Время далекое и близкое

Вернувшись в Тулу, я первым делом позвонил Василию Гавриловичу Жаворонкову. Он порадовался вместе со мной успешно проведенным переговорам, задушевно сказал:

- Для тебя, Василий Фомич, дверь моего кабинета всегда открыта.

Коммунист Жаворонков... Он поражал меня своей энергией. Сколько забот было у первого секретаря обкома?! Оружейные заводы, научные учреждения, сельские райкомы, транспорт и многое-многое другое. Все это требовало постоянного внимания, четкой организации. И за все это отвечал в первую очередь он, первый секретарь. Для него партийная работа была вечным экзаменом. Выдерживал он его с честью, потому что хорошо к нему готовился, потому что его жизнь сливалась с жизнью сотен партийных коллективов. Письменный стол, заседания, точные формулировки принятых конкретных партийных решений - это было лишь частью его дела. Основное же - живая связь с коммунистами, воспитание и организация людей. Для него не было встреч дороже, чем встречи в цехах, в поле, на стрельбище. Оружием коммуниста Жаворонкова было слово. Умное, конкретное, справедливое, оно становилось делом, а ведь доброе дело и есть цель всех усилий партийного работника.

Мы нередко встречаемся с Василием Гавриловичем Жаворонковым. Вспоминаем нашу молодость. Я с гордостью смотрю на Звезду Героя, которая горит на груди моего друга. Получил он ее в 1977 году, вскоре после присвоения Туле почетного звания "Город-герой" и вручения медали "Золотая Звезда". Награда заслуженная, справедливая. Велика заслуга этого человека, одного из организаторов обороны Тулы, вместе со своими земляками отстоявшего родной город от гитлеровских полчищ.

Наверное, мало найдется городов, встреча с которыми меня волновала бы так, как с Тулой. Здесь прошла моя командирская молодость. Здесь вырос до командира дивизии. Я выхожу из вагона, вместе с другими оказываюсь на шумной и нарядной привокзальной площади. Вроде и недавно здесь был, но не узнаю города. Улицы, похожие на проспекты, широко разметнулись в новых районах. Иду пешком, забыв о возрасте, любуясь близким и родным мне городом. Прохожу по проспекту имени В. И. Ленина, останавливаюсь на площади Победы, долго вспоминаю годы далекие и близкие у стелы Героям Советского Союза - тулякам, павшим в Великую Отечественную войну.

Как много повидавший и переживший человек не могу не сказать вот о чем. Тула и туляки свято хранят лучшие традиции, заложенные коммунистами, в том числе Василием Гавриловичем Жаворонковым и его товарищами по партийной работе.

Я не раз потом бывал у приветливого хозяина этого кабинета. Приходил с радостью, с заботами. Здесь меня всегда понимали и были в любую минуту готовы помочь. Работники обкома и горкома партии охотно встречались с нами. Они выступали с лекциями и докладами перед личным составом. Приезжали пострелять в полковой тир, внимательно изучали армейскую жизнь и, как я убеждался, по-человечески тонко, по-партийному чутко реагировали на наши просьбы. В период учебных сборов работники горкома партии постоянно находились в части, влияли на весь процесс обучения и воспитания призывной молодежи.

Десять дней прошло после моего возвращения из Москвы. За это время мы успели построить закатные сараи, надежно укрыть всю боевую технику. Люди больше не отрывались без нужды от занятий. Полк занимался нормальной плановой боевой и политической подготовкой.

В это же время состоялась у меня встреча с командиром дивизии.

- Как вам удалось сделать это все? - показал он в сторону капитально отстроенных боксов.

Пришлось рассказать ему о том, что я пережил за последние дни. Комдив молчал. Он ни разу не прервал меня. А выслушав, тихо сказал: "О ваших добрых товарищеских связях с Жаворонковым и работниками горкома партии много наслышан. У меня, к сожалению, такого тесного контакта с ними не получилось. Все думал, что обкому и горкому не до дивизионных неурядиц, а вот вы, Василий Фомич, это мнение опровергли".

Теперь я уже молчал. Да и что можно было ответить? Человек в моем положении меньше всего должен был беспокоиться о том, что и как о нем подумают в обкоме. Я обращался за помощью к коммунистам, которые проводили в жизнь политику партии. Верил, что меня поймут и, что самое главное, поддержат. У коммуниста постоянной должна быть вера в то, что он делает.

Все лето и осень 1937 года подразделения полка провели на полигоне. Люди втянулись в учебу, радовали стабильными результатами в стрельбе, на учениях действовали инициативно, с подъемом.

Я старался выбирать время, чтобы не упускать из поля зрения тех командиров, к которым мы имели претензии. Как-то так получилось, что к Воропаеву я наведывался чаще, чем к остальным. Подкупала в этом командире серьезность, с которой он теперь относился к обучению и воспитанию подчиненных, к самостоятельной работе. На базе его роты мы неоднократно проводили показные занятия с остальными командирами подразделений. Воропаев проявлял себя вдумчивым, зрелым командиром.

Василий Петрович брал личным примером. Если он призывал красноармейцев метко поражать цели на стрельбище, то первым выходил на огневой рубеж и все пули посылал в центр мишени. Если он заявлял, что винтовку можно собрать и разобрать за считанные секунды, то сначала это делал сам. Воропаев тренировал подчиненных выносливости на марш-бросках, учил преодолевать в одежде речные преграды. Личный состав охотно откликался на все его начинания. Командование полка, например, горячо поддержало родившееся впервые в дивизии в этой роте снайперское движение.

Бывает, слава кружит головы людям, сбивает их с рабочего ритма. Мы часто ставили в пример остальным командирам Воропаева. И он выдержал испытание славой. Оставался все таким же работящим, внимательным и сердечным к товарищам. Помню, как он волновался на партийном собрании, где мы его принимали в свои ряды. Я тогда почему-то обратил внимание на его руки. Вообще он был, как принято говорить, человеком широкой кости. Так вот руки в этом отношении были очень характерны. Ладонь с добрую сковороду. Пальцы узловатые, чуткие. Они умели одинаково мастерски вести каменную кладку, владеть оружием и нежно гладить головки двух своих дочерей.

У Василия Петровича было много последователей. Это помогало общему делу, придавало нам уверенности в работе, усиливало наш запас прочности. И когда из штаба дивизии сообщили, что полк будет проверять окружная комиссия, я спокойно отнесся к этому известию. Собрал командиров, рассказал о предстоящей проверке, попросил каждого поделиться мыслями, сказать о готовности. Отлично сработала обратная связь. Командиры назвали свои недоделки, пообещали их устранить к названному сроку. Шел доверительный, товарищеский разговор. Мне была понятна уверенность подчиненных. Все они заметно выросли, почувствовали свою силу. И предстоящая проверка была даже желанной, потому что только она могла выявить по-настоящему наши возможности.

Тут меня снова приятно поразил первый секретарь Тульского обкома партии.

- Василий Фомич, - позвонил он, - слышал, к вам серьезные экзаменаторы из Москвы едут. Что ж не похвалишься? Мы считаем, что вся наша областная партийная организация будет держать проверку. Заходи посоветоваться.

Вот такой он был, Василий Гаврилович Жаворонков. Человек неуемный, по-партийному страстный и принципиальный. Годами он был моложе меня, но поражал глубоким знанием жизни, хозяйственной хваткой в работе. Василий Гаврилович привлекал своей эрудицией, воспитанностью.

Военное дело он знал, оборону страны считал святая святых, особенно ревниво относился к продукции, которую производили туляки.

Однажды я был свидетелем такого случая. Заводские товарищи доверили нам испытать усовершенствованную ими винтовку. На стрельбище приехал Жаворонков. Дождавшись, когда очередная смена закончила упражнение, он подошел к одному из красноармейцев и спросил о результатах стрельбы.

- Да что-то неважно бьет, - смущенно сказал тот.

- Ну-ка, попробуем. - И Василий Гаврилович изготовился к стрельбе.

В наступившей тишине громко прозвучали три выстрела. И все три пули метко поразили цель.

- Так и стреляйте, товарищ красноармеец, - напутствовал Жаворонков вконец смутившегося молодого товарища. - Верьте, что туляки не делают плохих винтовок.

...Мы два или три часа просидели в кабинете у первого секретаря обкома, обговорив в деталях порядок подготовки к инспекции, взаимодействие с товарищами из обкома и горкома партии. На следующий же день в подразделениях с докладами и беседами выступили горкомовские лекторы. Они информировали воинов о высоком трудовом подъеме тружеников Тулы, о досрочном выполнении промышленных планов, призвали армейскую молодежь следовать этим патриотическим примерам, достойно выдержать предстоящую проверку. Такие встречи опытных партийных товарищей с красноармейцами и командирами конечно же дали новый импульс на повышение качества нашей учебы. Люди стали еще собраннее, занимались самозабвенно, троечники ни в чем не хотели уступать более подготовленным, дух состязательности охватил всех.

Инспекция прошла успешно. Личный состав получил благодарность Военного совета округа, о многих наших командирах и красноармейцах были опубликованы материалы в окружной газете "Красный воин".

Вскоре тульские рабочие избрали меня депутатом Верховного Совета РСФСР первого созыва. С разрешения командующего округом я отправился в поездку по районам на встречи со своими избирателями.

Об этой поездке потом много рассказывал подчиненным. За одной такой беседой на стрельбище однажды меня и застал Маршал Советского Союза Семен Михайлович Буденный. Только он один, пожалуй, умел так незаметно, без сопровождающих появляться в военных городках. Приезжая в часть, разговаривал с красноармейцами, интересовался их настроением, бытовыми условиями. Горе было тому командиру, который, как говорят, пытался пустить пыль в глаза. С такими у командующего был особый разговор.

- Хочу убедиться, товарищ Коньков, - улыбаясь в усы, - так ли метко стреляют ваши бойцы, как мне о них рассказывали члены комиссии,.

Пять красноармейцев, вызванных командующим, получили патроны и четко, по всем правилам выполнили упражнение. Семен Михайлович сам осмотрел мишени. Как он улыбался! Каждому красноармейцу пожал руку, расспросил о жизни, о родителях, о планах на будущее. Вокруг него сразу образовалось плотное людское кольцо. Вопросы следовали один за другим. Маршал отвечал с юморком, заразительно смеялся. Мы, командиры, учились у командующего искусству общения с людьми, умению находить контакт с аудиторией. Его знали все, и он хотел знать больше о жизни всех. Это делало его доступным и простым в обращении.

Вспоминаю и такой случай. Я участвовал в работе первой сессии Верховного Совета РСФСР, проходившей в Кремле. В перерыве прогуливался по широким и просторным залам. Увидел Семена Михайловича Буденного в окружении смеющихся делегатов. Маршал энергично жестикулировал, в красках рассказывая какой-то эпизод. Я подошел, услышал, что речь идет о Первой Конной. Вдруг рассказчик замолчал и повернулся в мою сторону. И остальные сделали это же.

- А это, товарищи, командир полка Коньков, - представил меня Семен Михайлович. - Вот он здесь заседает и не знает еще, что уже назначен командиром дивизии.

Меня стали поздравлять, желать успехов. Смущенью моему не было предела. Так я узнал о своем новом назначении.

В августе 1938 года вступил в должность командира 84-й стрелковой дивизии имени тульского пролетариата. Мне предстояло ближе узнать командиров частей, глубже вникнуть в ход боевой подготовки. Началась кочевая жизнь. В штабе дивизии появлялся, чтобы отдать необходимые распоряжения, остальное же время мы с группой командиров штаба проводили в частях. Главной задачей таких поездок было помочь упорядочить учебный процесс, наладить учебно-материальную базу, провести инструкторские занятия с командирами. Это необходимо было делать еще и потому, что ожидались новые сборы.

Как-то меня попросил зайти Василий Гаврилович Жаворонков.

- Василий Фомич, это последние ваши и наши сборы, - сообщил он. Правительством принято решение изменить систему воинского обучения, территориальные сборы приписного состава отменяются.

Подробней об этом я узнаю чуть позже из речи Наркома обороны Климента Ефремовича Ворошилова на XVIII съезде партии, на который меня делегировала. Тульская областная партийная конференция в марте 1939 года. Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов взволнованно и горячо говорил о том, что в деле строительства Вооруженных Сил мы не имеем права оставаться на старых организационных позициях, так как этим самым ставим себя в невыгодное положение по отношению к нашим вероятным противникам. Перед нами, командирами, ставилась задача принимать самые энергичные меры в утверждении принципа кадрового строительства в армии.

Новое в жизнь армии входило стремительно. На базе стрелковых полков развертывались дивизии. Бывшие батальоны родного мне 251-го стрелкового полка превратились в полки и подчинялись теперь нашему штабу. Полковники В. П. Сорокин и Н. Б. Ибянский, подполковник И. И. Петухов и майор И. М. Жуков, ставшие командирами полков, были мне хорошо знакомы, считались отлично подготовленными командирами. Познакомился я и с новым комиссаром дивизии Гавриилом Степановичем Должиковым, человеком глубоко партийным, увлеченным своей работой и по-хозяйски основательным.

Всю нашу дивизию вывели в район Серпухова, где проводился большой учебный сбор войск Московского военного округа. Выполняя приказ командующего, мы заняли оборону по правому берегу Оки. Отрыли окопы полного профиля, установили инженерные заграждения, протянули надежную телефонную связь. Мне почему-то казалось, что наш участок не будет на направлении главного удара: дивизия все-таки только-только сформирована. Но я ошибся. Мы оказались на самом ответственном участке обороны.

Вскоре нам сообщили, что соседняя справа дивизия где-то еще на подходе, занять вовремя свои позиции явно не успевает. Как потом выяснилось, это "опоздание" планировалось руководителями учений.

Посыпались вводные. Комбриг Ф. Д. Гореленко, посредник при нашей дивизии, объявил, что один из наших полков попал под губительный артиллерийский огонь наступающей стороны, понес ощутимые потери и начал отходить на запасные позиции. Первым моим желанием было возразить посреднику: уж больно хорошо и надежно закопался в землю личный состав названного полка. Но закон военной игры неумолим, его обязаны исполнять все.

Только я успел дать необходимые распоряжения, как услышал, что меня требуют к Наркому обороны, прибывшему в штаб дивизии. Я увидел большую группу командиров. Климент Ефремович Ворошилов внимательно слушал доклад начальника штаба дивизии полковника Покровского.

- Коньков, я прибыл по вашу душу, - строго сказал нарком. - Части Морозова к реке еще не подошли, портянок в Оке еще не намочили, а вы уже отвели с отличной позиции свой полк. В чем дело?

- Товарищ Нарком обороны, я выполнял вводную посредника...

- А вы и с посредником воюйте, если считаете его распоряжение неправильным. Кстати, кто он? Ах, это вы, Гореленко! Старый знакомый по гражданской войне, можно сказать, однополчанин, разве мы так воевали, как вы сейчас учите?!

- Но ведь в плане учений предусматривался отвод одного полка, попытался оправдаться посредник.

- Семен Михайлович, - обратился нарком к руководителю учений, - надо дать отбой и исправить допущенную ошибку. Маршал Ворошилов привел нам поучительный эпизод из боев на Дальнем Востоке, просил не допускать подобных ошибок, не оставлять без боя отлично оборудованные позиции. Это, предостерегал он, создает у людей недоверие к возможности надежно и успешно обороняться против превосходящего противника.

Был дан отбой. Мы остались на ранее занимаемых позициях. Руководитель учений собрал командиров соединений и посредников. Начальник штаба округа комдив В. Д. Соколовский передал мне записку: "Будьте готовы доложить свое решение по создавшейся обстановке". Посредники выслушали замечания в свой адрес, после чего маршал Буденный обратился ко мне:

- Командир 84-й дивизии, доложите ваше решение.

Я чувствовал себя спокойно. В правильности решения, которое созрело и окрепло еще раньше, был уверен. Поэтому коротко доложил о том, что в создавшейся обстановке отвожу дивизию на тыловой рубеж обороны. Отход прикрываю сводными батальонами, по одному от каждого полка первой линии. Вопросов ко мне не последовало.

- Коньков, вы, наверное, в мою карту смотрели. Утверждаю решение. Действуйте, - одобрительно сказал командующий.

Уже рассветало, когда я вернулся на свой запасный командный пункт. Подчиненные за ночь сумели установить связь со всеми частями. Начальник штаба доложил обстановку. Полки первой линии успешно выполнили запланированный маневр, а батальоны прикрытия продолжали сдерживать натиск частей "северной" стороны.

Конечно, это радовало. В приподнятом настроении я направился к своей палатке. Около нее увидел легковую машину. На пне у входа в палатку сидел начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников, а рядом стояла группа командиров. От неожиданности я остановился. Но, быстро взяв себя в руки, представился и доложил, чем занимаются части дивизии.

- Так это вы и есть тот командир тульского стрелкового полка Коньков, который говорил со мной по телефону? - весело спросил Б. М. Шапошников.

- Так точно, товарищ командарм 1 ранга, это я просил вашей помощи...

- Ну и как, вам помощь оказали?

- Через несколько же дней. Теперь боевую технику храним в надежных и просторных боксах.

- Это хорошо. Надо беречь и по-хозяйски эксплуатировать все то, что нам советские люди дали. Беседовал с подчиненными вам командирами, приятное впечатление они оставили. Скажите, товарищ Коньков, как вы их обучаете? Командарм 1 ранга пригласил всех присесть у палатки. И я рассказал начальнику Генерального штаба о том, что вот уже больше года штаб дивизии, проводя плановые занятия с командирами, стремится давать им знания на ступень выше занимаемой должности. Кстати, подчеркнул я, проводимое учение в какой-то мере должно подтвердить, на правильном ли пути мы находимся.

- Не бойтесь экспериментировать, - поддержал меня Б. М. Шапошников. Приучайте командиров больше мыслить, принимать смелые и рискованные решения. Тактика - дело творческое, не любит, когда ее постоянно втискивают в раз и навсегда заготовленные рамки...

Когда закончилось учение, мы собрали всех командиров и политработников дивизии. Разговор шел о действиях личного состава, о роли командира в бою. Я рассказал собравшимся о нашей беседе с командармом 1 ранга Б. М. Шапошниковым, о тех требованиях, которые предъявлял он к командному составу. Слушали меня внимательно. Несколько человек, потом выступили. Говорили они о том, что не имеют права учиться по старинке, призвали товарищей настойчиво совершенствовать личную выучку, командирское мастерство.

Да, на всю жизнь запомнились мне слова Бориса Михайловича Шапошникова, сказанные, на прощание:

- Умейте в атаках быть осмотрительным. И пусть начальники реже приходят "по вашу душу", - улыбнулся командарм 1 ранга.

Эти слова вспомнил к тому, что после окончания учения пришлось выслушать замечания командующего округом. Случилось это на параде войск. Части дивизии прошли, строевым шагом мимо трибуны командования. Вдруг я услышал, что меня вызывают к маршалу С. М. Буденному.

- Товарищ Коньков, - строго сказал он, - вы доказали, что управлять боем умеете, докажите теперь, что ваши бойцы могут отлично маршировать тут у них пока не все получается...

Вот так для меня начиналось вхождение в должность командира дивизии. Были нарекания, замечания вышестоящего командования. Были оплошности. Я относился к ним очень серьезно. Старался, чтобы одни и те же ошибки не повторялись. Считаю, это унижает человека, а командира - вдвойне. Нам, командирам, тогда было с кого брать пример. Мы наизусть знали биографии М. В. Фрунзе, К. Е. Ворошилова, С. М. Буденного, Б. М. Шапошникова, других полководцев и военачальников. Жизнь этих замечательных людей, их славные боевые дела во имя Родины, своего народа давали нам много ярких примеров для подражания. Каждый из них научил чему-то новому, необходимому. А мне еще довелось встречаться, беседовать с ними. Я высоко ценил в них чуткость, внимание и дружелюбие. Стремился быть похожим на этих истинно партийных людей.

Добрых дел на счету личного состава 84-й стрелковой дивизии было немало. Большим событием в ее жизни считалась переброска огромного парашютного десанта в тыл "противника" на больших тактических учениях Белорусского военного округа осенью 1936 года. Свыше 400 километров бойцы в полном боевом снаряжении пролетели на самолетах. В назначенном районе они десантировались на парашютах в тылу у "противника" и немедленно приступили к выполнению боевой задачи.

Военным атташе капиталистических государств, присутствовавшим на учениях, ничего подобного не приходилось видеть ни в одной армии. Лишь спустя четыре года Германия и другие страны стали применять в массовом масштабе парашютные десанты.

На учениях в Московском военном округе 84-я стрелковая дивизия была успешно переброшена на самолетах из Тулы в район города Горький.

Памятным для соединения было участие на учениях в районе Малоярославец - Медынь зимой 1937 года. Тогда особенно отличились наши артиллеристы, показавшие немало примеров отличной боевой выучки. Так, командир орудия В. Савин, действуя в составе батареи, быстрее всех изготовился к бою против танков "противника", внезапно атаковавших батарею, и открыл по ним меткий огонь.

Не менее умело и энергично действовал на этих учениях помкомвзвода 2-й батареи А. Абрамов. Находясь в резерве, батарея расположилась на отдых. Были приняты все меры боевого охранения. Вскоре огневики, приводившие материальную часть в порядок, заметили сигнал наблюдателя о появлении группы "противника" со стороны леса. По команде А. Абрамова орудия были развернуты в направлении леса, и "противник" был встречен картечью.

Нам приходилось в то время многому учиться. Красная Армия и Военно-Морской Флот все лучше оснащались технически. Совершенствовалась организация комплектования Красной Армии, ее обучение и воспитание. Все это диктовалось сложностью международной обстановки.

В новых условиях перед командирами и политработниками, партийными и комсомольскими организациями дивизии встали неизмеримо более сложные и ответственные задачи по повышению политико-морального состояния личного состава. Для успешного решения этих задач создавались полнокровные партийные и комсомольские организации в подразделениях и частях.

С командным составом систематически проводилась марксистско-ленинская подготовка, причем наиболее важные проблемы обсуждались на сборах в масштабе дивизии. Была развернута широкая сеть партийного и комсомольского просвещения. С красноармейцами и младшими командирами проводились политзанятия и политинформации. Агитаторы, беседчики - члены партии и комсомольцы - в своих отделениях, взводах проводили беседы о военной присяге, о том, как сохранить оружие или оказать помощь товарищу в боевой обстановке.

Стояла глубокая осень 1939 года. В один из тех дней мне позвонил Василий Гаврилович Жаворонков:

- Василий Фомич, выбери время, загляни к нам.

То, что я увидел в кабинете первого секретаря обкома, меня приятно удивило и обрадовало. На столах, стульях, диване лежали теплые рукавицы различных фасонов. Надо сказать, морозы в Туле к концу ноября тогда доходили до 30 градусов.

- Вот это русское секретное оружие, - хитро улыбнулся Василий Гаврилович, - изготовили для твоих бойцов, Василий Фомич, туляки. Люди шили их с любовью, вдохнули в них тепло...

Из Тулы штаб дивизии уезжал с первым эшелоном. Без каких-либо осложнений мы добрались до Клина. Тут меня разыскал военный комендант, пригласивший срочно к телефону для разговора с начальником штаба округа генералом В. Д. Соколовским.

- Следуйте через Ленинград на Карельский перешеек, - услышал в трубке знакомый голос. - Поступаете там в распоряжение командующего 7-й армией. Немедленно пересаживайтесь в пассажирский, в Ленинграде в штабе фронта узнаете место выгрузки и сосредоточения дивизии.

Выехали мы вместе с комиссаром дивизии Гавриилом Степановичем Далашковым. В Ленинграде прямо с вокзала отправились в штаб 7-й армии. Там принял нас начальник штаба комдив Никандр Евлампиевич Чибисов. Выслушал доклад, сообщил, что вечером мы должны будем встретиться с командующим 7-й армией командармом 2 ранга К. А. Мерецковым...

Переброска частей дивизии в оперативный район Руукки (55 километров северо-западнее Куоккала) совершалась комбинированным маршем. К исходу дня 4 февраля части сосредоточились: Руукка, Ханоомяки, Пейппола. До линии фронта было не более 10-12 километров. Отчетливо слышались раскаты артиллерийской стрельбы, видны были трубы печей сожженных белофиннами населенных пунктов. Отсутствие жилья нас не пугало. Бойцы и командиры ускоренными темпами сооружали землянки. Несмотря на леденящий ветер, 40-градусный мороз и усталость, все работали с подъемом.

По-прежнему продолжалась боевая учеба. Политзанятия проводились за укрытиями от ветра под открытым небом, так как в землянках группы не помещались. Затем колонны взводов и рот расходились по лесу на тактическую, огневую или строевую подготовку.

Шли последние приготовления к боям. Командиры изучали район предстоящих баталий, готовили карты.

По оперативно-тактическому признаку главную оборонительную полосу белофиннов можно было разделить на четыре укрепленных сектора, выделив в особую группу укрепления города Выборга. Эти секторы запирали основные операционные направления на город Кексгольм, станцию Антреа и город Выборг.

Наша дивизия вступила в бой 14 февраля и действовала в третьем секторе - Лейпясуо - Сумма - на правом фланге 123-й стрелковой дивизии. Должен сказать, что третий сектор по количеству железобетонных огневых точек и по силе инженерных заграждений был самым мощным и оборонялся двумя пехотными дивизиями противника с большим количеством пулеметов и противотанковых орудий. Он перехватывал основные пути на Выборг.

Наиболее сильная комбинация препятствий, которые встречались перед передним краем укрепленной полосы, была создана следующим образом: 1-я линия - проволочные заграждения в 3-5 рядов кольев, 2-я линия - в 10-30 метрах - гранитные надолбы в 3-5 рядов, 3-я линия - в 15-10 метров от надолб - противотанковые рвы, 4-я линия - на расстоянии до 50 метров от противотанкового рва - проволочные заграждения в 3-5 рядов кольев. Вся эта система препятствий прикрывалась сильным фланговым огнем и фронтальным артиллерийско-минометным огнем, имевшим целью задержать наши танки и отрезать пехоту от танков. Мощные железобетонные и гранитно-земляные укрепления, суровые природные условия создали нашим воинам неимоверные трудности.

Запомнился мне подслушанный в те дни разговор двух бойцов.

- Слышь-ка, рассказывают, этот Маннергейм такого наколбасил, всю землю вздыбил, в бетон ее взял и водой кругом облил, чтобы мы не прошли.

- Пройдем, зубы у нас крепкие, стальные, с любым бетоном справимся, а по скользкому-то быстрее добежим до них...

Мы не скрывали от бойцов, что их ждут тяжелые испытания. И готовили их к действиям в столь сложных условиях. На занятиях они тренировались приемам боя в лесистой местности, учились преодолевать плотно заминированные участки, прорывать системы мощных железобетонных укреплений.

Навыки, приобретенные на этих занятиях, вскоре пригодились.

В первый день штурма 11 февраля 1940 года наибольшего успеха добилась 123-я стрелковая дивизия. Во время артиллерийской подготовки подразделения дивизии постепенно накапливались на переднем крае, и, как только артиллерия перешла к поддержке атаки огневым валом, пехота, не удаляясь от него далее 200 метров, двигалась за ним одновременно, вместе с саперами, подготавливая проходы для танков в надолбах, минных полях и противотанковых рвах. Танки, проникая через проделанные саперами и пехотой проходы, своим огнем и гусеницами подавляли ожившие огневые точки. Артиллерия, находившаяся в боевых порядках пехоты, помогала танкам подавлять появлявшиеся противотанковые пушки и тем самым ограждала танки от излишних потерь. Тесное боевое взаимодействие всех родов войск определило успех этого наступления в районе высоты с отметкой 65,5.

К исходу дня 123-я стрелковая дивизия вклинилась в оборону противника на полтора километра, овладела рядом важных опорных пунктов, уничтожила 8 дотов и около 20 дзотов. К 1.4 февраля в полосе наступления этого соединения глубина вклинения составила уже 6-7 километров, а по фронту прорыв был расширен до 6 километров. Был полностью разгромлен узел укреплений в районе Суммы. А это 12 дотов и 39 дзотов! Главная полоса линии Маннергейма была прорвана, и командование фронта приняло решение ввести в прорыв 84-ю стрелковую дивизию.

Тем временем части нашей дивизии подтягивались в район высоты с отметкой 65,5. Поздно ночью 13 февраля я получил боевой приказ за подписью командира 50-го стрелкового корпуса комбриг Гореленко. В нем говорилось о том, что 84-й стрелковой дивизии к 10.00 14 февраля развернуться на фронте болото Волосуо - отм. 56, без высоты с горизонталью 65 и, наступая за правым флангом 123-й стрелковой дивизии в направлении Лампела, содействовать продвижению 90-й стрелковой дивизии на Лейпясуо. По достижении дороги Ойнала - Лехтола один полк выдвинуть на высоты в районе Тоймела для прикрытия с направления Лейпясуо. К исходу дня 14 февраля овладеть районом Лампела.

В дальнейшем дивизии предписывалось продолжать наступление на Кямяря.

Из данных разведки мы с начальником штаба дивизии полковником И. И. Терещенко знали о тех сложностях, которые нас ожидали на направлении наступления. По сути дела, двигаться мы могли только по одной дороге. Вправо и влево от нее - глубокие снега. Это условие в какой-то мере отразилось и в боевом приказе. 344-му стрелковому полку предстояло наступать в направлении Лампела. 41-й стрелковый полк должен был к исходу 14 февраля овладеть районом восточнее озера Кильтен - Лампи. 201-й стрелковый полк наступал за 344-м, обеспечивая его наступление с правого фланга. Полкам придавалось по артиллерийскому дивизиону и взводу саперов.

Рано утром 14 февраля меня вызвал командующий 7-й армией командарм 2 ранга К А. Мерецков, находившийся на участке ввода дивизии в прорыв вместе с начальником артиллерии Красной Армии комкором Н. Н. Вороновым.

- Товарищ Коньков, - спросил командующий, - готова 84-я к наступлению?

- Готова, товарищ командующий.

- Тогда - вперед! Наступайте в направлении на станцию Кямяря. Желаю успеха!

Продвижение в районе прорыва было стремительным. Чуть медленнее поспевали подразделения, действовавшие ближе к лесным опушкам. Без лыж бойцы с трудом преодолевали глубокие снежные сугробы.

Но людей уже ничто не могло остановить. Мне доложили, что 9-я рота 41-го стрелкового полка, продвигавшаяся в головном дозоре, достигла рощи "Молоток". Как только бойцы углубились в лес, справа и слева начали раздаваться выстрелы "кукушек" (сидящие на деревьях финские стрелки шюцкоровцы, вооруженные автоматами). Появились раненые, убитые. Наступление приостановилось.

Я немедленно приказал командиру 41-го стрелкового полка майору И. Петухову, чтобы он силами 8-й и 9-й рот очистил от врага рощу "Молоток". Удар наших рот был так стремителен, что следующую рощу "Фигурная" противник сдал почти без боя. Было уничтожено в этих стычках много вражеских солдат, захвачено снаряжение, оружие.

Действуя на правом фланге 123-й стрелковой дивизии, наша 84-я в ночь на 17 февраля, после занятия названных выше рощ, продолжала наступление на станцию Кямяря.

Неизвестность обстановки, труднопроходимые дороги создавали много осложнений. На одном из участков в роще, прикрывавшей фланг полка, вышла заминка. Бойцы под огнем противника буквально утонули в сугробах. И тут среди них появился политрук А. Пороскун. Большой жизнелюб и весельчак, он нашел что сказать своим бойцам.

- А ну, товарищи, покажем врагу, что мы и через сугробы умеем перелетать! - громко крикнул он.

Бойцы стремительно преодолели сыпучую, затягивающую снежную трясину и окружили вражеский дот. Только на земле остался лежать политрук. Он был ранен и не мог двигаться. Узнав о ранении, любимого политрука, бойцы яростно атаковали дот и уничтожили его гарнизон.

Я постоянно требовал докладов от командира 41-го стрелкового полка майора Петухова. От успешного продвижения его подразделений многое зависело. И вот мы получаем известие о том, что роты полка при выходе к высоте с отметкой 72,7 попали под сильный пулеметный, минометный и артиллерийский огонь противника и остановились.

- Перед нами сплошные доты и надолбы, - услышал я в трубке взволнованный охрипший голос Петухова.

- Поставьте задачу командиру первого батальона старшему лейтенанту Челышеву, он знает, что надо делать в такой ситуации, - как можно спокойней посоветовал я.

Старший лейтенант И. Челышев одним из первых командиров в дивизии освоил приемы борьбы с дотами. С помощью саперов и артиллеристов он быстро и надежно подавлял долговременные огневые точки врага. И в этот раз его пехотинцы во взаимодействии с саперами и артиллеристами преодолели проволочные заграждения, подорвали противотанковые надолбы, овладели тремя дотами и выбили противника с высоты.

Путь к станции Кямяря был открыт. К исходу 17 февраля части 41-го и 344-го (командир полка майор И. Жуков) стрелковых полков при поддержке 13-й танковой бригады заняли станцию.

Первые дни боев обогатили нас бесценным опытом. Штаб дивизии, штабы полков стремились быстрее обобщать его, помогали бойцам и командирам быстрее перенимать новые, более эффективные приемы ведения борьбы в лесах, со многими высотами и дикими скалами. Личный состав стал действовать более осторожно, умело маскировался, быстрее находил и уничтожал вражеских "кукушек", которые вначале задерживали продвижение целых подразделений и нередко многих бойцов и командиров выводили из строя. Каждый теперь понимал, что привычки мирного времени делать многое условно в бою приводят к ненужным жертвам. Связисты уже более не тянули провод по дорогам, а прокладывали его в стороне, метрах в 200-300, и тем самым сохраняли телефонную линию от повреждения танками и автотракторным транспортом. Улучшилось взаимодействие артиллерии с пехотой. Мы научились быстро ликвидировать создававшиеся на дорогах так называемые "пробки".

Как всегда, был чрезвычайно высок боевой дух наших бойцов и командиров. Примеры героизма множились от боя к бою. 41-й полк, не задерживаясь в Кямяря, повел наступление дальше. За ним, во втором эшелоне, двигался 201-й стрелковый полк (командир полка полковник В. Ибянский). Внезапно его бойцы попали под хорошо организованный огонь пехоты и артиллерии противника. Пулемет, находившийся неподалеку от наблюдательного пункта командира полка, вдруг смолк. Комиссар полка И. Зайцев подозвал помощника начальника штаба полка капитана М. Москаленко и приказал ему выяснить причину. Москаленко нашел обоих пулеметчиков убитыми. Тогда он сам лег за пулемет и стал наблюдать. Через некоторое время заметил, как ветви высокого дерева качнулись, осыпав снег. Тут же раздалась короткая очередь пулемета Москаленко. Когда наши бойцы пошли в наступление, они увидели лежавшего под деревом тепло одетого снайпера - "кукушку".

В ночь на 21 февраля, используя проделанные саперами в надолбах проходы, 7-я рота 41-го полка сломила сопротивление отдельных групп противника и вышла в район, что в полукилометре юго-западнее Пиен-Перо. Утром 22 февраля туда же подтянулись и остальные два батальона полка, которые вскоре перерезали дорогу, идущую от Пиен-Перо к Куеисто. Большинство подразделений в этот район мы перебросили на танках 355-го отдельного танкового батальона.

В тот же день, после двухчасовой артиллерийской подготовки, 201-й полк перешел в наступление: 1-й батальон занял северо-западную окраину Пиен-Перо, 2-й батальон сосредоточился несколько западнее дороги, вплотную к 41-му полку. Однако 2-й батальон не смог занять деревню Хямяля, что отрицательно сказалось на дальнейших боевых действиях дивизии в этом районе.

20 февраля 344-й полк, не разведав силы противника, прошел мост в районе Поляны и попал под сильный огонь минометов, пулеметов, автоматов врага. Пришлось приостановить наступление. Местность не позволяла подразделениям полка развернуться: обход в направлении реки Перо-Йоки был минирован. Танки не могли преодолеть рва и прийти на помощь полку. Артиллерия дивизии также не могла поддержать полк, так как его подразделения находились на очень близком расстоянии от врага.

Противник, не встречая серьезного сопротивления на своем левом фланге, где действовала соседняя дивизия, сосредоточил всю мощь удара по 344-му стрелковому полку. Майор Жуков доложил мне о растущих потерях. Я приказал ему немедленно отвести батальоны на станцию Кямяря и привести подразделения в порядок.

Ситуация к 22 февраля сложилась такая. 41-й полк, первый и второй батальоны 201-го полка сосредоточились для наступления в районе озера Пиен-Перо. Противник, воспользовавшись тем, что северо-восточнее и южнее озера безымянные высоты с отметками 28,1 и 45,0 нашими частями не были закреплены, в 14.00 22 февраля вновь занял указанные пункты, отрезав таким образом наши подразделения.

В течение 22, 23 и 24 февраля части дивизии вели ожесточенные бои, вырываясь из вражеского окружения.

.Лютовал враг. Лютовал и мороз. Ни укрытий, ни палаток у нас не было. От пронизывающего ветра не спасали и глубокие сугробы. Без горячей пищи люди быстро теряли силы. Усталость предательски наваливалась на них, клонила ко сну. Комиссар 41-го стрелкового полка Иван Дмитриевич Зайцев вместе с несколькими товарищами перебирался от укрытия к укрытию.

- Не спать, друзья, не спать, - раздавался его мужественный голос, мороз навеки усыпит...

А люди буквально валились с ног. Можно ли было в этих условиях предпринять что-либо действенное?

- Бойцы, вы слышите выстрелы? - нарушая все правила скрытности, громко крикнул комиссар полка. - Это наши боевые товарищи идут нам на выручку, давайте объединим усилия, ударим вместе по врагу.

Призывы его были настолько убедительными, голос звучал так страстно, что усыпляющее оцепенение слетело прочь. Бойцы поднялись за своим комиссаром и ударили в том направлении, откуда раздавались выстрелы. Натиск группы комиссара был настолько сильным и неожиданным для противника, что он вынужден был отступить.

Подразделения несли потери. Командир 41-го стрелкового полка майор Петухов доложил мне, что смертельно ранен командир 1-го батальона капитан И. Майборода. Командование подразделением принял старший политрук И. Сукачев.

Положение дивизии тем временем оставалось чрезвычайно тяжелым. Противник все больше сжимал кольцо окружения и вел почти непрерывный ураганный артиллерийский и минометный огонь по нашим частям. Тылы отрезаны. Подвезти боеприпасы было невозможно. В подразделениях начали использовать трофейное оружие, благо патронов к нему было очень много.

Я находился на командном пункте дивизии. Со мной рядом был и комиссар дивизии Гавриил Степанович Должиков. Многое мы с ним думали передумали в те тревожные дни. Оба понимали, что без танков нам не поправить положение. К исходу 23 февраля я связался по телефону с командиром 50-го стрелкового корпуса комбригом Ф. Д. Гореленко. Доложил ему создавшуюся ситуацию. Комбриг оценил сложность положения и прислал две роты танков.

На боевые машины первой роты я приказал посадить десант, которому поставил задачу скрытно обойти противника с фланга, посеять в его тылу панику. Вторая рота придавалась пробивающему кольцо окружения батальону.

Мне надо было самому разобраться в обстановке, в которой оказались 41-й полк и два батальона 201-го полка. Данные, получаемые от разведки и по телефону, были противоречивы. Вот почему я принял решение двигаться в танке вместе с наступающим батальоном. В другую боевую машину сел полковой комиссар Должиков.

Танки быстро сделали свое дело. Пройдя по проделанным саперами проходам в надолбах, танкисты, ведя огонь да ходу, сбили вражеский заслон. Уверенно и дерзко действовали наши стрелки, забрасывавшие доты гранатами. Уже затемно, прорвавшись через кольцо врага, мы прибыли в 41-й стрелковый полк.

В 4 часа утра 24 февраля нас с комиссаром дивизии пригласили на партийное собрание. Пришли на него и много беспартийных. Собравшиеся выслушали информацию комиссара батальона старшего политрука А. Белова, временно исполняющего обязанности комиссара полка, о положении, в котором находился полк. На лесной поляне я встретил своего старого знакомого капитана В. Воропаева. Лицо его было обморожено. Но держался он молодцом. Первым взял слово после А. Белова, заверил коммунистов, что его рота не подведет в бою. За ним выступил беспартийный младший лейтенант И. Краснов и заявил:

- Я иду в бой коммунистом и буду бить врага не жалея своей молодой жизни.

В боевой обстановке неожиданно ярко раскрылся командирский талант старшего политрука Ивана Дмитриевича Сукачева. 26 февраля в наступлении на высоту Безымянную он принял дерзкое решение. Одним станковым пулеметом на участке наступления батальона отвлекал внимание противника, а весь личный состав под покровом ночи ползком отвел на 150-200 метров вправо в овраг, сосредоточил у самой высоты и начал готовить атаку.

Ночь. По рыхлому снегу бойцы подползали все ближе и ближе к высоте. Когда до окопов оставалось метров 50-70, поднялись коммунисты, комсомольцы. Они увлекли за собой остальных. По окрестностям далеко разнеслось родное, русское "Ура!"

Враг, не выдержав атаки, в панике бежал, поджигая по пути жилые дома и другие строения. Командир батальона Сукачев, шагая в цепи наступающих, как истинный пропагандист, тут же разъяснил бойцам сущность этих действий врага. Он говорил бойцам, указывая на пламя пожарищ:

- Смотрите, враг сжигает жилища мирного населения, угоняет народ из населенных мест. Почему он поступает так, товарищи бойцы? Враг поступает так потому, что боится собственного народа, который не простит ему преступных его действий!

Через день в листовках Политического управления 7-й армии, сброшенных с самолета, бойцы с большой радостью читали: "Под руководством старшего политрука Сукачева батальон напал на противника, уничтожил несколько рот пехоты, взорвал три дзота, захватил 130 винтовок, два станковых и 17 ручных пулеметов, 100 000 патронов, два автомата, 150 пар сапог и кухню с горячей кашей.

Товарищи бойцы!

Дружное взаимодействие пехоты, артиллерии и танков - залог успеха в бою. Внезапные и смелые ночные действия батальона Сукачева решили участь врага, умножили славу советского оружия, обеспечили выполнение боевого приказа.

Вперед, на захват Выборга, за нашу Родину! За Сталина! Вперед, на полный разгром и уничтожение врага!"

В те дни И. Сукачев был награжден орденом Ленина.

В последних числах февраля части дивизии наступали успешно.

25 февраля подразделения 41-го стрелкового полка разорвали кольцо окружения. Батальон под командованием И. Сукачева дерзко атаковал противника, занимавшего высоту. В бою было уничтожено до батальона вражеской пехоты.

Меня вызвали в штаб корпуса. Там находился командарм 2 ранга Мерецков. Он заслушал мой доклад, одобрительно сказал:

- Это очень хорошо, что так крепко ударили по неприятелю. Развивайте наступление в направлении станции Перо.

Свежее других был 344-й стрелковый полк. Я вызвал на НП его командира майора Жукова и поставил ему задачу посадить личный состав на танки, прорваться в тыл противника и захватить станцию Перо.

Эту задачу полк Жукова выполнил успешно. Десант неожиданно для врага ворвался на станцию, противник в панике бежал, части дивизии без потерь заняли станцию Перо, гвоздильный завод, захватили 100 ящиков с артиллерийскими снарядами, около 1000 килограммов взрывчатых веществ, 3 танка "Виккерс", батарею 76-миллиметровых пушек и несколько десятков тонн колючей проволоки.

Начиная с 4 и по 11 марта дивизия вела тяжелые бои за овладение высотой с отметкой 38. Потеряв связь с 201-м стрелковым полком, я решил проскочить туда на танке. Только мы выехали на лесную опушку, как под нашей машиной вдруг громыхнуло, ее сильно подбросило. Я оказался прижатым к задней стенке башни, откатившейся от удара пушки. Меня с трудом вытащили через люк и отправили в медсанбат, где пролежал более двух недель.

Здесь и узнал, что 84-я стрелковая дивизия с поставленной боевой задачей справилась успешно. После захвата станции Перо ее части обошли город Выборг с востока, продвинулись на десятки километров вперед. Были взяты большие трофеи. Бойцы дивизии показали образцы мужества и героизма. 370 красноармейцев, командиров и политработников были награждены орденами и медалями. Красноармейцу шоферу 74-го артиллерийского полка Ивану Крайневу было присвоено звание Героя Советского Союза.

Находясь на излечении в Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова, помню, включил репродуктор. Диктор торжественно перечислял фамилии командиров, награжденных за боевые действия. Услышал и свою фамилию среди награжденных орденом Красного Знамени.

Поправившись, прибыл в штаб Ленинградского военного округа. Командующий командарм 2 ранга Кирилл Афанасьевич Мерецков тепло встретил меня.

- Хорошо ли вы себя чувствуете, Василий Фомич? - дружески спросил он.

- Готов выполнить любое ваше приказание, - бодро ответил я.

- Отправляйтесь в родную дивизию, оставьте за себя заместителя, а сами собирайтесь в Москву на разбор боевых действий. Будьте готовы выступить.

Переполненный впечатлениями, я добрался до штаба дивизии. За два дня успел ознакомиться с делами. Поставил задачу оставшемуся за меня начальнику штаба полковнику, Терещенко. И уехал в Москву.

Утренняя апрельская Москва встретила меня своей деловой, размеренной жизнью. Улицы столицы были прибранными, чистыми. После походной боевой жизни, громыхающих взрывов, резких запахов пороховой гари чувствовал я себя неестественно умиротворенным. Правда, изредка появлялась мысль: "Все ли мы правильно сделали, как оценят наши действия?"

Расширенное заседание Главного Военного Совета совместно с участниками войны - командующими армиями, командирами корпусов и дивизий открыл Нарком обороны К. Е. Ворошилов. В президиуме были И. В. Сталин, другие руководители партии и правительства. Во вступительном слове Климент Ефремович Ворошилов предупредил, что никакого доклада по итогам войны не будет, послушаем выступления участников боев.

Около недели длилось расширенное заседание. И все это время в зале был Сталин. Он внимательно слушал выступавших. Иногда бросал реплики, делал замечания. Так, один из командиров, воевавший на петрозаводском направлении, свою медлительность в наступлении пытался оправдать большим наличием с противной стороны сильно вооруженных дотов.

- Откуда там взялись доты? - с иронией спросил Иосиф Виссарионович. Доты были на Карельском перешейке, а у вас - дзоты?

Были и другие реплики. Речь, например, зашла о необходимости занятий физической подготовкой. Кто-то из командиров рассказал о том, что он сам лично много внимания раньше уделял физической подготовке красноармейцев, по утрам вместе с ними занимался зарядкой, бегал кроссы.

- А сейчас это не делаете? - спросил Сталин.

- Прекратил, товарищ Сталин, - признался комбриг. - Жалобы посыпались: мол, неоправданно много гоняю людей. Чуть к ответственности не привлекли.

И. В. Сталин огорченно покачал головой...

Советско-финляндская война 1939-1940 годов многому нас научила, на многое заставила взглянуть по-новому. Мы стали в чем-то опытнее. Я внимательно слушал, о чем говорили коллеги-командиры, записывал их мысли и предложения. Предлагалось, например, все полевые учения приближать к боевой действительности, учить пехоту взаимодействию с танками, артиллерией, саперами. Остро ставился вопрос о дальнейшем повышении авторитета командиров всех степеней, о недопущении условностей в обучении войск.

И. В. Сталин заключал наше совещание. Его часовую речь мы слушали затаив дыхание. Он стоял около большой карты, на которой был нанесен весь театр военных действий. Формулировки его были краткими, лаконичными. Голос звучал требовательно. Он сказал о том, что международный империализм не остановится на этом, будет творить новые провокации против нас, нам надо к этому серьезно готовиться, увеличить выпуск танков и самолетов новых образцов, постоянно заботиться о повышении качества полевой выучки, организации взаимодействия родов войск. Указания И. В. Сталина легли в основу всей боевой подготовки войск и подготовки к обороне страны.

По итогам совещания новый Нарком обороны Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко издал директиву о совершенствовании боевой и политической подготовки, организации и проведении отрядных полевых учений, главным образом батальонных, с привлечением танков, артиллерии, саперов и средств связи.

В дивизии меня ждали с московскими новостями. Интерес к совещанию был огромный. Он открыл нам новые горизонты, по-иному заставил взглянуть на свои прежние дела. Об этом я говорил в своих выступлениях перед различными категориями военнослужащих. За работу горячо взялись командиры и политработники. Разъясняя требования партии и правительства, предъявляемые на современном этапе к армии, мы обязательно напоминали личному составу о предстоящем возвращении дивизии в МВО.

Передислокация прошла успешно. Дивизия снова была в МВО. За короткое время привели в надлежащий порядок жилые помещения, учебные классы. Начались напряженные занятия. Обогащенные фронтовым опытом, командиры умело и настойчиво внедряли его в жизнь, учили подчиненных действиям в лесистой местности, создавая сложный тактический фон.

В начале мая 1940 года дивизия в полном составе вышла в летние лагеря, где мы от зари до зари отрабатывали порядок взаимодействия с танкистами, саперами, артиллеристами, учились понимать друг друга, помогать друг другу. Это была плодотворная учеба. У людей не чувствовалось фронтовой усталости. Поражали перемены, происшедшие в них. Бойцы, повидавшие войну, понюхавшие фронтового пороха, словно няньки, заботливо занимались с новичками, подолгу возились с ними, обучали отрывать окоп, быстро и грамотно заряжать оружие, скрытно передвигаться на местности. Нас это радовало.

В один из дней к нам приехал член Военного совета Московского военного округа А. И. Запорожец. Особенно внимательно следил за действиями командиров, красноармейцев на полевых учениях, присутствовал на политических занятиях. Как-то вечером мы с ним остались одни в моей палатке.

- Василий Фомич, вас ждет новое испытание, - начал он разговор, пристально глядя мне в глаза. - Вам выпала большая честь оказать помощь населению Прибалтики, дивизия пойдет в Литву.

Я привык считать себя походным командиром. А такая жизнь приучает к непритязательности. Ты не обременяешь себя дорогой обстановкой, гарнитурами. Для всего имущества достаточно двух-трех чемоданов. С легким сердцем достаешь их и укладываешь немудреный армейский скарб. По этому поводу первый секретарь Тульского обкома В. Г. Жаворонков однажды в 1938 году сказал мне: "Вольный сокол ты, Фомич, свободно живешь". И вот этому "вольному соколу" снова предстояло сниматься с места, расставаться с полюбившимися просторами Тульской области.

Вскоре я был принят в Минске командующим Белорусским военным округом командармом Дмитрием Григорьевичем Павловым, который проинформировал меня о том, что буржуазно-националистическое правительство литовского диктатора Сметоны готовит враждебный Советскому Союзу заговор. Советское правительство сделало заявление по поводу нарушений им договора о взаимной помощи. По призыву коммунистической партии трудящиеся Литвы поднялись на борьбу за установление народной власти. Мы должны были усилить советские войска, которые были размещены по соглашению от 10 октября 1939 года. Разговор был накоротке. Павлов был доволен моими бойцами, сообщил, что боевое распоряжение о переходе границы с Литвой я получу у командира корпуса. С ним мы просидели долго. Беседа вышла обстоятельная, мы расположились друг к другу. Обоих волновал один вопрос: "С какими силами сметоновцев нам придется встретиться на территории Литвы?"

Но все вышло куда как проще. Стрелять не пришлось.

Мы перешли границу, и авангардный полк двинулся по направлению к Вильнюсу. Жители деревень и городков встречали нас радостно, охотно вступали в беседы. 16 июня мы достигли города Вильнюса, в окрестностях которого и остановились. Задача была выполнена.

И тут поступил приказ о переформировании 84-й стрелковой дивизии в мотострелковую и передаче ее в распоряжение 3-го особого корпуса. А я получил распоряжение принять 115-ю стрелковую дивизию, сформированную на базе 3-го стрелкового полка Московской Пролетарской стрелковой дивизии.

Трудно описать мое состояние, когда прощался с боевыми товарищами. Родной 84-й стрелковой дивизии были отданы лучшие годы, с ней я испытал и горечь неудач, и радость побед. И вот предстояла разлука с однополчанами. На огонек ко мне пришли комиссар дивизии Гавриил Степанович Должиков, начальник штаба Иван Иванович Терещенко, комиссар 41-го стрелкового полка Иван Васильевич Зайцев, другие товарищи. Мне было приятно провести свой последний вечер с боевыми друзьями. Столько услышал я добрых слов, пожеланий успеха, что вконец расстроился. Помню, на прощание пожали мы крепко руки, обнялись, дали друг другу слово быть верными нашей проверенной в боях дружбе...

Штаб 115-й стрелковой дивизии располагался в небольшом литовском городке Телыняй. Меня встретил начальник штаба полковник Н. В. Симонов. Первое впечатление он произвел хорошее. Внимательный, корректный, подтянутый. Мы сразу же нашли общий язык. В дальнейшем наши хорошие отношения переросли в крепкую дружбу. И помощники Николая Васильевича Симонова были отлично подготовлены в военном отношении, исполнительны, корректны. На них я и стал опираться в повседневной работе, доверяя самые ответственные задания.

Большое впечатление на меня произвел комиссар дивизии полковой комиссар Владимир Андреевич Овчаренко. Я обратил внимание на его орден Красного Знамени. Он просто объяснил, что награда получена за бои на Карельском перешейке. Это нас сразу сблизило. Я не раз ловил себя на мысли, что тянусь к комиссару всей душой. Он, очевидно, почувствовал мое отношение к нему, стал самым близким человеком.

В Литве мы пробыли до конца 1940 года. Все это время усиленно занимались боевой подготовкой - проводили стрельбы, отрядные тактические учения. Командир 11-го стрелкового корпуса комдив Н. Д. Шумилов лично проверил выучку бойцов дивизии, поставил хорошую оценку. После проверки меня вызвали в штаб Прибалтийского военного округа, познакомили с распоряжением начальника Генерального штаба о переходе дивизии в распоряжение командующего Ленинградским военным округом.

В начале 1941 года части соединения должны были сосредоточиться неподалеку от города Кингисеппа. Дивизия укомплектовалась по штатам военного времени. Обоз и артиллерию мы имели на конной тяге. Во время перехода в назначенный район нам приказали провести занятия по отработке тактических приемов, полевые учения.

Маршрут движения определили такой: Шяуляй, Елгава, Рига, Тарту, Нарва, Кингисепп. Переход был рассчитан на 30 суток и планировался примерно так: два-три дня на марш, день на отдых, политинформации и политзанятия, приведение в порядок оружия и имущества. Особо ответственные задачи возлагались на квартирьеров. Они должны были обеспечить весь личный состав теплым ночлегом, сделать все, чтобы мы смогли избежать обморожений. Надо сказать, декабрь 1940 года выдался суровым, со жгучими ледяными ветрами. В иные дни ртутный столбик опускался до отметки - 38 градусов. Наши тыловики оказались на высоте. Они надежно экипировали бойцов, постоянно заботились об их питании. Завтракали мы перед выходом из населенного пункта, обед состоял из одного блюда и проходил где-нибудь на опушке леса, а ужинали перед тем, как устроиться на ночлег.

Чтобы переход выдерживался по срокам и была обеспечена отработка учебных вопросов, колонна дивизии строилась побатальонно. Всего получилось около пятнадцати отдельных отрядов, а общая длина колонны составила 350 километров. Интервалы между отрядами равнялись расстояниям между населенными пунктами. Такое продуманное построение дивизии на марше позволяло нам проводить двухсторонние полевые учения, нормально расквартировывать личный состав.

18 декабря 1940 года мы начали марш из Литвы, а 18 января 1941 года прибыли в район Кингисеппа, оставив за плечами почти 1000 километров. В жестких походных условиях бойцы проявили завидную выносливость, отличную физическую закалку. У нас не было тяжелых случаев заболевания и обморожения. Всего 50 красноармейцев получили легкие обморожения. Отличную школу боевой выучки получили штабы частей, сделавшие все для поддержания дисциплины и порядка на марше. Заметно повысилась боевая выучка красноармейцев, закалились их характеры, окрепли физически.

Части дивизии расположились в Кингисеппе, Сланцах и в Усть-Луге. Однако и на этот раз нам не довелось долго пожить на одном месте. В марте я был вызван в штаб округа, где получил указание произвести рекогносцировку нового для дивизии района расположения на Карельском перешейке. Это место было за Выборгом, вблизи от государственной границы. Дивизии отводилась полоса обороны протяженностью по фронту более 40 километров. Два стрелковых полка - 576-й (командир полковник П. Мясников) и 638-й (командир полковник А. Калашников) - находились в первом эшелоне, а 708-й (командир полковник В. Беляев) - во втором. Подчинялась теперь дивизия командующему 23-й армией генерал-лейтенанту П. С. Пшенникову.

В случае нападения на нашу страну мы должны были совместно с пограничниками надежно оборонять государственную границу. Наступило тревожное время. И мы трудились до седьмого пота. Изучали район дислокации, отрабатывали нормативы по выходу в район сосредоточения, строили укрепления. Этим же занимались и соседние с нами дивизии. Вскоре командующий округом генерал-лейтенант М. М. Попов на базе нашей дивизии провел многодневные командно-штабные учения. Все говорило о том, что назревают грозные события, и мы серьезно готовились к ним.

Глава IV.

Так начиналась война

Настанет день, когда я снова окажусь на том самом месте, где мы в июне сорок первого приняли свой первый бой. Было точно такое же, как и тогда, летнее утро - жаркое, солнечное, тихое. Над опушкой молодого леса высоко в поднебесье неумолчно солировал жаворонок. Он словно сопровождал меня по маршруту. Стоило мне хоть чуточку отклониться в сторону, как трель жаворонка тут же усиливалась. Я отыскивал в густом разнотравье следы траншей, ходов сообщения, мысленно переносил их на ту военную, свою командирскую карту - схемы точно сходились.

Вдруг над лесом пронесся резкий, рвущий воздух на части самолетный гул. Моментально смолкла песня поднебесного солиста. С деревьев сорвались и встревоженно загалдели вороньи стаи. На миг в душу закралась тревога, а неспокойная память навеяла мне прошлое.

...Вечером 21 июня 1941 года мы с заместителем по политчасти Владимиром Андреевичем Овчаренко были приглашены красноармейцами и командирами 638-го стрелкового полка на концерт художественной самодеятельности. Многих участников концерта днем видели на стрельбище. Там лица их были суровыми, деловыми. А тут люди неузнаваемо переменились. Они задорно пели, весело отплясывали. Охотно, когда зрители их просили, повторяли номера. Со сцены далеко в окрестные леса уносились раздольные русские песни. Они проникали глубоко в сердце, волновали, отвлекали от дневных забот. Я уже поймал себя на мысли, что хочу, чтобы эти улыбки, эти песни не кончались в тот вечер как можно дольше.

Возбужденные, помолодевшие, мы с Владимиром Андреевичем, не сговариваясь, пошли вдоль опушки леса в сторону расположения одной из наших частей. Шли медленно, ж"во обсуждая дружескую встречу с боевыми друзьями. Было уже за полночь. Но спать не хотелось. Прохладная свежесть бодрила. Мы остановились у небольшого ключа, неутомимо выталкивавшего свои прозрачные струи из-под земли. Зачерпнули полные пригоршни леденящей воды, плеснули ею друг в друга и расхохотались. Хорошо было на душе! Наступал новый день. С ним приходили новые заботы, хлопоты. А сил в нас тогда было столько, что мы без боязни расходовали их на любимое военное дело, которому посвятили жизнь.

Владимир Андреевич дружески обнял меня за плечо и задумчиво сказал:

- Творить красивое, нужное людям, служить Родине - вот в чем должен заключаться смысл жизни каждого советского человека.

Хочу сказать, что мой педантичный и строгий с виду замполит неожиданно поражал меня удивительной лиричностью своей души. Я дорожил этими минутами нашего общения. Чутко и внимательно слушал боевого друга. С удовольствием отмечал, что страстность, уверенность его передаются и мне.

Расстались с Владимиром Андреевичем, когда солнечные лучи заиграли разноцветными блестками росы на траве. В дом не хотелось заходить. Присел на приступок крылечка. И, кажется, задремал. Из этого дремотного состояния меня вывел взволнованный голос связного:

- Товарищ генерал, вас срочно вызывают в штаб.

В штабе у меня состоялся телефонный разговор с командующим 23-й армией генерал-лейтенантом П. С. Пшенниковым. От него я узнал о вероломном нападении фашистской Германии на нашу страну. Мне было приказано силами 115-й стрелковой дивизии обеспечить прочную оборону Государственной границы СССР на участке Варне - Курманпохья.

Итак, война, о которой было столько разговоров, предположений, ворвалась в наш дом. Было известно, что на территории Финляндии ведется подготовка к военным действиям. Еще в сентябре 1940 года от внимания советского командования не ускользнул тот факт, что в северной части Финляндии - Лапландии начали размещаться немецкие войска, которые перевозились морем из Германии. Для того чтобы скрыть эти перевозки, был прекращен свободный проезд в портовые города, расположенные на побережье Ботнического залива. Была получена информация о том, что в прилегающих к Советскому Союзу приграничных районах Финляндии создана запретная зона, достигавшая 130-140 километров, энергично ведется строительство дорог к границе с СССР.

Помню, в конце мая сорок первого года я побывал в штабе округа в Ленинграде на совещании, которое проводил командующий войсками генерал-лейтенант М. М. Попов. Мы очень забеспокоились, когда он рассказал о начавшемся развертывании немецких войск на мурманском и кандалакшском направлениях. А уже в июне нас проинформировали о том, что в Финляндии вовсю проводится скрытая мобилизация и переброска войск к советской границе. Гражданское население из пограничных районов переселяется в глубь Финляндии.

Участок обороны, занимаемый дивизией, находился за Выборгом. Протяженность по фронту составляла 47 километров. Еще в апреле по указанию штаба Ленинградского военного округа я с командирами полков провел здесь рекогносцировку, четко определил участки, которые в случае опасности должны были занять наши части. В первый эшелон назначались 57*б-й и 638-й стрелковые полки, а 708-й стрелковый - во второй. Но тут произошло неожиданное. К проводу меня вызвал командующий армией и объявил, что 708-й полк переподчиняется 168-й стрелковой дивизии. Ситуация, прямо скажем, Создавалась щекотливая. В случае прорыва противником нашей передней линии обороны мы имели в распоряжении лишь незначительный резерв из разведывательного батальона и нескольких взводов, выделенных из состава основных сил.

Это конечно же очень встревожило меня. Вместе с начальником штаба дивизии полковником Н. В. Симоновым мы срочно занялись оперативными делами. Еще раз уточнили, как в тех или иных ситуациях будут осуществляться управление частями, взаимодействие между ними. Командный пункт расположили в 10-12 километрах от линии фронта на правом берегу реки Вуокси (Вуокса). Потом уже, когда противник прорвался в месте стыка нашей обороны с соседней 142-й стрелковой дивизией, я вынужден был перенести КП на левый берег реки.

В те дни я близко познакомился, а потом подружился с командиром 5-го пограничного Краснознаменного отряда Ленинградского пограничного округа полковником А. М. Андреевым. Во время боевых действий пограничники показали себя с самой лучшей стороны. А их командир проявил незаурядные способности организовывать и вести бои небольшими силами в лесисто-болотистой местности.

В первые же дни войны во всех ротах и батареях были проведены партийные и комсомольские собрания, митинги. Как всегда, в этой тревожной обстановке проявилось искусство партийного организатора начальника политотдела дивизии батальонного комиссара Лавра Петровича Федецова. Любивший партийную работу, отдававший ей все силы в душу, он не жаловал краснобаев, людей, стремившихся создать видимость бурной деятельности. Характерно, что большинство секретарей партийных организаций подразделений в чем-то были схожи с начальником политотдела. Их отличала особая деловитость, солидность в поступках.

На одном из ротных собраний в 638-м стрелковом полку мы побывали вместе с Федецовым. Повестка дня: "О роли коммуниста в бою". Коротким было собрание. Принятое коммунистами решение заняло две строчки: "До последнего дыхания будем биться за дело партии, за Родину. Будем драться с врагом до последней капли крови".

На собраниях и митингах речь шла о передовой роли, личной примерности коммунистов и комсомольцев. Члены партии и комсомола заявляли, что первый снаряд, первую мину и гранату, первую меткую пулю, первый удар штыком враг получит от коммунистов и комсомольцев.

В политотделе прошло короткое совещание политработ-пиков, секретарей партбюро частей. Его участники решила проводить всю политико-воспитательную работу с воинами под девизом: "Не допустим, чтобы фашистский сапог топтал священные улицы города, носящего имя Ленина! Не бывать фашистам в городе колыбели Великой Октябрьской социалистической революции!"

В бой 115-я стрелковая дивизия вступила 29 июня. В полдень мне доложили, что до двух батальонов врага, усиленных танками, потеснив пограничников и наше сторожевое охранение, ворвались в город Энсо. На командном пункте вместе со мной в эту минуту были начальник артиллерии дивизии полковник И. Шумарин и начальник разведотдела дивизии майор Е. Долгов. Им я и приказал силами 168-го отдельного разведывательного батальона, которым командовал капитан В. Никонов, и полковой школы 576-го стрелкового полка, начальником которой был старший лейтенант В. Дубик, разбить врага, восстановить положение.

Шумарин и Долгов умело использовали местность, четко организовали взаимодействие пехоты и артиллерии. Оба проявили инициативу и смелость в бою. Подчиненные бойцы не раз вступали в рукопашные схватки с неприятелем. Например, взвод под командованием комсомольца лейтенанта Н. Григорьева, воспользовавшись заминкой в рядах врага, атаковал врукопашную целую роту, посеял панику среди вражеских солдат и обратил их в бегство.

Вскоре с вражескими батальонами было покончено. На поле боя противник оставил более_ трехсот убитых и раненых. Три вражеских танка, пытавшиеся прорвать нашу оборону, были подбиты меткими выстрелами артиллеристов. Захваченные в плен пятеро младших офицеров дали ценные показания.

Мы поздравляли первых героев. Из уст в уста передавались рассказы о храбрости младшего политрука И. Жебеля и сержанта А. Кириллова. Они вдвоем вступили в бой против целого взвода вражеских солдат. Разгоряченные спиртом, те попытались взять живыми советских воинов. Но все их попытки пресекались дружным и метким огнем. Жебель уничтожил 10 солдат противника, Кириллов - двух.

Отважно сражался в тот день красноармеец Ильяс Исмаилов. Подпустив вражеских солдат и офицеров на расстояние 50-60 метров, он расстреливал их наверняка. На его боевом счету было записано 11 захватчиков. Скажу еще, что именно Исмаилов явился зачинателем снайперского движения в дивизии. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 25 июля 1941 года он был награжден орденом Ленина.

Вместе с ним тем же Указом была удостоена государственных наград и большая группа бойцов и командиров дивизии за проявленные в первых боях с врагом смелость и мужество. Полковник Шумарин стал кавалером ордена Красного Знамени, а майор Долгов - ордена Красной Звезды. Личный состав соединения в этих боях смотрел смерти в глаза и проявил свои лучшие качества. Мы всячески стремились поддержать этот их высокий боевой настрой.

Подъему высокого морального духа бойцов и командиров во многом способствовала хорошо продуманная и умело проводимая партийно-политическая работа. Огромное мобилизующее значение имело выступление 3 июля 1941 года по радио Председателя Государственного Комитета Обороны СССР И. В. Сталина, которое явилось для нас боевой программой, указывавшей пути достижения победы над немецко-фашистскими захватчиками, вселяло уверенность в каждого бойца и командира в правоту нашего дела.

Ежедневно на почти пятидесятикилометровом участке обороны нашей дивизии противник атаковал боевые порядки частей, стыки и фланги, стремясь просочиться через оборонительный рубеж. Все эти попытки врага, как правило, терпели неудачи.

Так, в первых числах июля в районе Хирслампи усиленная рота 1-й егерской бригады, перейдя Государственную границу СССР, вклинилась в оборону 576-го стрелкового полка. Командир полка полковник П. Мясников доложил мне об этом.

- Что предпринимаете в сложившейся ситуации? - спросил я.

- Капитан Вальцифер уже приступил к ликвидации противника, - спокойно доложил командир полка.

Павел Игнатьевич Мясников умел предвидеть и опередить намерения противника. И самое главное, что особенно важно было в первые трудные дни войны, - не суетился. Приняв решение, добивался от командиров, чтобы его точно и до конца выполнили. Он первый в дивизии стал применять против просочившихся в наш тыл вражеских подразделений небольшие, но хорошо подготовленные и вооруженные группы. Одну из таких групп под командованием капитана И. Вальцифера он и бросил на вклинившуюся в оборону полка вражескую роту. Тот умело организовал и провел наступательный бой. Потеряв всего девять бойцов, он уничтожил вражескую усиленную роту, захватил два орудия, четыре пулемета, более десяти автоматов.

Во второй половине июля стал обозначаться оперативный замысел немецко-финского командования. Враг готовил удар по левому флангу дивизии с расчетом прорваться на стыке с соседом. Из данных разведки, показаний пленных, мы знали, что именно в этом районе противник сосредоточивает крупные силы пехоты и артиллерии. На стыке активно действовала наземная и воздушная разведка. При подготовке плана наступления высота с отметкой 100,7 (северо-западнее Курманпохья) особо учитывалась врагом.

Начиная с 19 июля почти ежедневно его мелкие разведывательные группы пытались проникнуть к высоте. Вечером 28 июля противник атаковал высоту при мощной поддержке артиллерии и минометов. Ударная группировка врага численностью 700-800 солдат и офицеров вклинилась в район расположения седьмой стрелковой роты 638-го стрелкового полка и после ожесточенного боя заняла господствующую высоту 100,7.

Полковник А. Калашников предпринял энергичные усилия для того, чтобы отбить высоту у врага. В 6.00 29 июля он доложил, что седьмая рота, усиленная танками, предприняла попытку сбросить врага с высоты, но успеха не имела. Противник надежно укрылся за гранитными скалами и каменными глыбами.

Мы не могли смириться с потерей очень важной в тактическом отношении высоты. Оценив обстановку, я принял решение ликвидировать прорвавшуюся вражескую группу силами шестой стрелковой роты и двух взводов 168-го отдельного разведывательного батальона и сражавшейся с противником седьмой стрелковой роты. Руководить этим боем я решил сам.

На командном пункте мы были вдвоем с начальником штаба дивизии полковником Н. В. Симоновым. Николаю Васильевичу немного нездоровилось. Все эти дни он был на ногах. Спал урывками, ибо объем работы у него был колоссальный. Широкий фронт обороны создавал массу проблем. Штаб в таких условиях постоянно должен был иметь связь с каждой частью, чтобы принимать необходимые меры в экстренных случаях. Все нити управления сходились к Николаю Васильевичу. Он умело использовал оперативную группу командиров штаба и связистов 277-го отдельного батальона связи.

Оставив за себя полковника Н. Симонова, я проехал на командный пункт полковника П. Мясникова. Вместе с ним еще раз уточнили обстановку. При этом присутствовал и командир 168-го отдельного разведывательного батальона капитан В. Никонов.

Весь день 29 июля шли ожесточенные бои за высоту. Несколько раз она переходила из рук в руки. Многие схватки заканчивались рукопашной. К 15.00 противник ввел в бой еще один батальон пехоты, поддержав его мощным артиллерийским и минометным огнем. Враг предпринял серию яростных контратак, стремясь сбросить наших бойцов, захвативших к тому времени северные скаты высоты. Но все попытки неприятеля оказались тщетными.

Особо я рассчитывал в этих боях на капитана Никонова. Это был боевой командир, от природы наделенный смекалкой, особой военной хитростью. Подчиненные верили ему беспредельно. Его приказы, распоряжения выполнялись ими быстро и четко. Это часто определяло успех.

Когда враги предприняли очередную контратаку, капитан В. Никонов пошел на хитрость: приказал своим людям имитировать отход. Солдаты противника, не разобравшись в обстановке, бросились преследовать наших бойцов. В это самое время по позициям, только что оставленным нами, ударили вражеские пушки и минометы. Снаряды и мины ложились в самой гуще атакующих. Воспользовавшись замешательством врага, лейтенант Н. Колодин подал команду и его подчиненные ударили из трех пулеметов по лощине, где сгрудились вражеские солдаты.

К 23.00 29 июля высота 100,7 была полностью очищена от противника. Подразделения врага понесли большой урон. По неполным подсчетам, они потеряли убитыми и ранеными свыше 400 солдат и офицеров.

Но и мы хоронили погибших. Всех потрясла гибель младшего лейтенанта Ивана Калинина. Он семь раз водил подчиненных в атаки. Первым врывался во вражеские траншеи, первым бросался в рукопашную. Он первым с горсткой храбрецов пробился на вершину высоты. Когда были убиты и ранены бойцы его взвода, наступил такой момент, когда младший лейтенант Калинин вдвоем с красноармейцем А. Ахмеджановым отбили атаку двух взводов неприятельской пехоты. 60 убитых врагов - вот боевой счет отважного командира. Погиб он, как подобает герою. У него кончились патроны. Враги во что бы то ни стало хотели взять младшего лейтенанта живым. Тогда Иван Калинин стал их крушить прикладом, дрался с врагом до последнего вздоха. Однополчане дали клятву жестоко отомстить врагам за смерть боевого товарища. Мы представили героев к наградам. Младший лейтенант И. Калинин посмертно был награжден орденом Красного Знамени.

Потерпев неудачу в районе Курманпохья, противник предпринял новую попытку прорвать нашу оборону, но на этот раз уже на участке 576-го стрелкового полка (Куисма - Луми - Варне).

Днем 31 июля части 6-й бригады противника перешли в наступление. Главный удар враг наносил на правом фланге полка. Цель он этим преследовал, видимо, следующую: превосходящими силами пехоты и артиллерии смять боевые порядки подразделений полка, прорвать оборону и развивать наступление в двух направлениях - Варне - Ваихала с выходом на шоссе Хитола - Куркийоки и Олика - Кирву с выходом на станцию Сайрала.

Для реализации этого замысла противник сосредоточил крупные силы. Только на участке первого батальона враг имел около двух полков пехоты, пять батарей тяжелой артиллерии, одну батарею легкой артиллерии и две батареи тяжелых и легких минометов.

Общая обстановка в эти дни на нашем участке фронта складывалась крайне неприятно для нас. В результате ожесточенных четырехдневных боев противнику удалось прорвать оборону 23-й армии в приграничной полосе. Развивая наступление в глубину обороны 23-й армии, вражеское командование создавало серьезную опасность выхода на коммуникации 115-й стрелковой дивизии, и в первую очередь подразделений ее правого фланга. В таких суровых условиях наши люди вступили в единоборство с численно превосходящим врагом. "Умрем, но не отступим!" - такой был боевой девиз бойцов и командиров дивизии.

В те дни командование Северного фронта делало все возможное, чтобы прикрыть Ленинград от противника. Я был проинформирован штабом армии о том, что состоялось несколько экстренных заседаний Военного совета фронта под руководством командующего фронтом генерал-лейтенанта М. М. Попова, члена Военного совета Северо-Западного направления генерал-лейтенанта А. А. Жданова и при неизменном участии дивизионного комиссара А. А. Кузнецова, бригадного комиссара Т. Ф. Штыкова, корпусного комиссара Н. Н. Клементьева и начальника штаба генерал-майора Д. Н. Никишева. На них решались чрезвычайно важные и безотлагательные проблемы усиления фронта личным составом, вооружением и боеприпасами.

Обстановка между тем все более накалялась. На нашем направлении противник то и дело вводил в бой свежие силы. Особенно трудно приходилось 576-му стрелковому полку. Я постоянно держал связь с его командиром полковником П. Мясниковым. Он докладывал, что все атаки врага отбиты. Павел Мясников был человеком волевым, наделенным недюжинной физической силой. Но на сколько его могло хватить в столь сложной обстановке? Я всякий раз старался подбодрить боевого товарища, информировал его о том, что сосед, 638-й полк, держится стойко, наносит неприятелю серьезные потери.

Утром 12 августа у меня состоялся последний разговор с полковником Мясниковым. В это время, введя в бой еще несколько свежих бригад, противник сумел потеснить правофланговые подразделения 576-го полка до рубежа Векхаля - Харслампи. В ходе этого боя крупной вражеской группе удалось прорваться к командному пункту Мясникова. В распоряжении командира полка было слишком мало бойцов. Собрав их всех на КП, Мясников повел воинов в контратаку. В этом бою и сразила пуля отважного командира полка.

Недавно мне в руки попала книжка "В поединке с абвером". Перелистывая ее, я вдруг увидел на одной из страниц номер своей дивизии. Автор очерка "Чекисты Ленинградского фронта" рассказывал о жестоких боях, которые вела 115-я стрелковая дивизия на Карельском перешейке, приводил эпизод, ярко характеризующий драматичность событий тех дней. Я встретил знакомую мне фамилию Коновалова. Старший политрук Андрей Васильевич Коновалов был сотрудником особого отдела дивизии. Он рассказывает о том, что в это время находился в третьем батальоне 576-го полка, когда усиленный отряд противника попытался окружить наших бойцов. Положение создалось критическое. В опасности оказался командный пункт штаба полка. На чудо рассчитывать не приходилось.

- Я с вами, боевые друзья! - обратился к находившимся рядом бойцам полковник Мясников. - А ну-ка покажем врагу силу русского штыка!

Суровый, непреклонный в своей решимости, он повел в штыковую всех, кто был в состоянии держать в руках оружие. Больше получаса на небольших лесных полянах шел жестокий бой, то и дело переходящий в рукопашную. Бойцы неотступно держались рядом с командиром, который приказал готовиться к прорыву и снова повел подчиненных на врага.

Перепутались шюцкоровские цепи, заметались враги, а затем и побежали. Но в это время красноармейцы вдруг обнаружили, что с ними нет командира полка. Его нашли мертвым. Рядом с полковником Мясниковым лежали шесть вражеских трупов. В дни учебы командир хорошо научил своих бойцов приемам штыкового боя. А когда смертельная опасность потребовала от него самых решительных действий, он мастерски использовал штык и приклад в рукопашной схватке...

К этому времени из строя выбыли все командиры и комиссары, кроме Коновалова и помощника начальника штаба 3-го батальона лейтенанта Яковлева. Они и возглавили группу, посовещались, по какому маршруту лучше пробиваться к своим. Все услышали твердый голос Андрея Васильевича Коновалова:

- Товарищи бойцы, слушай мой приказ!

И все стало на свои места. Бойцы четко выполняли все распоряжения Коновалова, организованно, сохраняя порядок и спокойствие, отошли на новый рубеж обороны.

В этой же книге рассказывается и о подвиге Марии Степановны Пузыревой, сотрудницы особого отдела нашей дивизии. Перед боем я видел ее в штабе. Сероглазая, курносая, порывистая. Вместе с политотдельцами дивизии она собиралась в 576-й полк. Когда она вместе с товарищами попала в окружение, то показала себя с самой лучшей стороны. Удивительное чувство долга и самообладания было у девушки. Она и виду старалась не подавать, что рядом с ней ходит смерть, что с минуту на минуту могут появиться вражеские солдаты. Эта ее уверенность передавалась окружающим. Мария улыбалась, и рядом с ней улыбались бойцы. Мария кого-то подзадоривала, и ей отвечали шуткой.

Когда начался бой, Мария с убитого санитара сняла сумку. Бойцов, лишившихся возможности самостоятельно передвигаться, она на себе перетаскивала в густой ельник. Надо было случиться тому, что именно в этом месте враг предпринял отчаянную попытку прорваться через наши боевые порядки. Три, а то и четыре вражеских солдата приходилось на каждого нашего бойца. Зверствовали егеря. Они не щадили даже раненых. И дрогнуло было подразделение бойцов, оборонявшихся перед ельником. Мария увидела, как несколько человек покинули окопы и бегут в ее сторону.

- Стойте! - гневно крикнула девушка. - Сейчас же вернитесь в окопы и докажите своим командирам, вот этим истекающим кровью бойцам, что в вас еще течет немного крови героев.

Мария отбросила сумку, взяла винтовку и выстрелила в налетевшего на нее егеря. Вторым выстрелом она поразила еще одного вражеского солдата. Все это случилось на глазах растерявшихся было бойцов. Из густого ельника загремели дружные залпы. Взбешенные егеря попытались смять горстку храбрецов, но не выдержали штыкового удара, отступили. Последовала еще одна их атака. Редела и без того малая горстка храбрецов. Тяжелую рану получила Мария. Собрав последние силы, она доползла до раненых, чтобы защищать их. Тут и умерла эта смелая девушка, не выпустившая винтовку из рук. О ее последних минутах жизни нам рассказали оставшиеся в живых бойцы.

Мы теряли людей. Мы теряли дорогих сердцу товарищей. Горечь утрат была велика. И порой казалось, не хватит сил вынести, пережить эти утраты. Но мы держались стойко. Ни злодеяния врага, ни отдельные неудачи не смогли сломить волю бойцов.

Комиссар Владимир Андреевич Овчаренко рассказал о гибели политрука Н. Гладких. Меня потрясла его мученическая смерть. Я знал этого политработника, не один раз беседовал с ним, внимательно слушал его выступления на партийных активах, совещаниях. У него был широкий взгляд на действительность. Он смело защищал то, во что крепко верил. По опыту знаю, такие люди обычно готовы жизнь отдать за правое дело.

Так получилось в том бою, что группа бойцов из роты политрука Гладких попала в окружение. Они стойко держались, прижатые к болоту. Им срочно нужна была поддержка. Не раздумывая, политрук с большим трудом пробрался к храбрецам. С его появлением небольшой гарнизон стал действовать еще смелее. Бойцы дружно отбили вражескую атаку, а затем политрук повел их на прорыв. Спастись удалось только одному. Он-то и рассказал комиссару эту историю.

Тяжело раненного политрука враги взяли в плен. Они зверски издевались над ним. Им обязательно хотелось увидеть, как сломленный пытками коммунист будет просить у них пощады. Но коммунист Гладких не проронил ни слова. Он усмехался, глядя ненавидящими глазами на потерявших человеческое обличье врагов. Тогда его сожгли живым на костре.

Наши бойцы немного не успели. Не хватило каких-то минут, чтобы предотвратить эту изуверскую казнь. Мы побывали с Овчаренко на том месте. То, что предстало перед глазами, потрясло до глубины души. Место казни было залито кровью. Обуглившееся распятие, на котором враги сожгли политрука, едко чадило. Почерневшие от огня лапы стоящих рядом елей дополняли эту страшную картину. Тягостное молчание нарушил Овчаренко.

- Товарищи, - сказал он сурово, - смотрите пристальней на этот вандализм. Мы должны крепко это запомнить, поведать всем, чтобы живые отомстили за гибель политрука Гладких. Пусть будет страшной наша месть врагам...

Бойцы дали прощальный залп у кострища. И каждый за комиссаром мысленно повторил сказанные им слова.

Работники политотдела очень оперативно выпустили листовки, в которых рассказывалось о героизме и отваге полковника Мясникова и комсомолки Марии Пузыревой, о жестокой казни политрука Гладких. Небольшие листки, отпечатанные в типографии дивизионной газеты, передавались из рук в руки. И не скорбь была на лицах бойцов и командиров. Ненависть к врагам, страстное желание победить в боях.

В тот же день я неожиданно стал свидетелем такого эпизода. За высоким завалом из только что срубленных деревьев в окружении красноармейцев стоял младший политрук. Он читал листовку о политруке Гладких. Как я пожалел в тот миг, что не было рядом фоторепортера. Он бы запечатлел священный людской гнев, самого высокого накала решимость. Помню слова, сказанные невысоким светленьким бойцом, крепко сжимавшим ствол ручного пулемета:

- Скорее мой пулемет расплавится от стрельбы, чем я хоть на шаг отступлю с этого места.

В одной, этой фразе выразились все чувства человека, любимую землю которого пытался поругать враг. Слова товарища приняли к сердцу все. Прошло после этого случая два дня. Дивизионные разведчики побывали у того завала. Они были потрясены увиденным. Стволы обуглившихся деревьев, горы отстрелянных гильз, а на земле оплавленный ствол ручного пулемета. Лишь четвертым из тех, кто дрался с врагом, укрывшись за могучими деревьями, суждено было остаться живыми. Блондина пулеметчика, среди них не было...

Я нередко читаю, слышу о том, что фронтовых командиров называют людьми с железными нервами, недоступной всяким сантиментам волей. Так это или нет, не могу сказать. Но со всей определенностью и категоричностью заявляю: да, командиру на войне было тяжелее, чем остальным. Он отвечал за исход атаки, боя, сражения. Отвечал перед Родиной, партией, перед своей совестью. Этот бой вели подчиненные ему люди. И от командира требовалась поистине железная воля, чтобы ей безоговорочно подчинялись все остальные, чтобы эти остальные без колебаний проявили решимость и мастерство, выполнили поставленную боевую задачу.

На глазах командира гибли его люди. С ними он был связан единой верой в Победу, единой мыслью защитить Отчизну, единым войсковым товариществом. Как и его подчиненные, командир был всего лишь человеком, подверженным состраданиям к ближнему, угрызениям совести. И сколько же нужно было иметь твердости в характере, чтобы не расслабиться, не упустить управление подчиненными. Командиру дано святое право повелевать себе подобными от имени великой Родины, от имени своего народа. Поэтому, думается, в сердце командира должно хватить места строгости, справедливости, доброте.

Не мне судить, каким командиром был я. Могу сказать только одно: старался быть ближе к людям, с людьми. И на отдыхе, и в бою. Садился в свою повидавшую виды черную эмку, говорил своему на редкость спокойному и флегматичному водителю Петру Воронину, куда поедем, и отправлялся в части, чтобы увидеть положение дел своими глазами.

Вспоминаю в связи с этим первый бой за город Энсо. Мне тогда доложили, что одна из рот беспорядочно отступает. Своим ушам не поверил. Еще раз заставил телефониста уточнить эти данные. Но связь уже не работала. Воронин, как всегда, был в машине. Отдав необходимые распоряжения начальнику штаба полковнику Симонову, я поехал на окраину Энсо.

Когда мы добрались до Энсо, сердце мое чуть не выскочило из груди от гнева. Навстречу бежали красноармейцы с выпученными от страха глазами. Первым желанием было выскочить из машины и наорать. Но известно, гнев плохой помощник. Решение пришло неожиданно. - Товарищи, - окликнул я бегущих, - махорочки на самокрутку не найдется?

Бойцы от неожиданности остановились. Они сразу узнали, кто их остановил. А я уже знал, как говорить с ними и что дальше делать.

- Где командир роты? - строго спросил я самого ближнего.

- Всех поубивало, осталось нас всего ничего, а этих егерей видимо-невидимо, - стыдливо затараторил он, показывая туда, где стреляли.

- А там кто остался? - сурово оборвал я его. - Там брошенные вами товарищи бьют егерей, и мы сейчас поможем им довершить дело...

Со мной набралось около двадцати человек. Люди уже избавились от страха, стыдливо прятали глаза. Чувствовалось, что они готовы выполнить любую поставленную задачу и ждут только команды. И мы ударили во фланг егерей. Атака получилась дружной, дерзкой, а главное - неожиданной. Шуму наделали много, дезориентировали противника, чем воспользовались прижатые к озеру другие, роты. Егерей мы отбросили на некоторых участках до пяти километров. Позор свой люди смыли смелыми боевыми делами, а многие и своею кровью.

И я, и комиссар, и начальник штаба дивизии не терпели приблизительных докладов, основанных на вчерашних данных. Мы требовали от работников штаба дивизии, от командиров частей точного знания дел, личного участия в организации и ведении боя. И гордились, что многих из подчиненных командиров бойцы по-настоящему любили за высокую профессиональную выучку и храбрость в бою.

Непререкаемым авторитетом пользовался начальник штаба дивизии полковник Николай Васильевич Симонов. Выдержанный, высокообразованный командир, он не терял головы в самых сложных ситуациях, оставался деловито спокойным, ровным в обращении. И что очень ценно - всегда имел под руками самые точные данные о противнике, о состоянии наших частей. Умел быстро проанализировать эти данные и принять верное решение. Когда под натиском превосходящих сил противника нам пришлось отходить, полковник Симонов предложил делать завалы, которые сильно замедляли наступление врага.

С большой самоотдачей работали политотдельцы. Каждого из них в войсках знали по имени и отчеству. А начальнику политотдела батальонному комиссару Лавру Петровичу Федецову бойцы и командиры доверяли свои думы, как родному отцу. Открытая, широкая душа была у человека. Хотя почему была? Он и сейчас такой же. Девятый десяток уже разменял, но и понятия не имеет о покое, отдыхе. Всегда среди людей, их забот и хлопот. Несколько раз избирался депутатом Верховного Совета РСФСР и местных Советов.

В то грозное время он серьезно, по-государственному заботился о бойце, его здоровье, о том, как он снабжен всем необходимым для жизни и боя. Он постоянно добивался того, чтобы каждый боец твердо знал свою задачу и был готов сразиться с сильным врагом. Беспокойный и требовательный батальонный комиссар добивался в частях повышения эффективности партийно-политической работы. Нередко он сам выступал перед красноармейцами и командирами. Да что выступал, Лавр Петрович не раз лично водил их в бой.

Вспоминаю, в каком затруднительном положении оказался штаб дивизии, когда группа вражеских диверсантов неожиданно появилась в нашем тылу. Большинство работников штаба были в частях, помогая командирам организовывать отпор врагу. Я тогда вызвал полковника Л. П. Федецова.

- Лавр Петрович, - обратился к нему, - срочно поезжайте в дивизионные тыловые подразделения, соберите всех, кто может держать оружие в руках, и будьте готовы отразить нападение противника.

Полковник Федецов с инструктором политотдела Костюковым немедленно отправились туда. Их приезд был своевременным. Из бойцов и командиров автомобильного и медико-санитарного батальонов, типографии и редакции дивизионной газеты, хлебопекарни была создана команда, которая в бою действовала умело и храбро. Наши "обозники", как мы их в шутку называли, приготовили вражеским солдатам такую горячую встречу, что тем понадобились добрых два часа, чтобы разобраться, откуда у русских появилась в этом месте регулярные части.

Лавр Петрович неотлучно находился в подразделениях 576-го полка, на плечи которого легла вся тяжесть боев. Там он помогал организовывать и проводить партийно-политическую работу, учил командиров и политработников влиять на умы и сердца бойцов. За время боев более 100 воинов этого полка подали заявления о приеме в ряды ленинской партии, а около 200 стали комсомольцами. Эти люди сражались особенно храбро, делами доказывали свою преданность Родине, партии.

Начиная с 13 августа, противник периодически атаковывал подразделения 638-го стрелкового полка. Все попытки врага вклиниться в боевые порядки полка и взять его в клещи успеха не имели. Только 18 августа в результате атаки значительно превосходящих сил пехоты врагу удалось несколько потеснить подразделения второго батальона 638-го полка. Но уже к исходу дня хорошо организованная и проведенная контратака второго батальона под командованием капитана В. Минькова позволила не только выбить неприятеля с захваченных позиций, но и обратить его в бегство.

Обозленные неудачей, враги вновь атаковали наши позиции, бросив в бой свыше двух батальонов. Но и эта их атака была отбита. Оставив на поле боя более 600 человек убитыми и ранеными, противник откатился назад.

В последующие дни много боевой работы выпало на долю командира 168-го отдельного разведывательного батальона капитана В. Никонова и его подчиненных. Враг, отказавшись от массированных лобовых атак, стал готовить небольшие, отлично вооруженные группы. Они все чаще просачивались к нам в тыл, сковывали наши действия, выводили из строя коммуникации.

Подобную тактику применяли и наши разведчики. Подразделения батальона проникали во вражеский тыл. Бойцы, как снег на голову, неожиданно нападали на неприятельские штабы, разрушали важные коммуникации, добывали столь необходимые разведданные. Запомнился бой за высоту, которую враг превратил в сильный опорный пункт. Никоновцы в дождливую ночь незамеченными пробрались через боевые порядки егерей, обошли высоту с тыла и установленным сигналом дали знать о готовности к атаке. Ударили мы одновременно, дружно. На высоте поднялась сильная паника, огонь сопротивлявшихся уже не был столь эффективным. Наши бойцы быстро решили бой в свою пользу. За этот успешно проведенный бой капитана Никонова наградили орденом Красной Звезды.

Между тем бои не утихали ни днем ни ночью по всему фронту. К середине августа 1941 года обстановка серьезно усложнилась. С юга на Ленинград надвигалась группа армий "Север", прорвавшая Лужскую укрепленную позицию, а с севера - финская армия, развивавшая наступление на петрозаводско-свирском направлении и на Карельском перешейке. Соотношение сил продолжало оставаться в пользу противника. Я знал, что не только наша 115-я стрелковая, но и большинство других дивизий фронта понесли тяжелые потери. "Трудность в создавшейся обстановке состоит в том, - докладывалось начальнику Генерального штаба маршалу В. М. Шапошникову, - что ни командиры дивизий, ни командармы, ни комфронтом не имеют совершенно резервов"{9}.

К 21 августа стало ясно, что наличными силами нам не сдержать вражеского натиска. Командующий 23-й армией приказал мне перебросить части дивизии в район станция Тала, полустанок Перо, пригород Карьяла с задачей прикрыть город Выборг с востока и быть в готовности к нанесению контрудара.

Дивизия умело оторвалась от противника и к утру 22 августа сосредоточилась в указанном районе. Мост через реку Вуокси был взорван. Попытка врага с ходу захватить Выборг была отбита частями нашей дивизии. Отмечу, что во многих боях мы умело взаимодействовали с пограничными заставами 5-го погранотряда. Благодаря этому враг недосчитался большого количества своих солдат. Полностью была разбита его 3-я пехотная дивизия, около 70 процентов личного состава потеряла в боях с нами и 2-я пехотная дивизия.

И все-таки вражеские войска подходили все ближе к Ленинграду. После прорыва неприятеля на сартавальском направлении к Вуоксинской водной системе перед ним открылась возможность удара по флангу и тылу выборгской группировки нашей 23-й армии. Мы почувствовали, что противник начал предпринимать усилия, чтобы отрезать 115-ю, а вместе с нами 43-ю и 123-ю стрелковые дивизии от остальных сил и замкнуть нас в кольцо.

28 августа мне позвонил командующий 23-й армией генерал-лейтенант М. Н. Герасимов (он сменил на этом посту генерал-лейтенанта П. С. Пшенникова). Я коротко доложил обстановку. Ждал, какое последует приказание. Помолчав, командующий приказал выводить дивизию к полуострову Койвисто.

Это был тяжелый марш. Накануне прошли проливные дожди. Незаметные до этого ручейки превратились в бурные потоки. Лесные тропы вспухли от обильной влаги и стали непроходимыми. Но люди упорно шли вперед, по нескольку километров в день, неся на руках оружие.

На рейде нас ждали корабли. Я увидел на берегу моряков. Направился к ним. Со мной приветливо поздоровался контр-адмирал Ю. А. Пантелеев.

- А это что за часть? - спросил он, указывая на большую группу людей, выходивших из леса.

Оказалось, что вместе с нами получила приказ отходить к Койвисто и 123-я стрелковая дивизия. Штаб быстро составил план погрузки на корабли. В первую очередь позаботились о раненых. Их у нас оказалось около двух тысяч.

Враг, потерявший было наш след, стал яростно наседать, скапливая силы для решительной атаки. Наиболее боеспособные наши подразделения всю ночь сдерживали его натиск. Мы за это время успели погрузить людей и имущество на три транспорта. За оставшимися подошли еще три корабля.

С первыми же проблесками рассвета транспорты снялись с якорей. Личный состав впервые за много дней получил горячую пищу, смог малость отдохнуть.

Я был гостем Пантелеева. Мы сидели в его маленькой уютной каюте. Юрий Александрович внимательно выслушал мой рассказ о боевых действиях дивизии, о героизме наших людей.

- Придет час, Василий Фомич, - сказал он тихо. - Все на лад пойдет.

За разговорами до Кронштадта мы не сомкнули глаз. Все двенадцать тысяч бойцов и командиров благополучно сошли на берег. Впереди их ждали новые испытания. Мы с комиссаром Овчаренко были вызваны к командующему Балтийским флотом адмиралу В. Ф. Трибуцу. Он выслушал наш доклад, а затем сообщил, что нам приказано 3 сентября явиться к Маршалу Советского Союза К. Е. Ворошилову...

Глава V.

Легендарный Невский пятачок

3 сентября 1941 года я ехал через весь Ленинград на Дворцовую площадь, где располагался бывший штаб главнокомандующего Северо-Западным направлением Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова{10}. Я не узнавал города, его некогда прекрасных площадей и дворцов. На перекрестках дыбились надолбы, окна первых этажей зияли амбразурами для стрельбы из пулеметов и пушек, в небе неподвижно зависли аэростаты.

Что я мог доложить маршалу? Дрались мы не хуже других, врагу от нас досталось крепко. Но и 115-я стрелковая дивизия, которой я командовал, имела потери. Теперь предстояло держать ответ.

Вспомнилась встреча с Климентом Ефремовичем Ворошиловым перед войной йод Серпуховом. Тогда он произвел впечатление деятельного, очень энергичного человека, военачальника с живым умом и твердым характером. "Каким-то он выглядит сейчас, - думал я, - когда обстановка критическая?"

К. Е. Ворошилов принял меня сразу. Он показался крайне озабоченным, усталым.

- Доложите о состоянии дивизии, - приказал маршал.

Выслушав мой доклад, К. Е. Ворошилов сделал некоторые замечания и отметил, что 115-я дивизия воевала хорошо. Я облегченно вздохнул.

- Вашей дивизии, товарищ Коньков, - сказал Маршал Советского Союза, следует срочно быть на Неве. Там создается опасное для нас положение, противник рвется к Ладожскому озеру, хочет взять город в кольцо. Генерал Попов уточнит вашу новую боевую задачу.

Я обрадовался, что вновь встречусь с человеком, который уже однажды покорил меня своим обаянием, доступностью, широтой кругозора. Вспомнился март 1941 года. С командирами полков я возвращался из-под Выборга, где проводилась рекогносцировка местности. До отхода поезда еще оставалось время, и мы ожидали на перроне. Вдруг в окружении генералов и командиров подошел командующий Ленинградским военным округом генерал-лейтенант Маркиан Михайлович Попов. Он приветливо со всеми поздоровался, обращаясь ко мне, сказал:

- Товарищ генерал Коньков, нам, кажется, по пути, прошу вас в мой вагон.

Меня сразу расположило к командующему это дружелюбное обращение. Чувствовал я себя свободно, без робости. Ехать с М. М. Поповым предстояло несколько часов.

- Василий Фомич, - обратился ко мне Маркиан Михайлович, - расскажите мне поподробней о 115-й стрелковой дивизии, о ее традициях.

Свою дивизию я любил, знал в ней по имени-отчеству всех командиров и многих красноармейцев. Естественно, увлекся рассказом. Командующий меня слушал с каким-то удивлением. Особенно я это почувствовал, когда говорил о славном прошлом одного из полков Московской Пролетарской дивизии, на базе которого было сформировано наше соединение.

- Боевые традиции - наше грозное оружие, пусть оно всегда будет у вас в арсенале, - сказал Маркиан Михаилович, когда я закончил рассказ. Потом он неожиданно поднялся, посмотрел мне прямо в глаза и спросил: - О чем вы думали, когда были за Выборгом на рекогносцировке?

Я поначалу растерялся, хотя понимал, что посылали меня туда не на прогулку.

- Так вот, товарищ генерал, возможно, уже в апреле ваша дивизия будет передислоцирована на Карельский перешеек, ближе к государственной границе. Учтите, семьи командиров останутся на прежних квартирах, проявите о них заботу и внимание.

Командующий как-то удивительно естественно переключился на другую тему. Стал рассказывать о своей службе на Дальнем Востоке, о богатствах этого края, его замечательных людях. Мысли он излагал свободно, интересно.

- Э, да мы увлеклись, Василий Фомич, - оборвал он свой рассказ. - Вот уже и ваша станция. Кстати, отсюда до города Сланцы рукой подать, приезжайте завтра часам к двенадцати.

Я воспользовался приглашением. На следующий день нашел командующего на территории шахты. Сначала не узнал его. В спецовке, в горняцкой каске, о чем-то оживленно беседовал с окружающими. Меня он с улыбкой пригласил:

- Товарищ Коньков, рабочие шахты предлагают познакомиться с их работой под землей. Вы нам не составите компанию?

Вскоре и на мне была такая же спецодежда. Где полусогнувшись, а то и ползком мы пробирались по длинным ходам к стрекочущим машинам, беседовали с шахтерами. М. М. Попов попросил шахтеров показать приемы работы, сам попробовал повторить их действия. И вот эта душевность, доверительность сразу как-то сближали командующего с окружающими, помогали ему быстро налаживать дружеские контакты.

Судьба меня сталкивала со многими военачальниками. Каждая такая встреча дорога по-своему. Но эта особенно. Я узнал своего командующего в необычной обстановке. К своему удивлению, заметил в этом волевом и сдержанном генерале, отличавшемся острым умом и быстротой реакции, столько душевного такта и теплоты!

...Встретил меня и комиссара дивизии В. А. Овчаренко генерал-лейтенант Попов приветливо, крепко пожал руки, спросил:

- У маршала были?

- Он приказал срочно следовать к Неве, сказал, что вы уточните нашу новую задачу.

Мы подошли к висящей на стене карте. М. М. Попов очень спокойно стал вводить нас в обстановку:

- Враг рвется к городу с юга, вот тут, на станции Мга, ведет бои дивизия НКВД с проникшими туда частями 20-й моторизованной дивизии гитлеровцев. С выходом к Шлиссельбургу гитлеровцы обязательно попытаются форсировать Неву. Здесь на широком фронте пока держат оборону истребительные батальоны народного ополчения. Задача вашей дивизии к 5 сентября сосредоточиться в районе Невской Дубровки, подчинить себе находящиеся там истребительные батальоны народного ополчения и другие подразделения, прочно держать оборону на правом берегу Невы от Овцино до Ладожского озера.

- Какие силы у противника в этом районе? - спросил я.

- Противник бросил к Ладожскому озеру подвижные части 39-го моторизованного корпуса. Фашисты рвутся вперед, спят и видят себя в Ленинграде.

Да, недолог был отдых фронтовиков: всего три-четыре дня. Теперь предстояло как можно скорее занять позиции на берегу Невы около Невской Дубровки. И мы спешили. Штаб дивизии, обгоняя на марше полки, торопился на новый участок обороны.

По дороге я вглядывался в карту. Нелегкая миссия выпала на нашу долю: двумя стрелковыми полками, без танков, без достаточного зенитного прикрытия оборонять фронт шириной более 20 километров. Сдерживать натиск отлично вооруженного моторизованного корпуса противника.

Впрочем, кое-какой опыт дивизия уже имела. На Карельском перешейке мы обороняли полосу шириной 40 километров и сумели приноровиться к тем сложным условиям. Противник дважды вклинивался в нашу оборону, и мы дважды отбрасывали его на исходные позиции. Отдельные подразделения успешно вели бои в окружении, наносили большие потери врагу.

...Наконец вдали блеснула полоска Невы, показался поселок Невская Дубровка. К нашему удивлению, он выглядел довольно оживленным. Работали магазины, по улицам, спокойно ходили жители. Бумажный комбинат был совершенно цел. Мы сразу же приступили к эвакуации людей и оборудования.

До прихода дивизии правый берег Невы обороняли два истребительных батальона народного ополчения. 4-й батальон под командованием капитана Суслова занимал участок обороны Островки - Кузьминки - железнодорожный мост-. 5-й батальон, где командиром был капитан Мотох, оборонял участок железнодорожный мост - Пески - Невская Дубровка - Теплобетон.

В этих батальонах были рабочие, инженеры, руководители предприятий и учреждений. Истинные ленинградцы, они горячо любили свой город, хорошо понимали обстановку, с сознанием долга готовились к боям на берегах Невы. Что и говорить, этих сил было явно мало, чтобы сдержать попытки вражеских войск форсировать Неву. Однако первые попытки противника переправиться через Неву ополченцы успешно пресекли. Настрой у них был высокий, и это радовало меня. Встретили нас ликованием. Бойцы обнимались, делились новостями. С этой минуты мы становились плечом к плечу на защиту любимого Ленинграда.

Штаб дивизии расположился в Плинтовке, на командном пункте 5-го истребительного батальона. Начальник штаба дивизии полковник Н. В. Симонов сразу же принялся изучать местность, определять боевые позиции нашим подразделениям.

Началось "вгрызание в землю". По берегу Невы бойцы рыли окопы, траншеи, блиндажи, оборудовали огневые точки. С особой тщательностью артиллеристы установили 20 новых орудий, которые вручили нам рабочие Кировского завода.

Все - от командира дивизии до рядового бойца - с тревогой напряженно вслушивались в звуки с противоположного берега. Временами оттуда доносились пулеметные очереди, орудийные выстрелы, вдали, на горизонте, пролетали вражеские самолеты.

На левом берегу дрались с врагом части 1-й дивизии НКВД. С боями они отходили от Мги к Шлиссельбургу. Мы ожидали, что вот-вот напротив нас, на том берегу, появятся фашистские подразделения. И люди де теряли ни минуты, развивая сеть траншей, искусно маскировали огневые позиции.

Комиссар дивизии В. А. Овчаренко, политработники неотлучно находились на передовых позициях, напоминали о бдительности, о необходимости высокой боевой готовности. Были проведены короткие митинги и собрания в подразделениях, на которых приняли короткие решения, заканчивавшиеся, как правило, словами: "До последней капли крови будем биться за Советскую Родину!", "Умрем, но не допустим врага в Ленинград!". Штаб дивизии завершал организацию взаимодействия и связи.

8 сентября 1941 года фашисты захватили Шлиссельбург и широким фронтом вышли к Неве, к Ладоге. Мы оказались лицом к лицу с врагом, а вокруг Ленинграда замкнулось кольцо блокады с суши. В тот же день и вечер над нашими головами в сторону города прошли немецкие бомбардировщики, которые совершили массированный налет на город. Когда стемнело, мы увидели над Ленинградом зарево пожаров. Как мне стало известно, горели Бадаевские склады с продовольственными запасами.

Стиснув зубы, с тяжелыми думами смотрели на запад бойцы и командиры. Все понимали, что для каждого из нас настал час решающих испытаний.

С противоположного берега Невы доносился гул танковых моторов. В ночное время наши наблюдатели докладывали о подходе фашистских подразделений, боевой техники.

Штаб фронта все время напоминал нам, что ни в коем случае нельзя допустить переправы гитлеровцев на наш берег, требовал усилить разведку, сосредоточить главные силы дивизии в районах возможных переправ. Естественно, мы следили за всеми передвижениями противника. Готовились к тому, что враг перед форсированием такой широкой водной преграды постарается обрушить на нас всю мощь огня, разбить прибрежные укрепления, подавить огневые точки. Форсирование реки он мог начать и в ночное время, внезапно.

Вражеские солдаты поначалу разгуливали по берегу, словно по проспекту. Но наши бойцы быстро сбили с них спесь метким огнем. На одном из участков на берегу появились три фашиста. Я приказал срочно вызвать снайпера. Вскоре в работу включился красноармеец Тэшабой Адилов. Он "снял" одного гитлеровца, другие скрылись. Через некоторое время по ложбине из-за кустов к прибрежным окопам подъехала немецкая кухня. Адилов не дал повару раздать пищу, прикончил гитлеровца метким выстрелом. Взбешенные фашисты выкатили пушку и начали бить прямой наводкой по тому участку нашего берега, откуда вел огонь снайпер. Однако первым же выстрелом Адилов уложил наводчика пушки. Немцы больше не решались стрелять с открытых позиций и откатили орудие в укрытие.

Наши наблюдатели внимательно следили за поведением противника. Дивизионная газета "К бою готовы" рассказала, как разведчик-наблюдатель Сурен Арутюнян заметил, что выскочивший из кустов фашист пробежал открытое место и скрылся в укрытии. Вслед за ним туда же проскочили еще семь солдат. Он немедленно доложил о замеченном командиру батареи. Тот приказал уничтожить врага расчету орудия, установленного на прямую наводку. Артиллеристы быстро произвели вычисления. Ни один из фашистов не ушел от их меткого огня.