Все, кто мог простить меня, мертвы

3

Поезд в метро тащится до Верхнего Ист-Сайда дольше обычного. Трипп не понимает, почему я не беру машину – бывший главред «Кей» Табита не заходила в метро с восемьдесят седьмого, – но я терпеть не могу долгие поездки в тишине и тесные мягкие салоны. Обычно мне нравятся шум и грохот метро, обрывки чьих-то разговоров, свет как в террариуме. Метро успокаивает. Отвлекает от всего.

Но сегодня я просто хочу – как сказала бы мама – немного покоя, черт побери.

Ведь я знаю, вернее, знала с того самого момента, как Нур впервые завела об этом разговор: я должна вспомнить. Не только потому, что мне надоела паника, охватывающая меня каждый раз, когда кто-то говорит: Ой, а помнишь ту историю… или Ой, а ты похожа на…. Не только потому, что я годами заставляла себя существовать, игнорируя ту часть меня, которая тогда умерла. Нет, мне нужно все вспомнить потому, что материалы дела теперь в открытом доступе: они оказались там по прошествии семи лет. Материалы засекретили из-за повышенного журналистского интереса, а также в связи с книгой Аарона – суд постановил, что свидетельские показания моих однокурсников и некоторых родителей «привлекут лишнее внимание», – но почти два года назад они стали достоянием общественности и, по закону о свободе информации[3], доступны любому, кто сделает соответствующий запрос.

Парочка журналистов так и поступила. Я опять начала принимать «Клонопин», глотая его словно мятное драже всякий раз, когда проверяла гугл-оповещения. Опять ненадолго перестала есть.

Но ничего не случилось. Постепенно я пришла в себя.

Только вот Стеф знает, что делает. Она будет использовать цитаты из показаний – моих показаний, записанных сразу после случившегося, когда я была настолько глупа и недальновидна, что говорила без адвоката. Она привлечет целую команду людей, которые будут копаться в справках, словах очевидцев и фотографиях с тайм-кодом, выискивая сенсацию. И они ее найдут, если будут усердно искать.

Если – когда – они наткнутся на странные нестыковки, на детали, которые не сходятся, мне нужно будет знать больше, чем я знаю сейчас.

Сидя в вагоне, я думаю: зачем ждать?

Без паники. Эти слова я повторяла как мантру.

– Я спрашиваю, – уставшим голосом повторил сотрудник пограничного патруля аэропорта Кеннеди, – какова цель вашего визита в Соединенные Штаты Америки?

Я будто онемела. Отчасти из-за массивного пистолета, торчащего из кобуры у него на бедре, отчасти потому, что надеялась на подсказку – от него или кого-нибудь другого.

– Обучение в магистратуре, сэр, – сказала я наконец.

– Да? – Он почесал лицо. – И где же?

Я все еще смотрела на пистолет.

– Школа журналистики университета Кэрролла. Сэр.

– Четыре пальца правой руки на сканер, – сказал сотрудник. – Всё. Подождите. Отличное место этот Кэрролл. Да ведь?

Школа журналистики Кэрролла – Гарвард среди факультетов журналистики, повод козырнуть дипломом, когда кто-то высокомерно спрашивает тебя об образовании. Я никогда не думала, что поступлю туда, никогда не думала даже о подаче документов. Но после неудачного свидания я неожиданно для себя села заполнять онлайн-формы – в голове звучали слова того парня: «Знаешь, если бы твоя писанина куда-нибудь годилась, тебе бы уже платили», – а потом поняла, как это глупо, и совсем забыла о своей заявке. Пока не пришло письмо.

Труднее всего мне дался разговор с сестрой. Фелисити уже исполнилось девять, она была болезненно худым ребенком с длинными, как у Бэмби, ресницами и собакой-помощником по кличке Пять. (Она выбрала это имя, потому что именно в пять лет получила пса в подарок. Тогда это казалось вполне логичным.) Когда годом ранее я окончила университет и вернулась в лондонский дом родителей, она очень обрадовалась. «Теперь мы настоящие сестры», – сказала она. Для Фелисити переезд в Америку был равноценен переезду на Луну. «Но ведь Чарли только вернулась», – растерянно сказала она маме.

Когда я пыталась найти свой кампус среди усыпанного листвой Вест-Виллиджа, я вспоминала тихий плач Фелисити в аэропорту, ее маленькую головку, прижавшуюся к моей груди. К тому моменту, как я увидела здание с большим оливковым флагом Кэрролла, я еле сдерживала слезы. Сонный консьерж всучил мне связку ключей с брелоком 4F и проводил до маленькой темной комнаты на четвертом этаже. Внутри были видавшая виды кровать с матрасом, шкаф, крошечная ванная и – это что? – лежащий на спине таракан. Господи. Пока я смотрела на него, одна из его лапок пошевелилась.

– Привет, а ты кто? – От неожиданности я подпрыгнула на месте. – Ой! Какой здоровенный.

Я обернулась и увидела в дверном проеме девушку примерно моего возраста. Нагнувшись, она сняла желтый пушистый тапочек и ткнула им таракана.

– Точно сдох, – заявила она.

Бросившись в ванную, она выскочила оттуда с клочком туалетной бумаги и подхватила им тараканью мумию. Затем открыла окно и выбросила ее на Третью улицу.

– Спасибо, – пробормотала я. (Что, если он упал на кого-нибудь?)

– Боже, так ты британка! – Девушка раскрыла окно еще шире. – Как-то здесь затхло, да? Знаешь, я целый семестр жила во Франции. В Бордо!

– Круто, – сказала я, не совсем улавливая ход ее мыслей.

– Я рада, что ты здесь. Я как раз шла в ванную. Это судьба! – Девушка плюхнулась на голый матрас и широко улыбнулась. У нее были красивые, добрые глаза в крапинку. – Ты новенькая? На третьем этаже студенты Школы бизнеса, с ними не очень весело общаться, я пробовала, а на втором – студенты-медики. Кстати, я Кейт. – Несмотря на всю ее уверенность, интонации девушки робко взлетали вверх в конце фраз, как будто она все время что-то спрашивала. – Кейт Андерсон. Я местная – ну, почти. Из Гринвича. Правда, никогда раньше не жила в городе. Я только вчера переехала.

Я не сразу поняла, что она закончила говорить.

– Я Чарли. Шарлотта. Лучше Чарли.

– Дай угадаю, – оживилась Кейт. – Ты из Лондона? Хочешь маффин?

Я и правда хотела маффин. Еще я хотела проспать следующие сорок восемь часов, но и маффин я бы съела.

– Да! И про Лондон тоже да.

Кейт исчезла и вернулась с маффином и салфеткой.

– Ты, наверное, еще и чай хочешь, – сказала она. У нее было одно из тех светлых, открытых лиц со следами от акне и восторженным румянцем. – Ну, Британия и все такое? У нашего учебного ассистента Ди – она тоже на этом этаже – есть электрический чайник, можешь попросить у нее. Тебе так повезло, что у тебя своя ванная, общая – это кошмар. А ты с какого потока?

– «Журналы», – сказала я, жуя маффин. Он был вполне неплох. Яблоко с корицей.

– Я тоже! И моя сестра, она живет напротив по коридору. Хотя мы не очень близки. Сама поймешь, когда с ней познакомишься. – Кейт внезапно замолчала и накрутила прядь мягких волос на палец. – Я слишком много болтаю, да? Извини. Ты, наверное, очень устала. – Она пристально посмотрела на меня. – В смысле выглядишь очень устало.

– Все нормально, – сказала я. На удивление, маффин вернул меня к жизни. – Не переживай.

– Нет-нет, тебе нужно отдохнуть! – Она вскочила на ноги. – У тебя есть типа одеяло, да? И подушка?

– Эм-м. Нет. Но у меня с собой одежда. Я могу укрыться ею, все в порядке.

– Ну уж нет, подруга. – Кейт рванула из комнаты и вернулась с плюшевым пледом и подушкой. – На, возьми. Плед цвета Кэрролла! Папа купил в сувенирном, он у меня такой чудик.

– Спасибо, – неловко сказала я.

– Как классно! – Выбегая из комнаты, она помахала мне рукой. Ее ногти были выкрашены в разные цвета, выглядело это ярко и неаккуратно. – Кстати, я в 4D.

Так Кейт Андерсон ворвалась в мою жизнь.

Вот она, красивая история о том, как я взяла и переехала в Америку, потому что неожиданно для себя подала документы в университет совсем не моего уровня. Но на самом деле не все было так просто, и об этом мало кто знает. Например: я понимала, что смогу оплатить учебу, потому что бабушка завещала мне часть денег, оставшихся от вложений в одну французскую кондитерскую фабрику, – «сладкие деньги», как говорят у нас в семье. А еще по утрам я лежала в своей детской спальне, смотрела на потолочный плинтус и думала: я больше не могу здесь жить.

Дело не в принципе, мне нравилось жить дома. Но у нас повсюду висят фотографии Адама. Я смотрела, как он лежит в своей кроватке, когда ела хлопья на завтрак, проходила мимо его удивленного личика, собираясь на смену в бар. И каждый раз при виде его слюнявой улыбки – Адам умер до того, как у него прорезались молочные зубы, – я вспоминала, что трачу свою драгоценную жизнь на тесный, грязный бар, в котором подаю джин-тоник посетителям. Вспоминала, что я на двадцать лет старше своего умершего брата, но до сих пор сплю на кровати с балдахином, которую выклянчила у родителей еще в детском саду.

Родители. Они тоже есть на этих фотографиях. Их счастливые, полные надежды лица еще хуже улыбки Адама. Их сын утыкан трубками, но они все равно выглядят такими радостными, какими я их никогда не видела. А еще они кажутся гораздо моложе, хотя Адам умер всего за год до моего рождения. Мама и папа никогда не говорили, что я должна стать их гордостью, что я должна прожить яркую жизнь за Адама, но из-за фотографий, на которые я смотрела изо дня в день, мне становилось стыдно. Я понимала, что не могу и дальше их подводить.

Однажды вечером, где-то через год после моего выпуска, я сидела в ресторане с шотландцем, банковским стажером, с которым меня свела Оливия и у которого было чертовски самодовольное лицо. Внезапно он спросил:

– Чем бы ты хотела заниматься?

– Я хочу писать.

И это было правдой. В течение нескольких недель после возвращения домой я подавала резюме куда только можно: в крупные газеты, модные журналы, на разные сайты. «Когда у вас будет больше опыта», – отвечали одни. «Когда у нас будет больше вакансий», – утверждали другие. В итоге друг моего отца предложил мне работу в одном из своих пабов, и на этом все закончилось.

Шотландец спросил:

– Ну и как, ты хороша в этом?

– Надеюсь, что да, – ответила я, делая глоток вина.

– Но если бы твоя писанина хоть на что-то годилась, тебе бы уже платили за нее, а? – Его водянистые глаза впились в мои. – Ну то есть ты понимаешь?

Это было больно, но не больнее пореза бумагой. Ничего нового он мне не сказал. И все же через час, когда я прикончила большую часть бутылки вина, во мне кипел праведный гнев. Черт возьми, да кем он себя возомнил? Некоторым недостаточно просто зарабатывать деньги! А голос в моей голове твердил: Чарли, ты даже этого не делаешь.

И вот я холодно попрощалась с ним, пошла домой и легла спать, а на следующий день выпила три таблетки ибупрофена и подала документы в Школу журналистики Кэрролла. Конечно же, не для того, чтобы поступить туда. Просто мне хотелось доказать тому парню, да и себе самой тоже, что я куда-то двигаюсь. Через тернии к звездам, и прочая философская хрень.

Я и не думала, что у меня все получится.

В своем эссе я написала о Фелисити. О том, как сначала меня испугал ее синдром Дауна. Как я старалась избегать ее, а она, совсем еще ребенок, ходила вокруг, раскинув ручонки. Как я впервые разрешила ей забраться ко мне в постель, тогда Фелисити было пять. В тот год я очень сильно привязалась к сестре, я лежала рядом, пока она что-то лепетала, и расчесывала пальцами ее золотистые волосы, веселила ее, корча глупые рожицы. Уехав в университет, я каждый вечер звонила домой, чтобы она могла рассказать мне, чем они с псом занимались. За три года не было ни одного вечера, когда бы я не позвонила.

Я писала это эссе и плакала. Я впервые так остро осознала, что без Фелисити моя жизнь была бы совсем другой, осознала, сколько радости она принесла всем нам. Поняла, что никогда не смогу уехать от нее. Но я подавала документы в Кэрролл, в чертов Кэрролл, поэтому и не собиралась уезжать от сестры.

А потом я поступила. И прежде чем хоть немного подумать, я поделилась этим с родителями.

– Это довольно дорого, – сказала я.

– «Сладкие деньги», – тихо напомнил папа.

– Фелисити, – продолжила я.

– Будешь звонить ей, – ответила мама. – Когда и сколько захочешь.

– Малышка, мы так гордимся тобой, – подбодрил меня папа.

Правду я сказала только Ди. Правду о том, что, если бы не слезы отца и благоговейный взгляд мамы, я бы никуда не поехала. Никакой смелости и целеустремленности не было, просто я боялась подвести их. Мне казалось, Ди поймет. Сейчас я содрогаюсь от этой мысли. Я должна была понимать, еще тогда, в двадцать три, что мечты моих вечно скорбящих родителей не совпадают с мечтами отца Ди, американца индийского происхождения.

Отец Ди. Хунар. Я видела его всего один раз. Сначала я его не узнала: Ди показывала мне фотографии доброго великана, рассказывала о его громком смехе и шутках, но мужчина на похоронах был сгорбленным и безучастным, его глаза смотрели в никуда, пока он пел вместе со священником. Я хотела сказать ему правду. Но в итоге подумала – и до сих пор так думаю, – что Хунару лучше верить в официальную версию событий. Вдобавок уже тогда, стоя в белом платье и представляя, как Ди превращается в пепел, я знала. Знала, что мне нет прощения.

Я не могу… я должна…

Двери вагона закрываются, но я бросаюсь между ними и почти падаю на платформу, с трудом пытаюсь вдохнуть, мне не хватает воздуха…

Поезд уходит, а я так близко к краю. Чарли, твою мать, не смей отключаться, но вдруг кто-то хватает меня за локоть – Боже, благослови ньюйоркцев – и оттаскивает от путей:

– Дамочка, вы с ума сошли? Вставайте!

– Простите. – Я еле дышу. – Простите меня…

Воздух наполняет мои легкие, пульс замедляется, и я – господи, я все еще держусь за лохматого незнакомца.

– Простите, – повторяю я и, пошатываясь, иду к выходу.

В безопасной и доверительной обстановке, – говорила Нур.

А не в чертовом поезде, Чарли. Даже не пытайся сделать это снова.