Время волка

Глава 6

Хартман проснулся от стука в дверь. Рука сама собой скользнула под подушку, где у него был нож. Сердце учащенно забилось, во рту появился острый привкус страха.

– Герр Бем, вам телеграмма!

Это хозяйка, фрау Лаутендорф. Он вспомнил свою вымышленную фамилию и, сделав глубокий вдох, вновь обрел контроль над собой. Его рука оставила нож. Фрау Лаутендорф, не дожидаясь его ответа, открыла дверь. Противная женщина, эта фрау Лаутендорф! Он был бы чертовски рад, если бы она сдохла еще до конца его операции.

– Телеграмма, – произнесла приветливо фрау.

Небрежно застегнутый спереди халат открывал бюстгальтер, трусы и жирное тело под ними. Вверху – тяжелая, с синими прожилками грудь, внизу – ляжки, покрытые крапинками. Все это не улучшало представления Хартмана о противоположном поле. Искоса взглянув на хозяйку, он попытался притвориться спящим: не хотелось сегодня ссориться с фрау Лаутендорф.

– Проснитесь, герр Бем! Телеграмма! Может быть, важная!

«Конечно, важная, ты, корова!» – подумал он и, перевернувшись на живот, сказал:

– Положите на ночной столик. Спасибо.

– Ну и люди!

Он не понял, к кому относились эти слова. Она все время приставала к нему, будто он манкировал своими мужскими обязанностями. Эта фамильярность коробила Хартмана, но он старался не показывать виду. Изо дня в день восьмичасовая рабочая смена на машиностроительном заводе Браков, а тут еще она!

Он подождал, пока она выйдет, и только потом вскрыл конверт с телеграммой. Текст был частично кодирован и, что удивительно для этого дурака Краля, именно там, где надо.

«Кениг – Хаммеру: заканчивайте операцию как можно скорее. Возвращайтесь немедленно», – прочитал Хартман.

Он проклинал себя за то, что прошлой ночью вошел в контакт с венским управлением. Но с тех пор как он приступил к выполнению задания, прошло уже три недели, начальство же требует от своих тайных агентов еженедельных докладов, причем обстоятельных. Хартман по-своему толковал приказы, но полностью никогда их не нарушал.

Он покрутил телеграмму в руках: это стало его привычкой – перепроверять все, что он делал. Потом взял конверт. У него был острый взгляд, подкрепленный отличным знанием всех тонкостей и хитростей его профессии, и поэтому он тотчас обнаружил, что конверт кто-то вскрывал, держа его над паром. Телеграмму доставали из конверта и затем снова запечатали ее. Это могла сделать только фрау Лаутендорф.

Хартман глядел на амебовидное пятно на потолке. Понятно, пора принимать решение: время уже поджимает. Теперь, когда дело близилось к завершению, ему предстояло выполнить то, что он делал всегда, чтобы после проведенной им операции не оставалось никаких следов.

Его прикрытие так ни разу и не было провалено в более чем двенадцати операциях, которые выпали на его долю на протяжении четырех лет. Он был незаметным человеком, и участники движения Сопротивления и саботажники, в чьи ряды он проникал, так никогда и не распознали его. Те, кто видел его в деле, был или мертв, или думал, что он погиб. Формула успеха довольно проста – не оставлять следов. Между тем одним из таких следов являлась в данной ситуации фрау Лаутендорф. Она знала Хартмана и постоянно делала попытки узнать его еще ближе, особенно в последние три недели. Но поскольку подобное поведение – отнюдь не уголовное преступление, караемое смертной казнью, Хартман должен был прежде, чем разрешить возникшую перед ним проблему, поладить как-то со своей совестью.

«На этот раз все достаточно просто и ясно, – убеждал себя Хартман. – Фрау Лаутендорф прочитала телеграмму от Краля. И, таким образом, может сорвать мое задание, жизненно важное для рейха. Следовательно…»

Хартман просуммировал все обстоятельства, и ему стало легче. Все сомнения рассеялись. Он знал, в чем заключается его долг.

Теперь Хартман мог позволить себе немного понежиться в постели. Намеченные на этот день дела требовали от него предельной концентрации сил и внимания. Не могло быть и речи о растрате энергии, в частности на секс. В кадетской школе Бернау он научился кое-чему от унтер-офицера Маркля, которого из-за неистовой и безграничной сексуальной озабоченности кадеты называли инструктором по определенным вопросам. Хартман никогда не видел человека, который был бы столь же лишен чувства юмора, как Маркль. Особенно это было заметно, когда он распространялся о таком предмете, как онанизм. Хартман, считавший подобные штучки детскими забавами, слушал его с отвращением. Но позже он убедился, что этот псих Маркль во многом был прав. Мужчине нужна ежедневная разрядка. Иначе соки переполняют его, проникая даже в те органы, которые с сексом никак не связаны.

– Кипящая от секса кровь и ваша работа, ребята, несовместимы, – проповедовал Маркль. – Наше дело не терпит горячности. Чувства мести. И прочей чепухи. В любом случае сохраняйте хладнокровие и выдержку.

То есть прибегайте к онанизму.

И снова слова этого Маркля:

– Испускайте свое семя каждый день. А женщину имейте только раз в месяц, да и то, чтобы было о чем фантазировать все остальное время.

Хартман начал вспоминать о венской женщине. Той, которая была у него первой и которую первой же он и предал. «Предал», конечно, сильное слово, но когда он представлял ее себе сейчас – ее длинное, стройное нагое тело, распростертое под ним на белых простынях, – то готов был признать, что то, что он делал с ней, было предательством. Он обучал ее, молодую ученицу музыкальной школы, различным премудростям – от политики до секса. И ей все это нравилось, она воспринимала все так, как будто никто до сих пор и не пытался даже проделать с нею то же самое. Хартман, дотрагиваясь до своего тела, довольно часто воспроизводил в своем воображении ее пленительный облик.

Достаточно было только подумать о ней, представить себе, как лежала она под ним с растрепанными светлыми волосами, и лишь немного погладить свой пенис, как он испустил горячую и липкую сперму прямо на живот. Но служба есть служба. Она оставляет лишь мгновения для удовольствия. Хартман встал, надел халат, взял мыло и бритву и направился в холл. Все было обыденно и привычно. Сегодня его день принимать ванну. Он делал это дважды в неделю, хотя фрау Лаутендорф и жаловалась, что это слишком уж часто. Сейчас она убирала в гостиной, как всегда в одном нижнем белье. Это была ее обычная одежда. И облачалась она так не столько из желания поддразнить его, сколько из экономии: если не носить платья во время работы, то тогда ничего не пропахнет потом и нечего будет стирать.

Хартман прошел не спеша мимо нее, не пытаясь проскочить незаметно.

– Только не наполняйте ванну доверху, герр Бем, вы слышите? – Она потрясла перед ним пальцем, и от этого ее большие отвислые груди затряслись, как желе. – Оставьте хоть немного горячей воды для других.

Он подмигнул ей, продолжая свой путь по холлу в ванную. Зайдя в нее, потрогал рукой стоявший в углу водонагреватель. Бак был наполнен водой наполовину. Вокруг, напоминая заросли в джунглях, висели шелковые чулки, потрепанные бюстгальтеры и трусы. На одних из трусов в промежности была видна красная полоса.

«Ну и женщина! – подумал Хартман. – Животное какое-то!» И невольно вспомнил свою мать. Она бросила его, когда ему было всего двенадцать лет. И только гитлерюгенд спас его от сиротства. Это оттуда он попал в СС. В черный корпус – единственную семью, которая была у него.

Открыв кран горячей воды, он стал наблюдать, как пар поднимается к потолку, конденсируясь там мелкими ясными капельками. Потом, сняв халат, начал бриться над раковиной, ожидая, пока наполнится эта старинная громадная ванна. Он делал длинные медленные движения бритвой. Его руки были тверды и уверенны. Главное – спокойствие. Спокойствие – это то, в чем больше всего он нуждался сейчас. Его тело, небольшое и внешне выглядевшее хрупким, было собранно, чтобы в любой момент приступить к действию. Ни в коем случае нельзя терять ни выдержки, ни хладнокровия.

И снова подумал он о матери, которая не была ему матерью и до того, как исчезла куда-то. Она из ночи в ночь оставляла его одного, уходя со своими дружками. А иногда даже приводила мужчин в их тесную квартиру, и он был вынужден тогда слышать ее судорожное дыхание и храп. А утром, когда мужчина уходил, она, исполненная злобой и угрызениями совести, стаскивала с юного Хартмана штаны и лупила его по заднице, пока та не становилась красной. Шлепала его за вымышленные ею проступки – за то, что он якобы кричал во сне, или пошел посреди ночи пописать, или, наоборот, за то, что не ходил. Любой его воображаемый поступок мог служить причиной порки, хотя нередко драли его и вовсе безо всякой причины. На ее лице всякий раз появлялась улыбка, когда она расстегивала его штаны или задирала ему подол ночной рубашки. Это превратилось для нее в своеобразную игру, и некоторое время спустя Хартман тоже начал играть в нее, считая это чем-то, что заменяло матери любовь. Как-то раз во время битья – он хорошо это помнил – у него наступила эрекция. Она увидела это и рассмеялась. Он никогда не слышал такого пронзительного и истеричного смеха…

Стук в дверь раздался, когда он закончил бриться. Ванна была почти полна.

– Герр Бем! – Фрау Лаутендорф стояла за дверью. – Не тратьте столько горячей воды. Мне еще надо стирать.

Он юркнул в ванну и вытянулся в ней во весь рост.

– Я вас не слышу! – крикнул он.

Она, открыв дверь, стояла некоторое время у входа в нерешительности.

Он улыбнулся ей.

– В чем дело, фрау Лаутендорф?

– О, вы уже в ванне! Но в ней столько воды, а мне еще предстоит стирка сегодня.

Она уставилась на темные волосы у Хартмана в паху. И у него вдруг началась эрекция. Член выскочил над поверхностью воды, как поплавок у удочки.

– Герр Бем!

Эта корова продолжала стоять, не отрывая от ванны взгляда, хотя и старалась прикинуться смущенной.

– Я… Извините, фрау Лаутендорф, это потому…

Она не стала ожидать, когда он закончит, и бросилась к ванне.

– Все в порядке, сынок! Я знаю, как это бывает – вдали от дома и от подружки. Когда мужчина чувствует себя так одиноко.

Он посмотрел на нее снизу вверх. Его темные брови сошлись. Фрау Лаутендорф, приняв этот взгляд за приглашение, захихикала.

– Ну ладно, – она, как девочка, сунула палец в рот, – но никому ни слова.

И снова хихикнула.

– Обещаю вам хранить все в строгом секрете, – заверил он ее, когда она уже выбралась из своих трусов. – Ни слова ни одной живой душе!

Фрау расстегнула бюстгальтер. Она была чересчур уж огромной и белой. На животе складками свисал жир. Когда она занесла одну ногу над краем ванны, он увидел капельки пота на волосах у нее в паху.

– Мне нравятся старые ванны, – заметила женщина. – Здесь достаточно места для двоих.

Вода расплескалась из ванны, когда она вошла туда. Взяв в руки торчащий пенис, она направила его в свою влажную мягкую впадину. Затем опустилась со стоном на Хартмана, и они оказались лицом к лицу. Он закрыл глаза. Вода, заливая его лицо, выплескивалась из ванны. Но фрау Лаутендорф продолжала издавать гортанные стоны. Она схватила его руки, привлекая их к своим массивным грудям. Он уперся ими в ее груди. Она, лежа на нем, все продолжала дергаться вверх и вниз, ерзать взад и вперед. И он предоставил ей полную возможность продвигаться к своей цели.

«Спокойно!» – скомандовал Хартман молча самому себе. Судя по ее дыханию, она была близка к критической точке. Он притянул женщину к себе, будто собираясь обнять. Это еще более разожгло ее страсть. Он ощутил на лице горячее дыхание. Этой ужасной бабе вздумалось его поцеловать!

Она требовала, чтобы он не останавливался, делал это быстрее, сильнее, глубже. И он услышал слово, которого при нем не произносила еще ни одна женщина. А затем – снова стон и свистящее дыхание, прямо над его ухом. Он, упершись ногами в стенку ванны, положил руки на ее жирную спину.

– О, да-да! Еще сильнее!

Высвободив резко руки, Хартман ударил ее головой о фаянсовый край ванны. Раздался протяжный стон, будто женщина достигла оргазма.

Грузное тело осело, но бедра по-прежнему судорожно дергались. Лобковая кость тяжело давила на Хартмана. Чтобы выбраться из-под женщины, он толкнул ее с силой. Ударившись еще раз головой о ванну, она и вовсе обмякла. Он тут же выскользнул из-под нее и, нажимая коленом на ее спину, сунул свою жертву лицом в воду. Изо рта фрау Лаутендорф пошли пузырьки воздуха. Ее тело забилось в последнем яростном оргазме. Она шевелилась и после того, как он досчитал до шестидесяти. Если она задохнется, набрав воды в легкие, то умрет быстро. Подождав еще немного, Хартман перевернул женщину на спину и проверил ее реакцию. Для нее все было кончено.

Ссадины на ее лбу его не тревожили, поскольку она могла получить их и просто упав: ванна чертовски скользкая, а мата на дне нет. Спермы же не было, потому что утром он мастурбировал. В общем, ничто не указывало на насильственный характер смерти.

В доме не имелось телефона, и если даже фрау Лаутендорф и на самом деле затеяла какую-то игру, то у нее не было времени рассказать кому-то о телеграмме: она смогла бы сделать это только после того, как он ушел бы на работу. Так что опасаться особенно нечего.

Он похлопал недвижное тело по животу, и оно медленно погрузилось на дно. Зрелище не из приятных.

Спокойно! Спокойно!

Он вытерся, забрал мыло и бритву и прошел в свою комнату. Надев свой единственный костюм, сложил рабочую одежду в картонный чемодан. Прежде чем уйти, дважды проверил помещение, чтобы и там не осталось ничего, что могло бы указывать на его пребывание здесь: недаром же Хартмана называли человеком без следов. Покинув наконец этот ужасный дом, провонявший вареной свеклой и гниющим фундаментом, он отправился на железнодорожную станцию.

Теперь оставалось лишь закончить операцию. И Хартман закончит ее.