Время волка

Глава 5

Проснувшись в своей странной квартире, Радок не сразу смог понять, куда занесла его судьба. Он жил здесь уже более года, но так и не привык к своему обиталищу. Впрочем, теперь уже все квартиры казались ему странными. Они с Хельгой занимали большую квартиру в Унгаргассе. Она содержала ее в образцовом порядке, и он, со своей стороны, старался, поскольку это было возможно, помочь ей в ее хозяйственных делах.

У него во рту и в желудке было гадко после вчерашнего бренди, который он выпил, чтобы успокоиться хоть немного. Перед его взором все еще стоял только что виденный им сон. Они с генералом катались на яхте на озере Винервальд, как вдруг разразилась гроза. Генерала сильно ударило гиком в голову, и он потерял сознание. Но молодой Гюнтер Радок, он же – Паганини, спас положение, схватив румпель из красного дерева и не дав яхте перевернуться. Когда он привел суденышко целым и невредимым к берегу, там уже собралась целая толпа завсегдатаев гостиницы «Гастхауз цум Зее», которые приветствовали его, как героя. А генерал, придя в себя, приступил на борту своей пятнадцатиметровой яхты «Принципия» к обряду посвящения Радока в рыцари.

– Объявляю тебя святым Паганини, покровителем скрипачей и моряков! – возгласил он, пребывая все еще в состоянии некоего транса от удара по голове, к коему добавился и чай с ромом. – Можешь отныне ходить теперь на моей яхте первым помощником!

У Радока ломило в висках с похмелья. Перевалившись через пустую бутылку, он встал с кровати и направился в кухню, выкинув по пути из головы все сентиментальные воспоминания. Там, заставив себя выпить чашку эрзац-кофе, проглотил вместо завтрака черствую булочку.

Через десять минут, умывшись холодной водой и аккуратно причесавшись, Радок в мешковатом твидовом костюме вышел из старого дома и зашагал в сторону Шоттенринга, где располагался его инспекторат.

«Начни с того, чем это завершилось, – сказал он себе. – Копни поглубже вокруг Цезака, с тем чтобы выяснить, почему они с генералом погибли вдруг вместе в том переулке».

В голове все время крутилась какая-то мысль. О каком-то деловом звонке. Боже мой, так вот оно что: Ирена! Когда он вернулся вчера поздно домой, то обнаружил на двери записку. Ирена просила позвонить ей утром. По-видимому, стряслось что-то важное.

И вот это утро настало. А он с трудом передвигал ноги, бредя по булыжной мостовой. Лишь через несколько кварталов Радок начал постепенно приходить в себя. Кровь энергичнее заструилась в его жилах, отдаваясь шумом в голове. С канала потянуло холодным ветром. Он засунул руки в карманы пальто и снова нащупал там программку, которую носил почему-то с собой Цезак.

Насчет Ирены он явно что-то напутал: едва ли жена его брата стала бы беспокоить своего деверя по делам. И он должен был позвонить не ей, а этой Лассен, пианистке. Это-то и пытался он вспомнить нынешним утром. Но его мыслительный аппарат работал сегодня со сбоями, и только сейчас Радоку удалось установить наконец, кому же все-таки надо было сделать первый звонок.

В следующем квартале имелось почтовое отделение с телефонной будкой и справочником. Ему повезло: в книге были указаны и имя Лассен, и ее адрес. Проживала она неподалеку отсюда.

«И о чем же ты собираешься ее спросить, дружок? О ее поклонниках? Не помнит ли она одного из них – среднего роста, с темными волосами, чеха по национальности?..» К чертям. Это уж слишком все неопределенно. Радок ненавидел далекие подходы: они означали отсутствие конкретных данных. Что, кстати, полностью соответствовало создавшейся ситуации. Единственное, что было известно ему, так это то, что на нем висели два мертвых тела, одно из которых принадлежало человеку, которого он любил больше, чем родного отца. Человеку, который предпочел снести себе голову, чем быть арестованным. И Радоку теперь предстояло выяснить, почему он решил поступить именно так.

Ему сразу стало легче идти. Снова у него появилась цель. Он двигался в правильном направлении. Отголоски сегодняшнего сна все еще сохранялись в его голове, он до сих пор ощущал внутреннюю дрожь, вспоминая, как впервые в жизни взял в руки румпель яхты, потеряв, так сказать, невинность. Если пройти немного вперед, то можно увидеть парусную лодку, которую он держал на причале по ту сторону канала. Назвал ее Радок «Принципия-II». Хотя то была небольшая одноместная лодочка, он испытывал огромное удовольствие, плавая на ней. Она напоминала ему те счастливые дни в Хитцинге, когда он все еще считал себя равным таким людям, как фон Траттены, а не их лакеем.

Через каких-то пять минут Радок уже входил в узкий, мощенный булыжником переулок, где его приветствовали жилые строения в стиле барокко, стоявшие плотно, как кроличьи клетки. Подобные дома снова начали входить в моду у среднего сословия и нуворишей. В переулках, где стоят такие здания, почти не бывает уличного движения: ни автотранспорта, ни пешеходов. Он нажал кнопку у таблички с надписью «Фрида Лассен» и услышал в ответ изнутри легкий разряд статического электричества в аппарате интеркома. Но когда Радок толкнул дверь, она все еще была заперта, и ему пришлось позвонить снова. На этот раз из помещения донесся дребезжащий звонок, и парадная дверь отперлась. Поднявшись по широкой лестнице, Радок сразу нашел ее квартиру. И только он поднял руку, чтобы постучать, как дверь сама отворилась.

Открыла ее блондинка-пианистка: горничных здесь вроде бы не было. Она выглядела точно так же, как и на сцене. Это была самая красивая женщина, которую Гюнтер Радок когда-либо видел. За ее спиной простиралась квартира. Комнаты – в стиле барокко, с низкими потолками. Паркет, ковры. И двери, ведущие в другие помещения.

– Да? – У нее был низкий голос, такой же холодный, как и светлые ее волосы.

Радок очнулся.

– Прошу простить меня. Я просто в восторге от вашей чудной квартиры!

Шея у него вспотела сзади. И это – в прохладный мартовский день! Лассен смотрела на него подозрительно и со страхом.

– Мое имя – Радок… Инспектор Радок.

Он показал ей свое удостоверение, но это не ослабило ее страха и подозрительности и вроде бы даже усилило их. Она была не из тех женщин, которые могут скрывать овладевшее ими чувство подозрительности. Ее беспокойство росло, щеки и шея покраснели. Но она продолжала молчать. Это был хороший признак. Многие на ее месте начали бы глупо шутить – говорить, например, что наконец-то их поймали за неоплаченный парковочный талон, – или дрожать всем телом, пытаясь припомнить, что бы такое совершили они, что могло быть поставлено им в вину.

– Вы позволите мне войти?

Она посторонилась, и он, проходя мимо нее, обратил внимание на ее пальцы – не такие длинные, какие должны быть, согласно общепринятому мнению, у пианистов. Это были крепкие руки. Хорошие, сильные и достаточно длинные все же для того, чтобы Лассен сумела достичь такого успеха. Было ясно, что всем, чего добилась она, пианистка обязана в первую очередь своему трудолюбию, а не врожденным качествам. Радок всегда гордился своей способностью делать глубокие выводы на основе одних лишь наблюдений. Не задаваясь более вопросом о том, было ли у него алкогольное отравление или нет, он был счастлив убедиться, что его голова, несмотря ни на что, по-прежнему работает отлично. Она была в халате. Кофе, судя по запаху, настоящий. На обеденном столе в комнате лежали приготовленные на завтрак булочки. Газета раскрыта.

Радок шагнул уверенно в комнату, будто не раз уже бывал в этой квартире, и, выбрав стул, уселся, не дожидаясь приглашения.

– Не возражаете, надеюсь? – сказал он только.

Она, продолжая стоять, кивнула ему.

– Я был на вашем концерте, фрейлейн Лассен. Он произвел на меня огромное впечатление, я был просто тронут вашей игрой!

Она, услышав этот комплимент, улыбнулась с трудом и отвесила ему легкий поклон.

– Но, – промолвила она наконец, – вы пришли ведь не затем, чтобы расточать в мой адрес похвалы?

– К сожалению, вы правы: я действительно пришел не затем, чтобы говорить с вами о вашей игре на рояле. – Он вытащил из кармана пальто программку с ее автографом. – Узнаете это?

Она взяла программку, открыла ее, просмотрела бегло и протянула ему обратно.

– Это программа моего концерта, состоявшегося на прошлой неделе, – сказала Лассен, пожимая плечами.

Радок не шелохнулся: он не собирался забирать у нее программку.

– А теперь переверните ее.

Она так и сделала. Он думал, что у нее на лице появится жесткое выражение. И ошибся. Маска холодности слетела с нее, и он увидел лицо испуганного ребенка.

– Это мой автограф. Я раздаю их дюжинами после каждого концерта.

Радок облизнул губы.

– Вы знаете этого парня?.. Может, запомнили что-то, подписывая эту программку?.. Хоть что-нибудь, относящееся к человеку, обратившемуся к вам за автографом?

– Нет, ничего не помню. – Ее волосы всколыхнулись, как океанская волна, когда она отрицательно качнула головой. – Не имею ни малейшего представления о том, кому именно дала я этот автограф. – У нее вырвался нервный смех. – А в чем дело?

Радок взял у нее программку.

– Прошедшей ночью произошло неприятное событие. Человек, у которого была эта программка, некий господин Ян Цезак, застрелен. Он был дельцом с черного рынка.

Пока Радок говорил, Фрида Лассен имела возможность сменить свою маску. И он видел теперь полуулыбку на грустном лице. Она так и не присела.

– Простите меня за причиненное вам беспокойство, фрейлейн, – произнес он, поднимаясь со стула. – Если вспомните вдруг что-нибудь об этом парне или что-то такое, что могло бы помочь нашему расследованию, позвоните, пожалуйста. Спросите Радока… Буду ждать звонка в любое время дня и ночи.

– Но я ведь ничего не знаю, кроме имени, – проговорила она извиняющимся тоном. – Они называют мне свое имя, и я, как правило, пишу каждому один и тот же текст. Люди ко мне подходят все время разные. Я ни разу не видела одно и то же лицо дважды, но если бы даже и увидела, то не узнала бы его. Оно и понятно: после концерта я так устаю, что уже не замечаю ничего вокруг.

Радок понимающе кивнул и вдруг обнаружил, что находится совсем близко от нее и до него доходит ее аромат – сладкий и экзотичный. Он никогда не ощущал такого запаха, но он шел ей, так же, как и зеленый халат из атласа, в который она была одета.

– А теперь, когда я вынужден распрощаться с вами, вы сможете вернуться к вашему кофе. Пахнет он недурно.

Она, не прореагировав на этот намек, проводила его к двери. Созерцая ее круглую попку, двигавшуюся под блестящей мягкой материей, Радок с трудом удержался от того, чтобы обнять ее. Он не отличался самоуверенностью или напористостью в подобных делах. После Хельги у него не было ни одной женщины. Целый год он прожил без секса, даже без мастурбаций. Он убеждал себя, что может обойтись без него, тем более что секс приносит столько забот.

И вот он, как старый сластолюбец, крутится возле попки молодой женщины. Несмотря на свой обет безбрачия и безупречную репутацию, идет сзади чуть ли не вплотную к ней. Смотрит жадно на каждую половинку и пролегшую между ними ложбинку.

– Мне очень жаль, что я так и не смогла ничем вам помочь.

Повернувшись к нему раньше, чем он ожидал, она протянула ему руку. Радок, взирая все еще зачарованным взглядом на ее бедра, почувствовал вдруг, как краска стыда заливает ему лицо, а ноги дрожат, словно у школьника на первом свидании.

Слишком много всего для первого раза, подумал он, выходя на улицу. И что-то там есть. Полицейские могут визитом своим взволновать хоть папу римского, но в первоначальной реакции Фриды Лассен было нечто большее. Более глубокое. У Радока появилось такое чувство, будто у этой молодой женщины куча проблем.

«А может быть, ты только надеешься на это? – сказал он себе. – Тебе просто хочется, чтобы у нее были неприятности, и ты, таким образом, смог бы потом выступить перед ней в роли благородного рыцаря-спасителя?.. Да, может быть, оно и так. Но разве это преступление? Проступок, за которым следует наказание?»

Совесть Радока всегда давала знать о себе, когда он оказывался в сложной ситуации. Она была тут как тут по утрам у его кровати, хихикая над ним, бедным дурачком с глазами, в которых стояли слезы. А иногда она проникала и внутрь его и, леденящая душу, как смерть, терзала его и там.

– Заткнись! – сказал он вслух своей беспокойной совести.

И надо же случиться такому, что в этот самый момент мимо проходила старая бедная женщина, которая приняла эти слова на свой счет. Однако он не стал ничего ей объяснять. «Иди молча своей дорогой! – обратился он мысленно к самому себе. – А может, дать той старушке номер телефона адвоката Хельги? Вдруг пожелает притянуть меня к ответу? В таком случае картины пойдут Хельге, столовое серебро – старушке».