра в длину да шестьсот метров шириною - не забыть до конца жизни. Дни и ночи тогда были здесь адом кромешным. Временами казалось, что само небо рушится на землю. Свист пуль, вой снарядов и разрывы бомб - главные мелодии, слышавшиеся на этом клочке истерзанной земли.

Я, человек, видевший все это, прошедший все это, был поражен, когда однажды, попал в школьный музей одной из средних школ города Кировска, что в Ленинградской области, с волнением рассматривал документы, фотографии военных лет и вдруг прочитал: "Квадратный метр земли с Невского пятачка". А в этом метре квадратном триста пуль, около одиннадцати килограммов осколков!

Все это было тогда... Выпадали дни без горячей еды, без хотя бы часа сна. Бойцам и командирам негде было обогреться и обсушиться. Недаром среди них жила поговорка: "Кто на Невском пятачке не бывал, тот войны не видал".

И сейчас перед глазами стоит небольшая лесная поляна. Вернее, то, что осталось от поляны. К нам в дивизию прибыло пополнение. Коммунисты из пополнения собрались на короткое партийное собрание. Разговор шел о долге, примерности партийцев. Поляна сплошь была усыпана осколками. Они неприятно хрустели под сапогами очередного выступающего, молодого лейтенанта-связиста, с которым я не успел еще познакомиться. Чуть в стороне от поляны негромко, словно хлопушка, разорвался снаряд. Лейтенант как-то удивленно обвел нас взглядом и медленно-медленно начал оседать на землю. К нему бросились товарищи. Но их помощь уже не потребовалась.

Глава VI.

Храбрейшие из храбрых

Как я ругаю себя за то, что только через три с лишним десятка лет поехал в архивы, стал собирать фактический материал, чтобы рассказать о людях 115-й стрелковой дивизии. Совсем не выдающихся, но вместе с тем свершивших то, чего не довелось сделать другим. Считаю своим долгом вспомнить хотя бы некоторых из них...

Капитан Василий Дубик... В рабочей тетради я иногда делал небольшие пометки, касающиеся характеристик людей, с которыми мне приходилось иметь дело. Эту запись в две строки я сделал после одного из боев на Карельском перешейке: "В. П. Дубик - командир отчаянной храбрости, но голову при этом не теряет, умеет думать о бое, заботиться о людях".

Я повидал всяких командиров. Были такие, что намекни только - и они уже готовы броситься в бой без оглядки. Случались удачи у таких сорвиголов. Чаще же их ждал неуспех. Военное дело - это искусство. Тонкое, психологическое. Одной удали тут мало. Как говорится, тут думать надо, соображать.

Сообразительным, умелым командиром был Василий Дубик. В боях на Карельском перешейке он командовал ротой. Подразделение зачастую оказывалось на самых сложных участках обороны. Именно его бойцы первыми встретились с хорошо обученными и до зубов вооруженными егерями противника.

Был такой случай. Высланный вперед старшим лейтенантом Дубиком взвод дружно обстрелял егерей и тут же поспешно стал отходить. Враги решили, что это их легкая добыча. Они уже начали настигать смельчаков, когда те неожиданно как бы растворились в чаще. Егеря заметались на большой лесной поляне. И тут же в них справа, слева, сверху с деревьев ударили поставленные в засаде два остальных взвода роты Дубика.

На допросе взятый в плен командир егерей очень просил показать того, кто так ловко обманул его, видавшего виды вояку. Пригласили Дубика. Он пришел, молодой, сильный, гибкий, с достоинством доложил. А плененный офицер-егерь изумленно смотрел на Дубика не в силах понять, как смог этот молодой русский командир так искусно выполнить маневр и заманить в ловушку целую роту егерей.

Умение мыслить и анализировать масштабно не раз помогало Дубику с честью выходить из самых трудных положений. В его роте всегда было меньше потерь. Бойцы здесь, казалось нам, собрались самые веселые, самые здоровые. Люди любили своего командира за заботу о них, доверяли ему безгранично. Его приказы и распоряжения они выполняли четко, я бы сказал, с особым желанием. В штабе дивизии ни у кого не было сомнения, когда обсуждалась кандидатура капитана В. Дубика (очередное воинское звание ему было присвоено после боев на Карельском перешейке) на должность командира батальона.

Не было в штабе сомнений и тогда, когда батальон капитана Дубика предложили выделить в первый эшелон готовящегося десанта.

Говорят, дорога начинается с тропы, а тропа - с первого следа. В народе говорят еще и по-другому: за первым - след, за вторым - дорога. Фронтовикам известно: кому на воине выпадало идти первым в бой, в разведку, тем судьба не часто гарантировала удачу.

А нам нужна была только удача. От умелых действий десанта зависел весь дальнейший ход боевых действий. В случае успеха мы навязывали врагу свою волю, захватывали боевую инициативу, разрушая тем самым далеко идущие планы противника.

Намечавшуюся высадку батальона держали в строгом секрете. Люди, конечно, чувствовали, что приближаются какие-то серьезные события. Чаще, чем обычно, в подразделениях бывали командиры штабов полка и дивизии. Накануне форсирования наведались к Дубику и мы с начальником политотдела. В кромешной тьме услышали приглушенный голос. Подошли ближе. Я узнал в говорившем политрука А. П. Черного.

- Командир батальона интересуется вашим настроением перед форсированием, - обратился к бойцам политрук. - Что ему передать?

Поднялся красноармеец. Из кармана гимнастерки он вынул какую-то бумагу, передал ее политруку и сказал:

- Здесь все написано...

В землянке мы развернули вчетверо сложенный лист. Боец, видимо, писал в потемках, строчки были неровные, буквы набегали друг на друга. Слева были горячие, выстраданные сердцем. Красноармеец просил считать его в случае смерти коммунистом.

Самого Дубика мы нашли у реки. С командирами рот он проверял плавучесть вместительных рыбацких лодок. Командиры прикидывали, как лучше всего разместить в них людей, боеприпасы, вооружение. Выслушали они и наши советы.

Все это время я наблюдал за капитаном Дубиком. Поверяя подчиненным свои задумки, он обязательно спрашивал: "Вы меня поняли?" Нам всем тогда очень хотелось и было необходимо знать, как мы понимаем друг друга, все ли в одинаковой мере прочувствовали сложность предстоящей операции. Без этого трудно было рассчитывать на успех.

- Вы уверены в успехе? - спросил я Дубика.

- Товарищ генерал, бойцы ждут этого часа, слишком много у них накопилось ненависти к фашистам, рассчитаться хотят с ними сполна.

- Может, считаете несправедливым, что вас назначили командиром десанта?

Он подался весь вперед и горячо заговорил:

- Прошу вас не изменять решения, бойцы уже привыкли ко мне, понимают меня с полуслова...

Я обнял Василия. Получилось это непроизвольно. Я любил его как младшего брата. Известно, кого мы больше любим, тому больше доверяем.

Ночь на 20 сентября выдалась темная, с моросящим дождем. Я уже рассказывал, как мы волновались, как то и дело спрашивали, нет ли известий от Дубика. А время уже подходило к расчетной отметке. И вот телефонист неожиданно громко закричал в блиндаже:

- Есть, зацепились за левый берег!..

Сквозь треск и шипение в эфире услышал далекий голос капитана Дубика, докладывавшего, что фашисты не ожидали нашей высадки, никак не могут понять, откуда взялись русские.

Мне потом рассказывали подробности. Гитлеровцы, привыкшие к комфорту мирного времени, устраивались на ночлег, как в гостинице. Вот в таком-то полураздетом виде наши бойцы и подняли их из теплых постелей. Фашистские молодчики, побросав оружие, в одних подштанниках драпали из блиндажей и землянок.

Капитан Дубик, правильно оценив ситуацию, приказал бойцам, как мы тогда говорили, "шумнуть". Громкое "Ура!", частая стрельба наделали еще больше паники в стане врага. Наши десантники заняли Московскую Дубровку.

Положение на плацдарме день ото. дня становилось тяжелее. Гитлеровское командование, наконец разобравшись в том, что русские сумели перебросить через Неву лишь часть сил, бросило на десантников свои отборные части.

Левый берег окутался густым, черным Дымом. Небольшой пятачок буквально терзала вражеская крупнокалиберная артиллерия, авиация. Стоял сплошной грохот. Мы никак не могли связаться с командиром десанта. Единственное, чем смогли ему помочь, - переправили четыре пушки.

С ними-то капитан Дубик и предпринял наступление на Арбузове. Бой развивался успешно. Десантники, ведомые своим отважным командиром, прорвались за песчаный карьер, в рощу. Мало их осталось после жестокой штыковой схватки. Фашисты взяли в кольцо рощу. Двое суток не прекращались их атаки. Комбат несколько раз предпринимал попытки пробиться сквозь вражеское кольцо. В последней атаке его сразила пуля.

Установить подробности подвига Василия Павловича Дубика помогли сослуживцы героя, его товарищи-фронтовики. Очевидцы рассказывали, что окровавленный комбат, умирая, все же сумел приподняться с земли и в последний раз выстрелил в фашистов. Бойцы потом говорили: "Наш Дубик и мертвый продолжал воевать".

Тело капитана переправили на правый берег. Похоронили мы героя со всеми воинскими почестями...

В моей жизни особое место занимают политработники. Судьба мне подарила многие встречи с этими замечательными посланцами партии. В годы Великой Отечественной войны высоким авторитетом среди личного состава армии и флота пользовались политруки. Они, политруки, были вездесущи. Мне порой казалось; что у них особый дар предугадывать места, где трудно, где жарче всего разгорится бой. Они появлялись там обязательно в тот момент, когда нужно было внести перелом в сложную ситуацию.

Фашисты люто ненавидели политработников. Они прекрасно понимали, какой обладают посланцы партии силой влияния, какой у них высокий авторитет, как они преданы партии и Родине. Позже мы узнали о существовании секретной гитлеровской инструкции. В ней говорилось о том, Что политических комиссаров можно опознать по особым знакам отличия - красной звезде с вытканными золотом серпом и молотом на рукаве. Эти комиссары, гласила инструкция, не признаются в качестве солдат, на них не распространяется защита, предоставляемая военнопленным по международным правам. После отделения от остальных их рекомендовалось уничтожать.

Я хорошо знал старшего политрука А. П. Черного, выпускника военного училища имени Верховного Совета РСФСР. Впервые увидел его на стрельбище. Бойцы тренировались в метании боевых гранат. Один из них никак не мог побороть страх. Сколько ни бился командир взвода, но заставить подчиненного перебороть себя не мог. Мы с комиссаром попали уже к финалу этого эпизода. Услышали дружный хохот, решили узнать, кто так умеет веселиться. Необычную картину увидели. Красноармейцы окружили А. П. Черного и обалдевшего от радости бойца, который горячо тряс руку старшего политрука. За что, вы бы думали? Старший политрук сумел уговорить его выйти вместе на огневой рубеж и выполнить упражнение. Гранаты обоих метко поразили цель.

Был старший политрук чуть выше среднего роста, говорил негромко, с нажимом на те слова, которые старался подчеркнуть особо. Относился он к числу тех политработников, которые больше заботятся не о красивом обороте речи, а о рабочей нагрузке слова. Это особенно ценилось на войне, где зачастую выступление политруки занимало одну-две минуты. И какой огромной силой обладали те слова!

А. П. Черный ушел на плацдарм в составе батальона, которым командовал капитан В. К. Меньков. Вражеская пехота, усиленная танками, сразу же контратаковала десантников. Забросав фашистские танки бутылками с горючей смесью, бойцы вывели из строя пять вражеских боевых машин.

Группу красноармейцев, в задачу которых входило прикрыть фланг батальона у моста через овраг, возглавил А. П. Черный. Фашисты забрасывали минами горстку советских воинов. Те добрым словом вспоминали старшего политрука, который заставил их глубже зарыться в землю. Наши бойцы выдержали яростный минометный обстрел, а затем организованным дружным огнем сумели отбить несколько вражеских контратак.

На командный пункт поступило тревожное сообщение - тяжелое ранение получил комбат В. К. Меньков. Я не знаю, как это сумели связисты, но они нас связали со штабом батальона. В трубке я услышал спокойный голос старшего политрука Черного:

- Товарищ генерал, капитана Менькова готовим к переправе на правый берег, мы здесь держимся...

Связь на этом как отрубило. А на левом берегу все жарче разгорался бой. Из рассказов раненых красноармейцев, переправленных на правый берег, мы узнали, что в критическую минуту старший политрук взял командование батальоном на себя. Он не раз водил бойцов в контратаки, отбрасывая наседающих фашистов. За умелое управление батальоном и проявленную личную храбрость А. П. Черный был награжден орденом Красного Знамени. Он до конца сражался на Невском пятачке.

Нам приходилось нелегко. Мы подсчитали, что в среднем на один квадратный метр пятачка враг выпускал в час от 15 до 25 пуль, обрушивая на плацдарм до 2 тыс. мин, снарядов и бомб. Я не раз на войне слышал ходячее выражение: "Погиб от шальной пули". Сколько же таких шальных пуль могли оборвать жизнь каждого бойца и командира в те дни на пятачке?!

Но ведь и, мы не давали спокойно жить гитлеровцам. На плацдарме широко развернулось снайперское движение. Одним из зачинателей его явился мой старый знакомый Тэшабой Адилов. На пятачке не было фигуры известней, чем он. О бойце ходили легенды. Но слагались они из достоверных фактов. Например, вот из таких...

Фашистское командование бросило роту автоматчиков на группу наших бойцов, оборонявших мост через овраг. Огонь при этом враг открыл из всех видов оружия, стараясь отвлечь наше внимание от задуманного им маневра. Красноармеец Адилов, на удивление хладнокровный и терпеливый человек, обнаружил в окопе нескольких вражеских пулеметчиков. Сразив их из винтовки, он захватил пулемет, повернул его в сторону наступавших автоматчиков и стал поливать их свинцом. Атака захлебнулась. Но гитлеровцы быстро перестроились и пошли вперед уже мелкими группами.

По цепи наших бойцов тревожно пронеслось: "Тяжело ранило командира отделения..." Поняв опасность создавшегося положения, Тэшабой Адилов приказал товарищам:

- Подпускайте автоматчиков ближе, бейте их в упор, наверняка.

К обороняющимся пробрался командир взвода.

- Боец Адилов, - сказал он, - слушайте приказ. Видите вон тот блиндаж - в нем засел неприятельский пулеметчик. Надо его снять.

В сумерках Тэшабой с одним из сослуживцев ползком приблизились к блиндажу и забросали его гранатами. В боях за Ленинград Адилов из своей снайперской винтовки уничтожил более сотни фашистских солдат, за что был награжден орденом Ленина. Эту высокую награду ему вручил А. А. Жданов.

Увидел я Тэшабоя радостного и взволнованного. Он то и дело прижимал правой рукой орден к груди и смущался.

- Не закружит вам слава, товарищ Адилов, голову? - спросил я.

- Товарищ генерал, а мне до полной славы не хватает еще сотни убитых фашистов, - серьезно ответил снайпер.

Каждый день боев на плацдарме приносил все новые и новые примеры массового героизма и доблести наших бойцов, командиров, политработников. Удивительные превращения происходили с людьми. Ничем ранее не приметные, немногословные, они совершали такие героические поступки, на которые могли пойти только советские люди, воспитанные нашей партией. Уже в первые дни войны слова из Указов Президиума Верховного Совета СССР "За образцовое выполнение заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом отвагу и мужество..." имели самое прямое отношение к воинам 115-й стрелковой дивизии, например, к молодому командиру тяжелой минометной батареи комсомольцу лейтенанту Ивану Павленко. Точен был огонь его минометчиков. Они подавляли вражеские огневые точки, ослепляли наблюдательные пункты. За два дня боев от огня батареи гитлеровцы потеряли убитыми и ранеными около батальона пехоты, было уничтожено четыре пулеметных гнезда, подавлено две минометные батареи, подбито несколько автомашин и легковых танков. За эти боевые дела лейтенант был награжден орденом Красной Звезды.

У него было мужественное, немного грубоватое лицо, выразительные светлые глаза, он был плечист и высок. И хотя недавно пришел из училища, и было ему не 40, а чуть больше 20, показал он себя умелым командиром. Как раз после награждения Павленко орденом к нал! на КП приехал поэт Александр Прокофьев в сопровождении редактора дивизионки В. А. Меркурьева. В беседе со мной и комиссаром дивизии он спросил, кого из фронтовиков можно было бы сделать героем его стихов.

- Есть у нас герои, есть, и много, - ответил я. - Только что командующий артиллерией дивизии полковник Лабадов докладывал об отличных действиях батареи тяжелых минометов, которой командует Иван Павленко.

Вместе с В. А. Меркурьевым поэт направился на наблюдательный пункт батареи, который находился на чердаке двухэтажного дома. Место было очень удобное. Отсюда лейтенант Павленко хорошо просматривал вражеские позиции, скопления танков и пехоты.

Когда Прокофьев и Меркурьев были у цели, кругом начали рваться гитлеровские снаряды. Один из них угодил в дом с нашим наблюдательным пунктом. Там начался пожар. Поэту не довелось увидеть Павленко ни живым, ни мертвым. Его боевые товарищи только что похоронили лейтенанта за поселком, на опушке бора, у сосны с отбитым осколком суком. Они и рассказали о последних минутах жизни молодого героя.

В тот день с самого утра на пятачке шли тяжелые бои. Противник большими силами атаковал наши позиции. Павленко своевременно обнаружил сосредоточение гитлеровцев. Минометчики обрушили на них сокрушительные залпы. Но и фашистские артиллеристы сумели засечь наш наблюдательный пункт. Почувствовал это лейтенант Павленко потому, что началась пристрелка по его дому. Но обстановка не позволяла поменять НП. Нельзя было даже на короткое время оставить пехоту без огневой поддержки.

Артиллерийский разведчик сержант В. Подвинцев, находившийся на НП вместе с командиром батареи, рассказал:

- Лейтенант уже был ранен, когда приказал мне отправиться с запиской к начальнику артиллерии полка. Я было стал уговаривать комбата вместе уйти с чердака, а он сурово глянул на меня и сказал: "В армии не рассуждают, а выполняют приказ". Мне показалось, что он уже наперед знал, чем все это может кончиться и поэтому прогонял меня, чтобы спасти от гибели... Спустился я вниз, а он все кричит команды в трубку... Так и нашли мы лейтенанта мертвым в углу чердака с телефонной трубкой, зажатой в руке...

Подвинцев передал Александру Прокофьеву планшет лейтенанта. В нем были карта и листок бумаги из командирской книжки. Прокофьев, рассказывая мне обо всем увиденном и услышанном, не мог скрыть своего потрясения.

Вернувшись в нашу дивизионную газету, он при свете коптилки написал стихотворение "Бессмертие".

...Фашисты из щелей полезли, - он видит,

Им место не здесь, а "в раю".

Так пусть же узнают, как их ненавидим,

Как любим Отчизну свою!

Ведь мы их не звали сюда, не просили,

Скорей настигай их, беда!

И ненависть, равная буре по силе,

Как буря летит в провода!

"Огонь! - он скомандовал на батарею.

Вояки промокли слегка,

Пора подсушить их; коль солнце не греет,

Подсыпьте-ка им огонька!"

И ухнули разом. Кривая полета

Идет через песню мою.

О том, как разили его минометы,

Я слово герою даю.

"Сегодня на рассвете, - записал Иван Николаевич Павленко, - гитлеровцы подтянули к деревне около 15 танков и больше роты пехоты. В это время я сидел на крыше двухэтажного дома. Когда я увидел фашистов, сердце облилось кровью. Я скомандовал "Огонь!". Тяжелые мины рвались среди скопища вражеской, пехоты. Я от радости кричал: "Здесь, на поляне, враг увидит свою смерть! Вперед, за победу! Подлый враг будет разбит!"{12}

И дальше - на уголке клочка бумажки: "Вражеские снаряды изрешетили весь дом. Я с поста не уйду!"

Вперед за реку прорывались отряды.

И враг заметался, гоним.

...Он пал, наш товарищ, но бывшее рядом

Бессмертие встало над ним!

И, славящий мужество наше прямое,

Я вижу, как входят в века:

Дом, в щепы разбитый, герой-комсомолец,

Столетние сосны, река.

Стихи Прокофьева о нашем боевом товарище Павленко тотчас напечатала дивизионная газета. Газета пошла на переправу, на плацдарм, на огневые позиции, в окопы.

Мне потом показали найденный в гимнастерке юного лейтенанта лист бумаги, который начинался словами: "Я, Павленко И. Н., комсомолец, преданный делу рабочего класса и Коммунистической партии..." Человек готовился стать коммунистом, мечтал об этом и доказал свою преданность народу, партии...

Работая над рукописью, я прочитал книжку Михаила Сергейчика "Продолжение подвига". Она посвящена бывшему красноармейцу 576-го стрелкового полка, ныне известному в стране комбайнеру совхоза "Новый путь" Карагандинской области, Герою Социалистического Труда Ивану Ивановичу Иванову.

Родина узнала о подвигах еще одного замечательного человека, дравшегося с врагом на Невском пятачке. Автор подробно, со знанием дела описывает трудовой путь Иванова и касается его боевой биографии.

...576-й стрелковый полк, куда направили воевать Иванова, уже вел тяжелые бои на Невском плацдарме. Чтобы попасть туда, юноше пришлось переправиться через Неву на потрепанной лодке ночью под огнем гитлеровцев.

Получилось так, что сразу же после переправы бойцу Иванову пришлось отбивать вражескую атаку. А потом они следовали одна за другой. И терялся им счет. Счет велся один: сколько фашистов ты смог убить.

Нейтральная полоса составляла немногим более 50 метров. Тренированной рукой можно было забросить гранату в фашистский окоп. Но способных на это становилось все меньше и меньше. Силы бойцов таяли от скудного блокадного пайка. И только ночные вылазки к противнику, молниеносные броски и рукопашные давали трофейную прибавку в общий котел.

Однажды во время очередной атаки Иванов был тяжело ранен. Санитары перевезли его через реку в медсанбат. Отсюда отправили в госпиталь. Сильный организм, внимание медперсонала сделали свое дело. Быстро встал на ноги боец. А в день выписки дали ему несколько галет, две пачки крупы да еще отпустили на три дня повидаться с домашними.

Шел Иван по улицам Ленинграда, спешил на свою родную Ярославскую. Вот и дом No 13. Поднялся на пятый этаж, постучал в 87-ю квартиру, тишина, постучал еще, тишина, дернул - дверь открыта. Вошел боец и увидел: мать лежит почти что без движения. А на столе хлебные карточки, уже четыре дня как не отоваренные. Не осталось у матери сил сходить за хлебом...

- Все сожгла, что можно было, - и шкаф, и стол, и старый твой детский столик, а все равно холодно, - почти шепотом сказала она. И стала перечислять соседей: тот погиб на фронте, того отвезли на Пискаревку.

В каждой квартире смерть. Здесь было страшнее, чем там, у Невской Дубровки. Там Иван видел врага. Здесь враг был невидимым, но не менее жестоким. Там красноармейцы не сдавались ему в плен, хотя он к этому призывал очень часто, гарантируя "прекрасную жизнь". Здесь он плена не предлагал, а медленно и жестоко убивал голодом. Но Ленинград смерти не боялся. Поэтому и выстоял город-воин, город-герой. Фронт получал оружие и боеприпасы - это давал Ленинград. Фронт получал добровольцев - мужчин и женщин, парней и девчат, - они были из Ленинграда.

Иван вскипятил воду, заварил чай. Угостил мать галетами из своего солдатского пайка. Она заплакала.

- Видишь, как я встречаю тебя?

- Ну что ты, мама, теперь всех так встречают.

- Увидел бы отец, обрадовался бы, тут приходили раненые, как и ты, на побывку. У всех спрашивала про отца. Нашелся один, тоже из ополченцев, знал его. Вместе, говорит, пошли в атаку на фашистов, а вот Иван Устинович не вернулся. Потом уже пришла похоронная.

Из рук матери сын взял небольшой листок: "Сообщаем Вам, что красноармеец Иванов Иван Устинович погиб смертью храбрых при защите города Ленинграда от фашистских захватчиков". Вот какой страшный документ увидел Иван вместо ожидаемой встречи с отцом. Заснул он поздно, да и отдых был коротким, в шесть утра встал, чтобы занять очередь за хлебом. Так все три дня и прошли. И настала пора уходить солдату. Весь свой паек оставил матери, а она все плакала, глядя на сына. И сам он еле сдерживал слезы.

- Береги себя, возвращайся скорее, - с надеждой провожала его мать.

Но ему не суждено было скоро возвратиться, а ей - дождаться... Через некоторое время пришло письмо от соседки: "Умерла твоя мать Анна Ивановна. Схоронили ее, где, и сама не знаю толком. Говорили - отвезли на Пискаревское кладбище".

И вот Иванов снова на Невском пятачке. Вот очередная фашистская атака. Иванов из окопа ведет огонь по врагам. Как ему хочется отомстить этим палачам за мать, отца, за родной Ленинград, за нашу любимую Родину. Он в числе смельчаков, удерживающих небольшую высотку, не позволяет гитлеровцам ни на один метр продвинуться вперед.

В очередном бою Иванова ранило еще раз. Вражеская мина разорвалась в нескольких метрах. Кто был рядом, погиб. А он остался жить... Да, ему предстояло жить. На правый берег Иванова переправили только через несколько часов, уже без сознания. И пошли госпитали: первый, второй, третий. В каждом операции, одна сложнее другой. Ему было плохо. Хотя он и не жаловался. Соседи догадывались по его бесконечным ночным стонам. Однажды пришел врач. "Будем готовиться еще к одной операции, Иван Иванович", предупредительно сказал он.

- Значит, и левую не спасти, да? - с тревогой спросил Иванов.

- Тебе жизнь дороже, боец?..

Жизнь бойцу спасли. Но какой ценой?! Теперь мучительной была не только физическая боль. Другая не давала покоя: "Как же теперь жить без ног, кому такой нужен?"

Хирург успокаивал:

- Все теперь зависит от тебя самого, боец.

- Ну какой же из меня боец?

- Не то говоришь. На Невском пятачке ты делал невозможное, ежедневно побеждая смерть. Вот и будь до конца бойцом!

И он набирался терпения и мужества. Их много нужно было на то, чтобы научиться ходить на протезах. Последний госпиталь был алма-атинский. Сюда часто приходили пионеры, читали стихи о войне, пели такие чудесные песни. Огрубевшее от войны и физических мук сердце Иванова постепенно оттаивало при виде этих чудесных мальчишек и девчонок. Да и с фронта приходили такие радостные вести. Настоящим праздником стало для Иванова сообщение о прорыве блокады Ленинграда. Выстоял родной город, так и не ступил фашистский сапог на его мостовые!

Вскоре к концу подошел курс лечения. Раны зажили полностью, ходить стал вполне сносно. Повеселел солдат, отвоевал жизнь.

- Вот и поедешь, Иванов, в Караганду. Парень ты смекалистый, в техникуме учился, на любом заводе работать сможешь, - напутствовал его в дорогу главный врач.

Но в Караганде решили по-другому:

- Слабы вы, дорогой, для завода. А поправиться здесь не очень удастся, сами знаете, какой харч. Поезжайте-ка лучше в колхоз. Там все-таки и хлеб есть, и молоко.

Он прислушался к советам. Начался новый трудовой путь Ивана Ивановича Иванова. Бывший красноармеец стал осваивать машины. Да как! Вскоре вся область заговорила о знатном механизаторе! К его боевым наградам прибавились награды за трудовые подвиги на целинных землях - два ордена Ленина и Золотая Звезда Героя.

Однажды Иван Иванович встретился с дорогим человеком, на которого равнялся всю жизнь. Москва, Советский комитет ветеранов войны. В одном из его кабинетов сельского механизатора угощал чаем Алексей Маресьев. О многом говорили в тот день два человека схожей судьбы. Иван Иванович рассказал, как всю посевную проработал на "Кировце".

- Тяжело управлять такой махиной? - поинтересовался Маресьев.

- Вам признаюсь: тяжело. Да вот привык. Уже не смогу бросить. Правда, в тракторе хорошая гидравлика, на поворотах это здорово помогает. Да и жаловаться фронтовику не к лицу. Еще пожалуешься, а тебя спишут, как говорится, с корабля на берег.

Вот она - гордая людская судьба. Судьба человека моей страны. В лихую для нее годину он взял оружие и стал воином. Занялся ратным боевым трудом. Дороги для него были эти два понятия - честь Отчизны и честь рода Ивановых.

По сегодняшний день наши враги никак не могут уняться, все выискивают оправдательные причины поражения гитлеровских полчищ под Ленинградом. Особенно стараются бывшие гитлеровские генералы. В частности, один из них Вальтер Шаль де Болье. Я знаком с его книгой "Наступление 4-й танковой группы на Ленинград", изданной в ФРГ. Крутит, битый и моими бойцами генерал, когда пытается объяснить провал плана по захвату города в 1941 году "неясностью стратегической цели в начале войны", имевшимися у фюрера "колебаниями между Ленинградом и Москвой".

Но буржуазным историкам явно мало прегрешений фюрера, так сказать, в стратегическом плане. Они пытаются вытащить на свет и другую затасканную идею: мол, и войск-то столько не стоило держать под Ленинградом, хватило бы и минимума, чтобы сломить находившихся в панике жителей города и обороняющие его войска. Эксперт по русским делам в США Леон Груз проявил прямо-таки сатанинскую энергию для того, чтобы хоть как-то убедить читателей, что осенью 1941 года в рядах Красной Армии "моральное состояние было крайне низким".

Как участник тех событий, со всей ответственностью заявляю, что не выдерживают ни малейшей критики происки наших идейных врагов. Да, не скрою, нам было тяжело. Мы испытывали нужду в боевой технике, оружии, в боеприпасах. Но никогда не ощущалось недостатка в геройских бойцах, командирах, политработниках, в их сильном, необоримом духе.

Нет, не наши, а фашистские солдаты испытывали страх. Об этом свидетельствовали многие факты. Гитлеровцы в панике оставили обороняемый участок, когда бойцы капитана Дубика по всем правилам военного искусства скрытно форсировали широкую Неву и дерзко атаковали сильно укрепленные вражеские позиции. Гитлеровцы долго не решались атаковать, считая недостаточными имеющиеся у них силы, наш десант. И это всего какую-то горстку бойцов без танков, достаточного количества артиллерии!

Об их паническом настроении свидетельствовал и вот этот документ, обнаруженный нашими разведчиками у убитого фашистского офицера. Вот что он писал: "Началась вторая половина сентября 1941 года. Четыре дня ожесточенных сражений с русскими за переправу через Неву не дали желаемых результатов. Мы попали в настоящую мясорубку. Сотни наших солдат не нуждаются в похоронах, они покоятся на дне русской реки".

Комментарии, как говорится, излишни. Хорошо обученных и до зубов вооруженных гитлеровцев умело, со знанием дела и конечно же с именем Родины на устах били наши бойцы, признававшие одну команду: "Ни шагу назад!"

Я бережно храню в своем архиве подшивку дивизионной газеты "К бою готовы", выходившей на Невском пятачке. Сколько славных имен, сколько геройских подвигов вместили небольшие по объему страницы этой солдатской газеты!

Дорогой читатель, давай вместе еще раз вернемся в те грозные дни, из скупых газетных строк попытаемся составить представление о некоторых смелых людях, которые не пустили врага за Неву.

...Первыми форсировали реку бойцы роты коммуниста лейтенанта Михаила Скобелкина. Не все из них ступили на берег. Но те, кто зацепился за его кромку, об отступлении и не помышляли. Хотя враг все предпринял для этого: и ураган огня обрушил, и в рукопашные бросался на смельчаков. Метр за метром рота отвоевывала у захватчиков, подавляя их своей дерзостью. Вот застучал фашистский пулемет, к земле прижал огнем бойцов. Но ненадолго. Сержант И. Заболотников ворвался в гитлеровскую траншею, метнул гранату, разметавшую по сторонам расчет. Из трофейного пулемета сержант начал косить фашистов, поспешно покидавших траншеи. Двое суток подчиненные лейтенанта Скобелкина удерживали захваченный рубеж. Бомбежка с воздуха, частые артиллерийские и минометные налеты не сломили их мужества.

"Отсюда, с плацдарма, ни шагу назад, стоять прочно, а потом - только вперед!" - эти слова приказа командира были для них законом жизни.

...На едва успевших окопаться бойцов фашистское командование бросило пехоту с танками. Вот впереди идущий танк изрыгнул длинную струю раскаленного пламени. Огнемет! С подобным оружием бойцы встретились впервые. Бронированное чудище направлялось на окоп, где находились красноармейцы В. Тихонов и И. Татор. Не взял их фашист на испуг. Смельчаки затаились, приготовив бутылки с горючей смесью. Татор энергично взмахнул рукой, и брошенная им бутылка угодила в двигатель танка. Вторую фашистскую машину поджег Тихонов.

...С неимоверными трудностями орудийному расчету, возглавляемому сержантом Г. Пономаревым, удалось переправить свою пушку на плацдарм. Ко времени сделали это артиллеристы. Фашистское командование, скопив большие силы пехоты, собиралось бросить их против нашей оборонявшейся роты. Пономарев приказал заряжать орудие осколочными снарядами. Через минуту наши пехотинцы обнимали сержанта Пономарева. Двумя меткими выстрелами артиллеристы разметали вражеских солдат. Но рядом упал вражеский снаряд. В живых остался только Пономарев. Контуженный, обессилевший, он еще долго посылал снаряд за снарядом, нанося гитлеровцам потери.

...Сержант Л. Силаев прибыл на пятачок вместе с пополнением в начале октября 1941 года. До этого он уже был дважды ранен в боях. Силаев появлялся со своими пулеметчиками во время боя в самых жарких местах и столь неожиданно для врага, что гитлеровцы метались в панике, а наши воины расстреливали их в упор.

В одном из боев сержанта Силаева тяжело ранило. В строй он уже больше не вернулся. Через много лет я узнал о том, что он долго лечился, а потом, окрепнув, сел за книги, получил высшее образование. Сейчас Л. Г. Силаев народный артист Украинской ССР, много времени отдает военно-патриотической работе, поддерживает крепкую связь с однополчанами.

Не могу не вспомнить и встречу с писателем А. Чаковским.

Часы, которые я провел с ним, прошли в дружеской, непринужденной беседе. Чаковский внимательно слушал меня, просил повторить еще и еще отдельные эпизоды, характеристики командиров.

А потом я прочитал его роман "Блокада". И, признаюсь, еще раз пережил встречу с мужественным командиром батальона капитаном Дубиком, многие черты которого я вижу в герое романа капитане Суровцеве. Да и других дорогих мне людей узнал я в персонажах "Блокады": капитанов Менькова и Раева, старшего политрука Черного, лейтенанта Павленко. Может, впервые так остро ощутил силу литературного образа.

Уже после войны я как-то приехал в Ленинград, Собрались мы человек около десяти участников боев на пятачке и приехали в Невскую Дубровку, Встретили здесь группу ветеранов, воевавших на плацдарме в составе различных частей. Ко мне подошел мужчина и тихо сказал:

- Здравствуйте, товарищ генерал.

Я ответил на приветствие и стал внимательно вглядываться в лицо незнакомца.

- Григорьев моя фамилия, - таким же тихим голосом представился незнакомец.

Ну да, Григорьев, конечно же это он, Григорьев! Тот самый боевой командир взвода, с которым нам вместе пришлось спасать положение в одном из боев на Карельском перешейке, а потом не раз встречаться на Невском пятачке...

...Взвод старшего лейтенанта Н. Григорьева по десять дней не выходил из боев на плацдарме. А в первой рукопашной схватке с гитлеровцами он сошелся в 300 метрах от невской воды. Бойцы у него подобрались рослые, крепкие, хорошо обученные штыковому бою. Поорудовали в той схватке они на совесть. Сам командир бросился за убегавшим фашистом, размозжил ему голову прикладом, а очередью из автомата положил еще нескольких вражеских солдат.

Это его бойцы А. Семенов и В. Терентьев захватили гитлеровский пулемет с большим запасом патронов. Трофейный пулемет здорово пригодился взводу в последующих боях. А они следовали один за другим, и во взводе всякий раз прибавлялись раненые. Вот пуля задела сержанта И. Семина. Ему предложили эвакуироваться на правый берег, а он наотрез отказался, сказав: "Сердце пока еще бьется, значит, могу бить фашистов".

При отражении очередной атаки был серьезно ранен в левую руку и командир взвода. Пуля раздробила предплечье. В землянке старшему лейтенанту оказали первую медицинскую помощь, а-с наступлением темноты переправили на правый берег.

И после выздоровления Григорьев сражался за Ленинград, был еще несколько раз ранен. Самое тяжелое было шестое ранение. Долго после него лечился, получил инвалидность первой группы. Остался жить в Ленинграде. Учился. Сейчас работает начальником отдела стройматериалов и промышленных конструкций, в плановой комиссии исполкома Ленгорсовета. Много встречается с молодежью, рассказывает ей о своих боевых товарищах.

В отважных и смелых бойцах я всегда выделял одну характерную черту высокую дисциплинированность. Ни в какой ситуации такие люди не пасовали, не оставляли в беде товарищей. Казалось, сама смерть их остерегается. Во всяком случае, в этом меня убеждали многие факты.

Как-то я с группой командиров возвращался с плацдарма. Попали под жестокую бомбежку. Когда налет закончился, я увидел вокруг себя страшную картину: земля была искорежена, от стоявшего неподалеку строения не осталось и следа. Рядом с нами двое бойцов руками разгребали землю.

- Что вы там ищете? - спросили мы их.

- Да вот товарища в окопе завалило...

Откопали они друга. Это был боец Черных. Дали ему глоток воды, отогрели и через несколько часов едва-едва отошедший от потрясения красноармеец снова пошел в бой.

Алексей Семенович Черных после этого еще дважды считался погибшим. Но назло всем смертям он выплывал из бурлящей от разрывов Невы, выбирался из заваленной фашистским танком траншеи. Ходил опять в атаки, яростно мстил гитлеровцам. Дошел до Берлина. И, уже штурмуя фашистское логово, 1 мая еще раз был серьезно ранен. Встречаюсь я с ним и диву даюсь: сколько же жизненной силы заключено в этом человечище, если он после таких испытаний остается неугомонным, работящим, вездесущим. Ну скажите мне после этого, на что рассчитывали генералы фюрера, когда затевали войну с такими сильными и несгибаемыми бойцами, как Алексей Семенович Черных?

Героями в боях на Невском пятачке становились люди самые обыкновенные. Их не выделяли среди других ни богатырский рост, ни какие-то особые заслуги. Порой совсем юные, не успевшие получить военного образования бойцы стояли насмерть, преграждая путь фашистским воякам.

На пятачке из уст в уста передавалась легенда об экипаже тридцатьчетверки, состоявшем из курсантов танкового училища В. Логинова, И. Юденко и К. Котова.

Танкисты первыми ворвались на позиции фашистов. И. тут сильный взрыв подбросил боевую машину. На некоторое время воинов оглушило. Когда они пришли в себя, осмотрелись, то поняли, что атака захлебнулась. Не видно было наших танков, пехоты - отошли. А их машина стала неподвижной.

Гитлеровцы решили пленить экипаж. Но только приблизились к танку, как попали под губительный огонь пулемета. И так было еще несколько раз.

С наступлением темноты Логинов и Юденко вылезли из машины и внимательно осмотрели ее. Фашистская мина повредила взрывом ходовую часть с левой стороны и разорвала правую гусеницу.

Состоялось короткое совещание уже внутри танка. Было два предложения. Прикрываясь темнотой, можно уйти к своим вместе с раненым Котовым. Но останется танк. А он стоял очень выгодно, держа под прицельным огнем огневые точки, блиндаж фашистов. И если наши повторят атаку, то тогда танкисты окажут им большую помощь.

Ни ночью, ни весь следующий день нашей атаки не последовало. Фашисты не донимали атаками. А экипаж продолжал бороться. Танкисты зорко всматривались в передний край противника, засекали его орудия, готовили данные для стрельбы.

Третьи сутки были на исходе. Логинов и Юденко, пользуясь темным временем, прямо под носом у гитлеровцев ремонтировали гусеницу. Ее удалось исправить. На левую ни сил, ни возможностей не оставалось. Так и порешили, что попробуют уйти к своим на одной гусенице.

Котову удалось завести двигатель. Как только танк тихо сдвинулся с места, Логинов прицелился и выстрелил по вражескому блиндажу, а следующие выстрелы направил в фашистские орудия.

А тут прикрыли огнем наши артиллеристы, понявшие намерение экипажа тридцатьчетверки. Танк встретили с ликованием. Мужественных танкистов обнимали, угощали самым вкусным из немудреных солдатских запасов.

Весь экипаж был награжден за этот подвиг. А механик-водитель К. Котов подучил орден Ленина. Эта дружная тройка всю войну не расставалась, отважно громила фашистов, довела свой танк до радостного Дня Победы.

Бои на Невском плацдарме сплотили вместе пехотинцев и танкистов, саперов и связистов, моряков и медиков. "Железная" земля на берегах Невы явила миру подлинные образцы героизма наших людей. На пятачке сражались храбрейшие из храбрых. Это они сегодня обращаются к нам, живущим, с гордыми, исполненными великого смысла словами, выбитыми на монументе, что установлен на легендарном плацдарме: "Вы, живые, знайте, что с этой земли мы уйти не хотели и не ушли, мы стояли насмерть у этой темной Невы, мы погибли, чтобы жили Вы".

В заключение хочу высказать свое мнение о значении Невского плацдарма в битве за Ленинград.

На фоне последующих успешных операций бои на Невском плацдарме кажутся второстепенным эпизодом. Там мы понесли серьезные потери и почти не добились территориального успеха. Тем не менее Ставка Верховного Главнокомандования и командование фронта придавали большое значение Невскому плацдарму. Он сыграл немаловажную роль в обороне Ленинграда. В частности, после отражения штурма фашистов с юга у Пулковских высот центр тяжести боев осенью 1941 года переместился на Неву. (Это был один из важных узлов обороны Ленинграда.)

Невский плацдарм был захвачен для того, чтобы отсюда развить наступление и разорвать кольцо блокады. Но у нас было слишком мало сил. Первоначальный успех развить было нечем. Резервные соединения фронта, прибывшие в конце октября и введенные в бой, не справились с поставленной задачей по ряду причин.

Широкая река не давала возможности маневрировать живой силой, своевременно переправлять боевую технику. Личный состав, изнуренный многодневными боями, к тому же получал очень слабый продовольственный паек, который к тому же попадал на плацдарм с перебоями. Пища доставлялась на пятачок только в ночное время.

Превосходство в живой силе и технике было на стороне противника. Враг имел авиацию, танки, большое количество артиллерии и минометов. Расположение боевых порядков позволяло ему маневрировать своими частями, местность способствовала ведению оборонительного боя и успешным контратакам.

Но, несмотря на чрезвычайно трудные условия боев, моральный дух и стойкость наших воинов были высокими.

За первые полтора месяца мы провели десять - двенадцать наступательных боев и с 4 ноября по 25 декабря пуд руководством штаба 8-й армии - еще до десяти. Подразделения, сражавшиеся на плацдарме, отражали почти ежедневные контратаки врага.

На Невском плацдарме была разгромлена 7-я фашистская авиадесантная дивизия, большие потери нанесены четырем пехотным, танковой и моторизованной дивизиям. Фашисты были измотаны непрерывными боями и вынуждены перейти к обороне. По показаниям пленных, потери в их частях составляли от 50 до 70 процентов личного состава. Противнику не удалось добиться ни одной из своих главных целей - он не сумел отбросить наши части с плацдарма или потеснить их. И надо полагать, противник совсем не ожидал, что упорные действия наших частей надолго свяжут его значительные силы на Неве, сорвут многие далеко идущие планы.

Бои на Неве осенью 1941 года и позже имели специфический характер. Некоторые склонны думать, что их можно было не вести в таких масштабах. Скованный блокадой город должен был бороться ожесточенно и дерзко. Нам был дорог каждый километр, каждый клочок земли.

Успех ленинградской обороны в том, что она была активной. Мы навязывали врагу свою волю, повсюду проявляли боевую инициативу и не пропустили врага к Ленинграду:

Не гитлеровцы форсировали Неву, а мы вели бой на захваченном нами левом берегу. В тылу большой вражеской группировки, наступавшей на Ленинград, оказался плацдарм, с которого, не предприми он необходимых мер и усилий, можно ждать удара. Враг не рисковал снимать отсюда войска для штурма ближних подступов Ленинграда с юга.

Ставка Верховного Главнокомандования придавала большое значение Синявинской операции. После неуспеха из-за отсутствия необходимых сил в сентябре новая Синявинская операция, проведенная в октябре с целью овладеть станцией Мга и освободить участок железной дороги Ленинград - Волхов, т. е. с целью прорвать блокаду, была прекращена в связи с обострившейся обстановкой на тихвинском направлении.

Бои на Неве, хотя и не привели к освобождению территории, сковали большие силы врага, предназначенные для штурма Ленинграда. Наши воины много сделали, чтобы исключить возможность соединения немецких и финских войск.

Бои на Невском плацдарме были большой школой воинского мастерства, в них проявился массовый героизм наших воинов. Защитники плацдарма отражали в день по 12-16 атак, на них обрушивалось до 500 тыс. снарядов, мин и авиабомб в сутки. Тяжелые уроки этих боев пригодились, когда войска Ленинградского я Волховского фронтов тщательно и всесторонне готовились к прорыву блокады на этих же невских берегах. В январе 1943 года при осуществлении операции по прорыву блокады с Невского плацдарма наступала 45-я гвардейская стрелковая дивизия генерала А. А. Краснова.

Уже 3 ноября в Невскую Дубровку стали прибывать и офицеры штаба 8-й армии. Прибыл начальник штаба генерал-майор П. И. Кокорев.

В течение двух дней мы с ним обошли район переправ, отдельные оборонительные участки правого берега, с наблюдательного пункта я ознакомил его с плацдармом.

Приехал и командующий армией генерал-лейтенант Т. И. Шевалдин. Он был сориентирован в обстановке штабом фронта.

Все части и соединения были переданы по ведомости боевого и численного состава.

Войска Невской оперативной группы вошли в состав 8-й армии. Командиры штаба были отозваны в распоряжение фронтового командования и назначены на другие должности. Я и начальник штаба группы генерал Н. В. Городецкий направились самолетом в Москву в распоряжение Главного управления кадров.

Глава VII.

Танки ведут бой

Замечено давно, что старые солдаты, бывая вместе, редко говорят о героизме. Собираясь на месте минувших боев, мои боевые друзья, например, чаще вспоминают смешные бытовые сценки, а когда речь заходит о подвигах, рассказывают не о себе, а о товарищах. Вот недавно мы собрались на месте высадки нашего десанта на левом берегу Невы. Кто-то из моих спутников поднял ржавый осколок граммов 30-40 весом. Рассматривали, передавали его друг другу. Дошел он до меня. И тут выдержка мне изменила. Предательская слеза выдала чувства, которые теснили сердце, бередили память.

...Тогда, в конце ноября 1941 года, меня срочно отзывали в Москву. С кем мог, я попрощался. Комиссар дивизии Федецов задержал меня на берегу Невы, дав возможность еще раз посмотреть на то, что с этими некогда красивыми местами сделала война. Потом он поднял осколок и тихо сказал: "Вместо талисмана возьми, Фомич, останемся живые - покажешь".

Всю дорогу до Москвы это прощание с комиссаром, эта чуточку мистическая сцена не выходила у меня из головы. Никто еще за время войны не дарил мне талисманов. Посмотрим, что он принесет...

В Главном управлении кадров Наркомата обороны мне сообщили, что я направляюсь в распоряжение заместителя Наркома обороны СССР - начальника Тыла Красной Армии (он же начальник Главного управления тыла Красной Армии) генерал-лейтенанта А. В. Хрулева, пропуск к нему уже заказан.

Меня так и подмывало спросить: а почему в распоряжение начальника Тыла, я ведь строевой командир? Но генерал, беседовавший со мной, всем своим видом показал, что разговор наш закончен.

И вот я в кабинете генерала А. В. Хрулева. Невысокого роста, неторопливый в движениях, начальник Тыла внимательно оглядел меня с ног до головы, любезно пригласил сесть.

- Товарищ Коньков, - тихо начал он, - надеюсь, вы уже поняли, почему именно ко мне направлены. Вы назначаетесь начальником тыла 30-й армии. Ваш предшественник генерал Василий Иванович Виноградов назначен начальником тыла Калининского фронта.

Что и говорить, назначения такого я не ожидал.

- Понимаете, двадцать лет пробыть на командных должностях, а теперь в тыл, - с горечью в голосе сказал я.

- Товарищ Коньков, сейчас многие строевые командиры, подобно вам, вынуждены переквалифицироваться, обстановка заставляет, мы формируем из опытных командиров армейские и фронтовые органы тыла. Надеюсь, оправдаете наши надежды, 30-я армия должна иметь надежный, боеспособный тыл, завтра же и выезжайте в район Клина.

То, что произошло в кабинете начальника Тыла Красной Армии, меня не обидело, но, признаюсь, крепко задело самолюбие. Медленно шел я по коридору и никак не мог отделаться от назойливой мысли: "Вот, Коньков, дослужился". В мирное время тыловую службу именовали интендантской. Сам я не очень-то в ней разбирался, старался требовать с интендантов по всей строгости.

Первые месяцы войны показали, что наш тыловой организм нуждается в перестройке. И в августе 1941 года вышел приказ Народного комиссара обороны СССР об организации Главного управления тыла Красной Армии, управлений тыла фронта и армий и Положения об этих управлениях. Этим приказом учреждались должности начальника Тыла Красной Армии и начальников тыла фронтов и армий; На фронтах и в армиях начальники тыла являлись заместителями командующего и одновременно подчинялись начальнику Тыла Красной Армии. Мера была принята своевременно. Она предусматривала сокращение состава фронтового и армейского тыла, улучшение управления им в целях придания большей мобильности. Тылы приближались к войскам.

Все это я понял сразу и воспринял как новое, разумное. Но вот сразу не смог смириться с назначением. Все-таки во мне жила командирская натура.

Ехал в штаб армии, готовился к встрече с ее командующим генерал-майором Д. Д. Лелюшенко. Мы были с ним знакомы. Вместе служили в Московском военном округе, нередко встречались на различных совещаниях"

- А, старый знакомый, - пожимая мне руку, громко приветствовал он, слышал, слышал, что к нам назначен. Ну что ж, входи быстрее в курс, в войска чаще наведывайся, денька через два зайди ко мне.

Я познакомился с работниками штаба армии, изучил задачи, которые она решала, уяснил тыловую обстановку. Вопросов набралось много. С ними и пришел к Д. Д. Лелюшенко.

- Вовремя явился, - лицо командарма было озабочено, - надо срочно побывать у танкистов полковника Ротмистрова, изучить, как они готовы к предстоящим боевым действиям. По пути загляни в подвижной отряд к генералу Чанчибадзе.

И закрутились мои дороги. Я понимал, что командующий посылал меня в эти горячие точки не ради праздного любопытства. Придирчиво, скрупулезно вникал на местах в организацию своей службы, изучал людей, от которых во многом зависели наши общие успехи. Уже первые наблюдения, полученные у Ротмистрова и Чанчибадзе, оставили приятное чувство. Соединения были обеспечены в основном нормально, жалоб, серьезных нареканий в наш адрес у командиров не было.

Обо всем этом и доложил командующему, когда вернулся в штаб.

В начале декабря наша армия перешла в наступление на клинском направлении, стала подчиняться штабу Калининского фронта. События раскручивались с молниеносной быстротой, обстановка менялась в день несколько раз. И важно было не упустить ничего существенного в такой ситуации, постоянно знать обеспеченность частей и соединений горючим, боеприпасами, продовольствием.

Поехал в те дни в передовые наши подразделения. Сам того не замечая, оказался в роте, готовящейся к атаке. Здесь увидел генерала Д. Д. Лелюшенко. Он удивленно вскинул бровь.

- Товарищ командующий, - доложил я, - выполняю ваше приказание. Бойцы и командиры одеты, обуты, накормлены, всем по норме обеспечены.

- Теперь срочно поезжай в тыл, но там не засиживайся, наведывайся чаще в войска, - распорядился он.

Я недолго пробыл в 30-й армии. Однажды получил распоряжение от начальника тыла Калининского фронта генерала В. И. Виноградова срочно прибыть к нему. Встретил Василий Иванович меня дружелюбно. В подробности при беседе не вдавался. Чувствовалось, положение дел он знал хорошо, был обо всем информирован. Сообщил, что есть приказ о моем назначении в 39-ю армию к генералу И. И. Масленникову.

...О Василии Ивановиче Виноградове у меня остались самые хорошие воспоминания. В тыловую службу он пришел с командной должности. Строгость, пунктуальность, высокая требовательность так и остались в его характере. Обстоятельства сложились так, что после войны я некоторое время работал под его началом.

Генерал Виноградов возглавлял Тыл Советской Армии, а я в его аппарате занимал должность начальника управления службы тыла Министерства обороны. Припоминается такой случай. Василий Иванович срочно потребовал от начальника управления снабжения горючим данные о том, как снабжены горючим войска Дальневосточного военного округа. Тот не смог дать самые свежие данные, поскольку звонить в Хабаровск из-за большой разницы во времени не было смысла. Естественно, мой коллега попал в неприятное положение.

Я решил как-то смягчить обстановку. Пользуясь добрыми товарищескими взаимоотношениями с генералом Виноградовым, пришел к нему и рассказал о сложившейся ситуации.

- Значит, защитником решил стать? - миролюбиво спросил он. - Лучше бы научил этого начальника выполнять свое дело...

Свое дело... Очень точно сказано. Нет, пожалуй, в нашей жизни такой сферы деятельности людей, где бы точность, строгость и порядок были в столь огромной цене, как в армии. Порой и один человек может запутать дело, нанести непоправимый вред огромному коллективу людей. К нашему большому сожалению, такое случалось и на войне. Из-за неразберихи, порожденной неаккуратностью, несерьезностью отдельных товарищей, создавались двусмысленные ситуации, на распутывание которых, как мы знаем, война не отводит времени.

Что-то подобное мне пришлось испытать, когда я прибыл в 39-ю армию. Положение к тому моменту в районе Ржев - Ярцево создалось для армии напряженное. Продвижение ее вперед застопорилось. Части оказались втянутыми в своеобразную горловину и были зажаты с трех сторон противником. И многое для активизации боевых действий наших сил должен был сделать штаб тыла со всеми его службами.

Штаб я разыскал в Андреаполе. Тут же располагалась станция снабжения. Познакомившись с подчиненными командирами, поинтересовавшись их планами, поспешил через Нелидово и Белый в штаб армии. С трудом его отыскал. Представился командарму генерал-лейтенанту И. И. Масленникову.

- Как вы нас разыскали? - искренне удивился он. - А мы ждем вас, постарайтесь поскорее вникнуть в наши нужды и завтра зайдите ко мне.

Генерал Масленников был спокоен. Ни суетливости, ни раздражительности я не уловил в его поведении. Он коротко, толково отдавал распоряжения, пытаясь найти выход из возникших сложностей.

На следующий день командарм сказал мне, что о всех трудностях в обеспечении частей и соединений горючим, продовольствием, боеприпасами он доложил в Москву генералу А. В. Хрулеву. Вот-вот оттуда должен приехать представитель. Командарм пожаловался на то, что его по рукам и ногам, связывают находившиеся в армии в большом количестве лошади. Их нечем было кормить.