КОНВЕЙЕР

— Я решил, что багажный конвейер — прекрасная метафора для жизни, — говорит Олли, находясь на конце недвижущегося конвейера.[7]

У нас нет с собой зарегистрированного багажа. Все, что я несу, это небольшой рюкзак с предметами первой необходимости — зубная щетка, чистое нижнее белье, путеводитель "Уединенные земли Мауи" и книга "Маленький Принц". Конечно, я взяла ее с собой. Перечитаю ее еще раз, чтобы посмотреть, изменился ли смысл.

— Когда ты это решил? — спрашиваю я.

— Прямо сейчас. — Олли в настроении для бредовых теорий, ждет, когда я попрошу его объяснить.

— Хочешь подумать еще или сейчас меня развлечешь? — спрашиваю я.

Он качает головой и спрыгивает рядом со мной.

— Хотелось бы сейчас начать с развлечения. Пожалуйста.

Я великодушно показываю продолжать.

— Ты рождаешься. И тебя забрасывает в эту сумасшедшую штуковину под названием жизнь, которая кружится и кружится.

— В этой теории люди это багаж?

— Да.

— Продолжай.

— Иногда раньше положенного времени падаешь с нее. Иногда тебя так повреждает другой багаж, падающий тебе на голову, что ты больше не функционируешь. Иногда теряешься или тебя забывают, и ты кружишься до бесконечности.

— Что насчет багажа, который забирают?

— Он переходит к обычной жизни в чьем-то шкафу.

Я открываю и закрываю рот несколько раз, потому что не уверена, с чего начать.

Он воспринимает это за согласие.

— Видишь? Безупречно. — Его глаза смеются надо мной.

— Безупречно, — говорю я, имея в виду его, а не теорию. Переплетаю пальцы с его и осматриваюсь. — Здесь все выглядит так, как ты запомнил? — Олли был здесь однажды, в семейном отпуске, когда ему было десять.

— Я не многое помню. Помню, как мой папа говорил, что нет ничего страшного в том, чтобы потрать немного денег на первые впечатления.

Терминал усеян зазывалами — гавайскими женщинами в длинных цветастых платьях, которые держат приветственные таблички и леи из пурпурных и белых орхидей. В воздухе не пахнет океаном. В нем пахнет чем-то промышленным, похожим на авиатопливо и чистящие средства. Этот запах я могла бы полюбить, потому что он означает, что я путешествовую. Вокруг нас уровень шума поднимается и падает, периодически прерываясь приветственными припевами, которые напевали встречающие и семьи. В качестве первых впечатлений неплохо. Интересно, как его папа умудрился жить в мире всю свою жизнь, не осознавая, что в именно ней ценно.

— В твоей теории про багаж твоя мама — одна из сумок, которая повреждена?

Он кивает.

— А сестра? Она одна из тех, которые теряются, а затем кружатся до бесконечности?

Он снова кивает.

— А ты?

— Как и я моя сестра.

— А твой папа?

— Он конвейер.

Я качаю головой.

— Нет, — говорю я и беру его за руку. — Он не должен получить все, Олли.

Я смутила его. Он вытягивает руку из моей, чуть отодвигается и осматривает терминал.

— Тебе, моя дорогая, нужна лея, — говорит он. Он кивает на зазывалу, которая еще не нашла своих гостей.

— Не нужна, — говорю я.

— Ох, нужна, — настаивает он. — Подожди здесь. — Он идет к ней. Сначала она качает головой, но Олли, как обычно, упорствует. Через несколько секунд они оба смотрят на меня. Я машу, чтобы показать ей, что я милая и дружелюбная, я — тот человек, которому можно отдать лею.

Она уступает. Олли возвращается с триумфом. Я тянусь, чтобы забрать лею, но он продевает ее мне через голову.

— Знаешь, лею издавна дарили только королевским особам, — говорю я, цитируя путеводитель. Олли собирает мои волосы и поглаживает заднюю часть моей шеи, прежде чем опустить лею.

— Кто этого не знает, принцесса?

Я касаюсь гирлянды, и мне кажется, что лея передала мне какую-то часть красоты.

Mahalo nui loa, — говорю я. — Это значит "спасибо".

— Ты прочитала каждое слово в этом путеводителе, да?

Я киваю.

— Если бы у меня был чемодан, — говорю я, — то я бы его любила. Я бы упаковывала его в стрейч-пленку, когда путешествовала. Я бы наклеивала наклейку из каждого места, в котором побывала. И когда увидела бы его на конвейере, то схватила бы его обеими руками и была бы так счастлива, что он есть у меня, потому что тогда мои приключения могли бы поистине начаться.

Он смотрит на меня, в нем противостоят друг другу неверующий и, если не признаки, то, по крайней мере, возможность существования Бога. Он тянет меня к себе, и мы обвиваем друг друга, его лицо спрятано в моих волосах, а мое — прижато к его груди. Между нашими телами нет даже проблеска солнечного света.

— Не умирай, — говорит он.

— Не умру, — отвечаю я.

Загрузка...