Встречь солнцу. Век XVI—XVII

ВВЕДЕНИЕ

С самого начала присоединения Сибири и вхождения её народов в состав России в архивах центральных правительственных учреждений и воеводских канцелярий стал накапливаться огромный документальный материал, отразивший и запечатлевший ход этого процесса: административная переписка, «распросные речи», «скаски» и «отписки» служилых людей, описания походов, путешествий, дипломатических и административных поездок. Эти материалы в дальнейшем послужили историкам для воссоздания истории присоединения, изучения и освоения Сибири, истории русских географических открытий на северо-востоке Азии.

Уже в XVII веке проявился живейший интерес русских людей к начальному периоду истории присоединения Сибири, стремление осмыслить значение этого события. Появляются летописные исторические сочинения о «сибирском взятии» (Есиповская, Кунгурская, Строгановская летописи), в которых выдвигались принципиально различные концепции похода Ермака, давались различные толкования и оценки описываемым событиям. Завершением этого «летописного» периода явилась «История Сибирская» С. У. Ремезова, созданная в самом конце XVII века.

Значительно продвинулось вперёд изучение Сибири, в том числе и её истории, в следующем, XVIII столетии, что явилось результатом работ многих экспедиций, в состав которых входили специалисты-учёные по разным отраслям знания. Особенно следует отметить заслуги Г. Миллера, участника второй экспедиции В. Беринга. Его задачей был сбор материалов по истории присоединения Сибири и населявших её народов. За десять лет, с 1733 по 1743 год, Г. Миллер объездил всю Сибирь, обследовал и описал более 20 архивов, скопировал массу ценных документов, многие из которых не дошли до нас. Он одним из первых начал собирать фольклор сибирских народов, а также лингвистический, археологический и этнографический материал. На основе этого обширного материала им была создана фундаментальная многотомная «История Сибири», первый том которой, доведённый до 1617 года, вышел в свет в 1750 году. Это сочинение не потеряло своего значения до наших дней.

Большой интерес к изучению Сибири, её истории, экономики, жизни населения проявил А. Н. Радищев, сосланный в Сибирь и проживший здесь с 1790 по 1797 год. В числе «сибирских» произведений А. Н. Радищева, написанных им в ссылке, — «Описание Тобольского наместничества», «Письмо о китайском торге», «Записки путешествия в Сибирь», «Дневник путешествия из Сибири», «Ангел тьмы» (отрывок из поэмы «Ермак»), В этой книге публикуется одно из них — «Сокращённое повествование о приобретении Сибири». При написании этого сочинения А. Н. Радищев использовал богатый фактический материал, содержащийся в первом томе «Истории Сибири» Г. Миллера. Но это не значит, что «Сокращённое повествование...» является просто кратким изложением содержания книги Г. Миллера. Непримиримый противник «самодержавства», этого «наипротивнейшего человеческому естеству состояния», Радищев не мог воспринять его концепцию, в которой основная роль в процессе присоединения Сибири отводилась государственной власти, утверждалась плодотворность самодержавного начала и действий правительственной администрации, прославлялись успехи экспансии феодального государства. В противовес этой официозной концепции Радищев выдвинул новое, демократическое объяснение процесса присоединения Сибири, связав его с вольнонародной колонизацией и подчеркнув роль народных масс в этом событии. Основной движущей силой этого процесса он считал не самодержавную власть, а русский народ, «к величию и славе рождённый», способный «на соискание всего того, что сделать может блаженство общественное». Он выступал против национального гнёта, возбуждающего «ненависти народные, которые и по совершенном покорении слабейшего не исчезают». При этом он особо подчёркивал значение установившегося добровольного соглашения между отрядами Ермака и русскими поселенцами, с одной стороны, и сибирскими народами — с другой, уделял большое внимание внутреннему развитию самих сибирских народов. Эти взгляды А. Н. Радищева на историю Сибири получили дальнейшее развитие в передовой русской исторической мысли последующего времени и в советской исторической пауке.

В истории продвижения русских в Сибирь и сделанных ими географических открытий до сих пор остаётся много «белых пятен». Дела в том, что действительными первопроходцами чаще всего были неслужилые люди, обязанные представлять отчёты о своих походах, которые сохранились в архивах, а вольные промышленники, в большинстве своём остававшиеся неизвестными. С малоизвестными страницами истории освоения Сибири знакомит читателя глава из научно-популярной книги академика А. П. Окладникова «Открытие Сибири». А. П. Окладников (1908—1981) — выдающийся советский историк, археолог, этнограф, известный во всем мире специалист по древней истории народов Северной, Центральной и Восточной Азии. В публикуемом отрывке речь идёт о походе Понды с Енисея на Лену, память о котором сохранилась лишь в устных преданиях, записанных значительно позже, а также о плавании русских полярных мореходов уже в начале XVII века вокруг Таймыра, о чём стало известно лишь благодаря сделанной в 1941 году случайной находке остатков их зимовки на острове Фаддея и в заливе Симса.

Большой интерес вызывают краткие, но ёмкие рассказы самих землепроходцев, сохранившиеся в виде записей устных донесений («скаски»), письменных отчётов («отписки») и челобитных. Эти документы дают достаточно яркое представление о положении рядовых служилых людей, о тяжёлых условиях их службы, связанной с каждодневным риском, о взаимоотношениях с местным населением, о методах сбора ясака. В них землепроходцы выступают не просто как отважные путешественники и сборщики ясака, но и как первые пытливые исследователи Сибири. В открываемых ими «новых землицах» их интересовало всё: пути, реки, залежи руд, растительный и животный мир, возможности охоты, рыболовства, земледелия, состав и численность населения, его язык, нравы и обычаи. Источником этих сведений были не только их личные наблюдения, но и показания местных жителей, что также нашло отражение в документах. Сведения, собранные землепроходцами, послужили фундаментом всего последующего знания о Сибири. Их отчёты обрабатывались, обобщались, на их основе составлялись сводные «чертежи» (карты) и географические обзоры отдельных районов и Сибири в целом: «Роспись Сибирским городам и острогам», составленная около 1640 года, Годуновский чертёж и описание Сибири 1667 года, чертёж Сибирской земли 1672 года и, наконец, знаменитая Чертёжная книга (атлас) Сибири С. У. Ремезова (1701 г.).

С некоторыми из этих документов читатель может познакомиться в этой книге.

Это прежде всего «скаска» казака Н. Колобова, одного из участников похода отряда томского казака Ивана Москвитина к Охотскому морю. Этот поход, состоявшийся в 1639 году, явился важной вехой в истории русских географических открытий. Его участники были первыми русскими людьми, вышедшими на берег Тихого океана и совершившими плавание по Охотскому морю: на север — до устья Охоты и на юг — до устья Амура. Рассказ об этом походе Н. Колобова послужил одним из источников «Росписи рекам и племенам», являющейся первым географическим и этнографическим описанием Охотского побережья.

В середине 30-х годов XVII века начинается бурный период освоения северо-восточных сибирских рек. В челобитной казака Ивана Ерастова и его товарищей содержится довольно подробный рассказ о походах Посника Иванова Губаря на Яну и Индигирку (1638—1640 гг.) и Дмитрия Зыряна (Ерило) на Индигирку и Алазею (1641—1642 гг.), в результате которых были обследованы бассейны этих рек и впервые проложена сухопутная дорога с Лены в верховья Яны и с Яны на среднее течение Индигирки, служившая до конца века основной северо-восточной сухопутной магистралью. Поход Д. Зыряна на Алазею явился прелюдией к открытию в следующем, 1643 году Колымы.

В 30-х годах началось и мореплавание между Леной и другими северо-восточными реками. К 50-м годам оно стало довольно оживлённым. Морским путём завозились на Яну, Индигирку, Колыму продовольствие и снаряжение, вывозилась пушнина. По морю отправлялись на службу в далёкие остроги и возвращались в Якутск служилые люди. Но мореплавание в суровых полярных условиях не стало менее опасным и рискованным. О том, какие трудности приходилось преодолевать во время этих плаваний, о судьбе мореходов, затёртых льдами и унесённых в открытое море, повествуется в «отписках» Тимофея Булдакова о его плаваниях на Колыму (в 1050 г.) и обратно (в 1653 г.).

Тоже о морском плавании, но уже в водах Тихого океана (от Анадыря к Чукотскому мысу) рассказывается в «отписке» Курбата Иванова. К. Иванов — один из самых известных землепроходцев. Он пришёл на Лену казаком ещё в самом начале её освоения и принял непосредственное участие в открытии новых земель и в приведении в русское подданство сибирских народов. В 1643 году он первым из русских достиг Байкала. Известен он и как картограф: им составлены первые чертежи верховий Лены, озера Байкал, Охотского побережья и некоторых других районов Сибири. В 1657 году он был послан в Анадырский острог на смену Семёну Дежнёву. Прибыв туда весной 1660 года, он в следующем году совершил плавание в поисках нового лежбища моржей, о котором и рассказал в своей «отписке».

Два других документа — «скаска» Василия Пояркова и «отписка» якутских воевод — рассказывают о первых походах на Амур, четвёртую из великих сибирских рек. Первой русской военной экспедицией в «Даурскую землю» был поход В. Пояркова 1643—1646 годов. Его «скаска» содержит не только подробный рассказ об этом походе, но и собранные в ходе его богатейшие сведения о географии и природных условиях этого района, о народах, обитавших здесь, об их отношениях с маньчжурами. И хотя закрепиться на Амуре на этот раз не удалось, эти сведения сыграли большую роль в дальнейшем освоении русскими Приамурья.

Приамурье было присоединено к России лишь в результате похода большого отряда «охочих людей», организованного и возглавленного известным землепроходцем и крупным предпринимателем Ерофеем Хабаровым. Рассказ самого Хабарова о первом этапе этого похода приводится в отписке якутских воевод.

Не только пушные богатства Сибири привлекали в начальный период её освоения. Уже в XVII веке большое внимание уделялось разведке её недр, поискам металлических руд (особенно медных и серебряных) и других полезных ископаемых. Подтверждение этому мы находим почти во всех «скасках» и «отписках». Иногда снаряжались и специальные экспедиции с этой целью. Об организации и результатах работ таких экспедиций, о значении, которое придавали этому делу центральная и местные власти, говорится в «отписке» иркутского воеводы Кислянского. Привлекает внимание содержащееся в ней сообщение об обнаружении месторождения нефти под Иркутском.

Особое место по богатству сведений и подробности описания занимают две «скаски» Владимира Атласова о его походе на Камчатку. О Камчатке русские узнали в середине XVII века, как только обосновались на Анадыре. До Атласова служилые и промышленные люди бывали на Камчатке не менее пяти раз. Первыми из них были, вероятно, Федот Алексеев и его спутники, участники исторического похода Семёна Дежнёва. В 1696 году на Камчатку с отрядом ходил Лука Морозно, который потом участвовал и в экспедиции Атласова. Но только в результате похода Атласова 1697—1699 годов Камчатка была присоединена к России. Тем самым был достигнут «край и конец Сибирской земли» и положено начало новому этапу русских географических открытий, связанных с изучением Тихого океана и Северо-Западной Америки. «Скаски» В. Атласова представляют собой не только подробнейший отчёт об этом походе, но и первое географическое и этнографическое описание Камчатки, сделанное на очень высоком для того времени уровне. В них детально описана природа Камчатки, её климат, животный и растительный мир. Особый интерес вызывает данная им подробная и живая картина жизни племён коряков и камчадалов, их хозяйства, общественного строя и быта.

Совершенно другой характер имеет описание странствий по Сибири протопопа Аввакума. Это не официальный документ, а литературное произведение. Его автор Аввакум Петров — один из основателей и вождей старообрядчества, религиозно-общественного движения, возникшего в середине XVII века в связи с церковно-обрядовыми реформами патриарха Никона. В 1653 году Аввакум за выступление против реформ Никона был сослан вместе с семьёй в Сибирь, где цопал под начальство воеводы А. Пашкова, вместе с отрядом которого участвовал в походе в Даурию в 1656—1662 годах. Его «Житие» является одним из самых замечательных памятников русской литературы, первым опытом автобиографической повести. В помещаемых здесь отрывках живым, образным языком описаны тяготы и лишения, которые терпели участники похода, жестокое обращение воеводы о рядовыми казаками и с самим Аввакумом, даны яркие картины сибирской природы, реалистичные бытовые зарисовки.

Автор «Записок о русском посольстве в Китай» Эбергард Избрант Идее, которого в России называли Елизарием Елизарьевичем Избрантом, — по национальности голландец, родился в Шлезвиг-Голштинии в 1657 году. Он принадлежал к числу тех иностранцев, для которых Россия стала второй родиной и которые своей деятельностью способствовали успеху петровских преобразований, развитию русской промышленности, сближению России с Западной Европой. Приехав в Россию ещё молодым человеком, он прожил в ней значительную часть своей жизни: с 1677 года вёл торговлю с Россией, часто бывая здесь, а с 1667 года жил в России (в московской Немецкой слободе) почти безвыездно. Здесь он сблизился с Петром I и пользовался его большим доверием. В 1692 году ему доверено было возглавить русское посольство в Китай. После возвращения из Китая он был подрядчиком по постройке кораблей в Воронеже, имел оружейный и пороховой заводы, строил корабли в Архангельске. Умер он в 1708 году в Вологде.

Впервые его «Записки» были изданы в Голландии в 1706 году известным географом, бургомистром Амстердама И. Витсеном, автором другой книги о Сибири. Переведённые на многие европейские языки, «Записки» Избранта стали классическим произведением мировой географической и этнографической литературы, самой популярной в Европе книгой о Сибири. Ими воспользовался Д. Дефо при написании второго тома «Робинзона Крузо», в котором его герой совершает путешествие через Сибирь.

В отличие от многочисленных сочинений иностранцев о Сибири, написанных, как правило, с чужих слов, сочинение Избранта передаёт непосредственные впечатления автора, основано на его личных наблюдениях и содержит сведения о народах Сибири, полученные им на месте.

Наиболее ценным в «Записках» Избранта является описание хозяйства, быта, верований различных сибирских народов. По словам советского историка А. И. Андреева, «труд Избранта Идеса является, в сущности, первым этнографическим трудом русского происхождения о большинстве народов Сибири, хотя и написанным на немецком языке, причём для некоторых народов он даёт вообще первое этнографическое описание их». При этом, конечно, нужно учитывать, что Избранту, как и другим европейцам, свойственно высокомерно-презрительное отношение к «нецивилизованным дикарям». Поэтому он акцентирует внимание читателя на некоторых тёмных, негативных сторонах их быта, вполне объяснимых тем уровнем социального и культурного развития, на котором они находились.

«Записки» Избранта дают также наглядное представление об успехах хозяйственного освоения русскими людьми сибирской территории, достигнутых к концу XVII века.

В. ШУЛЬГИН

А. Н. Радищев СОКРАЩЁННОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ О ПРИОБРЕТЕНИИ СИБИРИ[114]

Сибирь известна была россиянам задолго прежде предпринятого в оную похода Ермаком Тимофеевичем. В то время, как потомки Чингисовы, царствуя в Датша-Кипчаке (что российские летописи называют Золотою Ордою), владычество своё простёрли на разделённую Россию на уделы, Новгород, отделённый от Западный России лесами, горами и болотами, избег татарского ига[115]. Не отторгался вовсе от России, он имел своих князей, бояр, особое гражданское правление. Если вероятно, что торговое его сообщение с Гамбургом и Любеком и вступление его в Ганзейский союз[116] распространило в нём лучшие понятия о гражданской вольности или же возбудило в жителях Нового города желание приобретения оной, если степенной посадник[117] был сделан в подражание бюргермейстерам ганзейских городов, то вечевый колокол, палладиум вольности новгородской, и собрание народа, об общих нуждах судящего, кажется быть нечто в России древнее и роду славянскому сосущественно с того, может быть, даже времени: одно — как славяне начали жить в городах, другое — когда христианский закон перенесён в Россию и при церквах колокола возвещены.

Укрепляясь в вольности, расширяя свою торговлю, Новгород распространил своё владычество на все северные страны России, куда власть татарская не досязала. Пятина Обонежская заключала в себе земли, в окрестности Северный Двины лежащие, и смежна была Великой Пермии[118] или земле Зырянской.

Чердынь, если не была столицею оной земли, была по крайней мере главный оныя торговый город. Хотя он не принадлежал царям ордынским, но они торговлю, в оном производимую, не стесняли. Не токмо произведения царства Датши-Кипчака отвозилися туда на обмен, но персияне и индейцы, приходя в устье Волги, восплывали на малых судах до Чердыня. Новогородцы, близкие соседи Чердыни, привозили, вероятно, товары, получаемые ими из городов ганзейских. На обмен тем и другим Чердынь давала мягкую рухлядь[119], не токмо добываемую в области Зырянской, но и получаемую из Сибири, в чём, по положению сего города в смежности Уральского хребта, сомнения быть не может.

Когда же, с проповеданием в Зырянской земле христианского закона, власть великих князей Московских и Владимирских начала в оную проникать и утверждаться, то вероятно, что новгородцы сообщения свои с Чердынью усугубили, по той естественной причине, что одинаковое исповедание водворяет собратство даже между чужестранцами.

По расслаблении царства Ордынского, вероятно, торговля города Чердыни великой претерпела ущерб; и когда российские селения в Великой Пермии стали размножаться, то и торг, производимый россиянами в сей земле, долженствовал приять другой вид. Сибирь тогда более стала им известна, но токмо северная оныя часть.

Простое соседство народов нередко вражду между ими возрождает, но она бывает неизбежною, если один из соседей оказывает мысль властвования и присвоения. Тогда-то возрождаются ненависти народные, которые и по совершенном покорении слабейшего не исчезают: ибо иго чужестранца тягчит паче домашнего; в таком положении находилися россияне в отношении других народов, в соседстве которых они жительствовали. Пермь покорена не без сопротивления; но глас убеждающего исповедания, глас убеждения, употреблённый св. Стефаном[120] на приведение пермских жителей в закон христианский, обратился в глас велительный: ибо убеждение действует часто сильнее, нежели самая сила.

Вогуличи[121], жительствовавшие по обеим сторонам Югорского хребта, что мы Уральскими, а древние Рифейскими горами называют, вогуличи менее других терпеливо смотреть могли на укрепившихся в Пермии россиян; по той естественной причине, что, будучи ближайшие к пределам Пермии, жребий порабощения им предлежал первее. Собирайся во множестве, они обеспокоивали почасту селящихся в Пермии россиян и нередко разоряли новые их селитьбы. В начале пришествия россиян в Великую Пермиго российские великие князья малое могли давать подкрепление устремляющимся на властвование своим подданным: ибо, заметить то мимоходом, что присоединение Сибири к российскому владению был плод усилия частных людей, корыстолюбием вождаемых. Сие не на одного Ермака с его товарищами относиться долженствует, но на всех участвовавших в произведённых после его завоеваниях Сибири, даже до самыя Америки. Но здесь имеем случай отдать справедливость народному характеру. Твёрдость в предприятиях, неутомимость в исполнении суть качества, отличающие народ российский. И если бы место было здесь на рассуждение, то бы показать можно было, что предприимчивость и ненарушимость в последовании предпринятого есть и была первою причиною к успехам россиян: ибо при самой тяготе ига чужестранного сии качества в них не воздремали. О народ, к величию и славе рождённый, если они обращены в тебе будут на снискание всего того, что соделать может блаженство общественное!

Великий князь Иван Васильевич, первый положивший основание к последственному величию России, восхотел воздержать беспокойство вогуличей, а более того побуждаемый, может быть, желанием присвоения новых областей, приведением под державу свою живущих по берегам Ледовитого моря народов, известных под именем самояди или самоедов, отправил в 1499 году в Югорскую землю довольное войско[122] под предводительством двух воевод, или начальников. Успех оных был сходствующ с образом тогдашнего образа воевания. Степенные книги говорят: многие городки взяты, много людей побито, а князья их на Москву приведены. Сей поход, вероятно, был поводом к предпринятому после того через два года другому походу (или же сей был продолжением токмо первого), под предводительством тех же воевод. Войско, с ними отправленное, состояло из живших в соседстве Югории ратных людей, по той естественной причине, что, будучи более о состоянии сея земли известны, побуждения их к воеванию её могли быть том вящшие[123], чем лучше знали они, что войною сею приобрести могли. В сей раз российские войска доходили до Оби реки, около тех мест, где ныне стоит Березов. Но как не видно, чтобы тогда намерены были удержать сию землю под своею державою, то россияне возвратилися совсем из Сибири с добычею и пленниками.

Каковы были сношения России с Сибирью с того времени, неизвестно до 1557 года; но из древней одной грамматы, писанной в сём году, а паче из Степенной книги[124] под сим же годом, видно, что некоторые сибирские земли были уже подвластны России: ибо от царя Ивана Васильевича посланы туда были разные люди для получения дани, состоящей в соболях. А хотя сибирский князь Едигер тогда же побеждён бухарским ханом Кучумом[125], который завладел всеми землями, по течению Иртыша и впадающих в него рек лежащими, и Сибирь пребывала ещё России неподвластною.

Таковые сношения с Сибирью подали россиянам о сей земле высокие мысли, а особливо с того времени, как знатный житель Соли Вычегодской Аника Строганов завёл весьма прибыльную с Сибирью торговлю.

С вольностью Новагорода рушилась его обширная торговля, и многие из богатых его жителей, избегая утеснения новыя власти, удалилися в те страны, где прежде имели свои торговые обращения; между таковыми был отец или дед Аники Строганова. От Новагорода переселились они к Соли Вычегодской[126], где завели или имели уже прежде соляные варницы. Аника получал мягкую рухлядь из Сибири чрез тамошних жителей или чрез соседствующих с ними. Но желая торговать с сибирскими народами непосредственно, отправил за Камень, то есть за Уральские горы, в сопровождении тамошних жителей некоторое число своих людей и прикащиков, дабы достоверно узнать о состоянии Зауральских земель, о тамошнем торге и для заведения лучшего с жителями знакомства и сообщения. Предприятие его было удачно. Ознакомясь с Сибирью даже до Оби, он посылал туда мелочные и малоценные товары и получал на обмен дорогие.

Строганов не один участвовал в сём прибыльном торге; но все другие, пользовавшиеся в оном, скрывали оного богатые прибытки. Неудивительно! те, кои были переселенцы новогородские, боялися поистине, чтобы не постигла их равная участь с их собратиею (ибо тогда уже царствовал Иоанн Грозный); другие же избегали пошлины и десятины и всего того, что, поселяя в гражданах недоверчивость к правительству, к обманам и вероломству их поощряет. Напротив того, Строганов оные возвышал, и, имея намерения сделать вящшие в Сибири приобретения и избегнуть подозрения и налогов, он отправился в Москву и царю объявил, сколь Сибирь изобиловала драгоценною мягкою рухлядью и, обольщая его, сколь для казны его будет прибыльно, когда россияне, проникнув в Сибирь, дань ему принесут от тамошних народов драгоценною мягкою рухлядью. Таковые слова тем ещё царю благоприятнее были, что Строганов просил дозволения поселиться в ближайшей к Уральскому хребту земле, наполнить её людьми, завести земледелие, снабдить их огнестрельным оружием для защиты и держать для обороны военных людей. Всё сие обещался устроить своим иждивением, прося в воздаяние за то пустые земли по Каме и Чусовой. Царь Иоанн охотно на всё сие согласился и дал о владении Камских земель Строгановым грамматы. Сии грамматы достопамятны тем, что они даны: 1, на земли, России не принадлежащие, сперва по Каме и Чусовой, потом по Тоболу, Иртышу и даже Оби, так, как давали грамматы на Америку и пр. 2. Что Строгановы избавлены были со всеми их людьми не токмо от всяких податей на тридцать лет, но от начальства государевых наместников и их тиунов, даже и в проезды их от Соли Вычегодской чрез Пермь, а если кто на них в чём мог иметь жалобу, тот долженствовал просить царя на Москве; что Строгановы своих слобожан могут судить сами. 3. Видно также, что истинное намерение Строгановых, поселялся в сей новой земле, была звериная ловля: ибо пермичам запрещается в строгановские ухожен, что и поныне в Сибири значит место, где ставят ловительные орудия на зверей. 4. Видно, что надеялися находить руды разные в горах Уральских: ибо железную разрабатывать дозволяется, а прочие делать токмо для опытов, дозволяя то всяким людям с платежей в казну оброка. 5. Приказывается, набирая войско, ходить войною на сибирского хана и в дань приводить.

Снабжённые толикими преимуществами, Строгановы прилагали возможные старания к устроению пожалованной им области. Завели крепости для обороны и защиты, земледелие, соляные варницы, звериные промыслы, а впоследствии и железные заводы, и ничего не проронили, от чего бы им могла быть польза. Страна сия стала по малу населяться всеми, ищущими прибытка, убегающими угнетения или укрывающимися за сделанные преступления от должныя казни: ибо, хотя Строгановым запрещено было принимать записных и тяглых людей[127] и всяких преступников; но невероятно, чтобы они всегда могли различать приходящих к ним на поселение, или же, чтобы правосудие могло преследовать преступника в пустыни сибирские, а тем паче, когда Строгановых в том была польза, чтоб у них было более народа. Оно так и было: ибо двести лет спустя видели при ревизиях, что строгановские деревни в Уральских горах содержали в себе более ста тысяч душ мужеска пола. А если бы в скором потом времени путь в Сибирь не открылся и тем самым строгановские преимущества не умалились, то селения их размножились бы до невероятности. С распространением гражданского правления в сих странах Строгановы все преимущества свои потеряли. Правильно ли что или неправильно, остаётся вопросом закономудрственным, к обыкновенным правилам не принадлежащим.

Таким образом россияне приближалися мало помалу к Сибири, вытесняя древних жителей из их жилищ, доколе завоеванием всей земли они их совсем не поработили. Но слава первого завоевания не на россиян сообственно отразиться долженствует, а на донских козаков. Хотя они ныне все принадлежат к России, хотя и тогдашние были большею частию российского происхождения, однако в то время они составляли особые воинские общества, России неподвластные.

Козак на татарском языке значит воина, или вообще человека, от добычи пропитание имеющего. На российском говорят по просторечию про кого-либо: вольный козак, кто живёт в независимости. Козаком в деревнях и ныне называют из платы служащего работника. И действительно, козаки в прежние времена были военные люди, снискивающие своё пропитание грабежом и добычею или наймом в воинстве.

В то время, как Россия избавилась от ига татарского, вероятно, донские козаки общества не составляли но, разъезжая ватагами, состоявшими из разных людей, грабили кого можно было. Наблюдалися ли тогда между ими какие-либо положения и правила, неизвестно, и история их не сохранила; но всех живущих таким образом первое качество есть смелость и добродетель, если она между разбойниками быть может, верность к своему братству.

По разорении Казани и покорении Астрахани[128] державе Российской река Волга стала одно из главнейших сообщений, чрез который разные области России между собою производят торг. Если уже народы, за Каспийским морем живущие, не посещали более Чердыня, но связь их торговая с Астраханью, а может быть и с Казанью, не прерывалася. Царь Иоанн, присвояя упомянутые города, желал сохранить их торговлю, ведая, сколь прибыльна она бывает для казны государевой, которая под видом общия пользы берёт участие во всех частных прибытках. Неизвестно, сколь велики были обороты торга, по Волге производимого, но то известно, что донские козаки разграбляли едущих по Волге. Для живущих войною и грабежом всё было равно, на кого падёт жребий быть разграбленну. Купеческие клади, так называемые персидские и бухарские посланники, царская казна, всё одной были подвержены участи: и если в том была обида (преступлением неможно назвать насильства одного народа, другому неподвластного), то всё равно, кто бы ограблен ни был. Сохранность и тишина общественные нарушилися, и стерегущий их обязан был оные восстановить.

Вследствие сего царь Иоанн отрядил против донских Козаков знатное число войска под предводительством стольника Мурашкина, которой, преследуя Козаков, раз бивал их, если сражаться с ним отваживались, а всех попадавшихся в полон или как-либо захваченных казнил смертию, по довольном розыске, прибавляет история. Таким-то образом усилившейся Иоанн почитал бунтовщиками всех россианом единоплеменных, буде они самовластию его не покорялися.

Козаки, в ужас приведённые, старалися избегать предстоящего им жребия. Между таковыми, скрывающимися от мщения российских войск, находился атаман, или предводитель, партии донских Козаков именем Ермолай, по просторечию Ермак Тимофеев. Преследуемый войсками Мурашкина, Ермак с товарищами своими из Волги вошёл в Каму и плыл вверх оныя, сперва без всякого другого, может быть, намерения, как скрыться от мщения российского самодержца.

Дошед до строгановских селений, неизвестно по какой причине, Ермак, имея с собою от 6 до 7000 человек войска[129] и, вероятно, во всем нужном недостаток, не напал на оные. Или же, наскучив грабительством и разбойничеством, он, не входя ещё в Каму, помышлял о предприятии похода в Сибирь; или же грабительства Козаков простиралися на всех других, опричь единоверцов их. И сие мнение также имеет правдоподобие, потому что: 1, летописцы говорят, что козаки грабили купеческие караваны, в Россию приходившие из Персии и Бухарин; 2, что они грабили послов, к царю посылаемых; 3. что они грабили царскую казну. Но караваны сии состояли из иностранцев, из магометан, но послы были не христиане; по казну царскую везли разве из Астрахани, может быть, также иноверцы. Сколь бы ни ослабло где мнение народное, но при случаях оно является во всей своей силе; и потому мы видим, что в России в глазах черни тот, кто не творит знамение креста и не содержит постов, хотя бы он и не магометанин был, почитается неверным босурманом, наровне почти со скотиною. Сие мнение подкрепится и тем, что Ермак и его товарищи были очень набожны. Правда и то, что всякое бесчеловечие, неправда, вероломство, зверство, всякие пороки и неистовства с набожностию сопрягаются, и уголовные в России судопроизводства многочисленные содержат доказательства, что в прежние времена простолюдины в России меньшим прегрешением почитали отнять у человека жизнь, нежели есть в посты мясо, и были примеры, что убийца злодеяние своё начинал знамением креста.

Какие бы побуждения Ермак на то ни имел, он нимало не обеспокоил строгановских селитьб, и был для того принят Максимом Строгановым дружелюбно и снабжён съестными и воинскими припасами[130] для предприятия похода в Сибирь. Не входит в расположение нашего слова и то, что первый Ермаков поход был неудачен тем, что он ошибся в своём пути; ни то, сколько ему в продолжении его похода преодолеть надлежало трудностей и препятствий. По нашему мнению, много способствовало Ермаку к завоеванию царства Кучумова: 1, то, что он имел огнестрельное оружие; 2, что хан Кучум был не истинный владелец Сибири, но пришлец и завоеватель, а потому опричь пришедших с ним, подвластные ему повиновалися из одной только боязни, как то бывает всегда в завоёванных землях; следовательно, порабощённым народам, а паче сибирским, которые платят дань или ясак, всё равно было платить оный Ермаку, царю Российскому или хану Кучуму. Но сколь ни благоприятствовали обстоятельства Ермаку в его завоеваниях, надлежит справедливость отдать ему и его товарищам, что неустрашимость, расторопность, твёрдость в преследовании предпринятого намерения были им свойственные качества; что Ермак, избранный единожды верховным начальником своею собратиею, умел над ними удержать свою власть во всех противных и неприязненных ему случаях: ибо, если нужно всегда утверждённое и наследованное мнение, чтобы владычествовать над множеством, то нужно величие духа или же изящность почитаемого какого-либо качества, чтобы уметь повелевать своею собратиею. Ермак имел первое и многие из тех свойств, которые нужны воинскому вождю, а паче вождю непорабощённых воинов.

Кинем взор на зауральскую обширную страну и из того, какова она есть, познаем, каковы были трудности и препятствия, встречавшиеся россиянам на пути завоеваний их в сей северной части Азии.

Сибирь, в том названии, как она ныне приемлется, то есть: пространная сия страна, простирающаяся почти на 12 миллионов квадратных вёрст, от Уральских гор до Восточного океана и от Киргизской степи, Алтайского и Яблонного хребтов до Ледовитого моря, представляет естественно две, одна от другой совсем отменные половины. Одна, то есть та, которая, взявшись от смежности Уральских гор, простирается до Енисея, другая та, которая заключает в себе верхнее течение Иртыша, Оби, Енисея и все земли, к востоку от оныя реки лежащие. Первая представляется везде землю ровную, плоскую, и возвышения, где они есть, суть не иное что, как берега рек и укрепления вод. Реки, в ней текущие, суть тихие, плавные, и поелику один всегда имеют берег возвышенный, то подвержены разлитиям весною, когда тают снег и лёд. Другая — вся гористая почти без изъятия. Реки, сию часть Сибири протекающие, суть все почти быстры, и разлития оных не могут быть столь велики, ибо течение совершают между гор; по возвышение в них воды бывает всегда, когда только могут накопиться, так что сильный или продолжительный дождь оную усугубляет. Сии две половины столь одна от другой отличают, что до Енисея растения сходственны с европейскими, а за оным с азийскими.

На сем великом пространстве, исключая ближайших к Восточному океану народов, пять главных обитали в Сибири в то время, как Ермак, прешед Уральские хребты, в сибирские спустился долины. Ближайшие к Югорскому хребту были к берегам Ледовитого моря самояды, единоплеменники живущих в пределах нынешней Архангельской губернии. Древние их жилища были, кажется, те же, что и ныне: ибо, хотя в южной Сибири существуют при вершине Енисея и на Саянских горах три самоядские народа, а именно: койбалы, коргасы и сойоты, равным образом хотя остяки, живущие по Енисею, суть также самоядского происхождения, но одна пасства оленей доказывает, что отечество их, как и сего животного, есть северная часть земного шара[131].

В соседстве самоядов, в близости Югорского хребта и вдоль Оби, почти до устья Тома, жили народы финского племени[132], кои и доныне известны под именем вогуличей и остяков берёзовских и обских. Третьего племени народы были татарские. Сии суть известны под разными именованиями; начиная от Уральских гор они селитьбами и кочевьями своими распространилися по южной Сибири до Оби и вершин Енисея, опричь собственно татарами именуемых, живущих по рекам Туре, Тоболу, Иртышу, Оби, Чулыму, Тому, Кему, Енисею и пр. Роды их в Сибири суть: 1, киргизцы; 2, бухарцы, переселившиеся уже в Сибирь во время владения российского; 3, барабинцы, так названные по месту их пребывания; 4, телеуты, живущие при вершинах реки Тома; 5, качинцы, так названные по реке Каче, в соседстве коея они кочуют; 6, бельтиры, кочующие по вершине Абакана, и 7, якуты, кои сами себя называют сох, живущие по Лене и другим рекам ниже Якутска.

За сими следуют народы Мунгальского племени. Сии суть: 1, собственно мунгалы, живущие в окрестностях Селенгинска; 2, буряты, или братские, живущие в окрестностях Байкала и ближайших к оному реках;, 3, калмыки, коих число очень мало и рассеяно.

Пятого поколения народы суть: тунгусы, единоплеменники подвластным Китаю даурам и правительствующим в оном государстве манжурам, или манджу. Тунгусы, разделяющиеся на многие роды и поколения, к которым принадлежат ламуты, то есть поморские жители, кочуют от Енисея до пределов китайских и до берегов Охотского моря.

Судя по пребыванию различных сих племён, усматривается, что переселения в Сибири были весьма частые и дальние. Татары и мунгалы пришли с юга, финские народы с запада, самоядские племена от берегов Северного океана, а тунгусы, отделяся от дауров и манжуров, рассеялися по восточной части Сибири. Где первобытные всех сих народов были жилища, того определить точно невозможно. Происшествия, до них касающиеся, может быть, и не весьма древние, но за неимением памятников покрыты завесою непроницательнейшею. Но то вероятно, что Сибирь никогда великого населения не имела, а менее того вероятно, чтоб процветали в ней великие области и государства, славящиеся просвещением, от многолюдного общежития происходящим.

Относительно геологии Сибирь имеет многие достопамятности. Вся плоскость от гор Уральских до Енисея, а паче Бараба и степь Киргизская свидетельствуют, что море покрывало сию землю, и может быть, позже других мест. Растерзанные недра гор, наклонное и понурое положение слоистых гор доказывают, сколь сильны в заенисейских странах были землетрясения. Кости великих животных, которые ныне обитают токмо в жарких странах, знойному поясу соседственных, и таких, каких ныне нигде не находится, обретаемые на многие сажени земляными слоями покрытые, доказывают, что иль ось земли потряслася, или, что вероятнее, обращение земли было от севера к югу, как то оно ныне от востока к западу.

Но относительно истории человека или народов памятники суть бедны, пищи. То, что письменные сохранили предания в летописях татарских, касаются до самых последних народов, в Сибирь пришедших. Остатки зданий в близости крепостей Усть-Каменогорской и Семипалатной древностию прежних не превосходят: те и другие суть младшие времени славного Чингиса. Могильные холмы и камни при вершине Енисея и других ближних рек, хотя и древнее быть кажутся нашествия татар в Сибирь, но древнее ли они монгольских племён, то неизвестно. Они доказывают, что остатки суть народов, коим делание меди и серебра было известно. К той же эпохе относить должно и древние рудники, найденные в горах Алтайских и Аргунских. Древнее сих ещё те острые и твёрдые камни, которые близь рек находят, служившие вместо топоров и ножей.

Если мы сообразим и повествование и памятники и нынешнее состояние народов, в Сибири живущих, то найдём: 1, что татары в Сибирь пришли прежде мунгалов; 2, что хотя они и были народ кочевой и скотоводной, но начинали уже переходить из сего положения к земледелию, в сию эпоху своей истории они пришли в Сибирь; 3, что мунгалы, или моголы, хотя и были токмо скотоводы в то время как вошли в Сибирь, но имели многие художества и рукоделия, свойственные народам земледельным, и вероятно быть может, что рудокопи на Алтайских горах суть их дело; 4, что народы самоядские кажется быть всегда кочевые, жившие всегда на севере, ибо и те, кои живут на юге, водят оленей, что, по нашему мнению, есть собственное самых северных жителей упражнение; 5, финского племени народы в Сибирь переселились, вероятно, избегая утеснения, сперва татар, а потом россиян; 6, что первые жилища тунгусских племён, кажется, были всегда в Восточной Сибири и в Даурин и что недальное их ремесло было то же, что и ныне; что дауры, или забайкальские и китайские тунгусы, скотоводству научились от соседственных им мунгалов, а манжуры подражать стали в художествах, приближался к Китаю, которой наконец и покорили.

Все сии народы в то время, как россияне вступили в Сибирь, жили обществами отделёнными. Древние жители были в угнетении, а царствовали пришельцы. Хотя от самых Уральских гор по южной Сибири до Восточного океана владычествовали те же народы, кои столь страшно во время Чингиса прославились, но дух сего завоевателя в потомках его исчез. Многие царства, основанные потомками сего славного завоевателя из уделов его завоеваний, уже погибли, многие были немощны и в расстройке. Забайкальские страны, где было первое пребывание Чингиса, потомками его без уважения оставлены, и буряты, хотя мунгалам единоплеменны, но к ним не присоединены и, избегнув ига Чингисова, пребывали в первенственном своём состоянии, разделённые на разные роды, из коих каждой повиновался избранному или наследному начальнику, некоторые однако же из живущих за Байкалом платили дань мунгалам или паче китайцам. Укряты, или елеуты, известные в России под именем калмыков, хотя и были подданные Чингисовы, но при входе россиян в Сибирь имели своего особого государя, и те, которые освободились от ига мунгальского, составляли разные, одно от другого независимые, княжества. Некоторые из их владельцов покорили себе разные малые рассеянные в южной Сибири племена татарские, самоядские и другие и брали от них дань. Якуты, тунгусы, остяки и другие народы, живущие по разным странам пространнее, жили все разделёнными обществами, из коих иное больше, иное меньше, в зависимости общей не были; и хотя восставали общим согласием на угнетение, однако же сие соединение было мгновенно, и едва общая опасность миновалась, то нарушалась и связь, оною воздвигнутая. Но по течению Иртыша и при берегах впадающих в него рек распростёрлось владычествование одного государя, которое из всех сибирских царств хотя сильнейшее, стремлению российских завоевателей противиться не могло: столь превозмогает мужество, отважность над властию, столь превыше стоит устройство воинское над бесправильностию, а паче всего огнестрельное оружие превозможёт всегда худо вооружённую толпу; и хотя Ермак с товарищами своими сибирским народам не казалися быть богами, носящими огнь и молнию, но превосходство Ермакова оружия, сколь тогда оно несовершенно ни было, сильно было чувствуемо и предшествуемо было страхом и трепетом.

Какого племени были прежние татарские владельцы при берегах Иртыша и других рек, не есть наше дело для разыскания; но мы скажем только то, что не в давнем времени до пришествия в Сибирь россиян хан Кучум, потомства Чингисова, живший в Киргиз-Кайсацкой орде, или в Бухарин, победил прежних татарских владельцов, покорив державе своей все земли по Иртышу, Тоболу, Туре и других, и все живущие при оных реках народы: татары, остяки, вогуличи были его подданники.

Возвратимся к Ермаку, которого мы оставили переходящаго Уральские хребты. Разогнав вогуличей, препятствовавших ему плавание по Чусовой, он с вершин Серебрянки перешёл на речку Боракчу, а с сей на Тагиль, впадающую в Туру. Преодолевая все опасности, превозмогая все препятствия, побивая встречающегося неприятеля, а паче всего увещевая своих товарищей к терпению и убеждая желающих возвратиться в Россию к продолжению предпринятого, Ермак приплыл на устье Тобола и, победив хана Кучума при Чувашском мысу, принудил его удалиться бегством, и наконец овладел столицею ханскою, впусте оставленною.

Побеждённый Кучум испытал всё то, что влечёт за собою превратное счастие. Народы, бывшие его подданные или данники, не только от него отложились и не помышляли о защищении своего государя, но предались добровольно победившему его. В бегстве сопутники его были одни татары, да и, может быть, токмо его единоплеменники, то есть те только, которые пришли с ним по завоевании Сибири или их дети. Сие вероятно быть кажется из того, что татарские семьи, удалившиеся из жилищ своих при нашествии Козаков, из лесов, где крылись, возвратилися.

Разбив ещё татарское войско, под предводительством царевича Маметкуля бывшее, Ермак видел себя обладателем весьма пространныя области. Уже на четвёртой день по въезде его в столицу ханскую князь Бояр остяцкой, тогда при реке Демьяке бывший, пришёл к нему с великим множеством народа и принёс дары, состоящие в съестных припасах и дорогой мягкой рухляди. Сии остяки находились в войске Кучумовом, когда оно разбито было козаками под Чувашским мысом, и, не ожидая насильного порабощения, Ермаку покорились добровольно. Но ласковой его приём сих добровольных подданных, обещание защиты от озлобления и содержания жития спокойного и неугнетённого имели то действие, что ушедшие из жилищ своих татары в оные возвратились и не токмо мирные были подданные, но впоследствии в российском войске находились против самого хана Кучума и его детей. Всё сие доказывает, что владычество Кучума основано было силою и что побеждённые им народы мало к нему имели привязанности. Столь истинно, что иго мягкосерднейшего завоевателя, доколе не утвердится в мнении следующих поколений, что право есть, тягчит и несносно. Но слава подвигов козацких и ужас их оружия привлёк в подданство им народы отдалённые. Летописцы повествуют, что пришли к Ермаку с великими подарками два князя, один с реки Суклемы, впадающей в Тобол, другой с вершин Кояды, из-за болот Ескалбинских, именем Ишбердей, и сих покоряющихся принял Ермак благосклонно, стараясь утвердить мягкосердием то, что приобрёл жестокостию, и на место боязни старался водворить повиновение непринуждённое.

Какие постановления и учреждения Ермак делал в завоёванных им областях, то неизвестно, и вероятно, что они не могли быть обширны. Подданным своим он, кажется, оставлял полную свободу жить по-прежнему, не стесняя их свободы ни в чём, довольствуйся тем, что обязывал их в верном подданстве присягою и налагал на них дань, которая большею частию состояла в соболях, яко драгоценнейшем произведении стран пустынных. Малая часть дани состоять могла в съестных припасах, ибо количество воинов Ермаковых уже временно убавлялось и самыми победами.

Войско Ермаково при входе его в Каму состояло из 7000 человек. По другим же известиям, из 5000. Во время плавания его по Тоболу у него было немного больше 1000 человек. Когда же Ермак победил хана Кучума под мысом Чувашским, то Козаков не более было, как 500. Вероятно, что в сём сражении многие козаки погибли. Ибо если верить должно, что в два сражения, которые Ермак имел с татарами во время плавания своего по Тоболу, он потерял 500 человек, то есть половину своего войска; если верить должно, что у Кучума были две пушки, которые достались козакам в добычу, то думать должно, что сражение под мысом Чувашским дорого стоило козакам. Итак, сколь победа, ими одержанная над татарами, ни была совершенна, сколь следствия оныя благоуспешны ни были, но великое умаление войска заставляло Ермака и его товарищей помышлять о своей сохранности, и тем паче, что в воинских снарядах, что истинную их составляло силу, начинал оказываться недостаток. Не надеясь получить помощи ниоткуда, ибо если и могли от Строгановых получить ещё воинские припасы, по главной нужде, то есть недостатку в людях, пособить бы было нечем, Ермак с товарищами своими вознамерился прибегнуть к царю русскому. Может быть, и того опасалися, если к царю дойдёт известие о их завоеваниях, что он вознамерится их оных лишить, и они, будучи совсем в бессилии, противиться ему не возмогут и потеряют плоды всех своих трудов и подвигов; сие также было не невозможно, ибо знали властолюбие царя Иоанна, знали, сколько он любил завоевания; и то могло быть известно им, что до прихода хана Кучума в Сибирь некоторые сибирские владельцы давали царю русскому дань, и царь, услыша о сделанном козаками завоевании, почитать станет их принадлежащими ему и вознамерится их отнять по той токмо причине, что завоеватели были в числе его подданных. Козакам могло также по справедливости казаться, что тот, кто из России за ними вслед пойдёт, не будет иметь тех препятствий в пути, которые они имели, ибо если в новом каком-либо деле первый шаг труден, второй и все последующие легки. Для открытия Америки в Колумбе нужно было соитие многих великих качеств и дарований, за ним ныне всякой простой кормчий ведёт корабль свой в новой свет беспрепятственно. Толико всякой изобретатель далеко отстоит от последователей, в совершенстве его превосходящих.

Водимый столь сильными побуждениями, Ермак отправил к царю атамана Ивана Кольцова с 50 человеками Козаков. Отписка их к царю, которую летописцы и их последователи называют челобитною, содержит одно токмо известие о покорении Сибири и приведении жителей к шерти[133] и о наложении на них ясака, то есть дани, в мягкой рухляди состоящей. Сия отписка сопровождаема была 60 сороками соболей, 20 чёрными лисицами и 50 бобрами. Кольцов принят был с отменною от царя ласкою, все прежние козацкие досады забыты, все козаки одарены щедро; и тот самый, который незадолго пред сим за столь же храбрые дела почитался разбойником, ныне почтён был отлично за то только, что насильственные его поступки были удачны и сходны с пользами общественными. Столь величие и низкость близятся во мнении человека.

Между тем Ермак помышлял о истреблении совершенном татарских сил и о покорении новых народов. Напавши на оплошных, он разбил войска царевича Меметкуля при Вагае и его взял в плен. С другой стороны, также и вогуличей, живших по Тавде, покорил и наложил обыкновенную дань мягкою рухлядью.

С атаманом Кольцовым приехал из Москвы воевода князь Волховской в Сибирь с 500 человеками для умножения козацкого войска; но нигде не упоминается, чтоб Ермак лишён был власти, да и воевода недолго пожил после своего приезда в Сибирь. Умножение народа в сём городе истощило весь козацкой запас, которого вновь получить было невозможно, ибо все почти покорившиеся татары паки возмутились до приезда ещё воеводы с войском, будучи в том подкрепляемы одним татарским мурзою именем Карача.

Недостаток съестных припасов столь был у русских в Сибири велик, что многие из них померли, а оставшиеся ели тела умерших своих товарищей. В таких обстоятельствах, возмутивши против россиян побеждённых татар и остяков, мурза Карача осадил Сибирь[134], надеясь принудить голодом россиян к сдаче. Но Ермак его отбил и стан его взял. Сия победа, обратив паки в подданство русских побеждённые ими народы, возобновили паки к нам изобилие, и Ермак помышлять стал о утверждении власти своея в завоёванной им земле.

Хан Кучум, с своей стороны, помышлял о отмщении россиянам за причинённые ему бедствия; а как не надеялся их победить явно, то прибегнул к хитрости и подослал одного татарина к Ермаку с ложным известием, что хан Кучум остановил бухарской торговой караван, едущий в Сибирь к козакам для торга. Ермак, поверив сему ложному известию, отправился оному каравану навстречу сперва вверх по Иртышу, а потом по Вагаю. Но шед долгое время, никого не встречая, и видя, что известие о караване было ложное, обратился назад и, не опасаясь ни от кого неприятельского нападения, пристал к берегу и вознамерился на оном ночевать. Непрестанные в пути труды, утомив Козаков, заставили забыть осторожность и повергли их в крепкой сон. В сём случае первую, может быть, Ермак показал оплошность, не поставив около своего ночлега отводных караулов, и сия оплошность стоила ему жизни, ибо хан Кучум недреманно ему преследовал и, улучив сей удобной оплошностию Козаков случай, напал на спящих и всех почти побил. Ермак, не оторопев в опасности, но пробившись сквозь татар до берега, сскочил в лодку, которая, по несчастию его, находилась тогда в небольшом от берега расстоянии. Ермак упал в воду. Тёмная ночь и тяжёлые его доспехи препятствовали ему достигнуть до лодки. И сей смелый и твёрдый в предприятиях своих муж скончал скачком жизнь свою, которую смерть щадила доселе на сражениях с неприятелем.

Едва известие о смерти Ермака Тимофеевича дошло в Сибирь, как письменный голова Иван Глухов, не надеясь быть безопасным между неприязненных народов, вознамерился возвратиться в Россию с оставшимся войском. Не боясь скорого преследования в пути от хана Кучум а, он обыкновенную дорогу вверх по Тавде почёл опасною в рассуждении медленности плавания против течения воды. И сев в суда с остальными 150 козаками, поплыл вниз по Иртышу и Оби и через Югорскио горы приплыл на Печору.

Между тем отправлен был из Москвы новой воевода Иван Мансуров с 100 человеками и несколько пушек в Сибирь. Приплыв по Тоболу до Иртыша, он узнал от татар, что козаки Сибирь оставили и что вся земля паки подвластна князьям татарским. Мансуров, побуждаемый теми же причинами, как и Глухов, не хотел испытывать счастия оружия, оставаясь в сей земле, ниже возвращаться по Тоболу в рассуждении медленности. Он поплыл вниз по Иртышу, но, воспрепятствуемый в плавании зимою, построил при устье оныя реки на берегу Оби городок, где пробыл зиму в немалом от остяков обеспокоивании. С наступившею весною он отправился вниз по Оби и возвратился в Россию тем же путём, как и Глухов. Итак, завоёванная козаками земля обратилась паки в подданство татарских владетелей, и ни одного русского в ней не оставалось.

Сибирь оставленная не была совсем забыта. Едва Глухов привёз в Москву известие о смерти Ермака Тимофеевича и о исходе русских, как царь велел нарядить войско для приобретения потерянного. Дорогая мягкая рухлядь, присланная к царю завоевателем Сибири, та, которую, вероятно, привёз с собою Глухов, новое титло и приобретение великой области малыми средствами были для царя довольные побуждения не забывать Сибири. И для того отправил для возвращения оныя двух воевод — Сукина и Мяснова и письменного голову Чулкова с 300 Козаков.

Сии новые вожди российских воинов пременили образ прежних военных действований и последовали надёжнейшему в незыблемом укоренении в Сибири российского владычества.

Ермак, вступая в Сибирь, не имел нужды стараться о сообщении с Россией. Отторгнутый от своего отечества без возвратный надежды, ища лучшия страны, которая бы его вместо отечества восприяла, избегая мщения Иоаннова, не надеясь на подкрепление ниоткуда, разве своего мужества, он устремлялся токмо на завоевание, стараясь силы свои иметь совокупными, и, вероятно, победы его но дороги ому становились. Если б слепое суеверие не отдаляло его от вступления в родство с побеждёнными, заключая с дочерьми их брачные союзы, Ермак не помыслил бы о извещении царя и о своём завоевании, основал бы в Сибири область, от России независимую, и утвердил бы в ней своё владычество. Новые же начальники, от царя на возвращение Сибири посланные, наставленные примерами Глухова и Мансурова и отправленные с тем намерением, чтобы утвердить в Зауральской стране владычество России и удержать навсегда в подданстве обитающих в оной народов, долженствовали прежде всего помышлять, каким образом можно утвердить сообщения России с Сибирью и проезд во оную оградить от набегов соседственных народов.

Было ли таковое дано воеводе Сукину наставление или он следовал своего разума расположению, но едва вступил с войском своим в татарские пределы, то вознамерился иметь при самом въезде в их область место укреплённое для сохранения всех своих припасов и воздержания остающихся назади вогуличей. Нашед для оного удобным место на возвышенном берегу реки Туры, где прежде был татарский город Цимги, он тут построил укрепление и жилища и назвал оное Тюленем.

В то время как россияне по смерти Ермака Тимофеевича вышли из Сибири, воспоследовала в правлении оной великая перемена. Кучум хан, изгнанный из своея столицы и много раз побеждённый, находился в тесных обстоятельствах. Князь Сейдяк потомства прежних сибирских владетелей, коего родители были побеждены Кучумом, пользуясь его отдалением, возвратился из своего изгнания в Сибирь, был принят и признан государем; народ татарский, укоренённый в порабощении, мыслил, что платить ясак не можно иначе, как хану. Но сия не одна была причина восприятия Сейдяка. Сибирские татары искали защищения против россиян. Хотя Кучум был их завоеватель, но был их единоплеменник, был единого с ними исповедания, был отрасль славного поколения; то хотя для сибирских татар и был чужестранец, но иго его легче казаться могло ига россиян: сип представлялися им ужасными; и если бы не что другое между ими вперяло различие, как исповедание, то отвращение татар к россиянам долито было быть велико.

Владение князя Сейдяка, хотя повое, имело, однако же, две не малые опоры. Один ханской сын Козачей орды[135] пришёл к нему с изрядным войском; другая состояла в том, что сильный мурза Карачи, отложившийся от Кучума, но россиянам враг непримиримый, был вспомоществователь Сейдяку. При таких обстоятельствах царские воеводы не рассудили за благо нападать на татар, но истребовали от царя нового войска. И пришёл царской указ, сопровождаемый пятьюстами Козаков, с повелением построить город в близости ханския столицы, что письменный голова Чулков исполнил весною 1587 года без малейшего от татар препятствия, построив укрепление при устье реки Тобола, в Иртыш впадающей, и сие было началом первый российский столицы всея Сибири — Тобольска. На сказку несколько похоже то повествование, что Чулков, зазвав к себе в гости Сейдяка, царевича Козачей орды и мурзу Карачу, сделал их своими пленниками. Но как бы они в руки россиян ни попались, то истинно, что после того остальные татары, их подданные, удалились от Тобольска и Сибири и более оных не беспокоили. Пленники же отосланы были в Москву.

Утвердившись таким образом в средине земли, россияне помышлять стали о распространении своего владычестна, следуя принятому ими правилу заводить в новоприобретённых землях укреплённые места для защиты и хранения всяких припасов. Они прежде всего старались сообщение с Россиею сделать наивящше способнейшим и безопаснейшим; в сём намерении построен был город Лозвин, которой потом запустел и уничтожен, когда лучший путь вместо Тавды открыт был с вершин Туры.

Для усмирения и удержания в подданстве вогуличей построен Пелым, для владычествования над Обию построены Березов и Сургут, для охранения подвластных татар, вверху Иртыша живущих, от набегов хана Кучума, который не преставал обеспокоивать России подданных весей, и для распространения владычества её над жителями Барабы в 1594 году построен город Тара.

Соседственность сего города со многими народами побудила оной населить паче других сибирских городов, и снабжён всем нужным для продолжения побед и завоеваний. Действие соответствовало намерению. Хан Кучум был побеждён совершенно[136], дети его взяты в плен и отведены в Москву, и он сам едва мог спастись бегством. Барабинцы были покорены, и сколь предпринятой против них поход труден ни был, однако ничто не могло противустать мужеству россиян, корыстолюбием подкрепляемому. С другой стороны ургутские козаки владычество российское распространили вверх по Оби, что поводом было к построению Нарыма в 1596 году.

Ничто алчности прибытка в россиянах противиться не могло. Презирая все трудности и препятствия, превозмогая самую естественность, жители Березова, покорив всех окрестных народов, известилися, что суть другие великие реки, в Ледовитое море впадающие, при коих обитают разные народы. Сего уже было довольно, и вследствие разведанного берёзовскими жителями отправлены были князь Шаховской и Хрипунов и письменные головы с 100 козаками из Тобольска для строения на сих реках города. Сии, спустись от Березова в Обьскую губу, а оттуда на лыжах на реку Таз, построили в 1600 году город Мангазею.

Обыкновенная дорога из России в Сибирь чрез Чердынь и Лотву на реку Тавду найдена многотрудною; и для того, её оставя, стали ходить по Туре; и для того город Лозва уничтожен, а построены Верхотурье, для ямщиков же Туринск. Сию новую дорогу[137] от Соли Камской на верховье реки Туры отыскал и прочистил некто житель Соли Камской Артемий Бабинов, коего потомки и доныне живут в окрестностях города Верхотурья, за что он от царя Годунова и Михайлы Феодоровича пожалован землёю при реках Енве и Чикмане в вотчину и освобождён был со двором своим и деревнею от всех податей. О сём граммата царская хранится у них и доныне и любопытна для всякого любителя отечественной истории.

Укрепясь на реке Оби, из Нарыма россияне владычество своё простёрли даже до вершины Кети и почти до устья Тома, и вся сия область состояла в ведомстве Сургута, опричь одного татарского рода, еушта называемого, которые над другими татарскими близь живущими поколениями власть себе присвоили. Начальник сего рода именем Тоян, видя силы российские, до него досязающие, и желая избегнуть жребия побеждённых, поехал в Москву к царю и добровольно покорился его державе, предложив, чтобы в улусе его построен был город. Сие его предложение исполнено, и отряжённый для сего строения козачей голова Писемской был основателем города Томска в 1604 году, откуда власть россиян скоро простёрлась по всему течению Тома и Чулыма, и покорены были, хотя с сопротивлением, кузнецкие татарские роды, и для удержания их в подданстве в 1617 году построен город Кузнецк. Что же касается до Тонна и еуштинцов, то они по желанию их ясаком не обложены, а повёрстаны[138] в козацкую службу. Тояновы потомки управляли оным родом до нашего времени. [...]

А. П. Окладников ОДИССЕЯ ЗЕМЛЕПРОХОДЦА ПЕНДЫ[139]

В конкретную историческую ситуацию героического века русских пионеров Сибири входит один сравнительно небольшой, но характерный эпизод. Это рассказ о забытом историками, но замечательном путешественнике начала XVII столетия Пенде.

Одним из важнейших этапов продвижения русских в глубь Сибири было открытие ими великой сибирской реки Лены, за которым последовало освоение обширного Ленского края, второй Мангазеи и новой «златокипящей государевой вотчины», как писал в своё время А. Палицын — мангазейский воевода и один из образованнейших государственных деятелей первой половины XVII столетия.

Образное выражение Палицына вовсе не было простым риторическим оборотом книжной речи того времени. Оно в полной мере соответствовало реальному значению вновь открытых земель для русского государства. От Байкальских гор и до Студёного океана через горы, леса и тундры, заселённые неведомыми племенами и народностями, широкой лентой протянулась одна из величайших рек Азиатского материка. Почти на всём её протяжении, на расстоянии четырёх с лишним тысяч километров, густые леса изобиловали ценным пушным зверем, суровые пространства по берегам и островам Студёного моря хранили в своих ледяных толщах неисчислимое количество дорогого «рыбьего зуба» (клыки моржей), мамонтовых бивней.

К востоку от Лены простирались новые, ещё более обширные и не менее заманчивые пространства — одна за другой открывались неизвестные раньше долины Яны, Индигирки, Колымы и наконец Охотское побережье, за которым лежал далёкий край кочевых оленеводов тундры и оседлых «зубастых» обитателей крайнего Северо-Востока Азии.

Честь открытия реки Лены и первых путешествий в её долине обыкновенно приписывается в нашей общеисторической и научно-популярной литературе казачьему десятнику В. Бугру и сотнику П. Бекетову, основателю первого острога на месте будущего Якутска.

Деятельность В. Бугра и тем более П. Бекетова, бесспорно, имеет большое значение. Она заслуживает всяческого внимания. Но не меньшего внимания достоин и другой русский деятель, землепроходец XVII столетия, несправедливо забытый и обойдённый в нашей литературе, и притом не только в научно-популярной или учебной, но и в специальной исторической. Землепроходец этот — Пенда.

О нём первый и чуть ли не единственный раз в нашей специальной исторической литературе упоминает в связи с историей открытия Ленского края И. Фишер[140] в своей «Сибирской истории».

В полной мере оценил значение похода Панды, в сущности, один только Л. Берг в своём очерке «История географического ознакомления с Якутским краем», опубликованном в сборнике «Якутия» в 1927 году. «Это путешествие, — пишет Берг, — составляет поистине необычайный географический подвиг». Но, «к сожалению, — указывает он далее, — никаких других подробностей о нём не сохранилось».

Между тем даже то немногое, что нам известно о Пенде, интересно и важно не только для истории первоначального освоения русскими Ленского края, но и для общей характеристики деятельности русских землепроходцев XVII столетия, для надлежащей оценки их дел и их эпохи — этого замечательного века великих открытий на Севере Азии. Чтобы оценить значение похода Пенды, достаточно и того, что говорит о нём Фишер в связи с военными экспедициями Бекетова, Ермолина и Бугра. После короткого перечня первых походов на Лену этих служилых людей Фишер писал о Бекетове: «Намерение своё произвёл он с таким малым числом людей, что почти невероятно показалось бы, как россиане могли на то отважиться».

Далее Фишер отметил, что путь казакам на Лену проложили промышленные люди: «Так же и сибирские промышленные оказали в объисканиях на Лене немалые успехи. Сии отваги, которые сами от себя таскались повсюду, так что их не могла устрашить никакая опасность, когда они могли где-нибудь получить себе корысть... Сказывают о некоем, именем Пенда, что с 40 человеками, собранными из Туруханска, препроводил три года на Нижней Тунгуске, прежде нежели пришёл к Чечуйскому волоку. Перешед его, плыл он рекою Леною вниз до того места, где после построен город Якутск: откуда продолжал он свой путь сею же рекою до устья Куленги, потом Бурятскою степью к Ангаре, где, вступив на суда, чрез Енисейск прибыл паки в Туруханск. Единственно надежда прибыли побудила сих людей к такому путешествию, какого чаятельно никто ни прежде, ни после их не предпринимал».

Краткий рассказ Фишера передаёт историю небывалого до тех пор, по его же словам, путешествия в слишком общих чертах и оставляет необъяснённым тот любопытный факт, что Пенда провёл три года на Тунгуске, прежде чем достиг долины Лены.

Значительно полнее другой рассказ, приведённый И. Гмелиным[141]. Рассказ этот содержит много красочных деталей и, что особенно важно, рисует в совершенно ином свете мотивы, руководившие самим Пендой в его головокружительно смелом по тому времени путешествии. Гмелин указывает и на источник, из которого он извлёк опубликованные факты, — это была устная передача мангазейскими казаками из поколения в поколение рассказов о подвигах Пенды.

«Теперь мог бы я закончить эту книгу, — пишет Гмелин в конце той части своего дневника, где говорится о Якутске и Якутии. — Но так как я из Якутска ещё не вернулся, то должен вернуться к тому пути, который я сделал уже сюда. В этом должен мне помочь один русский предприниматель, который, как говорят изустные рассказы мангазейских казаков, передававшиеся от отца к сыну, впервые открыл отсюда якутские местности.

Пенда, некий русский гулящий человек, хотел с 40 человеками частью в России, частью в Сибири собравшегося народа искать своё счастье в Сибири, ибо он так много о захвате земель слышал и своё имя, тоже как и другие, о чьих больших делах рассказывали, хотел сделать знаменитым.

Он приходит на Енисей, идёт по нему вниз до Мангазеи, слышит там, что Нижняя Тунгуска, которая невдалеке выше в него впадает, очень заселена чуждыми народами и что против её начала есть другая очень большая река, по которой тоже много народов живёт. И вскорости он решает идти вверх по этой реке и всю эту страну исследовать.

Он строит себе необходимое для этого число судов, но в первое лето доходит не далее чем область Нижней Кочомы реки. Вслед за тем тунгусы преградили ему дорогу сваленными через реку многими могучими деревьями и не пропустили его суда.

Он должен был, таким образом, решиться провести зиму в той же самой области, для чего он и построил себе хижину, чтобы жить в ней, которая ещё и в настоящее время известна под именем Нижнего Пендина зимовья. Тунгусов, однако, не остановила даже и хижина, и они делали частые набеги на неё. Но Пенде было нетрудно отгонять их обратно огнестрельным оружием, которым он был вооружён, так часто, как он этого хотел, поскольку они не имели ничего другого, кроме лука и стрел.

Следующим летом он отправился опять на судах. Но чем далее тунгусы прошлой зимой были им отогнаны назад и чем более они узнавали его силу, тем более считали они в высшей степени необходимым препятствовать во всех его предприятиях, чтобы он не мог приблизиться к ним ещё ближе и стать полным хозяином над ними. Они мучили его так, что он летом никак не мог дойти до Средней Кочомы и был вынужден снова остановиться и построить хижину, в которой прожил всю зиму. Она известна под именем Верхнего Пендина зимовья.

Тунгусы увидели, что они ему ни на воде, ни в его хижине ничего сделать не могут. Они оставили его в его зимнем лагере в покое и, как он третьим летом опять вверх шёл, не мешали ему нимало.

Он достиг без всякого сопротивления области Нижней Тунгуски, от которой берёт своё начало Чечуйская волость, или район между Тунгуской и Чечуйским острогом на Лене. Отсюда он, по-видимому, или через ловких лазутчиков, или через других людей имел безопасные сведения, ибо едва он об этом позаботился, как сразу же выступил в сухопутное путешествие.

Однако же не знал он, что тунгусы всю их силу собрали. Они оказали ему такое большое сопротивление, на какое только были способны, и вынудили его на горе Юрьев, которая находится на том же участке, построить зимнюю хижину, в которой он свою судьбу, что предстояла ему зимой, должен был ожидать...

Итак, пришёл он в четвёртую весну на Лену. Как только он построил необходимые суда, пошёл вниз по Лене до области города Якутска. Он должен был затем итти оттуда обратно вверх по Лене до области Верхоленска, а оттуда через степи на Ангару и по ней и по Тунгуске в Енисейск, где он о своих открытиях письменное известие составил и через то дал повод к заселению помянутых областей».

Сообщение Гмелина в некоторых частных деталях дополняется более скупым сокращённым рассказом Г. Миллера[142], помещённым в его «Истории Сибири».

Миллер писал о Пенде: «Пенда, или Поянда, промышленный человек из России, отправился в старые времена из Туруханска водою вверх по Нижней Тунгуске с собранными из разных мест 40 человеками, желая открыть новые землицы. В первое лето он дошёл до речки Нижней Кочомы, где тунгусы загородили реку, навалив в неё множество деревьев. Так как он не мог пройти дальше на своих судах, он построил там зимовье, которое до сих пор известно ещё под названием Нижне-Пендинского зимовья. Зиму он провёл за соболиной охотой, а когда тунгусы делали попытки напасть на него, он без труда прогонял их огненным боем. Следующей весною, когда полая вода снесла сделанную тунгусами преграду, он снова двинулся в путь на своих судах, но встретил такое сильное сопротивление, что это лето и всю зиму ему пришлось провести в тамошних местах. Свидетельством этому якобы служит построенное им в расстоянии всего ста вёрст от предыдущего, недалеко от устья речки Средней Кочомы, Верхне-Пендинское зимовье.

Наконец, третий год был для него настолько благоприятным, что он достиг той части реки Тунгуски, где от неё шёл небольшой волок на реку Лену, который назывался Чечуйским волоком, по реке Чечую, впадающей в Лену. Несмотря на это, Пенда не решался сразу же перейти волок, так как думал, что на Лене его караулят тунгусы, собравшиеся в большом числе. Действительно, он имел с ними несколько столкновений. Возможно, однако, что третье зимовье он построил на этом волоке для соболиного промысла и прожил в нём до открытия водного пути. В четвёртый год он проехал по Лене до тех мест, где после был построен Якутск. Тою же осенью или же следующей весною он возвратился обратно и пошёл затем вверх по Лене до реки Куленги, откуда степью перешёл на реку Ангару и далее через Енисейск снова вернулся в Туруханск».

Из рассказов Гмелина и Миллера следует, во-первых, что источником сведений о походе Пенды явились рассказы мангазейских казаков, передававшиеся из уст в уста, от отца к сыну на протяжении целого столетия, с начала XVII века и до 30-х годов XVIII столетия, когда их и записал Гмелин.

Этот факт замечателен сам по себе. Перед нами единственный в своём роде образец исторического фольклора русского старожилого населения Сибири — прямых потомков первых землепроходцев. Он засвидетельствован в записи XVIII века и притом в записи учёного-наблюдателя.

Старая русская Сибирь, несомненно, располагала обширным и своеобразным по характеру запасом собственных исторических преданий, в которых по-своему преломлялось прошлое русских пришельцев и её коренного населения.

Это был, с одной стороны, казацкий исторический фольклор, являвшийся своего рода устной летописью первых походов и завоеваний. С другой стороны, крестьянский фольклор, повествовавший о ходе земледельческой колонизации, возникновении новых деревень и сел, о жизни крестьян в старину. Существовал, несомненно, и городской, купеческий и мещанский, исторический фольклор.

Первым исчез, по-видимому, ранний казачий фольклор, распавшийся вместе с разложением прежнего казачьего уклада жизни и утратой казаками их прежнего значения в новых условиях. Тем ценнее опубликованный Гмелиным рассказ о походе Пенды.

Из повествования Гмелина следует также, что длительное сохранение рассказа о Пенде объясняется особым отношением к нему земляков-мангазейцев. Мангазейские казаки восхищались и гордились своим героем. Подвиг Пенды поражал их воображение на протяжении многих десятилетий. Он удивил даже всегда сдержанного в своих суждениях Гмелина.

О том, что Пенда действительно побывал в центре Якутской земли, свидетельствует и якутский исторический фольклор. В некоторых вариантах преданий о знаменитом кангаласском вожде Тыгыне говорится о том, что в последние годы его жизни во владениях Тыгына появились никому не ведомые пришельцы — первые русские. Эти новые люди, поразившие бесхитростного якутского вождя своим искусством работать и мудростью, появились неожиданно и так же неожиданно исчезли.

Существенно и то обстоятельство, что в якутском предании ясно и определённо говорится о мирном характере первой встречи русских пришельцев с якутами Тыгына. В устной повести мангазейских казаков о приключениях Пенды очень подробно излагается борьба с тунгусами, но нет ни одного слова о каких-либо стычках с якутами или бурятами. Такое полное совпадение вряд ли может быть случайным. Очевидно, оно соответствует действительному ходу событий.

Точность устного рассказа мангазейцев о путешествии Пенды и его 40 товарищей подтверждается тем, что здесь с полной определённостью указаны главные вехи длинного пути Пенды, особенно вверх по Нижней Тунгуске, в том числе оставленные им по дороге зимовья, в которых землепроходцы отсиживались от тунгусов.

Особенно важно, что в совершенно новом свете изображены Гмелиным и внутренние мотивы, вызвавшие экспедицию Пенды на Лену. По мнению Фишера, единственной причиной, заставившей Пенду совершить такое путешествие, была жажда прибыли. Гмелин же прямо и определённо указывает, что совсем не это было главным и тем более единственным стимулом для подвигов Пенды и его 40 товарищей в Восточной Сибири.

Пенда, как рассказывали Гмелину мангазейские казаки, которым, несомненно, была ближе, чем кому-либо другому, психология храброго путешественника XVII столетия, так много слышал о больших делах русских землепроходцев на Севере, что и сам захотел сделать своё имя таким же знаменитым. Жажда великих дел и славы у потомства, а не одно лишь только простое желание разбогатеть вооружило Пенду такой несгибаемой волей, таким упорством и смелостью.

Ещё более важно то обстоятельство, что храбрый Пенда, по словам Гмелина, достаточно широко понимал свою роль пионера в этих новых и никому ещё из русских не известных странах. Дойдя до крайних пределов известной в то время русским Восточной Сибири — устья Нижней Тунгуски, — Пенда согласно прямому и точному выражению Гмелина «решается итти вверх по этой реке и всю эту страну исследовать».

Более того, вернувшись обратно, Пенда оставляет первое письменное известие о своих открытиях, которое и явилось, по указанию Гмелина, поводом к дальнейшему исследованию и заселению новых областей Сибири. Нельзя не вспомнить в этой связи об известной докладной записке мангазейского воеводы А. Палицына, где говорилось о намечавшемся присоединении Ленского края к русскому государству. Вполне вероятно, что, кроме различных сообщений тунгусских князцов, Палицын мог использовать при составлении этого интересного документа и доставленные ему как мангазейскому воеводе письменные известия Пенды о путешествии по Нижней Тунгуске, Лене и Ангаре. В этом смысле и следует понимать слова Гмелина о том, что именно сообщения Пенды дали повод к заселению русскими Ленского края.

Изложенные факты убеждают нас в том, что землепроходец XVII столетия Пенда, один из многих безвестных русских первооткрывателей новых земель, память о котором случайно сохранил Гмелин, вполне заслуживает внимания наших современных историков.

В заключение следует остановиться на одном очень важном факте, подтверждающем необычайное путешествие Пенды. Это вещественный памятник деятельности Пенды — построенное им на Нижней Тунгуске зимовье. В одном из документов, скопированных в Мангазейском музее для Г. Миллера, сказано: «В 7132 году (от «сотворения мира». — А. О.) в Нижней Тунгуске в Пендинском зимовье с новых людей с Оленьи реки: род Ачаны девять человек, платят ясаку по 2—8 соболей, 1 — 2 недособолей...»

Как следует из документа, Пендинское зимовье существовало и действовало как опорный пункт ясачного сбора уже в 1624 году, то есть за 4 года до первого похода В. Бугра. Само собой разумеется, что возникнуть оно должно было ещё раньше, вероятнее всего, около 1620 года, когда в Мангазее были получены первые более или менее точные сведения о Нижней Тунгуске и Ленском крае.

В связи с вопросом о походе Пенды на Лену исключительный интерес представляет следующий отрывок из неопубликованного дневника И. Суслова:

«Поиски известняка затянули нас ещё дальше по Тунгуске, и мы сделали ещё десять километров до левого притока Тунгуски, маленькой речки Гулями. Я интересовался этим названием, так как гуля — по-тунгусски — изба. Оказывается, здесь, в устье речки, находятся древние казачьи избы. Поспешили осмотреть их. Здесь оказался чуть ли не целый острог с очень оригинальными постройками.

Центральный дом имеет в длину пять сажен и в ширину три сажени и делится на две половины. Кругом него глаголем расположена галерея мелких клетушек с маленьким окном и одной дверью в каждой клетушке...

Вместо ворот построены в галерее с обеих сторон по одной клетушке. Таким образом получается узенький дворик. Все постройки сделаны из толстого лиственного леса. Потолки давно уже обрушились и провалились вместе с крышным желобником внутрь помещений, из которых растут высокие лиственницы и берёзы.

Возле центральных построек находится оклад какого-то небольшого строения, по-видимому, это была баня. Саженях в пятидесяти вниз по берегу уцелел ещё один оклад какого-то строения. Могил поблизости не видно. Раскопок я не производил. Ограничился лишь четырьмя фотографическими снимками. Больше фотографировать не мог за отсутствием пластинок».

В дополнение к выписке из дневника Суслов устно сообщил, что обнаруженные им остатки строений находились на берегу Нижней Тунгуски примерно километрах в 900 от её устья. Он полагает, это действительно могут быть остатки Среднего Пендина зимовья.

Как видно из приведённого в дневнике Суслова плана этих строений, галерея из клетушек соответствует стене, оберегавшей главную постройку со стороны леса, в то время как противоположная сторона защищена самой природой — рекой. Это, по-видимому, было действительно небольшое укрепление типа острожка или зимовья, заложенное Пендой, а впоследствии расширенное мангазейскими сборщиками, собиравшими здесь ясак с тунгусских родов.

Насколько известно, казачье зимовье на реке Гулями (если обнаруженные Сусловым строения действительно являются им, а это более чем вероятно) представляет собой единственный в своём роде памятник такого рода, а других зимовий, уцелевших там с начала XVII столетия, как будто бы до сих пор в литературе не отмечалось.

Таковы сохранившиеся спустя три века документальные свидетельства о деятельности нашего отважного землепроходца, от которых веет атмосферой века замечательных, но далеко ещё не выясненных в исторической науке подвигов и открытий русских людей.

Если о смелом, поистине головокружительном путешествии храбреца Пенды дошли до нас письменные и фольклорные свидетельства вместе с археологическими остатками зимовьев, то о другом не менее смелом и ещё более раннем путешествии русских землепроходцев XVII столетия в глубь арктической Сибири рассказывают только археологические реликвии. Так и остаётся загадкой, волнующей воображение историков, удивительная находка гидрографов на пустынном берегу Таймырского полуострова в заливе Симса и её двойник на заброшенном в Ледовитом океане неподалёку от залива Симса, маленьком островке, который носит имя Фаддея. Двойник потому, что обе находки, поразившие гидрографов — первооткрывателей этих сокровищ, представляют части имущества неизвестной русской полярной экспедиции, свидетельства трагедии, разыгравшейся у берегов Таймыра более 350 лет назад.

История открытия такова.

14 сентября 1940 года отряд Гидрографического управления Главсевморпути в составе топографа Е. Линника, гидрографа А. Касьяненко, матроса П. Кирина и моториста Е. Истомина находился на острове Фаддея. Неожиданно П. Кирин увидел между разрушенными каменными глыбами какие-то старинные медные котлы. В таких котлах в современной Арктике давно уже не варят пищу.

Первой мыслью было, что они остались после экспедиции Норденшельда[143]. Это было и неожиданно и интересно. Но когда полярники начали ворошить камни, то обнаружили старинный топор, ножницы, сковородки, а также голубые бусы, которым не было места в инвентаре экспедиции Норденшельда. Затем были найдены серебряные монеты, не круглой, как ныне, формы, а овальные и неправильные по очертаниям. Тут же лежали медные котлы и оловянные тарелочки. И наконец, целая, но погнутая пищаль.

Такую пищаль можно видеть на известной картине В. Сурикова в руках у Ермаковых казаков!

Ещё более поразило гидрографов то, что дальше стали попадаться мелкие безделушки: серьги, перстни, нательные кресты, голубые бусы разной величины...

Нужно отдать должное первооткрывателям: они сумели сдержать вполне понятный пыл копать дальше, ибо это должны делать специалисты, археологи и историки!

Спустя год гидрографы с судна «Якутия» побывали в заливе Симса и нашли там остатки покинутого зимовья, а в нём и около него обнаружили такие же предметы, как и на острове Фаддея. В том числе серебряные монеты, позволявшие сделать вывод, что оба памятника принадлежат XVII веку и, вероятно, связаны по своему происхождению с одним и тем же событием.

Учитывая важность находок на острове Фаддея и в заливе Симса для истории освоения Сибири и русского полярного мореплавания, Арктический институт Главсевморпути и Институт истории материальной культуры Академии наук (ныне Институт археологии АН СССР) направили на Таймыр экспедицию в составе А. Окладникова и В. Запорожской вместе с двумя молодыми рабочими-десятиклассниками.

Первыми, кого они встретили на берегу острова Фаддея, были белые медведи, в том числе огромный старый самец и медведица с медвежонком.

Каждое утро показывал из воды свою усатую голову тюлень. Несколько минут смотрел с любопытством на палатку, а затем нырял. Вероятно, мы заняли единственное место на камнях, удобное для отдыха.

На дальнем берегу от залива Симса в глубь материка расстилалась необъятная дикая тундра, которая поразила своей неприютностью даже отчаянных мореходов X. Лаптева[144]. Сто лет спустя А. Миддендорф[145] выразительно описал тот край как истинное «медвежье царство». Он добавил также, что жители Таймыра, нганасаны и тавгийцы, панически боятся тамошних белых медведей.

Когда же и каким образом здесь оказались люди, имущество которых обнаружилось в заливе Симса и на острове Фаддея?

Об этом рассказали сами находки.

Первое, что стало очевидным, когда коллекции были доставлены в Ленинград и разобраны: обнаружены остатки древнерусской мореходной экспедиции, торговой и промышленной, снаряженной по тем далёким временам превосходным образом, с знанием и учётом условий Севера, готовой ко всем неожиданностям, к борьбе с суровой стихией.

О том, что они были русскими, а не чужеземцами, свидетельствовали превосходно выполненные нательные кресты. Ни один русский человек не расставался в старину с нательным крестом, нередко богато украшенным филигранью. Именно такие кресты были найдены на острове Фаддея и в заливе Симса.

На затейливо украшенной тонким орнаментом деревянной рукояти ножа славянской вязью была вырезана короткая, но чёткая надпись: «Акакий Мураг» (иначе говоря, Мурманец). Она свидетельствовала, что в экспедиции был грамотный человек, который и вырезал на рукояти своё имя. То было, конечно, прозвище, замела фамилии, как это было принято в старой, допетровской Руси. В ножнах одного из ножей уцелел кусочек бумаги, по-видимому, жалованной грамоты хозяину судна, богатому и знатному.

Судно, на котором они шли по морю, несомненно, погибло. Но на берегу острова Фаддея лежали обломки шитика. Эти довольно крупные лодки назывались так потому, что были именно сшиты, а не сколочены гвоздями. В уцелевших досках сохранились специальные отверстия — держатели для еловых корней, заменявших гвозди.

Древние мореходы имели в своём распоряжении солнечные часы и компас. При раскопках были обнаружены уникальные мореходные инструменты, с помощью которых опытные и смелые путешественники прокладывали дорогу по бурным волнам мимо ледяных полей и грозных льдов к намеченной цели.

Вполне вероятно, что всё имущество принадлежало не одному человеку, а коллективу участников, компании. Иначе почему бы богатая денежная казна оказалась разделённой на две почти равные части, которые были найдены на острове и в заливе.

Каковы же были цели мореходов? Что влекло эту группу вдаль, на север и на восток?

Конечно, слово «экспедиция» здесь нельзя понимать в современном смысле. Её участники занимались охотой и промыслом пушных зверей. Иначе зачем им было везти с собой столько насторожен — ловушек для охоты на песцов. Они вступали и в торговые отношения с коренными жителями Арктики, имели стеклянные бусы — «одекуй», а также явно туземные по происхождению изделия и одновременно вещи для натурального торга с аборигенами, в том числе замечательное по художественному оформлению бронзовое литое зеркало. На нём изображён мифический кентавр — герой любимой русскими книжниками повести об Александре Македонском. Античный кентавр-кентаврос стал, как известно, в русской повести «китоврасом». Такие зеркала бойко шли в продажу от Таймыра и до Байкала. Для коренных сибиряков «китоврас» был изображением их собственного небесного божества, солнечного всадника.

О близких отношениях с туземцами Сибири можно судить и по таким предметам, как орнаментированная сумочка для хранения огнива. Узор на ней выполнен в технике аппликации из разноцветного сукна и полностью повторяет мотивы (треугольники и стилизованные оленьи рога), которые свойственны ненецкому национальному искусству.

Такие сумочки служат своеобразным индикатором культурных контактов: огниво также необходимо было в повседневной жизни Древней Руси в быту простого русского человека, как и нож.

Отсюда следует, что уже тогда имело место и взаимодействие, взаимопроникновение художественных традиций. Не исключено, что владелец сумочки был даже женат на ненецкой женщине, которая и сшила ему такую сумочку, тем более что в числе оставленного имущества есть и предметы, которые составляют часть традиционных принадлежностей именно женского туземного костюма: полулунные металлические подвески.

Остаётся вопрос: когда вышли в путь безвестные мореходы? Крупнейший исследователь монетного дела на Руси профессор И. Спасский тщательно изучил уникальное собрание монет — сохранившуюся в мёрзлой почве Арктики денежную казну. И пришёл к выводу, что её начали собирать не позже первой четверти XVII века, при первом царе из дома Романовых, Михаиле Фёдоровиче.

Решающее значение для определения возраста коллекции (1901 монета из залива Симса, 1435 — с острова Фаддея, а всего 3336 монет), как ни странно, имеют фальшивые легковесные монеты с именем Василия Шуйского, которые чеканились шведскими захватчиками в Новгороде во время оккупации новгородской земли. Шведские фальшивомонетчики выпускали такую монету с 1611 до 1617 года.

В составе коллекции нет ещё денег Михаила Фёдоровича, чеканившихся в Новгороде с 1617 года. Нет в ней и копеек Христиана IV, чеканенных по типу и весу русских копеек в 1619 году согласно договору с русским правительством для торговли с русскими пограничными областями. Псковские монеты Михаила Фёдоровича, которые могли быть выпущены лишь в те годы, когда завершилось Смутное время и улеглась тревога в западных областях государства, тоже отсутствуют.

Соответственно уникальную коллекцию монет, представляющую русский монетный чекан за несколько десятков лет, кончили собирать около 1617 года. Тогда же, следовательно, вышли в далёкий поход участники этого мореходного предприятия. Всего вероятнее, из Мангазеи. За такое решение «голосует» и упомянутая сумочка для огнива, весь её типично ненецкий орнамент.

В письменных документах нет прямых указаний на состав и судьбу этой торгово-промышленной экспедиции самого начала XVII века. Но она хорошо вписывается в известия о том, что русские издавна ходили морем вдоль северных окраин Сибири, с запада на восток. Ещё в 1525 году один из образованнейших людей своего времени, новгородец по происхождению, прибывший послом в Рим к папе Клименту VII, сообщил, что «Двина, увлекая бесчисленные реки, несётся в стремительном течении к Северу и что море там имеет такое огромное протяжение, что, по весьма вероятному предположению, держась правого берега, оттуда можно добраться на кораблях до страны Китай». Занятые поисками прямых путей в Китай и Индию англичане и голландцы не раз слышали в тех же XVI и XVII столетиях от русских мореходов и охотников, с которыми встречались в арктических морях, что к востоку от Ямала и Новой Земли лежит хорошо известная русским морская дорога вплоть до устья Оби и даже далее.

К 1609 году относится известие И. Массы[146] о походе экспедиции морехода Луки, отплывшей ещё в конце Смутного времени. Она нашла «много различных и редких островов, рек, птиц, диких зверей — всё это далеко за Енисеем».

Согласно письменным источникам уже в 1610 году в районе устья Енисея и Пясины появились кочи двинянина Куркина с товарищами. Тогда же, в 1610—1616 годах, мангазейские казаки открыли путь на реки Пясину и Хатангу. Одними из тех, кто прокладывал эту дорогу, и были, очевидно, мореплаватели, которые, может быть, впервые обогнули Таймыр и самую северную оконечность материка Азии, мыс Челюскина. Обогнули и тем самым более чем на два века опередили знаменитого путешественника А. Норденшельда, того, что, дойдя до мыса Челюскина, воскликнул: «Мы достигли великой цели, к которой стремились в продолжение столетий! Впервые судно стояло на якоре у самой северной оконечности Старого Света!»

В архивах не сохранилось или пока не найдено письменных документов о большинстве таких отважных путешествий с запада на восток. Однако кто знает, может быть, со временем мы узнаем из письменных источников не только об именах отважных путешественников, но и об их трагической судьбе, об их подвиге.

В 40-х годах наша экспедиция верхом на оленях путешествовала по Жиганской тайге — стране моховищ и «травяных речек», искала новые материалы для ранней истории Якутии.

Охотник и оленевод колхозник Николай Курилов из Олерского (прежде Хангайского) наслега в низовьях Лены рассказал, что некий человек, охотившийся зимой на песцов, обнаружил на берегу моря следы человека. Ступив на след, охотник увидел, что тот равняется нескольким харысам (четвертям). Следы шли в море.

Охотник встал рано утром и поехал по следам. После двух суток езды он увидел ночью перед собой гору, возвышавшуюся сквозь морозный туман как остров. Перед горой следов стало много. Навстречу ему вышла женщина высотой в несколько сажен. Она взяла охотника за руку и повела в дом. В доме находился также и мужчина.

Мужчина сказал охотнику: «Я сам виноват, что показал свои следы, иначе бы ты не пришёл сюда... Теперь отправляйся назад в свою землю, только никому не рассказывай. А я тебе помогу вернуться. Сейчас же не выходи, пока я не приготовлю нарту. Выйдешь потом сразу». Через некоторое время тот человек зашёл снопа в дом и сказал: «Всё кончено, теперь выходи». Кругом был сплошной туман, ничего не видно. Хотел увидеть их дом охотник, но ничего не увидел. Великан посадил его на нарту, завязал ему глаза и сказал: «Когда доедешь до своей земли, собак отпусти».

Те места, где раньше дважды ночевал, охотник теперь прошёл без ночёвки, в один день. В пути охотник развязал глаза и увидел, что его везут не собаки, а два волка. Его же собаки не могли тех догнать. Дойдя до дома, охотник отпустил волков-собак, и они сразу исчезли. Его собственная собачья нарта была нагружена доверху. Когда он раскрыл груз, то увидел множество лисиц-песцов. Когда охотник был в той заморской юрте, хозяин спросил его: «Почему ты бродишь один по берегу моря». Охотник ответил, что этим мы и живём. Пожалев его, великан дал ему так много пушнины. Дом же великана был обыкновенного, человеческого вида. До старости тот охотник никому об этом случае не говорил, а рассказал только при смерти.

В других вариантах этих легенд говорится, что охотник, попав в селение таинственных людей-великанов по следам гигантского человека, поехал с ним в открытое море. В некоторых случаях рассказывается, что люди эти уносят из человеческих костров горящие головешки. Они отличаются от обычных людей, обитателей материка, не только своим гигантским ростом, но и тем, что имеют длинные густые брови или даже сплошь покрыты шерстью; это — «бородатые» люди.

В описании же жилищ много реальных черт, много такого, что поразительно напоминает жизнь оседлых морских охотников-зверобоев арктических островов.

Дома «бородатых» расположены не по одному, а целыми посёлками. Форма домов круглая, то есть куполовидная, как у полуподземных жилищ эскимосов и сидячих чукчей. Дома делятся на две части, на сени и внутреннее пространство. Так строились эскимосские зимние жилища, куда попадали через сени. Внутри дома располагались спальные пологи. Жилище освещалось не печами, а «светящимся камнем». В этом источнике света нетрудно увидеть жировую лампу, которая обогревает и освещает эскимосские жилища, а также служит для приготовления пищи. Ездят «бородатые» на собаках, похожих на огромных волков.

Таким образом, в легенде о «бородатых» людях обнаруживаются определённые элементы этнографической действительности, которые говорят о древних связях континентальных охотничьих племён с обитателями морских островов.

Со временем, когда на севере Азии появились русские, они не только легко восприняли представления аборигенов о жителях островов Ледовитого океана, но развили их дальше, придали им новую окраску соответственно своим представлениям и мировоззрению.

В их легендах о «земле бородатых» отразилась наивная крестьянская мечта о вольной земле без царя и помещиков.

В Якутске И. Сельскому в середине XIX века рассказывали о существовании «съиздавна каких-то жителей, прежде сосланных, потом бежавших и поселившихся на неизвестных островах Ледовитого моря. В давние годы какой-то промышленник около Колымского устья осматривал на островах звероловные снасти. Там застигла его пурга, и он заблудился. Долго блуждал он по окрестным пустыням, и наконец собаки привезли его в незнакомое селение, состоящее из нескольких домов, которые все были срублены на угол. Заблудившегося приняла женщина, но она с ним ничего не говорила. Поздно вечером пришли с промысла мужики и стали расспрашивать прибывшего к ним: кто он, откуда, по какому случаю и зачем заехал к ним, не слыхал ли он об них чего прежде и, наконец, не подослан ли кем? Промышленника этого они держали под присмотром шесть недель, поместили его в отдельном доме и не дозволяли отлучаться ни на шаг, ни с кем не разговаривать. Заключённый во время пребывания своего там часто слышал звон колокола, и обитатели этого заповедного селения собирались в молельню, из чего он и заключил, что это был раскольнический скит. Наконец жители этого дикого селения согласились отпустить этого промышленника, но взяли с него при этом клятву молчать обо всем виденном и слышанном им. Затем они ему завязали глаза, вывели из селения и проводили очень далеко. При расставании подарили ему большое количество белых песцов, красных лисиц и сиводушек».

В свою очередь, верхоянский исправник писал иркутскому епископу Вениамину, что на Ледовитом океане есть «неизвестный географии остров. Он в хорошую и ясную погоду с острова Новой Сибири к северо-востоку представляется точкой. На этом острове есть жители. Их называют бородачами, потому что, говорят, народ совершенно оброс волосами. С ними весьма редко и под опасением смерти имеют сношения дикие чукчи, которые передают о сём под секретом чукчам, платящим ясак. Они, тоже под секретом, русским...

Народное предание говорит, что бородачи на том острове проживают лет четыреста; что какой-то епископ со свитою был занесён на него и выброшен, судно разбилось, и спасения не было, будто бы слышат на том острове звуки колоколов, но как в жилья свои бородачи не допускают, а ведут торговлю только на берегу, то дикие чукчи сами наверно сего не удостоверяют».

Протоиерей П. Громов допускал, что чукотский рассказ о неведомом городе «бородатых» людей, где есть христианские церкви с колоколами, может иметь связь со сказанием о гибели миссионера Флавиана (конец XVIII века) со свитой.

Остаётся добавить, что древние легенды оказались одним из стимулов и к географическим исследованиям в начале XIX века, к поискам загадочной «Земли Санникова»!

Не случайно, ещё в конце этого века один колымский старик, услышав об экспедиции Седова на Северный полюс, сказал:

«Ну, значит, беспременно к людям, что в домах с золотыми крышами, заедут», намекая на таинственных островитян, о которых согласно говорят легенды русского и коренного населения прибрежья Ледовитого океана.

Таким образом, если в рассказах мангазейских казаков о Пенде звучит жажда славы и богатырский размах подвига первооткрывателей для русского государства новых земель, то в цикле о «бородатых» явственно выступает более глубокая идея: о воле и свободе.

Слышна исконно мужицкая тоска по свободной от крепостного ига земле.

Эту землю, страну крестьянского счастья, искали наши мужики. Она снилась им десятки и сотни лет. Они чаяли её найти и во льдах Северного океана. Об этом и рассказывают легенды, где причудливо переплёлся фантастический вымысел с этнографической реальностью.

«СКАСКА» КАЗАКА НЕХОРОШЕГО КОЛОБОВА О ПОХОДЕ ОТРЯДА ИВАНА МОСКВИТИНА К ОХОТСКОМУ МОРЮ[147]

154 (1646) году, генваря в 8 день, на Ленском волоку[148] в съезжей избе перед воеводы перед Васильем Никитичем Пушкиным да перед Кирилом Осиповичем Супоневым да перед дьяком перед Петром Стешшшым Ленского Якутцково острогу служилой человек, которой ныне с ыными казаки прислан за государевою соболиною казною до волоку в провожатых, Нехорошко Иванов сын Колобов в роспросе сказал:

В прошлом де во 147-м (1639) году с Алдана-реки из Бутальского острожку посылал на государеву службу томской атаман Дмитрей Копылов[149] томских служилых людей Ивашка Юрьева сына Москвитина да их, казаков, с ним 30 человек на большое море-окиян, по тынгускому языку на Ламу. А шли они Алданом вниз до Маи-реки восмеры сутки. А Маею-рекою вверх шли до волоку 7 недель, а из Маи-реки малою речкою до прямого волоку в стружках шли 6 дён. А волоком шли день ходу и вышли на реку на Улью, на вершину. Да тое Ульем-рекою шли вниз стругом, плыли восмеры сутки. И на той же Улье-реке, зделав лодью, плыли до моря до устья той Ульи-реки, где она пала в море, пятеры сутки. И тут де они на усть реки поставили зимовье с острожком[150]. [...]

А по той де реке по Ульи живут те тунгусы четыре роды: килары, долганы, горбыканы, бояшенцы[151], а тех де родов людей у них много, у одного де Ковыри, которого сын у них был в аманатех, боканов ево человек с 500 и больши, а у иных де родов по тому же и больши улусных людей[152]. А на той де реки на Улье соболя и иного всякого зверя у них много. А бой у них лучной, у стрел копейца и рогатины все костяные, а железных мало; и лес и дрова секут и юрты рубят каменными и костяными топорки. [...]

Да они ж де ис того ж острожку ходили морем на Охоту-реку трои сутки, а от Охоты до Ураку одне сутки. [...]

А те де реки собольные, зверя всякого много и рыбные. А рыба большая, в Сибири такой нет, по их языку кумжа, голец, кета, горбуня, столько де её множество, только невод запустить и с рыбою никак не выволочь. А река быстрая и ту рыбу в той реки быстредью убивает и вымётывает на берег, и по берегу лежит много, что дров, и ту лежачую рыбу ест зверь — выдры и лисицы красные, а чёрных лисиц нет. А жили они на тех реках и с проходом два года. И те де аманаты говорили им, чтоб на той Охоте-реки, поставя острожек крепкой, и соболей де и лисиц будет много. [...]

И тот де князец, которого взяли тут на бою, учёл им росказывать, что от них направо, в летнюю сторону[153] на море по островам живут тынгусы ж, гиляки сидячие[154], а у них медведи кормленые[155]. И тех де гиляков до их приходу побили человек с 500 на усть Уды-роки, пришод в стругах, борадатые люди доуры[156], а платье до на них азямы[157], а побили де их Оманом: были у них в стругах в однодеревных в гребцах бабы, а они сами человек по сту и по осмьюдесят лежали меж тех баб, и как пригребли х тем гиляком и, вышед ис судов, и тех гиляков так и побили. А бой де у них топорки, а сами были все в куяках збруйных[158], А руских де людей те бородатые люди называют себе братьями. А живут де те бородатые люди х той к правой стороне в лето по Амуре-реки дворами, хлеб у них и лошеди, и скот, и свиньи, и куры есть, и вино курят, и ткут, и прядут со всего обычая с руского. А промеж их и тех тунгусов живут тунгусы ж, свой род, анатарки сидячие, не дошед до усть Муры. А те де анатырки — люди богатые, соболей и иного зверя, и оленей у них много, а торгуют с теми бородатыми доурыми на хлеб, на крупу. И про серебро де сказывал, что у тех де бородатых людей, у даур, есть; и те де бутто доуры руских людей желают видеть, для того что называютца им братьями. А они де на том побоищи, где гиляков те бородатые люди побили, были и суды их, в чом они приходили, струги однодеревые, жгли, да тут же они нашли дно ценинного[159] сосуда. А тех они онатырков не доходили, а гиляков, которые живут по островам, тех проходили. А сказывали те тунгусы, что от них морем до тех бородатых людей недалече, а не пошли де они к ним морем за безлюдством и за голодом, что там, сказали, рыбы в тех реках нет, а то де амурское уетье они видели через кошку[160]. [...]

И они де... оттуде того лета пошли назад морем и вышли на Аладаму-реку, и на Аладаме де реке... зимовали, да вышли в великой пост на Улью-реку, и на той весне весновали и, зделав суды, выплали на Май-реку, а в Якутцкой острог к воеводам к Петру Головину с товарищи пришли того же лета.

Которого лета они в Якутцкой острог пришли, и те соболи, одиннатцать сороков, отдали воеводам Петру Головину с товарищи. А ценен был де головной сорок 400 рублёв. И те де соболи Пётр Головин выслал к государю к Москве с енисейским казаком с Елескою Бузою с товарищи. А того де Ивашка Москвитина с товарищи из Якутцкого острогу воеводы отпустили сво з Дмитреем Копыловым в Томской, а ево де, Нехорошка, сама четверта оставили в Якутцком остроге. А после де их на тех реках служилых людей никово не осталось и преж их нихто русских людей служилых и промышленых не бывало ж. И как они пришли в Якутцкой острог, и из Якутцкого острогу служилых людей на их место не послано же[161].

А только де государь укажет послать на те реки своих государевых служилых людей человек 30 в куяках, да х тому охочих промышленых будет человек 30 же, и на тех де реках тех тунгусов под государеву царьскую высокую руку привесть мочно, и государю прибыль учнёт быть немалая, потому что на тех реках немирных землиц тунгуских розных родов людей много, и по тем рекам соболя и всякого зверя много ж, а соболи добрые, чёрные. А суды б делать здесь, на Муке-реке, а надобно дощеник[162] водою мелок, да х тому дощанику в прибавку 2 струга с набои однодеревые, добрые. И только де отпуетят ранее с весны, и на те реки однем летом дотить мочно, потому что только до волоку ходу недель с 8, а волок невелик, только день ходу. А то де судно только до того волоку, а те де струги мочно за тот волок на катках на себе перетащить. А за волок перешодчи, на Улье-реку, делать против прежнего лодья, в которой по Улье до Ламы и до Охоты-реки итти. А как де с Ламы только наскоре с отписки в Якутцкой острог послать, и мочно назад с Ламы по тем рекам в Якутцкой острог тем же годом, потому что с Ламы-реки волоку одного только перетить на Ульи-реку 12 дён, а Ульи-река впала в Май-реку. А с соболиною казною высылка будет в другой год.

ЧЕЛОБИТНАЯ КАЗАКА ИВАНА ЕРАСТОВА С ТОВАРИЩАМИ С РАССКАЗОМ О ПОХОДАХ НА ЯНУ И ИНДИГИРКУ[163]

Царю, государю и великому князю Михаилу Фёдоровичи) всеа Русии бьют челом холопи твои: красноярской казак Ивашко Родионов Ерастов, енисейские казаки Федька Алексеев Чюкичев, Тропика Алексеев, Офонька Стефанов.

В прошлом, государь, во 146 (1638) году били мы челом тебе, государю, царю и великому князю Михаилу Фёдоровичи) всеа Русии, а челобитную подали в старом Ленском остроге[164] енисейскому атаману Ивану Галкину, чтоб государь нас пожаловал, а он, Иван Галкин, по твоему государеву указу отпустил бы нас на твою государеву службу в новую землю — на Янгу-реку[165] и по иным сторонным речкам для твоего государева ясачново сбору к якутским и тунгуским людей и к захребетным мужиком с енисейским служилым человеком с Посником Ивановым, в 30-ти человеках, чтоб тех якутских и тунгуских или иной какой язык князцев и их улусных людей на Яиге-реке и по иным сторонным речкам привести под твою государеву... высокую руку, чтоб оне, иноземские князцы и с своими улусными людьми, были послушны и покорны и учинилися бы в прямом холопстве неотступны навек, а те бы места стали впредь прочны и стоятельны, и твой государев ясак шёл бы с них на всяк год безоброчно. И он, Иван Галкин, по твоему государеву указу, а по нашему челобитью, отпустил нас из старого Ленского острогу на твою государеву службу в новую землю на Янгу-реку и по иным сторонным речкам.

И того ж, государь, прошлого 146-го году дошли мы, холопи твои, до Янги-реки к янским егдурским князцем к Тунгусу и к Темереку и учали им заказывать о твоём государеве ясаке, чтоб оне, Тунгус и Темерек, с своими родимцы и улусными людьми промышляли твоим государевым ясаком впредь на 147-й год. А иных, государь, служилых людей, свою братью, послали мы, холопи твои, на низ по Янге-реке к олгеским князцем — к Колеску, и к Кортуге-шаману, и к Алебе, к их улусным людей. А приказали також промышлять твоим государевым ясаком. И те, государь, егдурские и олгеские князцы с своими роды на том шерсть свою дали, что им тебе, государю, служити и во всём прямити, и с себя давати твой государев ясак впредь на 147-й год собольми и впредь.

Да от тех же, государь, егдурских мужиков езделимы, холопи твои, на Одучим и на Бурлак к одученскому князцу Селбуку с товарыщи. И прошали мы, холопи твои, твоего государева ясаку впредь на 147-й год. [...]

А собрали мы, холопи твои, будучи на твоей государеве службе на Янге, на прошлой на 147-й год 5 пороков с прибылью перваго ясаку. А тое твою государеву ясачную соболиную казну выслали с Янги-реки с енисейскими служилыми людьми с Балагуркой Никифоровым да с Девятком Ермолиным с товарыщи в Ленской острог.

Да в том же, государь, во 147-м году приходил с верх Одучея князец Селбук и бил челом служилым людей Поснику Иванову с товарыщи по своей вере словесно. А прошал оборонить от юкагирских людей, что де, государь, те юкагири их якутские звериные гонбища и лучные ловли, и соболиные промыслы отняли и не за чем де будет твоего государева ясаку промышлять. И мы, холопи твои, по его, Селбукову, челобитью ездили для оборони вверх по Одучею, под Камень. И тех, государь, юкагирей сошли мы, холопи твои, на их юкагирских кочевьях и учали им говорить: почто вы государевых ясачных людей обидите, зверовья и соболиные промыслы отнимаете, а с себя вы государева ясаку не платите, а живете в ызбылых[166]. И те, государь, юкагири учали с нами дратися. И мы, холопи твои, у бога милости прося, учали над ними промышлять, как бог помощи подал. И дралися с ними многое время. И божиею, государь, милостню и твоим государьским счастием тех юкагирей многих побили, а иные изранены ушли. А на том, государь, бою я, Тренька, тебе, государю, служил и бился явственно, я поймал юкагирсково мужика, якутсково языку гаразд. И я, Офонька, поймал юкагиря — доброво улусново мужика. И всех, государь, мы, холопи твои, переима на бою 8 человек юкагирей. А ранили служилого человека Макарка Никитина в ногу копьём. И те, государь, юкагирские люди учали нам говорить: пожалуйте де не убейте нас, мы де вас переведём на иную, на Индегерскую реку, а тут де есть живут юкагирские люди, а место де тут собольное.

Да мы ж, холопи твои, из середнево Янсково зимовья ездили вниз по Янге-реке к олгеским мужиком для янсково юкагирсково князца Ендарака, что он, Ендарак, янских низовских ясачных якутов Аибина улуса, и Колескова, и Кортугина, и всех олгеских мужиков убивает и обидит, и своими их холопи называет, и рыбу у них и всякой корм отнимает, и жёны их и дети в полон емлет. И нам бы поймать ево в аманаты. И у меня, у Ивашка, в те поры убили коня. А те, государь, юкагири, что пойманы были вверх Одучия, с якутским переводчиком перевели нас, холопей твоих, с Янги на Индегерскую реку через Камень[167] коньми.

И того ж, государь, прошлого 147-го году, дошед мы, холопи твои, до Иидогерские реки, и стали станом на берегу на рыбном промыслу. [...]

Да того ж, государь, прошлого 147-го году в августе те ж индегерские пешие и оленные юкагири, шоромбойские и енгинские мужики, собрався со многими воинскими людьми, пришед опять на нас войною на наши станы, и тех, государь, поиманых аманатов, князца Полеву и Пискуна-шамана, у нас, у невеликих людей, отбили. А я холоп твой, на том бою, Ивашко, тебе, государю, служил и бился явственно и поймал на воде лутчево шоромбойского челкасково мужика, шамана Юляду имянем. И того, государь, шамана, приветчи с бою, роспрашивали: какой ты человек и есть ли у тебя родимцы[168]? И он сказал: я де лутчей человек в шоромбойских мужиках и есть де у меня 4 сына. И того, государь, шамана Юляду посадили в аманаты. А у меня, холопа твоего Ивашка, в те поры на бою убили коня и у многих служилых людей коней побили. А тот шаман Юляда ныне седит в аманатех в Индегерском Верхнем зимовье и даёт твой государев ясак с себя и с улусных людей по вся годы без недобору.

Да 148-го (1639) году в сентябре поставили мы, холопи твои, на Индегерской реке зимовье с косым острожком[169], выше Уяндины реки 2 днища. И поставя зимовье, поделали струги и ходили мы, холопи твои, в стругах на твоих государевых непослушников и изменников по Индегерекой реке на янгинских мужиков — на князца Чичюна, на ево улусных людей. [...] И то, государь, место стало прочно и стоятельно.

И после, государь, того Посника Иванова осталось нас, холопей твоих, 16 человек, Кирило Нифантьев с товарыщи, збирать твой государев ясак. [...]

И того ж, государь, 149-го (1641) году приехал из Ленского острогу енисейской служилой человек Дмитрей Михайлов Ерило с товарыщи на перемену Кирилу Нифантьеву с товарыщи, и тот Дмитрей у него, Кирилл, острожек и аманатов налицо принял. А тое твою государеву ясачную соболиную казну, наш, холопей твоих, збор 149-го году, он, Кирило Нифантьев с товарыщи, вывез с Индегерекой реки в Ленской острог. А меня, холопа твоего Ивашка, он, Дмитрей, и нас, холопей твоих Треньку и Федьку, оставил в Индегерекой зимовье сильно, потому что де вам здешняя индегерская служба в обычей и надобет де с кем государева служба служить, а об вас де я писал в Ленской острог к стольнику и воеводе Петру Петровичи) Головину с товарыщи. А за тою твоею государевою соболиною казной с ним, Кирилом Нифантьевым, с нашим збором, не отпустил.

Да того ж, государь, 149-го году роспрашивали мы, холопи твои, индегерских аманатов князца Уянду и Причина брата Нягилбу: где есть ли немирные землицы, которые государю ясаку не плачивали? И оне в роспросе сказали: есть де вниз по Индегерекой реке, у тундр, край лесов, живут юкагири, а род их имяпуется олебензки, два князца де у них, одному де имя Морле, а другому Бурулга. А промеж собою де оне братья сродные, Морле де живёт, к морю пловучи, в левой протоке, а Бурулга де в правой. И мы, холопи твои, по их, аманатским, роспросным речам ездели с ним, Дмитреем Михайловым, 15-ью человеки вниз по Индегерекой реке, и сошли, государь, их, олюбенских мужиков, не дошед до моря за полднища, и учали их, Морля и Бурулгу, призывать к твоей государской милости, и стали у них прошать твоего государева ясаку на 149 год. [...]

И те, государь, иноземские князцы Морле и Бурулга били челом служилым людей Дмитрою Михайлову с товарыщи о своей вере словесно: пожалуйте де, казаки, наших детей, кои у вас седят в аманатех, в Верхнее Индегерское зимовье к шоромбойским и к енгпнеким мужиком не возите, потому что де у нас с енгинскими мужиками бой живёт[170] по вся годы и наших бы детей ваши шоромбойские и енгинские аманаты по насердью убили, а поставьте де вы зимовье на Индегерекой реке в наших олюбенских кочевьях, ис тундр вышед, край лесов, на Алазейском переходе, на рыбной ловле, и на зверином правежу, и на соболином промыслу. И мы, государь, холопи твои, по их, Морлеву и Бурулгину, челобитью и веленью поставили зимовье с косым острожком, ис тундр вышед, в лесном месте, на Алазейском переходе против Каменново носу на заречной стороне. А оставили, государь, мы, холопи твои, тут в зимовье служилово человека Они симка Иванова с невеликими людьми[171], а приказали ему збирать твой государев ясак с них, олюбинских мужиков, на 150-й год. А сами мы, холопи твои, пошли в Индегерское Верхнее зимовье зимовать. [...]

И роспрашивали, государь, мы олюбенских аманатов Морля и Бурулгу: где вы ведаете ли неясачных или захребетных юкагирей и иных родов, которые преж сего государева ясаку не плачивали и руских людей не видали. И те, государь, олюбенские аманаты в роспросе сказали, что де есть отсюды недалеко по Индегерской реке, выплыв на море правою протокою, а морем бежать парусом от устья индегерсково до Алазейской реки не большее днище. А по той де, государь, реке живут и кочюют многие алазейские юкагирские люди, а ясаку де оне, юкагири, николе не давали и служилых людей оне не видали, а князцев де у них зовут Невгоча и Мундита. [...] И мы, холоди твои государевы, слышачи от тех олюбеяских аманатов от Морля и Бурулги про ту новую Алазейскую немирную землицу и про неясачных юкагирских людей, взяли мы, холопи твои, олюбенсково аманата Бурулгина сына Чепчюгу с собою в вож[172] и пошли с ним на Алазейскую реку в кочах морем с ним, Дмитреем Михайловым, 15-ью человеки. И дошед, государь, мы, холопи твои, до Алазейской реки, и встретили нас, холопей твоих, в Алазейской реке многие алазейские люди, князец Невгоча и Мундита. А с ними, государь, были с тундры чюхчи мужики с своими роды и с улусными людьми. И мы, холопи твои, сказали им про твоё царское величество и жаловальное твоё слово, чтоб оне, алазейские мужики, были послушны и покорны, и учинилися бы под твоею государевою царёвою и великого князя Михаила Фёдоровича всеа Русии высокою рукою в прямом холопство неотступны навек. И учали у них просить твоего государева ясаку на 151 (1643) год. И те, государь, иноземцы, алазейские юкагири и чюхчи, в твоём государеве ясаке отказали и по обе стороны Алазейские реки обошли и учали нас, холопей твоих, оне, алазеи, с обеих сторон стрелять. [...]

А будучи мы, холопи твои, на тех твоих государевых дальних службах на Янге, и на Индегерской, и на Алазейской реке, и служачи тебе, великому государю, и радеючи и прямячи во всем, и приводя немирные землицы под твою государеву царскую высокую руку... холод и голод терпели, нужу и бедность приимали, и всякую скверну ели и души свои сквернили. А поднималися мы, холопи твои, на те твои государевы дальние службы собою[173]: кони, и оружье, и одёжу, куяки и збрую конную покупали на свои деньги дорогою ценою, потому что, государь, тогда в Ленской острог посылались из Енисейского острогу для ленские службы дети боярские и атаманы, а с ними служилых людей посылали человек по 30-ти и по 40-ку. А промышленых людей мало, а торговых и не было, и купить было оружья, и збруи, и одёж, и платья не у ково. А подъёмы, государь, нам, холопям твоим, стались рублёв по сту и больше. А на коих мы, холопи твои, конях поднимались на твою государеву службу, и те у нас кони иноземцы на боях и на аманатцких имках все побили до одные лошади. И мы, холопи твои, приезжали с тех твоих государевых дальних служеб в кочах морем в Ленской острог. [...]

А твоего государева денежного жалованья мне, холопу твоему Ивашку, шло на Красном Яру по 7-ми рублёв с четвертью на год, а хлебного против иных окладов... А не имывал я, холоп твой, твоего государева денежного и хлебного жалованья[174] со 145-го (1638) году, а на 146 (1639) год я, холоп твой, взял только один рубль, а достальных денег и хлеба на тот год не имывал. И на прошлые, государь, годы со 145-го и до нынешнаго 154-го (1646) году, на 8 лет не имывал же ни хлеба, ни денег. [...] ...Мы, холопи твои, на твоих государевых службах, зажились, дожидаючи перемены и чаючи от тебя, государя, к себе неизречённаго жалованья. И ныне, государь, с тех землиц, кои мы приводили под твою государеву царскую высокую руку, и под нашу имку аманатов идёт твой государев ясак на всяк год без недобору. И от тех твоих государевых служеб, что мы, холопи твои, служили без твоего государева жалованья, и от конного убойства обнищали и задолжали великими долги и стоим на правеже[175]. А долгу на нас рублёв по сту и больше. И впредь нам, холопям твоим, справиться от долгов и неведомо как.

Милосердый государь, царь и великий князь Михайло Фёдорович всеа Русии, пожалуй нас, холопей своих... за нашу к тебе, государю, службу, и за раны, и за аманатцкие имки, и за конное убойство, и за голодное терпение своим царским денежным и хлебным заслуженым жалованьем и послугою, чем тебе, великому государю, бог известит. [...]

«СКАСКА» ВАСИЛИЯ ПОЯРКОВА О ПОХОДЕ НА АМУР И ОХОТСКОЕ МОРЕ[176]

154 (1646) году, июня в 12 день, пришол с низу Лены-реки в судах в Якутской острог письмяной голова[177] Василей Поярков и в съезжей избе воеводам Василию Никитичи) Пушкину да Кирилу Осиповичи) Супоиеву да дьяку Петру Стенынину в роспросе сказал:

В прошлом де во 151 (1643) году, июля в 15 день, из Якутского острогу послал его, Василья, стольник и воевода Пётр Головин да с ним старых и новоприборных служилых людей[178] 112 человек, да из гулящих людей охотников[179] 15 человек, да два целовальника, да два толмача[180], да кузнеца, да для угрозы немирных землиц пушку железную ядром полфунта, да на 100 выстрелов и на запас и служилым людем для службы 8 пуд и 16 гривенок[181] зелья[182], а свинцу тож; и подал наказную память[183]... А в наказной памяти написано: 151 (1643) году, июля в 15 день, по государеву царёву и великого князя Михаила Феодоровича всеа Русин указу, стольник и воевода Пётр Головин велел итти из Якуцкого острогу письмяному голове Василью Пояркову на Зию и на Шилку-реку для государева ясачного сбору, и для прииску вновь неясашных людей, и для серебрёной и медной и свинцовой руды и хлеба[184], по роспросу Енисейского острогу служилого человека Максимка Перфильева[185], что он, Максимко, сказал: на Шилке-реке многие сидячие пахотные хлебные люди, а живёт тут Лавкай-князец, а с ним его людей всего человек с тридцать, и у того де Лавкая-князца на усть Уры-реки в горе в утёсе в двух местах серебряная руда — одна в утёсе, а другая в воде, да на той же реке Шилке, внизу, медная и свинцовая руда, а хлеба де на Шилке всякого много. Да в том же наказе написано и тунгуских людей роспросные речи. Да с ним же, Василием, послан был в кожах тунгус с Алдана-реки Бутанского острожку лагирской князец Шамаев Токони. И по его де, Тамкониеву, роспросу, как они, тунгусы, про ту Шилку-реку и кто по ней сидячих хлебных людей живут сказывали, велено ему, Василью, на те реки итти, и государевым делом радеть, и серебряной, и медной, и свинцовой руды проведывать, и в тех местах острожки поставить и со всем укрепить.

Да в роспросе ж про тот ход письмяной голова Василей Поярков сказал: как де в прошлом в 151 году послал его на государеву службу стольник и воевода Пётр Головин да с ним старых служилых 12 человек, да два толмача, да два целовальника, да кузнеца, да новоприборных 100 человек, да из гулящих охочих промышленных людей 15 человек, и шол он из Якутского острогу вниз по Лене до усть Алдана-реки двои сутки, а по Алдану вверх до усть Учюра-реки 4 недели, а по Учюру шол вверх до усть Гонома 10 дней, а по Гоному-реке шол вверх до заморозу 5 недель. А та река Гоном порожиста: как по ней шли и судном на порог подымалися, и на пороге казённое судно заметало, и на том замете с того казённого дощеника с кормы сорвало государев свинец, что с ним послан был — 8 пуд 16 гривенок, и тот свинец в том пороге в глубоком месте потонул и сыскать его не могли. А по тому Гоному до заморозу иных было больших 42 порога да 22 шиверы[186]. И до Нюемки-речки не дошед за 6 днищ, замёрзли; и зимовье поставил, и жил в том зимье две недели. И оставил де он в том зимовье у судов, и у государевы казны, и у хлебных запасов пятидесятника с служилыми людьми, сорок человек, два целовальника, и велел им после себя весною, перед полою водою, по последнему зимнему пути за волок перейти, и государеву казну и хлебные запасы переволочь, и суды сделать, и за собою Зиею-рекою плыть не замешкав.

А сам де он, Василей, в прошлом во 152 (1643) году из того зимовья, взяв с собою служилых людей 90 человек, пошол тою Нюемкою-рекою и из Нюемки через волок. А Нюемкою-рекою и волоком шли 2 недели межу дву ветр — полуденного и обедника[187]. И пришли на Брянду-реку, а та Брянда впала в Зию-реку, на низ идучи, с правую сторону, а людей по ней нот. И тою Бряндою вниз шли до Зии-реки полтретьи[188] недели. А Зиею шли до другой Брянды два дни, а та Брянда впала в Зию с ту ж с правую сторону, а по ней живут тунгусы оленные уллагири. [...] А от Гиляя-реки до Уры-реки шли 4 дни, а Ура впала в Зию с правую ж сторону, а по ней живут тунгусы баягири, скотные. А от Уры реки до речки Умлекана шли три дни, а Умлекан пала в Зию с правую ж сторону, а людей по ней нет. А на усть той речки Умлекана живут дауры пашенные — даурской князец Доптыул с родом своим, а роду его 15 человек, да с ним же живут пашенные.

И даурского князца Доптыуля Кенчюлаева он, Василей, во 152 (1643) году, декабря в 13 день, поймал в аманаты. И его, Доптыуля Кенчулаева, он, Василей, роспрашивал про Зию, и про Шилку-реку, и про сторонные речки, кои впали в Зию и в Шилку-реку, и какие по тем речкам люди живут, и дают ли они кому ясак с себя, и про серебряную, и медную, и свинцовую руду, и про синюю краску, чем кумачи[189] красят, и на Зие и Шилке-реке серебро родится ли, и медная и свинцовая руда и синяя краска, чем кумачи красят, есть ли, и камки[190] и кумачи? На Зие-реке и Шилке и по сторонним речкам, кои впали в Зию и в Шилку-реку, серебро не родится, и камок и кумачей не делают, и медныя и свинцовыя руды нет, и синие краски, чем кумачи красят, нет же; а приходит де к ним серебро, и камки, и кумачи, и медь, и олово от хана. А про того де хана сказал он, что живёт ордою, а город у него рубленой, а около города вал земляной, а бой у них лучной и огненной и пушек много, а имя ему Борбой[191], а называют де его ханом, потому что он большой человек, владеет всеми; а серебро, и камки, и кумачи, и медь, и олово покупают на соболи у него, хана. А которые даурские люди тому хану ясаку не дают и с ним не торгуют, и он де посылает к ним на Зию и на Шилку-реку своих людей и воюет годом по двожды и по трожды; а приходит людно — тысячи по две и по три. А с Зии де, с Умлекана, к хану дорога через камень, по речке по Худынке, за Шилку конём ехать шесть недель. А по Шилке живут многие даурские люди и тунгусы пашенные, и хлеба у них родится много. Да с Зии же, с Умлекана, до Шилки-реки ехать до острожку до Дувы конём 2 дни, а пешего ходу 4 дни. А в том де острожке живёт князец Илдега с родом своим, а роду его 100 человек, да в том же острожке с ним иные многие улусы. А выше того князца Илдеги живёт князец Лавкай, и у него поставлен острожек, про которого у него в наказе написано по распросу енисейского служилого человека Максимка Перфирьева — улусу его человек с 30, а у того де князца Лавкая, тот князец Доптыул сказал, улусу де его человек с 300. А выше де его, Лавкая, живут три князца мунгальские по Шилке-реке кочевные скотные, а у одного князца улусных людей с 300, а у дву князцов по 100 человек. А у Лавкая де хлеба много, и он, Лавкай, хлеб провадит в судах к тем мунгальским князцом, а продаёт им на скот. А сам де он, даурской князец Доптыул, у хана не бывал, а ходил де к нему отец его Кенчюлай многажды. [...]

И на Умлекане де он, Василей, зимовье поставил. И у служилых людей хлебных запасов стало гораздо мало, и до весны прожить нечем. И служилые и промышленные люди, пятидесятник Юшко Петров и десятники и все служилые люди били челом государю словесно, чтоб их государь пожаловал и велел отпустить под острожек к даурским князцом к Досию и Колне для государева ясашного сбору и для корму, чтоб им, служилым людей было чем прокормиться до весны. И он, Василей, послал того Юшку Петрова с товарищи, 70 человек, и велел им итти под тот даурской острожек к Досие и Колне и велел их из острожку вызывать ласкою под государеву высокую руку; и как они, князцы, выдут к ним из острожку, и их, князцов, взяв в аманаты, отъити к лесу и засекою или вежею рубленою укрепиться накрепко, а к острожку не приступать, смотря по тамошнему делу, как бы государю было прибыльнее.

И как де он, Юшко с товарищи, пришли под острожек, и дуарские князцы, Досий, и Колна, и Даваря, не допустя их, Юшку с товарищи, до острожку, за версту встретили и государскому величеству поклонилися. И в аманаты к ним сели Досий и Колпа, а Доваря в острожек отпустили. И три юрты им отвели, где им, Юшку с товарищи, жить, и хлебных запасов, 40 кузовов круп овсяных, привезли и десять скотин привели же. И ночевал он, Юшко с товарищи, в юртах. И взяв с собою знамя и пятьдесят человек служилых людей, круг острожку ходили и осматривали, крепок ли острожек и приступить к нему можно ль. И он, Юшко, почал тем даурским князцом говорить и в острожек к ним проситься. И они де отказали: в острожке де живут у них люди многие, и русских людей по се поры не знают и с ними учинят бой, и от того де учинится дурно большее. И он, Юшко с товарищи, упрямився, взяв тех князцей, Досию и Колну, и в острожек к ним пошли. И тех князцов их улусные люди, собрався безвестно, и на него, Юшку с товарищи, напустили из острожку и из подлазов, многие люди на вылазку выходили и с поля многие конные люди напускали, и бон с ними великой учинили, и на бою служилых людей десять человек непереранили больно: итти из-под острожку не могли и осталися под острожком живы. А своего одного князца Кольну убили, а другой князец Досий убил служилого человека, у кого он был, и ушол к ним в острожек. А достальных служилых людей всех изпереранили и в юрте под острожком обсадили, и сидели три дни. И на четвёртую ночь из-под острожку ношли в отход к нему, Василью, на Умлекан, и шли в куяках до Умлекана десять дней.

И как те люди к нему, Василью, зимою пришли, и всякого запасу меж собою разделили по тридцати гривенок на человека, и питалися всю зиму и весну сосною и кореньем. А как служилые люди пришли из-под острожку, Юшко Петров с товарищи, к нему, Василью, на Умлекан, и в те поры из-за караулу у служилых людей, у Галки Сурнина да у Оски Крохи, из желёз даурской князец Доптыул убежал. И после того голодною смертию померло тех служилых людей, которые из-под острожку пришли, 40 человек.

И как весною пятидесятник Патрикейко Минин с товарищи к нему, Василью, в судах приплыл, и он, Василей, собрався с достальными служилыми людьми в суды, и вниз по Зию поплыл.

А от Селимбы-реки плыл до речки до Гогулкургу трои сутки. И та речка пала в Зию, на низ пловучи, с левую сторону. А на усть той речки, на Зие, волость Гогули, а в той волости даурской острожек, а в том острожке два князца — Омуты да Ломбо, а улусу у них в том острожке 200 человек, все пашенные и скотные сидячие люди, а хлеба у них родится много, а ясак платят хану собольми. А против Гогул за Зиею волость Шепки, а в той волости 100 человек, дауры же, пашенные же. А от Гогул плыл до речки до Томы, плыл судном одне сутки. А Тома-речка пала в Зию, на низ идучи, с левую же сторону, а по ней живут дауры и тунгусы пашенные многие. А от Томы плыл до даурского князца Балдачи сутки. А от Гогул до него, Балдачи, по Зию живут по обе стороны дауры пашенные, его, Балдачины, улусные люди; а у него, Балдачи, поставлен острожек, и в том острожке с ним, Балдачею, живёт его улусу 100 человек, пашенные. А от Балдачи, от острожку плыл до Шилки-реки сутки. А все его, Балдачины, люди — дауры пашенные; а ясак он, Балдача, даёт хану собольми, а в аманатех у хана сидит жена его, Балдачина. И как Шилка-река сошлась с Зиею, и так пошла Шилка и до Шунгалы-реки[192]. А Шилка пала в Зию, на низ идучи, с правую сторону. А на Зие и на Шилке родится шесть хлебов: ячмень, овёс, просо, греча, горох и конопля, да у Балдачи же родится овощ: огурцы, мак, бобы, чеснок, яблоки, груши, орехи грецкие, орехи руские.

А с усть Зии по Шилке пойдут пашенные многие сидячие люди дючеры[193] родами, и до Шунгалы-реки. А с усть Зии до Шунгалы плыл три недели. А язык у дючеров свой, и толмача дючерского не было. И он, Василей, послал проведывать десятника Илейку Ермолина да с ним служилых и промышленных людей двадцать пять человек — далече ли до моря? И они ходили в стругах вниз трои сутки и назад воротилися. И не дошед до него, Василья, за полднища, стали ночевать. И собрався дючеры, многие люди, и безвестным приходом их, Илейку с товарищи, побили всех, только ушли два человека: служилой человек Панкрашка Митрофанов да промышленой человек Лучка Иванов.

А Шунгал-река впала, вниз идучи, с правую сторону. А по Шунгале живут многие пашенные сидячие люди шунгалы. А в вершине той реки живут мугалы кочевные, скотные. А как Шунгал-река сошлась с Шилкою, и так пошла Шунгал, а по Шилка. А от Шилки-реки плыл до Амура тестеры сутки. А всо и до Амура живут по обе стороны дючеры, многие сидячие люди. А Амур пала в Шунгал, на низ идучи, с правую сторону. А по Амуру живут дючеры же пашенные, а в вершине живут тунгусы. А как Амур сошлась с Шунгалом, и так пошла Амур-река и до моря. А по Амуру до натков[194] плыл, до князца Чекуная, четверы сутки, дючерами же пашенными. А натками плыл до гиляков две недели. А натки живут по Амуру по обе стороны улусами, а ясаку они никому не дают. А гиляками плыл и до моря две недели же. А гиляки сидячие живут по обе стороны Амура и до моря улусами, да и на море по островам и губам живут многие ж гиляцкие люди сидячие улусами, а кормятся рыбою, ясаку они, гиляки, хану не дают. А в Каменю, в горе, живут тунгусы.

А на усть Амура-реки зимовали. И гиляцких аманатов поймал трёх человек: Сельдюгу, да Килему, да Котюгу Доскины... И с них, с аманатов, ясаку взял 12 сороков соболей да 6 шуб собольих, и тех аманатов с собою в Якутской острог привёз.

И он, Василей Поярков, летом с усть Амура-реки назад в Якутской острог, к устью реки Ульи в судах пошол. А морем шол до той усть Ульи-реки 12 недель. И на Улье-реке зимовал, и... аманата изымал, и ясаку из-за него собрал 17 соболей, да семеры наполники[195] собольи, да 7 пластин собольих[196] же. И с тем аманатом оставил для ясашного сбору на Улье-реке служилых и промышленых людей двадцать человек.

И с Ульи-реки вешним последним путём, нартами, через волок до вершины Маи-реки две недели, а по Мае-реке плыл в судне до Алдана-реки тестеры сутки, а по Алдану плыл до Лены четверы сутки, а по Лене шол вверх до Якутского острогу тестеры сутки.

И только будет государь царь и великий князь Михайло Феодорович всеа Русии укажет на те реки, на Зию и на Шилку-реку, в те землицы, где он, Василей Поярков, с служилыми людьми был, послать своих государевых немалых служилых людей, перед прежнею посылкою, что с ним, Васильем, было послано, с прибавкою, для ясашного сбору и приводу новых землиц под его царскую высокую руку, человек с 300 и больше. И на тех реках, в тех землицах иноземцов под его государеву царскую высокую руку можно привесть и в вечном холопстве укрепить, острожки в тех землицах с крепостьми укрепя: в первых даурских пашенных людях хлебных на усть Силимбы-реки острожек поставить, где стоит даурского князца Досии, и в том острожке оставить для осадного сиденья на малую статью человек с 50; да в хлебных же даурских людях в другом месте, на Зие-реке, даурского князца Балдачи, острожек поставить можно ж и крепостьми укрепить, и в том острожке оставить для осадного сиденья на малую статью 50 человек; да в третьем месте, в хлебных же людях, на Зие ж реке, в дючерах, острожек поставить, и в том острожке оставить для осадного сиденья на малую ж статью 50 человек. А другою половиною служилыми людьми, полуторым стом, по Зие и по Шилке-реке и по сторонним речкам, кои впали в Зию и в Шилку-реку, в походы ходить и тех пашенных хлебных сидячих людей под его государеву царскую высокую руку привесть можно, и в вечном холопстве укрепить, и ясак с них сбирать. И в том ему, государю, будет многая прибыль, потому что те землицы людны, и хлебны, и собольны, и всякого зверя много, и хлеба родитца много, и те реки рыбны, и его государевым ратным людей в той землице хлебной скудости ни в чём не будет.

«ОТПИСКА» ЯКУТСКИХ ВОЕВОД О ПОХОДЕ ЕРОФЕЯ ХАБАРОВА НА РЕКУ АМУР[197]

[...] В прошлом, государь, во 157 (1649) году, марта в 29 день писали мы, холопи твои, наперёд сего к тебе, государю, что по челобитью старого опытовщика Ярка Павлова сына Хабарова отпустили мы, холопи твои, иттить на твою государеву службу на новую землю по Олёкме-реке, на князя на Лавкая да на Батогу и на его улусных людей, да с ним служилых и промышленных охочих людей семдесят человек. А деньгами, и хлебными запасы, и суды, и ружьём, и зельем, и свинцом ссужал и давал он, Ярко Хабаров[198]. А велели мы, холопи твои, тому Ярку Хабарову по наказу тех князей Лавкая и Ботогу и с их улусными людьми призывати ласкою под твою государеву царскую высокую руку, чтоб они были в твоём государеве в вечном ясачном холопстве во веки неподвижны и твой бы государев ясак, соболи и лисицы, с себя и с улусных своих людей давали тебе, государю, по вся годы беспереводно. И в нынешнем, государь, во 158 (1650) году, майя в 26 день, пришол к нам, холопем твоим, в Якуцкой острог он, Ярко Хабаров. А сказал, что шёл де с своими охочими людьми Олёкмою-рекою и до места не дошёл, зазимовал на усть Тугиря. А с усть Тугиря пошли на нартах вверх по Тугирю с Офонасьева дни нынешняго 158 году. И дошли дорогою до князь Лавкаевых улусов: город и улусы все пусты, а в том городе пять башен, и около того города построены крепости большие — рвы глубокие и с подлазами под всеми башнями и тайники к водам, да около того ж города обошла речка и пошла в Амур, а в городе проезжие одни ворота; в городе устроены светлицы на каменное дело[199], окна большие колодные[200], в вышину по два аршина, а поперёг по полутора аршина, а окончины бумажные, а бумагу делают сами, а в одной, государь, светлице живут человек по штидесят и больше. И только б на них не страх божий напал, ино было и подумать нельзя и не такими людьми такие крепости имать. И то, государь, учинилось божиего милостию и твоим государским счастьем: бог объявил и поручил под твою царскую высокую руку новую землю.

Да он же, Ярко, из того Лавкаева города пошёл вниз по Амуру, для того чтобы им поймать аманатов. И дошёл де он, Ярко, до другого города: и тот город и улусы пусты же, а в городе пять башен, и около того города устроены крепости большие и рвы глубокие и с подлазами под всеми башнями, и тайники к водам около тоже устроены, а тот де, государь, город зятя его, князь Лавкаева. Да он же, Ярко, и из того другого города пошёл подле ту ж Амур-реку, чтоб ему поймать аманатов же. И дошёл де он, Ярко, до третьего города: и тот город и улусы пусты ж, а в городе четыре башни, тож крепости, рвы и подлазы, и тайники к водам устроены ж. И он де, Ярко, в том городе с ратными охочими людьми стал и караул на городе учинил[201].

И того ж де дни увидели с города караулщики: приехали на конех пять человек. Караулщик ему, Ярку, сказал. И он де, Ярко, велел толмачю Логинку у тех людей спросить, какие они люди. И один де из них, стар человек, и сказался, что он князь Лавкай с двумя братьи да с зятем да холоп их. И учал де князь Лавкай у толмача у Логинка спрашивать, какие де вы люди и откуда пришли. И Логинко де толмач сказал: для его Лавкаевы поимки промышленными людьми, пришли де к ним торговать, и им де привезли подарки многие. И тот де Лавкай стал ему, толмачю, говорить: что де ты оманываешь, мы де вас, казаков, знаем, прежде вас был у нас казак Ивашко Елфимов Квашнин, и тот де нам сказал про вас, что де вас идёт пятьсот человек, а после де тех людей идут иные многие люди, а хотите де всех нас побить и животы наши пограбить, а жён и детей в полон поймать, потому де он, Лавкай, с братьями и с зятем из своих родов и с улусными людьми розбежались. И он де, Ярко, толмачю Логинку у того князя Лавкая велел допросить, для чего к нему Ивашка приходил. И князь Лавкай в допросе сказал: приходил де тот Ивашко по Амазару-реке к его, Лавкаевым, улусным людем, к тунгусом, которые на него, Лавкая, рыбу ловят; а приходил де тот Ивашко-казак к тунгусом — трое тунгусов да он, Ивашко, четвёртой человек, и они де ему, Ивашку, дали в подарки, его князь Лавкаевы улусные люди, пятьдесят соболей и велели отвезть к нему, Ярку, и его де на конех от улуса к улусу возили, и он де, Ивашко, подарки им давал — котлы, и топоры, и ножи, и они де у него, Ивашка, не имали, а имали только один одокуй, а дав то подарки, и его, Ивашка, отвезли честно, а соболей де у них ныне нет, а как до они сего году давали больше князь Богдою, а досталь дали в подарках казаку Ивашку Квашнину. Да он же, Лавкай, сказал, что де на усть Амазару-реки были руских три человека, его ж, Ивашки Квашнина, товарищи, и имали с его, Лавкаевых, тунгусов соболи в подарки, а сколько они имали, того де он, Лавкай, подлинно не ведает. И он де, Ярко, велел толмачю Логинку сказать ему, Лавкато, чтоб он, Лавкай, давал ясак тебе, государю царю и великому князю Алексею Михайловичи» всеа Русии, всея Руские земли и иных многих государств государю и обладателю, и его де, Лавкая, и братью его, и князей Шилгинея и Гилдегу, которые живут промеж Амуру и Шилима рек в дву городах, станут оберегать... И он де, Лавкай, ныне живёт с ними вместе, потому что де один их род. И братья де Лавкаевы и зять говорили, что де им за ясак стоять не за что, а князь Лавкай говорил, что де ещё посмотрим, каковы люди. И сам де он, Лавкай, с братьями и с зятем от города прочь поехали. А он де, Ярко, за ним, Лавкаем, пошёл, чтоб где его, Лавкая, и с братьею и улусных людей сойти и в аманаты взять.

И шёл де он Ярко, от того третьего города день, и дошли до четвёртого города. А в том городе три башни, и около того города устроены тож крепости большие, рвы глубокие и с подлазами подо всеми башнями и тайники к водам. И от того города шли ночь да назавтрее до полудни и пришли в пятый город. А в том городе четыре башни, и около того города устроены тож крепости большие, рвы глубокие и с подлазами под всеми башнями и тайники к водам.

И в том де городе в светлице поймали бабу. И он де, Ярко, толмачю велел тое бабу допросить, как её зовут. И та баба имя себе сказала — Моголчак, а родом де она даурская, а выкупил де её князь Лавкай из полону у князь Бокдоя, а опосле сказалась князь Лавкаева сестра. И тое бабу роспрашивали, и на пытке пытали, и огнём жгли: для чего тот князь Лавкай с своими улусными людьми из своих улусов, из городов побежали? И та баба в роспросе и с пытки сказала одне речи: что сказывал князь Лавкай, и братья его, и зять, и казак Ивашко Квашнин сказывал им, что идёт многое множество служилых людей, и хотят всех даурских людей побить до смерти и животы их погромить, а жёны их и дети взять в полон; и тот князь Лавкай со всеми своими улусными людьми, с жёнами, и с детми, и с животы, из своих из верхных улусов и из городов побежали до его, Яркова, приходу за три недели; и тот князь Лавкай со всеми своими улусными людьми на полтретьи тысячи лошадях поднялись со всеми свои животы и статки ко князю к Шилгинею да к Гилдиге, и тут у них все люди в скопе, а от Шилгинеева де города до Бокдоева города на конех ехати две недели. И у того де князя Бокдоя была она, баба, в полону и видела у того князя Богдоя город Богдой большой и башен много, весь земляной, а в том де городе лавки есть, торгуют всякими узорочными товары; и ясак де тот князь Богдой сбирает со всех даурских князей; и у него де, у князь Богдоя, в земле родитца золото, и серебро, и всякие узорочные товары, и камение дорогое; да есть-де у него ж, у князя Богдоя, огненной бой, пушки и пищали, и сабли, и луки ядринские, и всякое оружье навожено[202] золотом и серебром; а в светлицах де у него, у князь Богдоя, и казёнки[203] серебряны золочены, из чего пьют и едят — все сосуды серебряные и золотые, а соболей, государь, много гораздо. А пониже того Бокдоева города великая река Нон впала в великую реку Амур с правую сторону, и по той де реке приходят суды большие с товарами, а из которых городов те суды приходят — и про то она сказать не ведает. А ещё того князя Бокдоя силнее есть Кан[204]. А круг де того города великие люди пашенные, всякого скоту многое множество.

А вверх де великой реки по Амуру, выше князь Лавкаевых городов, что они, Ярко, прошли, река Урка, а от тое Урки-реки до Амазару-реки ходу три дни, и по Амазару-реке вышел Ивашко Квашнин, а оттуду де ходу до усть Шилги от Амазару-реки два дни, и по тем де рекам многое множество тунгусов. А вниз де все живут по славной великой реке Амуре даурские люди, пахотные и скотные, а по сторонним рекам вниз тунгусов же много живёт. И в той де великой реке Амуре рыба калушка, и осётры, и всякой рыбы много, против Волги. А в тех де князь Лавкаевых в городах и в улусех луги великие и пашни есть, а лесы по той великой реке Амуре тёмные, большие, соболя и всякого зверя много. И будет бог поручит твоим государским счастьем аманатов, и тебе, государю, будет казна великая. А как бы, государь, тот Ивашко Квашнин вести им про них не сказал, и они бы, Ярко, и аманатов бы изымали, и ясак бы тебе, государю, взяли; а ныне до даурские люди остереглись накрепко, и он де, Ярко, того Лавкам с братьями, и зятя его, и улусных их людей сойтти не мог, потому что люди пешие.

И из пятого города поворотился назад в первой в Лавкаев город, для того что тог город с большими крепостми и с приходу первой. А тех, государь, четырёх городов засесть было некем. А хлеба себе напекали они по ямам много, и мочно, государь, твоим государевым ратным служилым людем тут сытым быть на два годы или на три годы. А хлеб в поле родится: ячмень, и овёс, и просо, и горох, и гречуха, и семя конопляное. А засели де они, Ярко, в том городе с великого заговейна нынешняго 158 году и того, государь, князя Лавкая поджидают к твоему царскому величеству с покорением.

А будет изволишь ты, государь, послать на князя Бокдоя своих государевых ратных людей, и надобно, государь, ратных служилых людей тысячь с шесть.

Да послали мы, холопи твои, к тебе, ко государю, его, князь Лавкаевых, городов и земли чертёж.

А только, государь, они, даурские князцы, тебе, государю, учинятца сами своею волею покорны или твоею государевою грозою под твою государеву высокую руку приведены будут и заведутца тут в Даурской земле пашни: и тебе, государю, будет прибыль большая, и в Якуцкой, государь, острог хлеба присылать будет не надобно, потому что де из Лавкаева города с Амура-реки через волок на Тугирь-реку в новой острожек, что поставил Ярко Хабаров, переходу только со сто вёрст, а водяным путём из того Тугирского острожку на низ Тугирем-рекою, и Олёкмою, и Леною до Якуцкого острогу поплаву на низ только две недели. А чаять, государь, того, что та Даурская земля будет прибыльнее Лены. А сказывал он, Ярко, нам, холопем твоим, что и против всей Сибири будет место в том украшено и изобильно.

ДВЕ «ОТПИСКИ» ТИМОФЕЯ БУЛДАКОВА О ЕГО ПЛАВАНИЯХ ПО ЛЕДОВИТОМУ МОРЮ[205]

[...] В прошлом во 157 (1649) году послан я, Тимошка, с служилыми людьми на государеву службу на Колыму-реку. И судьбами божиими, пловучи по Лене-реке, однем летом до усть моря не допустило — стояли ветры противные и до заморозу, и на Лене взял замороз и зимовали в Жиганех[206].

И в прошлом же в 158 (1650) году, как плыли из Жиган вниз по Лене-реке к морю и, выплыв к усть морю июля в 2 день, стояли у усть моря за ветры 4 недели, потому что были ветры с моря к земли прижимные. И как пособные ветры учали быть, и мы, Тимошка, побежали на морс и прибежали к Омолоево губе[207]. И на Омолоеве губе стоит лёд, и с тем льдом воем дней носило морем, и коч в том льду ломало и принесло к острову. И с великою нужею просекались два дни. А тот остров поблизку от Лены-реки. И у острова стояли 6 дней.

А в те поры тянули отдерные и прижимные ветры, и тот лёд, показалось, отнесло от земли прочь. И мы, Тимошка с служилыми людьми, у бога милости учали прощать, побежали за Омолоеву губу. И в той губе набежали: лёд ходит большой, и в том льду носило 4 дни. И мы с великою нужею из того льду выбивались и просекались назад день, потому что лёд впредь не пропустил. И от того льду бежали к усть Лене-реке. И усть Лены-реки стоят кочи служилых и торговых и промышленных людей, которые отпущены из Ленского острогу во 157 году и во 158 году, 8 кочей. И в те поры стояли ветры отдерные.

И после того, дождався пособных ветров, побежали с нам вместе на море на Омолоеву губу. И Омолоеву губу бежали с великою нужею[208] промеж льды. И как перебежали Омолоеву губу и прибежав к усть протоке, к стоят льды плотные, и сквозь те льды просекались и пробивались со всех кочей заедино к земли. И по заледью возле земли шли по протоке сутки своею силою. И в протоке стретили руских людей, которые шли с Ковыми и с Индигирки рек, 4 коча служилых и промышленых людей с государевою с соболиною казною. И мы, Тимошка, о тех стоянках не писали, потому что не в кое время, потянули нам ветры пособные.

И до усть Яны-реки бежали сутки, промеж льды ж, с великою нужею. И пробежав устье Янское, и в те поры почали ветры быть прижимные с моря и льдом задавило. И мы, Тимошка с товарыщи, во льду пробивались подле земли многое время до Святого носу, до губы. И августа в 29 число побежали ко Святому носу и за Святым носом бежали до Хромой губы сутки. И в Хромой губе и в море далече льды стоят большие, и меж льдами учали быть ночемержи[209], льды тонкие. Меж теми льды пробивались о парусе, и у многих кочей тем тонким льдом прутье и нашвы[210] испротерло. И прибежав против Хромой реки устья, и в тех местех ночемержей не было. И пристигла ночная пора, стало быть темно, и наутрие море стало, замёрзло. И мы, Тимошка, стали пятью кочами на простой воде, вместе, а глубины было в том месте с сажень, а от земли недалече.

И стояли в том месте три дни, и лёд почал быть толщиною на ладонь, и хотели волочитца на землю в нартах. И в Семён день потянули ветры отдерные от земли в море, и нас со льдом вместе отнесло в море, и к земли прихватитца не можно. И несло нас со льдом в море пятеры сутки. И на море ветры утихли, и лёд в море остановился, и море стало и замёрзло одною ночью. И на третей день почал лёд человека вздымать[211]. И мы учали проведывать земли, в которой стороне, не убоячись смерти, ходить по человеку и по два и по три. И усмотрели коч служилого человека Андрея Горелова[212], и попасть к тому кочу кочами не можно. И ходил я по льду с торговыми и промышлеными людьми сам десят, и учали спрашивать: в которой стороне земля? И Андрей Горелов сказал: домечаемся де мы земли под летом. И посылал я двух человек, и те два человека ходили с утра день до вечера под лето[213], а земли впрям не нашли. И оставил я, Тимошка, у Андрея Горелова двух человек и велел проведывать земли.

И пришед я, Тимошка, на государев коч, и учали делать нарты. А в короване было со мною вместе пять кочей. И я, Тимошка, роспрашивал у бывалцов и у вожей: на землю ли государева казна[214] волочить или к Ондрееву кочу? И служилые и торговые и промышленые люди, которые бывальцы бывали преж сего морем, и они сказали: пристойнее де волочить государева казна к Андрееву кочу, потому что тот коч к земли ближе, стоит под лето, а ходу до Андреева коча налегке день, какова де пора лёд разломает, и государева де казна и мы не погибнем. И сверх тех двух человек послали со всех кочей трёх человек проведывать земли впрям.

И после них, на другой день поутру, положа на нарты государеву казну и свой борошнишко, почали есть. И волею божиего, грех ради наших, с моря вода прибыла и почала лёд ломать, а тот лёд толщиною был в поларшина. И как понесло в море со льдом вместе скоряе парусного побегу, и кочи переломало, и носило нас в море пятеры сутки. И ветры потихли, и почали ночемержи мёрзнуть. И как тонкой лёд почал подымать человека, и мы с товарыщи, не хотя на тех кочах напрасною нужною смертию помереть без дров и без харчю, и с соляной морской воды перецынжали, а в море лёд ходит по водам без ветру и затирает теми льды заторы большие, и из тех кочей хлебные запасы на лёд выносили.

И я, Тимошка, призывал торговых и промышленых людей с тех четырёх кочей, и говорил я, Тимошка, тем торговым и промышленым людей об государеве казне, чтоб тое государеву казну сволочить с собою на землю. И те торговые и промышленые люди отказали: что де мы и сами перепропали вконец, и земли де не ведаем, в которой стороне выпадем и на которое место, и будем ли живы или нет; и прошали сроку не на долгое время. И того ж дни пришли на коч торговые и промышленые люди и прошали по фунту на человека государевы казны, а больше де не в мочь, не знаем де мы и сами, что над нашими головами будет. А преже того взяли государевы казны служилые люди, которые со мною посланы на Колыму-реку, по три фунта на человека, а торговые и промышленые люди взяли по фунту на человека, а больше не взяли. И после того я, Тимошка, служилым людей говорил, что государевы казны остаотца пороху и свинцу и меди на коче, и государеву казну не покидайте. И служилые люди... мне, Тимошко, говорили: идём де мы другой год и государево хлебное жалованье и харч дорогою съели, и мором идучи долгое время, в море без дров и без харчю и с соляной морской воды перецынжали, а преж сего такого гнева божия не бывало и не слыхали, кто тем путём морским ни бывал в таком заносе, и больше трёх фунтов государевы казны волочь нам не в мочь, потому что нарт и собак у нас нет, и далеко ли земля или близко — того мы не ведаем, дойдём ли мы живы или нет. А сколько государевы казны взяли торговые и промышленые люди, и тому роспись под сею отпискою. И я, Тимошка, взял государевы казны волочь полпуда. А коч государев остался в море, изломан, с якори и парусом и со всею судовою снастью, и с лодки, и государевы хлебными запасы, и государевы казны — свинцу, пороху и товаров. [...]

И как мы, Тимошка, с служилыми и торговыми и промышлеными людьми, пошли с кочей к земли, а в те поры на море льды ходят, и досталные кочи ломает, и запасы теми льдами разносит, и мы на нартах и верёвках друг друга переволачивали и с льдины на льдину перепихивались; и идучи по льду, корм и одёжу дорогою на лёд метали. А лодок от кочей с собою не взяли, потому что, морем идучи, оцынжали, волочь не в мочь, на волю божию пустились. А от кочей шли по льду 9 дней. И вышед на землю, поделали нартишка и лыжишка и шли до усть Индигирки, а с усть Индигирки вверх по Индигирке к ясачному зимовью к Уяндине-реке с великою нужею, холодни и голодни, наги и босы.

И которые служилые люди, Фома Кондратьев с товарыщи, пришли с моря преж нас на Индигирку-року в ясачное зимовье, и те служилые люди кормом на себя до нас сподобились: у кого было у торговых и промышленных людей взяли запасу и у иноземцов корм выкупили[215]. И послыша торговой человек Стенька Ворыпаев, что мы с моря будем голодни, и у него, Стеньки, было хлебных запасов пуд сот с пять, и он тое муку перепрятал до нас, и у иноземцов корм выкупил, и до государева ясаку у янгинских юкагирей, у гиляндиных мужиков соболи выкупил[216]; посылал он, Стенька, к тем юкагирям покрученика[217] своего, промышленого человека Хухарку, и он, Хухарка, мне те речи извещал, что он, Стенька, у тех юкагирей преж государева ясаку соболи выкупил.

И как мы пришли в ясачное зимовье голодни, и я, Тимошка с товарыщи, у него, Стеньки, прошали муки в долг за пуд по 5 рублей и давали на себя кабалы[218]. И он, Стенька, нам не дал. И мы ему давали деньги и с себя платье и всякой наш заводишко[219], почему б у нас за пуд не взял. И он, Стенька, нам муки не продал и хотел нас поморить голодною смертью. А у иного никого на Индигирке муки не было и рыбного корму; и у иноземцов которой был корм, и тот корм до нас весь выкупил. И я, Тимошка, не хотя голодом помереть и государевы службы поставить, посылал я к нему пятидесятника Константина Степанова, чтоб он, Стенька, государевы службы не поставил и нас голодною смертью не поморил, продал бы нам запасу, хотя б у нас взял по 10 рублей за пуд. И Константин ему говорил о том. И он, Стенька, служилым человеком, которые посланы со мною, пяти человеком, продал по полутора пуда на человека муки, а взял за пуд по 5 рублей; а мне, Тимошке, он, Стенька, не дал ни полпуда муки.

И мы, Тимошка с служилыми людьми, на Индигирке жили до великого поста, и ели лиственишную кору и у промышленых людей, у кого выпрошаем, юколишка и рыбенки небольшое место; и тем, живучи, питались. И живучи на Индигирке-реке, перецынжали. И дожили до великого посту. И послал я с торговыми и промышлеными людьми с Индигирки-реки к морю двух человек, Добрынку Игнатьева да Оксенку Скребычкина, искать государева коча и государевы казны и хлебных запасов. И будет они сыщут государеву казну и хлебных запасов, и велел волочи на нартах на землю с торговыми и промышлеными людьми вместе; и как пойдут на Колыму-реку торговые и промышленые люди, и тое государеву казну и хлебные запасы велел розкласть по кочам, и быть на Колыму-реку.

И пошёл я, Тимошка, с служилыми людьми с Индигирки на Колыму-реку через гору на нартах. И шли до Алазейки-реки 4 недели. И ели, дорогою идучи, лиственишную кору и едва с голоду не померли. А с Алазейки-реки до Колымы шли неделю.

И пришед на Колыму-реку в середнее ясачное зимовье, принял у сына боярского Василья Власьева Колымские ясачные зимовья, и аманатов, и государеву казну, и аманатом имяны под сею отпискою. А служилых людей велено мне принять у сына боярского у Василья Власьева по имяном на Колыме-реке, и тех служилых людей на Колыме не заехал: розосланы в Якуцкой, и по сторонным рекам, на Алазейко, и за Камень. А сколько я заехал[220] у сына боярского Василья Власьева, и тому роспись под сею отпискою. И приняв тех служилых людей, дал государево жалованье денежное в их оклады на прошлой 158 и на нынешней 159 год.

...В прошлом во 161 (1653) году пошёл я, Тимошка, с служилыми и с торговыми и с промышлеными людьми с Колымы-реки с государевою соболиною казною колымскою и алазейскою морем. И морем идучи, ветры были встрешные и прижимные большие, море чисто, не ледяно, зыбь большая — не мошно никак отстоятца. Коч весь разбило и шеймы прирвало и якори приломало — четыре якоря. И на кошку на берег в пяти местах збивало. И з берегу с великою нужею сымались долгое время. И ход опоздало. Всё лето на море мучилися и голод терпели, ели постели оленьи и ровдуги[221], и дошли в осень поздно, уже на море губы стали, до Янсково устья сентября в 14 день.

И от Янсково устья прочь иттить не смели, потому что время стало позное, чтоб на море з государевою казною не погинуть. И пошли на Яну-реку. И пришли на Яну в ясачное Нижнее зимовье к служилым людей о заморозе голодны. А у служилых людей у янских запасов нет, купить печево. А у нас с собою с Колымы сетей и мерёж[222] не было, рыбы добывать ловить нечем. И у служилых людей у янских сетишками небольшими сподобились и рыбенка добыли, и то небольшое место, зимы прозимовать нечем.

И я посылал зимою вверх по Яне-реке служилого человека Ивашка Хворово к служилым людей к Ивану Бурлаку с товарищи: мочно ли вверх по Яне-реке з государевою казною поднятца коньми и мочно ли у якутов корму залести[223], чем быть сытым и государева казна доправадить до Якутцкого острогу? И Иван Бурлак писал и служилой человек Ивашко Хворой сказал, что под государеву казну коньми с великою нужею промыслить, а кормом якутом гораздо нужно[224], сами з голоду умирают, прокормитца нечем нам, служилым людей. А у нас корму добыто у самих мало, а купить у янских служилых людей нечево, запасов нет. И поднятца вверх по Яне-реке з государевою казной нечем, потому что казна немалая, колымская и алазейская, обеих рек вместе. А книги той государеве казне обеих рек ясачному и десятинному збору[225] и отписки вместе з государевою казною будут. А колымской государевы соболиной казны — семнатцать сороков дватцать восемь соболей, да десятинной государевы казны — тритцать девять сороков двенатцать соболей, тритцать четыре сорока пять пупков; да алазейской государевы казны с служилым человеком с Лаврушкою Григорьевым, ясачной и десятинной — дватцать сороков тритцеть четыре соболя, восемь сороков пупков собольих.

И пришли служилые люди на Яну-реку — Олень Яковлев с товарищи, с моря, с Омолоевы губы, а сказали, что де их розбило в Омолоеве губе, и зимовье де поставили торгового человека гостя Василия Записи[226] приказщик Максимко Иванов на усть Омолоевы реки, и запасов де много. И те вести лрослыша, торговые и промышленые люди, которые идут со мною, Тимошкою, с Колымы-реки, что на усть Омолоевы реки запасов много, и те торговые и промышленые люди здумали иттить на нартах через Омолоеву губу, что хлебных запасов много, и нарты поделали, и почали у меня, Тимошки, государевы казны прошать волочь на нартах в Жиганы. А почали мне, Тимошке, говорить: поди де ты с нами, а мы до государеву казну допровадим до Ижиган, а будет де не пойдёшь, и ты де нас отпущай, а у нас до пить и ость печево, нам здесь до весны и на Яне помереть голодною смертью, а будет ты с нами не пойдёшь з государевою казною, и ты де нас отнущай.

И я, Тимошка, на Яне-реке от мирских людей[227] з государевою казною остатца не смел, потому что служилых людей со мною не много, а иттить з государевою казною без мирских людей некем. И, взяв государеву казну, торговые и промышленые люди, и на их глядя, и служилые люди, на всех на пятьдесят человек в вес и в отчёт по два сорока на человека, за початми, по девятнатцати гривенок на человека, и пошёл с мирскими людьми с Яны-реки марта в 15 день.

И идучи до Омолоевы реки, шли с великою нужею, и на тундре заняли ветры и пары не в лесных местех, и за ветром простояли и осталых людей, которые вместе пошли с Яны-реки з государевою казною, дожидались три дни. И дошли до усть Омолоевы реки до зимовеи, где зимовали усть Омолоевы реки служилые люди и гостя торгового человека Василья Запися приказщик Максимка Иванов, марта в 27 день. И дождався осталых людей, и по запас ходили на розбойное место[228] и снастилися. И всего простою в зимовье десять дней было.

И апреля в 8 день на Омолоеве реке многие люди усумнились и забоялись отходу и меня, Тимошку, розговаривали, чтоб тем неведомым путём не потерять государевы казны, потому что время поздает, а самим бы голодною смертью не помереть, потому что тяга стала не лесами — по губе, и по росольному льду[229], и по торосам, и без дров, а иные люди без собак. И я, Тимошка, сверх тово посылал за губу проведывать промышленого человека Карпуньку Микитина Вычегжанина: мочпо ли нереттить через Омолоеву губу з государевою казною на нартах? И тот Карпик ходил два дни и, пришед, сказал, что де на губе поверх льду росол есть и снегу мало, и иттить с тяжёлыми нартами невозможно, и нартами до росолом и торосом перетрёт, и одним де полозьем через Омолоеву губу не переттить, а губы де я переттить не могл, а впред за губу до земли иттить не смел, потому что далеко.

А иные торговые и промышленые люди невеликие у меня отпрашивались и хотели иттить через Омолоеву губу. И я, Тимошка, тех невеликих людей не отпустил потому, чтоб летом водяным путём было с кем провадить та государева казна до Якутцкого острогу к отпуску к Москве. И я, Тимошка, з государевою казною с служилыми и торговыми и промышлеными людьми на усть Омолоевы реки завесновали, иттить не посмели за губу до Лены-реки и вверх по Лене-реке до лесов на нартах, потому что нихто не бывал и не хаживал. И хотим делать суды небольшие, шитики, в чём та государева казна мочно поднятца, а снастей судовых и парусов и якорей нет, и хотим попадать в тех судах по заледью до Лены-реки наскоре. А по Лене-реке в тех в малых в судах парусом бежать не сметь, потому что река большая, чтоб государева казна не подмочить и не потерять. А на Омолоеве реке кочей и шитиков нет.

А послана ся отписка с служилыми людьми со Вторком Катаевым, да з Данилком Скребыкиным, да с Архипком Ивановым.

«ОТПИСКА» ПРИКАЗЧИКА АНАДЫРСКОГО ОСТРОГА КУРБАТА ИВАНОВА О МОРСКОМ ПОХОДЕ К ЧУКОТСКОМУ МЫСУ[230]

Государя царя и великого князя Алексея Михайловича всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца стольнику и воеводе Михайлу Семёновичу да дьяку Фёдору Васильевичу Анадырского острога сынчишко боярской Курбатко Иванов челом бьёт. В прошлом во 165 (1657) году по государеву царёву и великого князя Алексея Михайловича всеа Великия и Малыя и Белый Росии самодержца указу и по наказу стольника и воеводы Михаила Семёновича Лодыженского да дьяка Фёдора Тонково велено мне итти из Якутского острогу вниз Леною-рекою и морем до Ковымы-реки и с Ковымы-реки вверх по Анюю-реке за Камень на Анадырь-реку и на море для промыслу кости рыбия, моржового зубу[231], на старую корту[232] и на новую, про которую коргу ведомо учинилось в Якутском остроге стольнику и воеводе Михаилу Семёновичу Лодыженскому да дьяку Фёдору Тонково, что сказывала де на Анадыре-реке служилым и промышленым людем чухочия девка промышленого человека Фомки Семёнова Пермяка[233], что в русской де стороне[234] на море есть корга, и на той де корге лежит заморная кость[235] рыбья, моржевого зуба много.

И в прошлом во 168-м (1660) году, как на Анадыре-реке лёд вскрылся, с служилыми и с нромышлеными людьми, дватцатью двемя человеки, на одном коче вниз по Анадырю-реке поплыл до летовья[236], и на летовье упромышляв рыбы — корму, юколы, и пошёл на море на новую коргу, в рускую сторону.

И половину дни бежали, и встретила встрешная погода. И в становье стояли три дни, и с того становья половину ж дни до становья ж бежали, и стояли два дни, и дождалися пособной погоды. И бежали день да ночь. И набежали льды великия, и великою нужею добились до берегу, и пришла погода с моря великая, а становья близко нету. И у нас кочь розбило. Что было запасенка, рыбного корму сухого, и то всё помокло, и оружие, и порох, и выбило совсем на берег, и судно-коч с великою нужею на берег выкоротали. А лесу никакого стоячего и плавнику нет. Збирали кости китовые и тем костем судно вызняли. И стояли десять дней, починивали судно.

И в то время стали походить иноземцы, чухочии люди. И мы коч сшили и пошли вперёд бечевою. И встретились с нами иноземцы, чухочьи люди, девять лоток, и берег у нас отняли и поставили с нами бой. А бой у них каменной[237] и душной. И стали каменей бити и стрелять, и билися с нами с полудни до вечера, щиты дощаные пробивали и котлы. И отошли мы от них на якорь и, по утру став, поделали щиты крепкие и об якорях пошли к берегу. И они почали бить каменем и стрелять из луков по щитам, и щиты пробивали и ранили у нас четырёх человек. И мы до берегу добились в ручей, почали по них из оружия стрелять. И они побежали прочь на побег, и лотки у них отстали. И лотки у них кожаные[238], кожа моржовая, а подымает человек по дватцать и по тритцать.

И пошли вперёд и дошли до Большие губы[239], а пособных ветров нет, и почали быть голодны. Что было запасенку, сухого рыбного корму, юкалы, и то на розбое[240] помокло и погибло, а рыбы нигде добыть не могли. Которая рыбенко в сетишко и попадёт, и то черви съедят; две шеймы у якорей ремённые моржовые, и то черви ж поели. И мы кормились земляною губою[241] да ягодишками чёрными. А погоды пособные бог не даёт. И шли бечевою и греблею, мучили живот свой целое лето. И до госпожина дни за пять дней в губе нашли чухочьих мужиков четыре юрты. А мужики с юрт ушли. И в юртах взяли гусиного корму, гусей тысячи с две. Да того ж дни парусом бежали, и набежали юрты многие. И мужики скопились многие и поставили с нами бой. И мы въехали на берег и с юрт мужиков сбили; и тут взяли оленья корму, мяса пудов сто и больше. И стояли пять дней.

И призвали мужика чухочья на коч к бабе чухочье ж, потому что преж того взяли на юртах ясыря[242] — жёнку чухочью ж, а тому мужику жена, и тот мужик к жене пришёл. И про коргу роспрашивали накрепко. И чухча мужик в роспросе сказал: яз де вас доведу до корги, а кости де на корге заморные нет да зверь де морж не ложится, а в прежние де годы была кость и зверь ложился, а ныне де смыло водою кость, а зверь де не стал ложиться, что де нельзя потому, что стал яр. И тот мужик на коргу нас привёл после госпожина дни, про которую сказывала девка-чухча промышленого человека Фомки Семёнова. И на корге старой зверь труп лежит, а кости отнюдь нет, которая была, и повырублена. И юрты зимние и лабазы[243] стоят. И мы после госпожина дня в десятой день, дождався пособного ветра, пошли.

И за голомя[244] перебежав, пришла погода с моря великая, и било нас трои сутки. Что было корму, и то выбросали в море, и живота своего отчаялись, начаялись себе смерти. И господь бог отвратил свой праведный гнев, тишина приправила назад, и отошли в становье с великою нужею, мало в россыпях валами не засыпало. И стояли в становье двои сутки. И дал господь бог пособного ветра, и в Анадырское устье, в реку бог перенёс в седьмой день. А в Анадырской острог до покрова пречистой богородицы за шесть дней[245].

И промыслу у нас, кости рыбья зубу, не было ничего. Проходили лето на пустое место. И служилые и промышленые люди обдолжали, сети покупают дорогою ценою. Приходил с Анюя-реки торговой человек гостя Василья Шорина, лавошной его посиделец Алёшка Сидоров с товаренком. И служилые и промышленые люди, должася великими долгами, покупали сетные товары, мерёжи ветчаные по два рубли сажень, холсту тонкого по три рубли аршин, толстого холсту, парусины по два рубли аршин, сукна белого по пяти рублей аршин, сети держаные по пуду кости рыбья, моржевого зуба, по семи и по шти костей в пуд; а впредь купить и должицца не у кого. А что было у меня костишка пудов полёта, и яз всё роздал им, промышленым людям, чтоб не разбрелись на иные сторонные реки, а одноконешно хотят разбрестись на иные сторонные реки. И я с ними живу всё по челобитью, чтоб дождались из Якутского острогу перемены служилых людей.

А рыбная ловля гораздо нужна: половина людей ходит к морю, а другая половина людей остаётся в остроге, караулят аманатов; и корм пасут[246] к зиме на себя, и на товарищей, и на аманатов, а аманатов кормить своим же кормом. И на год сетей по десяти человеку надобет: половину сетей возьмёт к морю, а другую оставит товарищу.

А государевы казны в Анандырском остроге в нынешнем во 169 (1661) году послать не с ким, служилых людей со мною мало[247]. Из Якутского острогу послано со мною детишек моих двое — Федька да Гаранька, да Якутского острогу служилых людей — Данилко Филипов, Юшко Селиверстов. И судом божиим сынишка мой Федька преставился, а промышленых надёжных людей нет, с кем послать государева казна — все обдолжали. А государевы казны в Анандырском остроге 168 году: ясашных пятьдесят соболей, опольник соболей, четыре пластины соболей, десятинного таможенного сбору, кости рыбья зуба моржевого — пятнадцать пуд, по семи костей в пуд, пять пуд по семи костей. А на аманатские кормы надобно сетных товаров и мерея? неводных, да на подарки иноземцам надобно против государева ясаку[248] и за чем государева казна вывозить, кость рыбей моржювый зуб, — в котлах зелёная медь середняя рука, да железные товары, пальмы[249] и стрелы, да одекуй[250] синей большая рука.

«ОТПИСКА» ИРКУТСКОГО ВОЕВОДЫ Л. К. КИСЛЯНСКОГО О ПОИСКАХ ПОЛЕЗНЫХ ИСКОПАЕМЫХ. 1684 г.[251]

Государей царей и великих князей Иоанна Алексеевича, Петра Алексеевича, всеа Великия и Мальм Бельм Росии самодержцев, боярину и воеводе князю Костянтину Осиповичю Левка Кислянский челом бьёт.

По указу великих государей и великих князей Иоанна Алексеевича, Петра Алексеевича, всеа Великия и Мальм и Бельм Росии самодержцев, и по наказу, каков наказ дан мне от тебя, боярина и воеводы от князя Костянтина Осиповича, за приписью дьяка Богдана Софонова, велено мне приискивать и роспрашивать всяких чинов людей и у ясашного збору иноземцев про золотую, и про серебряную, и про медную, и оловянную, и свинцовую руды, и про жемчуг, и слюду, и краски, и про железо, и про селитряную землю[252], и про квасцы, и про иные узорочья.

И в нынешнем во 192 (1684) году, приехав, я в Ыркуцком остроге о том вышеписанном заказываю всяких чинов руским людей и ясашным зборщиком и иноземцом по вся времена, чтоб они про всякие руды и узорочья проведывали, а ясашные зборщики у ясашного збору у иноземцов спрашивали со всяким домогательством.

И в нынешнем во 192 году марта в 16 день против челобитной и допросных речей и сказок иркуцких и селенгинских казаков Сидорка Васильева, Гришки Кибирева, Анисимка Михалева, Данилка Уразова о слуде и о красках и о селитряной земле к тебе, боярину и воеводе ко князю Костянтину Осиповичю, с товарыщи в Енисейск с енисейскими казаками с Ваською Мартыновым с товарыщем я писал, которая слуда от Тункинского острогу езду три дни по Уре реке. Да в нынешнем же во 192 году апреля в 10 день после тех отписок послал я из Ыркуцкого в Баргузинский острог иркуцкого казака Якушка Турченинова да с ним для знатья красочных мест и признаков верхотурца иконника Ваську Коротова, а из Баргузинсково велел им ехать в Кучидцкой острог и по Витиму реке, и по мелким речкам до тех мест, где голубая краска есть, против отписок стольника и воеводы Ивана Власова, или до которых мест пристойно, по тамошнему смотря. И велел им той краски взять сколько мочно и иных красок ж, и слуды, и руд приискивать, и те краски и что будет вновь слуды, и руды, и краски ж, иль иные какие узорочья обыщут, привесть для опыта[253] в Ыркуцкий острог. И нынешнего 192 году майя по 22 число они, Якушка и Васька, из Кучицкого и с Витима реки не бывали.

Да в нынешнем же во 192 году майя в 6 день в Ыркуцком в приказной избе передо мною десятник казачей Данилко Уразов да иркуцкой казак Сидорко Васильев сказали. Слышали де они, Данилко и Сидорко, у иркуцкого толмача у Мишки Епифанова, есть де подле Байкаль озеро, по сю сторону, межу реками Большею и Малою Бугылдейхами, слуда. А неподалоку де от того места кочюют Верхоленского острогу ясашные брацкие люди[254], и те де ясашные Верхоленского острогу брацкие люди ту слуду видают безпрестанно. А в котором де месте и урочище та слуда лежит и хто имены и которого роду брацкие люди около того места кочюют, про то они, Данилко и Сидорко, сказали — не ведают. И против их, Данилковы и Сидорковы, скаски толмач Мишка Епифанов в допросе сказал те ж речи, что сказали Данилко Уразов и Сидорко Васильев. А ему де, Мишке, про то сказывали у ясашного збору Верхоленского острогу ясашные брацкие люди и показывали де ему, Мишке, той слуде опыт — мелкие куски. А в котором де месте иль в урочище та слуда есть, тово де ему, Мишке, подлинно не оказали и места не указали, для того — прошали де у него, Мишки, те брацкие мужики подарков, сукна красного иль китаек[255] и олова, за то что де они ему, Мишке, без того места и слуды не укажут. И у него де, Мишке, с собою товару никакова не было и дать им было нечево.

И против той их, Данилковы и Сидорковы, скаски и допросных речей Мишки Епифанова послал я из Ыркуцкого вверх по Куде реке нынешняго ж 192 году майя в 6 день иркуцкого пятидесятника казачья Онисимка Михалева да с ним кузнеца, иркуцкого посадского человека, Сеньку Семёнова, да обротчика Пашка Микитина, да толмача Мишку Епифанова, которой толмач про ту слуду в допросе сказал, со снастью, какою снастью слуду ломают. Да с ними ж послал иноземцом на подарки своих сукон, красного и зелёного, и олова, и мишуры, и Белел им проведывая и роспрашивая про ту и про иныя всякия узорочья со всяким домогательством и ласкою и подарками у иноземцов, чтоб им ту слуду они указали и иные всякия узорочья, где будет ведают иль впредь обыщут, объявляли. И сверх подарков велел их обнадёживать государевою милостию и вечно от ясаку льготою — хто будет про какие узорочья подлинно скажет иль доведёт, и по их розысканью обыщут. И нынешнего ж 192 году майя по 20 число он, Онисим Михалев с товарыщи, в Ыркуцком не бывали. А как они в Ыркуцкой приедут и что какова опыту привезут, о том к тебе, боярину и воеводе, ко князю Костантину Осиповичю с товарыщи, буду писать не мешкая и опыты в Енисейск пришлю.

В Ыркуцком ж остроге передо мною иркуцкие жители словесно в розговоре говорили: за острожною де Иркуцкою речкою из горы идёт жар неведомо от чево, и на том де месте зимою снег не живёт, а летом трава не ростёт. И против их, иркуцких жителей, росказанья ездил я из Ыркуцкого того места по многие времена досматривать, а по досмотру то место от Иркуцкого не в дальном разстоянии, только с версту иль меньше, из горы идёт пара, а как руку приложить, и рука не терпит ни малого времяни и издалека дух вони слышит от той пары нефтеной. А как к той паре и к скважине припасть блиско, и ис той скважни пахнет дух прямою сущою нефтью. А как которую скважню побольше прокопаешь, и ис той скважни и жар побольше пышет, и тут знатно, что есть сущая нефть. А как, аже даст бог, от неприятельских мугальских иль китайских людей будет смирно, и я по тем признакам и разселинам буду копать и о том промышлять со всяким домогательством.

А которой жемчюжник Сенька по указу великих государей послан со мною из Енисейска в Ыркуцкой для жемчюжного промыслу, и он, Сенька, волею божиею скорою смертью умер, и в ево место приказал я в Ыркуцком жемчюишика ж, промышленного человека Ивашка Фёдорова, уроженьем Усолья Вычогоцкого, которой с ним, Сенькою, наперёд сего жомчюги промышливал. И как даст бог будет в озёрах и в протоках вода чиста и мельче, и я с тем жемчюжником поеду на Китой и на Белую на озеро проток и озёр вновь обыскивать, где пристойно, будет какой помешки не будет от неприятельских людей, мугальских людей.

ДВЕ «СКАСКИ» ВЛАДИМИРА АТЛАСОВА ОБ ОТКРЫТИИ КАМЧАТКИ[256]

208 (1700) году, июня в 3 день, явился в Якутцком в приказной избе перед стольником и воеводою Дорофеей Афанасьевичем Траурпихтом да перед дьяком Максимом Романовым якутцкий пятидесятник казачей Володимер Отласов и сказал:

В прошлом в 203 (1695) году по указу великого государя посылан был он, Володимер, с служилыми людьми за Нос в Анандырское зимовье для государева ясачного сбору. И собрав казну великого государя в Анандырском с ясачных юкагирей на 205 (1697) год, выслал в Якуцкой город с служилыми людьми. И после ясачного платежю, в том же 205 году, по наказной памяти пошёл он, Володимер, из Анандырского на службу великого государя для прииску новых землиц и для призыву под самодержавную великого государя высокую руку вновь неясачных людей, которые под царскою высокосамодержавною рукою в ясачном платеже не бывали. А служилых де и промышленных людей ходило с ним, Володимером, 60 человек, да для соболиного промыслу анандырских ясачных юкагирей 60 человек.

И шли де они из Анандырского чрез великие горы на оленях полтретьи недели и наехали подле моря к губе на Пенжине реке в Акланском и в Каменном и в Усть-Пенжинском острожках неясачных сидячих пеших коряк[257], человек ста с три и больши; и призвал их под государеву самодержавную высокую руку ласково и приветом; и собрав с них ясак лисицами красными, выслал в Якуцкой с служивыми людьми, с Олёшкою Пещерою с товарищи. А бою де у них с ними не было, потому что по государевой участе учинились они, неясашные коряки, покорны.

А ружьё де у них — луки и копьё, и начального человека они над собою не знают, а слушают которой у них есть богатой мужик. А товары де надобны им — железо, ножи и топоры и палмы, потому что у них железо не родитца. А соболей де у них на устье Пенжины реки нет, а питаютца они рыбой, и аманатов не держатца.

И от тех до острогов поохал он, Володимер, с служилыми людьми в Камчатцкой нос[258], и ехал на оленях подле моря 2 недели. И от того Камчатцкого носа по скаскам иноземцев-вожей пошли они через высокую гору и, пришед к Люторским острогам, к иноземцам к люторам[259], и по наказной памяти под царскую высокую руку призывал ласкою и приветом и, призвав их, немногих людей, и в ясак писал с них лисицы. А промышляют де они те лисицы себе на одежю близ юрт своих, а соболи де от них по горам недалече белые[260], и соболей де они не промышляют, потому что в соболях они ничего не знают. И русские люди у них преж ево, Володимерова с товарищи, приезду нихто не бывали, для того они соболей не промышляли. И бою де у них с ними никакова не было. А ружьё де у них — луки и стрелы — костяные и каменные, а железа у них нет и не родитца; а опричь железново — ножей и палем и копей — иного они ничего у них не берут. А аманатов де своих они не держатца ж.

И от того острожка отпустил он, Володимер, 30 человек служилых людей да 30 юкагирей подле Люторское море[261] для проведыванья той земли и островов и для призыву под царскую высокосамодержавную руку вновь неясачных людей с ясачным платежей. А сам де он, Володимер, с достальными служилыми людьми и юкагирями пошли подле Пенжинское море[262] к Камчатке и к иным рекам.

И не дошед Камчатки-реки, наехали неясачных оленых коряк 2 юрты и ласкою их под царскую руку призывал, и они ясаку великому государю платить не стали и грозили их побить всех. И он, Володимер, поговори с служилыми людьми, громил их и побил.

И после того ясачные юкагири, Почина с родниками, послали от себя к родником своим, Коме с родниками, юкагиря Позделя, и велел им их, Володимера с товарищи, побить и отнюдь бы де их, Володимера с товарищи, не спущали, а он де, Почина с родниками своими, русским людей не спустит — побьёт их всех. И после того, пришед они, юкагири, к Анандырскому острогу, хотели взять и служилых людей побить. А пронеслась де та речь от них же, юкагирей; по тому их согласию, идучи подле Пенжинское море, ясачные юкагири Ома с родниками, трое человек, отходили от него, Володимера, в сторону и, пришед, сказали: подсмотрели де они на дороге коряцкой лыжной след. И он, Володимер, для подлинного проведыванья послал с ними служилых людей 4 человек. И он, Ома с родниками, отведя их, казаков, от него обманом, следу им не оказал, и заночевались. И ночною порою 3 человек казаков (Ома) убил до смерти, а родник де их, Ерёмка Тугуланов, на четвёртого человека, на Яшку Волокиту, нал и убить не дал; и они, юкагири, ево, Яшку, в 4-х местех изранили. И послал он, Ерёмка, к ним, Володимеру с товарищи, родника своего и велел ему про убийство сказать. И родник ево им про убийство не известил и, совестясь[263] с родниками своими, с Омою с товарищи, послал их, чтоб они их побили.

И они, Ома с родниками, на Палане-реке великому государю изменили, и за ним, Володимером, пришли и обошли со всех сторон, и почали из луков стрелять, и 3 человек казаков убили и его, Володимера, во шти местех ранили, и служилых и промышленных людей 15 человек переранили. И божиего милостию и государевым счастием они, служилые, справились и их, иноземцов, от себя отбили, и сели в осаде, и послали к товарищем овоим, служилым людей, с ведомостью юкагиря, и те служилые люди к ним пришли и из осады их выручили.

И услыша изменниковы родники от коряк весть, что родник их Почина с родниками товарищев ево, служилых людей, обманом побить не могли, учали быть покорны. И он де, Володимер, на Кыгыле-реке дал им страсть — бил батоги. А изменники де, Ома с товарищи, от них ушли.

И на Кыгыле-реке били челом великому государю, а ему, Володимеру, служилые и промышленные люди подали за своими руками челобитную, чтоб ему с ними итти на Камчатку-реку и проведать подлинно, какие народы над Камчаткою-рекою живут. И он де, Володимер, по челобитью их с Кыгыла-реки, взяв вожев дву человек, пошёл с служилыми людьми и с осталыми ясачными юкагири, которые не в измене, подле море на оленях и дошёл на Камчатку-реку.

И наехали 4 острога, а около тех острогов юрт ста с четыре и боле, и подозвал их под царскую высокосамодержавную руку, и ясак с них вновь имал, а с кого имяны, подаст книги.

А остроги де они делают для того, что меж собою у них бывают бои и драки, род с родом, почасту. А соболи де и лисицы у них в земле есть много, а в запас не промышляют, потому что они никуды ясаку не плачивали, только что промышляют себе на одежду. А по государскому счастию руским людом они были рады. А ружьё у них — луки усовые китовые, стрелы каменные и костяные, а железа у них не родитца.

И они, камчадальские иноземцы, стали ему, Володимеру с товарищи, говорить, что де с той же реки Камчатки приходят к ним камчадалы и их побивают и грабят, и чтоб ему, Володимеру, с ними на тех иноземцов итти в поход и с ними их смирить, чтоб они жили в совете[264]. И он де, Володимер, с служилыми людьми и с ясачными юкагири и с камчадальскими людьми сели в струги и поплыли по Камчатке-реке на низ. И плыли три дни и, на которые они остроги звали, доплыли; и их де, камчадалов, в том месте наехали юрт ста с четыре и боле, и под царскую высокосамодержавную руку их в ясачной платёж призывали. И они, камчадалы, великому государю не покорились и ясаку платить не стали. И он де, Володимер, с служилыми людьми их, камчадалов, громили и небольших людей побили, и посады их выжгли, для того чтоб было им в страх и великому государю поклонились. А иные иноземцы от них розбежались.

А как плыли по Камчатке, по обе стороны реки иноземцов гораздо много: посады великие, юрт ста по 3, и по 4, и по 5 сот и больши есть. И оттоле пошёл он, Володимер, назад по Камчатке вверх; и которые острожки проплыл, заезжал и тех камчадалов под государеву руку призывал и ясаку просил; и они, камчадалы, ясаку ему не дали, и дать де им нечего, потому что они соболей не промышляли и руских людей не знали, и упрашивались в ясаке до иного году.

И с того места пришли, откуды поплыли по Камчатке; и у них де оленные коряки олени их хотели украсть, для того чтоб им, Володимеру с товарищи, великому государю служить было не на чем. И он де, Володимер с служилыми людьми, увидя их дорогу и следы, за ними погнались, и, сугнав их у Пенжинского моря, поставили они с ними, служилыми людьми, бой; и бились день и ночь, и божиего милостию и государевым счастием их, коряк, человек ста с полтора убили, и олени отбили и тем питались; а иные коряки розбежались по лесам.

И от того де места пошёл он, Володимер, вперёд, подле Пенжииское море на Ичю-реку. И услышал он, Володимер с товарищи, у камчадалов: есть де на Иане-реке у камчадалов же полоненик[265], а называли они, камчадалы, ево русаком. И он де, Володимер, велел ево привести к себе; и камчадалы, боясь государской грозы, того полоненика привезли. И сказал тот полоненик ему, Володимеру; он де Узакинского государства, а то де государство под Индейским царством. Шли де они из Узакинского государства в Индею на 12 бусах[266], а в бусах де у них было — у иных хлеб, у иных вино и всякая ценинная посуда. И у них де на одной бусе дерево сламило[267], и отнесло их в море, и носило шесть месяцев, и выкинуло к берегу 12 человек, и взяли де их, 3 человек, курильского народа мужики, а достальные де подле того же морского носу в стругу угребли вперёд, а где девались — того он им не сказал. И товарищи де ево, 2 человека, живучи у курилов[268], померли, потому что к их корму не привычны: кормятца де они, курила, гнилою рыбою и кореньем. И тот де индеец им, Володимеру с товарищи, что они руского народа, обрадовался и сказал про себя, что он по своему грамоте умеет и был подьячим, и объявил книгу индейским письмом, и ту книгу привёз он, Володимер, в Якутцкой. И взяв ево, он, Володимер, к себе, и оставил на Иче-реке у своего коша[269] с служилыми людьми.

А сам де он, Володимер, с служилыми людьми пошёл подле Пенжинское море вперёд. И послыша их приход, оленные коряки с жилищ своих убежали вдаль, и он де за ними гнался 6 недель. И мимо идучи, на Нане, и на Гиги, и на Ники, и на Сиунчю, и на Харюзове реках неясашных камчадалов под царскую высокосамодержавную руку призывал и ясак с них ласкою и приветом имал, а с кого имяны — тому подаст книги.

И оттуды де пошли они вперёд; и на Кукше и на Кыкше реках оленных коряк сугнали и подзывали их под царскую высокую руку в ясашной платёж. И они, коряки, учинились непослушны и пошли от них на побег. И он, Володимер с товарищи, их постигли, и они, иноземцы, стали с ними битца, и божиею милостию и государевым счастием их, коряк, многих побили и домы их и олени взяли и тем питалися, а иные коряки от них убежали.

И оттуды пошед, наехали они курильских мужиков 6 острогов, а людей в них многое число; и их под царскую высокую руку призывали ж и ясаку просили, и те де курила учинились непослушны: ясаку с себя не дали и учинили с ними бой. И они де, Володимер с товарищи, из тех острожков один взяли и курилов человек с 50; которые были в остроге и противились — побили всех; а к иным острожкам не приступали, потому что у них никакова живота нет и в ясак взять нечего. А соболей и лисиц в их земле гораздо много, только они их не промышляют, потому что от них соболи и лисицы никуды нейдут.

А до Бобровой реки, которая на Пенжинской стороне, не доходил он, Володимер, за 3 дни. А от той реки, сказывают иноземцы, по рекам людей есть гораздо много. И оттого воротился он, Володимер, с служилыми людьми назад и пришёл на Ичю-реку. Божиим изволением олени у них выпали и итти им было вскоре в Анадырской острог не на чем, и он де на той Иче-реке поставил зимовье. А на Камчатку-реку послал от себя служилых людей, Потапа Сюрюкова, всего 15 человек, да ясачных юкагирей 13 человек. И он, Потап, писал к нему, Володимеру: камчадалы де все живут в совете, а в ясаке упрашиваютца до осени.

И на Иче-реке служилые люди били челом великому государю и подали ему за своими руками челобитную, чтоб им с той Ичи-реки итти в Анандырской, потому что у них пороху и свинцу нет — служить не с чем. И по тому их челобитью он, Володимер, с служилыми людьми и с полонеником с той Ичи-реки пошли в Анандырское зимовье.

И идучи дорогою, оленной коряка Эвонто, который убежал из Анандырского, и сказал ясашным юкагирям, что де Анандырской острог взят, служилые и промышленные люди побиты и аманаты выпущены, и чюванского роду Омеля Тюляпсин с товарищи, 30 человек, изменили и дву человек, казака да промышленного, убили.

А в сборе у него, Володимера, ясачной казны: 8 сороков 10 соболей, 191 лисица красных, 10 лисиц сиводущатых[270], 10 бобров морских[271], парка соболья, 7 лоскутов бобровых, 4 выдры, да староплатёжных юкагирей, которые ходили с ним в поход, 42 соболи, 26 лисиц красных. А у многих де соболей хвостов нет, для того что они, камчадалы, у соболей хвосты режут и мешают в глину и делают горшки, чтоб глину с шерстью вязало; а из иных шьют наушки[272].

А из Анандырского ходу до Пенжины-реки тихим путём 3 недели, а от Пенжины до люторских народов 2 недели, а от лютор до камчадальских первых рек 6 недель, а от Кыгыла-реки до Камчатки переход на оленях 2 недели, а до Курил ходу от Кыгыла ж 5 месяцев.

И он де, Володимер, из Анандырского с служилыми людьми и с казною великого государя и с полонеником пошёл в Якутцкой город. И тот полоненик шёл с ними 5 дней и ногами заскорбел, потому что ему на лыжах ход не за обычай и итти было ему невмочь; и он де, Володимер, того полоненика с дороги с провожатыми возвратил в Анандырской. И после того, встретя на дороге прикащика Григорья Посникова, и о том ему говорил, чтоб он ево не задержав выслал в Якутцкой с служилыми людьми, и дал ему, Григорию, 35 лисиц красных, чем тому полоненику дорогою наймывать под себя подводы.

А книги де он, Володимер, вышеписанной ясачной сборной казне, с кого имяны что взял, подаст за своею рукою вскоре. А дорогою де он, Володимер, тех книг не написал, потому что не было у них писчие бумаги.

И естли из Якуцкого на Камчатку слуяшлым людей впредь будет посылка, и с ними надобно послать 2 пушечки небольшие для страха иноземцом, потому что после их, Володимера с товарищи, тех вышеписанных родов иноземцы остроги свои от приходу русских людей почали крепить.

Якуцкого города пятидесятник Волотька Атласов руку приложил.

1701 году, февраля в 10 день, явился в Сибирском приказе якуцкой казачей пятидесятник Володимер Отласов, а по допросу сказал:

Из Якуцкого де он, Володимер, пошёл в 203 (1695) году, августа в последних числах, в Анандырское зимовье для государева ясачного сбору, а с ним было якуцких служилых людей 13 человек. Из Якуцкого де, переплыв он в лодках через Лену-реку, взяв конные подводы, шли еланными[273] и луговыми местами до Алдану-реки дни с три. А ходу в день будет вёрст по 30-ти. А переехали через Алдан в лодках, а коней от Алдану наймовали и через Алдан плавили повыше устья за день, против реки Токулана. А Алдан-река величиною будет против Москвы-реки вдвое. А против реки Токулана вверх по правой стороне шли коньми ж по грязным и каменистым местам до самой вершины 11 дней. А зима захватила их на устье Токулана-реки. А та Токулан-река меньши Москвы-реки. И перешед Токулан-реку, пришли на вершину Яны-реки, через камень 1 день, и шли по Яно-реке вниз коньми педели с две до Верхоянского зимовья. И в Верхоянском зимовье, наняв новых лошадей, шли на низ по Яне; а Яна-река шире Москвы-реки. И перешли на Тастак; а Тастак-река меныли Москвы-реки и мелка. А с Тастаку на Голяндину-речку, а та Галянда-речка пала в Индигирку-реку под Индигирским острогом. И шли тою Галяндою-речкою до Индигирского острожку на конех же. А всего ходу и с простоем от Якуцкого до Индигирского острожку недель по шести и по семи.

А из Индигирского острожку на низ по Индигирке шли на наёмных оленях дней с 5 или с 6 до Уяндинского зимовья. А та Уяндина-река пала в Индигирку с левой стороны. А от Яндина шли небольшое место на низ по Индигирке и перешли через хребет до Алазейского зимовья, а ходу дней с 8 или с 10. А от Алазейского зимовья на оленях же через хребет шли до Колымы-реки, до урочища Ярмонги 2 дни. А с Ярмонги шли на низ по Колыме дней с 10 на нартах до Нижняго Колымского зимовья, а то зимовье близ самого устья. А от Колымского зимовья пошли вверх по Анюю-реке и через хребет до Яблонной реки, а по Яблонной вниз до Анандыря-реки, и по Анандырю вниз до Анандырского острогу, недели с 4, а налехке весною выходят недели с три. А в подводы коней и оленей наймуют они, служилые люди, собою у ясачных иноземцов.

А меж Колымы и Анандыря-реки Необходимой нос[274], которой впал в море, и по левой стороне того носу на море летом бывают льды, а зимою то море стоит мёрзло, а по другую сторону того носу весною льды бывают, а летом не бывают. А на том Необходимом носу он, Володимер, не бывал. А тутошние инородцы чюкчи, которые живут около того носу и на устье Анадыря-реки, сказывали, что против того Необходимого носу есть остров, а с того острову[275] зимою, как море замёрзнет, приходят иноземцы, говорят своим языком и приносят соболи худые, подобны зверю хорьку, и тех соболей, соболя с три, он, Володимер, видел. А хвосты у тех соболей длиною с четверть аршина, с полосами поперечными, чёрными и красными[276].

И в Анандырском де зимовье собрал он, Володимер, служилых и промышленных людей человек с 60, а что с теми людьми он, Володимер, учинил и куды ходил, и то де писано в допросе ево, которой прислан из Якуцкого, и в ево, Володимерове, челобитной, что прислана из Якуцкого под отпискою.

А идучи в Камчадальскую землю и из Камчадальской земли, питались они оленями, которые полонили они у иноземцов, и рыбою, которую они имали у иноземцев, а иную рыбу сами ловили сетьмн, которые взяты были с ними из Анандырского зимовья.

А рыба в тех реках в Камчатской земле морская, породою особая, походит одна на сёмгу, и лотом красна, а величиною болыни сёмги, а иноземцы её называют овечиною[277]. И иных рыб много — 7 родов розных, а на руские рыбы не походят. И идёт той рыбы из моря по тем рекам гораздо много, и назад та рыба в море не возвращается, а помирает в тех реках и в заводях. И для той рыбы держится по тем рекам зверь — соболи, лисицы, выдры.

А ходили они по той Камчатской земле летом и зимою на оленях, и зимою тех оленей впрягают в нарты, а летом на оленях ездят верхом с сёдлами, а сёдла бывают деревяные.

А зима в Камчатской земле тепла, против московского, а снеги бывают небольшие, а в курильских иноземцах снег бывает меныни. А солнце на Камчатке зимою бывает в день долго, против Якуцкого блиско вдвое. А летом в курилах солнце ходит прямо против человеческой головы, и тени против солнца от человека не бывает.

А в Курильской земле зимою у моря птиц, уток и чаек много, а по ржавцам лебедей много ж, потому что те ржавцы зимою не мёрзнут. А летом те птицы отлетают, а остаетца их малое число, потому что летом от солнца бывает гораздо тепло, и дожди, и громы большие, и молния бывает почасту, А чает он, что та земля гораздо подалась на полдень.

А в Камчатской и в Курильской земле ягоды — брусница, черемха, жимолость — величиною меньши изюму и сладка против изюму. Да ягоды ж ростут на траве, от земли в четверть, а величиною та ягода немного меньши курячья яйца, видом созрелая зелена, а вкусом, что малина, а семена в ней маленькие, что в малине. А на деревьях никакова овоща не видал.

А есть трава — иноземцы называют агататка[278], вышиною ростет в колено, прутиком, и иноземцы тое траву рвут и кожуру счищают, а средину переплетают таловыми лыками и сушат на солнце, и как высохнет, будет бела, и тое траву едят — вкусом сладка, а как тое траву изомнёт — и станет бела и сладка, что сахар.

А деревья ростут — кедры малые, величиною против мозжевельнику, а орехи на них ость. А березнику, лиственничнику, ельнику на Камчадальской стороне много, а на Пенжинской стороне по рекам березняк да осинник.

А на Пенжине живут коряки пустобородые, лицом русоковаты, ростом средние, говорят своим особым языком, а веры никакой нет, а есть у них их же братья шеманы — вышеманят, о чём им надобно: бьют в бубен и кричат. А одежду и обувь носят оленью, а подошвы нерпичьи. А едят рыбу и всякого зверя и нерпу. А юрты у них оленьи и рондужные.

А за теми коряками живут иноземцы люторцы, а язык и во всём подобие коряцкое, а юрты у них земляные, подобны остяцким юртам.

А за теми люторцы живут по рекам камчадалы: возрастом невелики, с бородами средними, лицом походят на зырян. Одежду носят соболью и лисью и оленью, а пушат то платье собаками. А юрты у них зимные земляные, а лётные на столбах, вышиною от земли сажени по три, намощено досками и покрыто еловым корьём, а ходят в те юрты по десницам. И юрты от юрт поблизку, а в одном месте юрт ста по 2, и по 3, и по 4.

А питаются рыбою и зверем. А едят рыбу сырую, мёрзлую, а в зиму рыбу запасают сырую: кладут в ямы и засыпают землёю, и та рыба изгноет, и тое рыбу, вынимая, кладут в колоды и наливают водою, и розжегши каменья, кладут в те колоды и воду нагревают, и ту рыбу с тое водою розмешивают и пьют, а от тое рыбы исходит смрадной дух, что рускому человеку по нужде терпеть мочно.

А посуду деревянную и глиненые горшки делают те камчададьцы сами, а иная посуда у них есть левкашеная и олифляная[279], а сказывают оне, что идёт к ним с острова, а под которым государством тот остров — того не ведают.

А веры никакой нет, только одне шаманы, а у тех шаманов различье с иными иноземцы: носят волосы долги.

А по хребтам живут в Камчадальской зомле оленные коряки. И с теми камчадальцы всякую речь, о чём руским людей доведетца говорить, говорят коряцким языком ясыри, которые живут у русских людей. А он, Володимер, по коряцкому и по камчадальскому языку говорить ничего не знает.

А за камчадальцами вдаль живут курильские иноземцы: видом против камчадальцов чернее, и бороды меньши. А в той Курильской земле против Камчадальской теплее. А одежду носят такую ж, что и камчадальцы, только камчадальцев они скуднее. А соболи у них есть, только плохи, для того что место стало быть тёплое. А бобров больших и лисиц красных много. А вдаль за теми курильскими иноземцами какие люди есть и далека ль та земля — неведомо.

А от устья итти вверх по Камчатке-реке неделю, есть гора, подобна хлебному скирду[280], велика гораздо и высока; а другая близь её же подобна сенному стогу и высока гораздо: из неё днём идёт дым, а ночью искры и зарево. А сказывают камчадалы: буде человек взойдёт до половины тое горы, и там слышат великой шум и гром, что человеку терпеть невозможно. А выше половины той горы которые люди всходили, назад не вышли, а что тем людей на горе учинилось, не ведают. А из-под тех гор вышла река ключевая, в ней вода зелена, а в той воде, как бросят копейку, видеть в глубину сажени на три.

А вышеписанные иноземцы державства великого над собою не имеют, только кто у них в котором роду богатее, того больши и почитают. И род на род войною ходят и дерутся. А летом те все иноземцы мужеского полу ходят наги. А к бою временем бывают смелы, а в иное время плохи и торопливы. А наперёд сего дани с тех иноземцов никуды не имано. А жён имеют всяк по своей мочи: по одной, и по 2, и по 3, и по 4. А скота никакова у них нет, только одне собаки, величиною против здешних, только мохнаты гораздо: шерсть на них длиною в четверть аршина. А соболей промышляют кулёмами у рек, где рыбы бывает много, а иных соболей на деревье стреляют.

А воюются те иноземцы меж собою род с родом. А огненного ружья гораздо боятся и называют руских людей огненными людьми. А бои с рускими людьми у них были только до тех мест, как сойдутся с рускими, и против огненого ружья стоять не могут и бегут назад. А на бои выходят зимою камчадальцы на лыжах, а коряки оленные на нартах: один правит, а другой из лука стреляет. А летом на бои выходят пешком, наги, а иные и в одежде.

А товары к ним надобны: одекуй лазоревой, ножи. А у них против того брать соболи, лисицы, бобры большие, выдры.

А на море около люторов зимою лёд ходит, а всё море не мёрзнет. А против Камчатки на море лёд бывает ли, не ведает. А летом на том море льду ничего не бывает.

А по Камчатке-реке к морю посылал он, Володимер, казака для проведыванья иноземцов. И тот казак по Камчатке до моря ходил и сказывал, что он видел по Камчатке камчадальских иноземцев от Еловки-речки до моря 160 острогов. А в остроге в одной зимной юрте, а в иных острогах в 2 юртах живёт людей человек по 200 и по 150. А летние юрты около острогов на столбах, у всякого человека своя юрта. А до руских людей острогов у них было меньши, а при руских людех острожков наставили больши для опасения, и из тех острожков бьются: бросают каменьем, пращами и из рук большим каменьем с острогу мечют, и обвостренным кольем и палками бьют. И к тем острожкам руские люди приступают из-за щитов и острог зажигают, и станут против ворот, где им бегать, и в тех воротах многих их, иноземцов-противников, побивают. А где острожки сделаны земляные, и к тем руские люди приступают и розрывают землю кольем, а иноземцам на острог взойтить из пищалей не допустят.

А по другую сторону той Камчадальской земли на море зимою льду не бывает, только от Пенжины-реки до Кыгылу на берегах лёд бывает небольшой, а от Кыгыла вдаль ничего льду не бывает. А от Кыгыла-реки до устья ходу бывает скорым ходом пешком до Камчатки-реки, через камень, в 3-й и в 4-й день. А Камчаткою на низ плыть в лотке до моря 4 дни. А подле моря медведей и волков много.

А против первой курильской реки на море видел как бы острова есть; и иноземцы сказывают, что там острова есть, а на тех островах городы каменные[281] и живут люди, а какие — про то иноземцы сказать не умеют. А с тех де островов к курильским иноземцом приходит ценинная посуда и платье даб[282] полосатых и пёстрых китаек и лензовые[283] азямы. И сказывали те курильские иноземцы, что де тое посуду и одежду дают им даром, а ни на что не покупают. А на чом с тех островов к курилам приходят, того иноземцы сказать не умоют.

Да иноземцы ж сказывали, что в Камчадальской стороне повыше Камчатки-реки, к Каланской Бобровой реке, приходят по вся годы бусы и берут у иноземцов нерпичей и каланской жир, а к ним что на бусах привозят ли — неведомо.

А в море бывают киты великие, нерпа, каланы; и те каланы выходят на берег по большой воде, и как вода убудет, и каланы остаются на земле, и их копьями колют и по носу палками бьют, а бежать те каланы не могут, потому что ноги у них самые малые, а береги крепкие.

А Амур-река далеко ль — про то он не ведает.

А у пенжинских иноземцов для морского ходу бывают вместо лодок байдары; сшиты из нерпичей кожи, в длину сажень 6, а поперёг сажени 1¹/₂, и в средине ставят деревянные распорки и решётки; и в тех байдарах человек по 30 и по 40 на море плавают для нерпичего и жирового промыслу, а далеко ль на море в тех байдарах выходят, про то он не ведает. А у камчадалов бывают лодки, которые поднимают человек по 10 и по 20-ти, а иных судов не видали. А у курилов никаких судов к водному ходу не видал, для того что был зимним временем.

А в Камчадальской и в Курильской земле хлеб пахать мочно[284], потому что места тёплые и земли чёрные и мягкие, только окота нет и пахать не на чем, а иноземцы ничего сеять не знают.

А руды серебряные и иные какие есть ли, того не ведает и руд никаких не знает.

А полоненик, котораго на бусе морем принесло, каким языком говорит — того не ведает. А подобием кабы гречанин: сухощав, ус невелик, волосом чёрн. А как увидел у русских людей образ божий, зело плакал и говорил, что и у них такие образы есть же. А с ними говорил тот полоненик иное по-руски, для того что жил он с ним, Володимером, 2 годы; а иное говорил через толмачь по корятцкому языку, для того что у иноземцов жил он до него, Володимера, два ж годы. А сказывался индейцем, и золота де у них родится много, и палаты цениные[285], а у царя де индейского палаты сребряные и вызолочены.

А у курильских иноземцев взял он, Володимер, серебряную копейку, весом блиско золотника, а полоненик называл её индейскою копейкою. А соболей и никакова зверя у них не употребляют. А одежду носят тканую, всяких парчей, стежную на бумаге хлопчатной.

И тот полоненик шёл с ним, Володимером, на лыжах от Анандырского зимовья 6 дней, и стали у него ноги пухнуть, и заскорбел, и затем поворотил ево назад в Анандырское зимовье; и буде он оздоровеет, то он с русскими людьми в Якутцкой выйдет. А нравом тот полоненик гораздо вежлив и разумен.

Да он же, Володимер, вёз с собою камчадальского князца к Москве для подлинного о той земле уведомления, и тот иноземец говорил по-руску, и в Кайгородцком уезде воспою умер.

А у сибирских иноземцев у всех учтивости никакой нет: люди худые, чистоты никакой не имеют.

К сему допросу якуцкой пятидесятник Волочка Атласов руку приложил.

ИЗ «ЖИТИЯ ПРОТОПОПА АВВАКУМА»[286]

[...] Таже послали меня в Сибирь с женою и детьми[287]. И колико дорогою нужды бысть, тово всево много говорить, разве малая часть помянуть. Протопопица младенца родила, — больную в телеге и повезли до Тобольска; три тысящи вёрст недель с тринатцеть волокли телегами, и водою, и саньми половину пути.

Архиепископ в Тобольске к месту устроил меня. [...] По сём указ пришёл: велено меня из Тобольска на Лену вести за сие, что браню от писания и укоряю ересь Никонову. [...]

Таже сел опять на корабль свой... — поехал на Лену. А как приехал в Енисейской, другой указ пришёл: велено в Дауры вести — дватцеть тысящ и больши будет от Москвы. И отдали меня Афонасью Пашкову[288] в полк, — людей с ним было 6 сот человек; и грех ради моих суров человек: беспрестанно людей жжёт, и мучит, и бьёт. И я ево много уговаривал, да и сам в руки попал. А с Москвы от Никона приказано ему мучить меня.

Егда поехали из Енисейска[289], как будем в большой Тунгуске реке, в воду загрузило бурею дощеник мой совсем: налился среди реки полон воды, и парус изорвало, — одны полубы над водою, а то всё в воду ушло. Жена моя на полубы из воды робят кое-как вытаскала, простоволоса ходя[290]. А я, на небо глядя, кричю: «господи, спаси! господи, помози!» И божиою волею прибило к берегу нас. Много о том говорить! На другом дощенике двух человек сорвало, и утонули в воде. По сём, оправяся на берегу, и опять поехали вперёд.

Егда приехали на Шаманской порог, навстречю приплыли люди иные к нам, а с ними две вдовы — одна лет в 60, а другая и болыни: пловут пострищись в монастырь. А он, Пашков, стал их ворочать и хочет замуж отдать. И я ему стал говорить: «По правилам не подобает таковых замуж давать». И чем бы ему, послушав меня, и вдов отпустит!», а он вздумал мучить меня, осердясь. На другом, Долгом, пороге стал меня из дощеника выбивать: «Для-де тебя дощеник худо идёт! Еретик-де ты! Поди-де по горам, а с казаками не ходи!» О, горе стало! Горы высокия, дебри непроходимыя, утёс каменной, яко стена стоит, и поглядеть — заломя голову! В горах тех обретаются змеи великие; в них же витают гуси и утицы — перие красное, вороны чёрные, а галки серые; в тех же горах орлы, и соколы, и кречаты, и курята индейские[291], и бабы[292], и лебеди, и иные дикие, — многое множество, — птицы разные. На тех же горах гуляют звери многие дикие: козы, и олени, и изубри, и лоси, и кабаны, волки, бараны дикие — воочию нашу, а взять нельзя! На те горы выбивал меня Пашков со зверьми, и со змиями, и со птицами витать. И аз ему малое писанейце написал, сице начало: «Человече! Убойся бога, седящаго на херувимех и призирающаго в бездны, его же трепещут небесныя силы и вся тварь со человеки, един ты презираешь и неудобство показуешь», — и прочая: там многонько писано; и послал к нему. А се бегут человек с пятьдесят: взяли мой дощеник и помчали к нему, — версты три от него стоял. Я казакам каши наварил да кормлю их; и оне, бедные, и едят и дрожат, а иные, глядя, плачут на меня, жалеют по мне. Привели дощеник; взяли меня палачи, привели перед него. Он со шпагою стоит и дрожит; начал мне говорить: «Поп ты или роспоп?[293]» И аз отвещал: «Аз есмь Аввакум протопоп; говори: что тебе дела до меня?» Он же рыкнул, яко дивий[294] зверь, и ударил меня по щеке, таже по другой, и паки в голову, и сбил меня с ног и, чекан[295] ухватя, лежачева по спине ударил трижды и, разволокши[296], по той же спине семьдесят два удара кнутом. А я говорю: «Господи, Исусе Христе, сыне божий, помогай мне!» Да то ж, да то ж беспрестанно говорю. Так горько ему, что не говорю: «Пощади!» Ко всякому удару молитву говорил, да осреди побой вскричал я к нему: «Полно бить-тово!» Так он велел перестать. И я промолыл ему: «За что ты меня бьёшь? Ведаешь ли?» И он паки[297] велел бить по бокам, и отпустили. Я задрожал да и упал. И он велел меня в казённой дощеник оттащити: сковали руки и ноги и на беть[298] кинули. Осень была, дождь на меня шёл, всю нощь под капелию лежал. [...]

Наутро кинули меня в лотку и напредь повезли. Егда приехали к порогу, к самому большему, Падуну, — река о том месте шириною с версту, три залавка[299] чрез всю реку зело[300] круты, не воротами што попловет, ино в щепы изломает, — меня привезли под порог. Сверху дождь и снег, а на мне на плеча накинуто кафтанишко просто; льёт вода по брюху и по спине, — нужно было гораздо. Из лотки вытаща, по каменью скована окол порога тащили. [...]

По сём привезли в Брацкой острог и в тюрьму кинули, соломки дали. И сидел до Филипова поста в студёной башне[301]; там зима в те поры живёт, да бог грел и без платья. Что собачка в соломке лежу: коли накормят, коли нет. Мышей много было, я их скуфьёю[302] бил, — и батошка не дадут дурачки! Всё на брюхе лежал: спина гнила. Блох да вшей было много. Хотел на Пашкова кричать: «Прости!» — да сила божия возбранила, — велено терпеть. Перевёл меня в тёплую избу, и я тут с аманатами и собаками жил скован зиму всю. А жена с детьми вёрст с дватцеть была сослана от меня. Баба ея Ксенья мучила зиму ту всю — и лаяла да укоряла. Сын Иван — невелик был — прибрёл ко мне побывать после Христова рождества, и Пашков велел кинуть в студёную тюрьму, где я сидел: начевал милой и замёрз было тут. И на утро опять велел к матери протолкать. Я ево и не видал. Приволокся к матери — руки и ноги ознобил.

На весну паки поехали впредь. Запасу небольшое место осталось, а первой разграблен весь: и книги, и одежда иная отнята была, а иное и осталось. На Байкалове море паки тонул. По Хилке по реке заставил меня лямку тянуть: зело нужен ход ею был, — и поесть было неколи, нежели спать. Лето целое мучилися. От водяныя тяготы люди изгибали, а у меня ноги и живот синь был. Два лета в водах бродили, а зимами чрез волоки волочилися. На том же Хилке в третьее тонул. Барку от берегу оторвало водою, — людские стоят, а мою ухватило да и понесло! Жена и дети остались на берегу, а меня сам-друг с кормщиком помчало. Вода быстрая, переворачивает барку вверх боками и дном; а я на ней ползаю, а сам кричю: «Владычице, помози! Упование, не утопи!» Иное ноги в воде, а иное выползу наверх. Несло с версту и болыни; да люди переняли. Всё розмыло до крохи! Да што петь[303] делать, коли Христос и пречистая богородица изволили так? Я, вышед из воды, смеюсь; а люди — те охают, платье моё по кустам развешивая, шубы отласные и тафтяные, и кое-какие безделицы тое много ещё было в чемоданах да в сумах; всё с тех мест перегнило — наги стали. А Пашков меня же хочет опять бить: «Ты-де над собою делаешь за посмех!» И я паки свету-богородице докучать: «Владычице, уйми дурака тово!» Так она-надёжа уняла: стал по мне тужить.

Потом доехали до Иргеня озера: волок тут, — стали зимою волочитца. Моих работников отнял, а иным у меня нанятца не велит. А дети маленьки были, едоков много, а работать некому: один бедной горемыка-протопоп нарту сделал и зиму всю волочился за волок. У людей и собаки в подпряшках, а у меня не было; одинова лишо двух сынов, — маленьки ещё были, Иван и Прокопей, — тащили со мною, что кобельки, за волок нарту. Волок — вёрст со сто: насилу, бедные, и перебрели, А протопопица муку и младенца за плечами на себе тащила: а дочь Огрофена брела, брела, да на нарту и взвалилась, и братья ея со мною помаленьку тащили. И смех и горе, как поминутен дние оны: робята те изнемогут и на снег повалятся, а мать по кусочку пряничка им даст, и оне, съедши, опять лямку потянут; и кое-как перебилися волок, да под сосною и жить стали, что Авраам у дуба мамврийска. Не пустил нас и в засеку Пашков сперва, дондеже натешился, и мы неделю-другую мёрзли под сосною с робяты одны, кроме людей, на бору, и потом в засеку пустил и указал мне место. Так мы с робяты отгородились, балаганец сделав, огонь курили я как до воды домаялись.

Весною на плотах по Ингоде реке поплыли на низ. Четвёртое лето от Тобольска плаванию моему. Лес гнали хоромной и городовой[304]. Стало печева есть; люди учали с голоду мереть и от работный водяпыя бродни. Река мелкая, плоты тяжёлые, приставы немилостивые, палки большие, батоги суковатые, кнуты острые, пытки жестокие — огонь да встряска[305], люди голодные: лишо станут мучить — ано и умрёт! И без битья насилу человек дышит, с весны по одному мешку солоду дано на десять человек на всё лето, да петь работай, никуды на промысл не ходи; и верьбы, бедной, в кашу ущипать сбродит — и за то палкой по лбу: не ходи, мужик, умри на работе! Шестьсот человек было, всех так-то перестроил. Ох, времени тому! Не знаю, как ум у него отступился. У протопопице моей однарятка[306] московская была, не сгнила, — по-русскому рублёв в полтретьяцеть[307] и больши, по тамошнему — дал нам четыре мешка ржи за нея, и мы год-другой тянулися, на Нерче реке живучи, с травою перебиваючися. Все люди с голоду поморил, никуды не отпускал промышлять, — осталось небольшое место; по степям скитающеся и по полям, траву и корения копали, а мы — с ними же; а зимою — сосну[308]; а иное кобылятины бог даст, и кости находили от волков поражённых зверей, и что волк не доест, мы то доедим. А иные и самых озяблых ели волков, и лисиц, и что получит — всякую скверну. Кобыла жеребёнка родит, а голодные втай и жеребёнка и место скверное кобылье съедят. А Пашков, сведав, и кнутом до смерти забьёт. И кобыла умерла, — всё извод взял, попежо не по чину[309] жеребёнка тово вытащили из нея: лишо голову появил, а оне и выдернули, да и почали кровь скверную есть. Ох, времени тому! И у меня два сына маленьких умерли[310] в нуждах тех, а с прочими, скитающеся по горам и по острому камению, паги и боси, травою и корением перебивающеся, кое-как мучился. И сам я, грешной, волею и неволею нричастен кобыльим и мертвечьим звериным и птичьим мясам[311]. Увы грешной душе! Кто даст главе моей воду и источник слёз, да же оплачу бедную душу свою, юже зле погубих житейскими сластьми? Но помогала нам по Христе боляроня, воеводская сноха, Евдокея Кириловна, да жена ево, Афонасьева, Фёкла Симеоновна: оне нам от смерти голодной тайно давали отраду, без ведома ево, — иногда пришлют кусок мясца, иногда колобок, иногда мучки и овсеца, колько сойдётся, четверть пуда и гривенку-другую, а иногда и полпудика накопит и передаст, а иногда у коров корму из корыта нагребёт. Дочь моя, бедная горемыка Огрофена, бродила втай к ней под окно. И горе, и смех! — Иногда робенка погонят от окна без ведома бояронина, а иногда и многонько притащит. Тогда невелика была; а ныне уж ей 27 годов, девицею, бедная моя, на Мезени, с меньшими сёстрами перебивался кое-как, плачючи живут. А мать и братья в земле закопаны сидят[312]. [...]

Было в Даурской земле нужды великие годов с шесть и семь, а во иные годы отрадило. А он, Афонасей, наветуя мне, беспрестанно смерти мне искал. [...]

Таже с Нерчи реки паки назад возвратилися к Русе[313]. Пять недель по льду голому ехали на нартах. Мне под робят под рухлишко дал две клячки, а сам и протопопица брели пеши, убивающеся о лёд. Страна варварская, иноземцы немирные; отстать от лошадей не смеем, а за лошедьми не поспеем, голодные и томные люди. Протопопица бедная бредёт-бредёт, да и повалится — кольско гораздо! В ыную нору, бродучи, повалилась, а иной томной же человек на нея набрёл, тут же и повалился; оба кричат, а встать не могут. Мужик кричит: «Матушка-государыня, прости!» А протопопица кричит: «Что ты, батько, меня задавил?» Я пришол, — на меня, бедная, пеняет, говоря: «Долго ли муки сея, протопоп, будет?». И я говорю: «Марковна, до самыя смерти!» Она же, вздохня, отвещала: «Добро, Петрович, ино ещё побредём».

Курочка у нас черненька была; по два яичка на день приносила робяти на пищу, божиим повелением нужде нашей помогая; бог так строил. На нарте везучи, в то время удавили по грехом. И нынеча мне жаль курочки той, как на разум прийдет. Ни курочка, ни што чюдо была: во весь год по два яичка на день давала; сто рублёв при ней плюново дело, железо! А та птичка одушевлена, божие творение, нас кормила, а сама с нами кашку сосновую из котла тут же клевала, или и рыбки прилунится, и рыбку клевала; а нам против того по два яичка на день давала. Слава богу, вся строившему благая! А не просто нам она и досталася. У боярони куры все переслепли и мереть стали; так она, собравши в короб, ко мне их прислала, чтоб-де батько пожаловал — помолился о курах. И я-су подумал: кормилица то есть наша, детки у нея, надобно ей курки. Молебен пел, воду святил, куров кропил и кадил; потом в лес сбродил, корыто им сделал, из чево есть, и водою покропил, да к ней всё и отслал. Куры божиим мановением исцелели и исправилися по вере ея. От тово-то племяни и наша курочка была. [...]

Таже приволоклись паки на Иргень озеро. Бояроня пожаловала, — прислала сковородку пшеницы, и мы кутьи наелись. Кормилица моя была Евдокея Кириловна... [...]

А опосле того вскоре хотел меня пытать; слушай, за что. Отпускал он сына своего Еремея в Мунгальское царство[314] воевать, — казаков с ним 72 человека да иноземцов 20 человек, — и заставил иноземца шаманить, сиречь гадать: удаст ли ся им и с победою ли будут домой? Волхв же той, мужик, близ моего зимовья привёл барана живова в вечер и учал над ним волховать, вертя ево много, и голову прочь отвертел и прочь отбросил. И начал скакать, и плясать, и бесов призывать, и, много кричав, о землю ударился, и пена изо рта пошла. Беси давили ево, а он спрашивал их: «Удастся ли поход?» И беси сказали: «С победою великою и с богатством большим будете назад». И воеводы ради, и все люди, радуяся, говорят: «Богаты приедем!» ...А я, окаянной... во хлевине своей кричал с воплем ко господу: «Послушай мене, боже! Послушай мене, царю небесный, свет, послушай меня! Да не возвратится вспять ни един от них, и гроб им там устроиши всем, приложи им зла, господи, приложи, и погибель им наведи, да не сбудется пророчество дьявольское!» И много тово было говорено. И втайне о том же бога молил. Сказали ему, что я так молюсь, и он лишо излаял меня. Потом отпустил с войским сына своего. Ночью поехали по звёздам. В то время жаль мне их: видит душа моя, что им побитым быть, а сам таки на них погибели молю. Иные, приходя, прощаются ко мне, а я им говорю: «Погибнете там!»

Как поехали, лошади под ними взоржали вдруг, и коровы тут взревели, и овцы и козы заблеяли, и собаки взвыли, и сами иноземцы, что собаки, завыли; ужас на всех напал. Еремей весть со слезами ко мне прислал: чтоб батюшко-государь помолился за меня. И мне ево стало жаль. А се друг мне тайной был и страдал за меня. Как меня кнутом отец ево бил, и стал разговаривать отцу, так со шпагою погнался за ним. А как приехали после меня на другой порог, на Падун, 40 дощеников все прошли в ворота, а ево, Афонасьев, дощеник, — снасть добрая была, и казаки все шесть сот промышляли о нём, а не могли взвести, — взяла силу вода, паче же рещи — бог наказал! Стащило всех в воду людей, а дощеник на камень бросила вода; чрез ево льётся, а в нево не йдёт. Чюдо, как то бог безумных тех учит! Он сам на берегу, бояроня в дощенике. И Еремей стал говорить: «Батюшко, за грех наказует бог! Напрасно ты протопопа тово кнутом тем избил; пора покаятца, государь!» Он же рыкнул на него, яко зверь, и Еремей, к сосне отклонясь, прижав руки, стал, а сам, стоя, «господи, помилуй!» говорит. Пашков же, ухватя у малова колешчатую пищаль[315], — никогда не лжёт, — приложася на сына, курок спустил, и божиею волею осеклася пищаль. Он же, поправя порох, опять спустил, и паки осеклась пищаль. Он же и в третьи так же сотворил, пищаль и в третьии осеклася же. Он её на землю и бросил. Малой, подняв, на сторону спустил — так и выстрелила! А дощеник единаче на камени под водою лежит. Сел Пашков на стул, шпагою подпёрся, задумався, и плакать стал, а сам говорит: «Согрешил, окаянной, пролил кровь неповинну, напрасно протопопа бил; за то меня наказует бог!» Чюдно, чюдно! По писанию: яко косен[316] бог во гнев, а скор на послушание, — дощеник сам, покаяния ради, сплыл с камени и стал носом против воды; потянули, он и взбежал на тихое место тотчас. Тогда Пашков, призвав сына к себе, промолыл ему: «Прости, барте[317], Еремей, — правду ты говоришь!» Он же, прискоча, над, поклонился отцу и рече: «Бог тебя, государя, простит! Я пред богом и пред тобою виноват!» И взяв отца под руку, и повёл. Гораздо Еремей разумен и добр человек: уж у него и своя седа борода, и гораздо почитает отца и боится его. Да по писанию и надобе так: бог любит тех детей, которые почитают отцов. Виждь, слышателю, не страдал ли нас ради Еремей, паче же ради Христа и правды его? А мне сказывал кормщик ево, Афонасьева, дощеника, — тут был, — Григорей Тельной. На первое возвратимся.

Отнеле же отошли, поехали на войну. Жаль стало Еремея мне: стал владыке докучать, чтоб ево пощадил. Ждали их с войны, — не бывали на срок. А в те норы Пашков меня и к себе не пускал. Во един от дней учредил застенок и огнь росклал — хочет меня пытать. Я ко исходу душевному и молитвы проговорил; ведаю ево стряпанье, — после огня тово мало у него живут. Асам жду по себя и, сидя, жене плачущей и детям говорю: «Воля господня да будет! Аще живём, господеви живём; аще умираем, господеви умираем». А се и бегут по меня два палача. Чюдно дело господне и неизреченны судьбы владычни! Еремей ранен сам-друг дорошкою мимо избы и двора моево едет, и палачей вскликал и воротил с собою. Он же, Пашков, оставя застенок, к сыну своему пришёл, яко пьяной с кручины. И Еремей, поклоняся со отцем, вся ему подробну возвещает: как войско у него побили всё без остатку, и как ево увёл иноземец от мунгальских людей по пустым местам, и как по каменным горам в лесу, не ядше, блудил седмь дней, — одну съел белку, — и как моим образом человек ему во сне явился и, благословя ево, указал дорогу, в которую страну ехать; он же, вскоча, обрадовался и на путь выбрел. Егда он отцу россказывает, а я пришёл в то время поклонитися им. Пашков же, возвед очи свои на меня, — слово в слово что медведь морской белой, жива бы меня проглотил, да господь не выдаст! — вздохня, говорит: «Так-то ты делаешь? Людей тех погубил сколько!» А Еремей мне говорит: «Батюшко, поди, государь, домой! Молчи для Христа!» Я и пошёл. Десеть лет он меня мучил, или я ево — не знаю; бог разберёт в день века.

Перемена ему пришла, и мне грамота: велено ехать на Русь. Он поехал, а меня не взял[318]; умышлял во уме своём: «Хотя-де один и поедет, и ево-де убьют иноземцы». Он в дощениках со оружием и с людьми плыл, а слышал я, едучи, от иноземцев дрожали и боялись. А я, месяц спустя после ево, набрав старых, и больных, и раненых, кои там негодны, человек с десяток, да я с женою и с детьми — семнатцеть нас человек, в лотку севше, уповая на Христа и крест поставя на носу, поехали, амо же бог наставит, ничево не болея. Книгу Кормчию[319] дал прикащику, и он мне мужика кормщика дал. Да друга моего выкупил, Василия, которой там при Пашкове на людей ябедничал и крови проливал и моея головы искал; в ыную пору, бивше меня, на кол было посадил, да ещё бог сохранил! А после Пашкова хотели ево казаки до смерти убить. И я, выпрося у них Христа ради, а прикащику выкуп дав, на Русь ево вывез, от смерти к животу, — пускай ево, беднова! — либо покаятся о гресех своих. Да и другова такова же увёз замотан. Сего не хотели мне выдать; а он ушёл в лес от смерти и, дождався меня на пути, плачючи, кинулся мне в карбас. Ано за ним погоня! Деть стало негде. Я-су, — простите! — своровал: ...спрятал ево, положа на дно в судне, и постелею накинул, и велел протопопице и дочери лечи на нево. Везде искали, а жены моей с места не тронули, — лишо говорят: «Матушка, опочивай ты, и так ты, государыня, горя натерпелась!» А я, — простите бога ради, — лгал в те поры и сказывал: «Нет ево у меня!» — не хотя ево на смерть выдать. Поискав, да и поехали ни с чем; а я ево на Русь вывез. [...]

Прикащик же мучки гривенок с тритцеть дал, да коровку, да овечок пять-шесть, мясцо иссуша; и тем лето питалися, пловучи. Доброй прикащик человек, дочь у меня Ксенью крестил. Ещё при Пашкове родилась, да Пашков не дал мне мира и масла, так не крещена долго была, — после ево крестил. [...]

Поехали из Даур, стало пищи скудать, и с братиею бога помолили, и Христос нам дал изубря, большова зверя, — тем и до Байкалова моря доплыли. У моря русских людей наехала станица соболиная, рыбу промышляет; рады, миленькие, нам, и с карбасом нас, с моря ухватя, далеко на гору несли Тереньтьюшко с товарищи; плачют, миленькие, глядя на нас, а мы на них. Надавали пищи, сколько нам надобно: осётров с сорок свежих перед меня привезли, а сами говорят: «Вот, батюшко, на твою часть бог в запоре[320] нам дал, — возьми себе всю!» Я, поклонясь им и рыбу благослови, опять им велел взять: «На што мне столько?» Погостя у них, и с нужду запасцу взяв, лотку починя и парус скропав, чрез море пошли. Погода окинула на море, и мы гребми перегреблись: не больно о том месте широко — или со сто, или с осьмдесят вёрст. Егда к берегу пристали, восстала буря ветренная, и на берегу насилу место обрели от волн. Около ево горы высокие, утёсы каменные и зело высоки, — двадцеть тысящ вёрст и больши волочился, а не видал таких нигде. Наверху их полатки и повалуши[321], врата и столпы, ограда каменная и дворы, — всё богоделанно. Лук на них ростет и чеснок, — больши романовскаго[322] луковицы, и сладок зело. Там же росту? и конопли богорасленныя, а во дворах травы красный, и цветны и благовонны гораздо. Птиц зело много, гусей и лебедей, — по морю, яко снег, плавают. Рыба в нём — осётры, и таймени, стерледи, и омули, и сиги, и прочих родов много. Вода пресная, а нерпы и зайцы великия[323] в нём: во окиане-море большом, живучи на Мезени, таких не видал. А рыбы зело густо в нём; осётры и таймени жирни гораздо, — нельзя жарить на сковороде: жир всё будет. [...]

В Енисейске зимовал; и паки, лето плывше, в Тобольске зимовал[324]. И до Москвы едучи, по всем городам и по сёлам, во церквах и на торгах кричал, проповедан слово божие, и уча, и обличая безбожную лесть. Таже приехал к Москве. Три годы ехал из Даур, а туды волокся пять лет против воды; на восток всё везли, промежду иноземских орд и жилищ. Много про то говорить! Бывал и в ыноземских руках. На Оби великой реке предо мною 20 человек погубили християн, а надо мною думав, да и отпустили совсем. Паки на Иртише реке собрание их стоит: ждут берёзовских[325] наших с дощеником и побить. А я, не ведаючи, и приехал к ним и, приехав, к берегу пристал: оне с луками и обскочили нас. Я-су, вышед, обниматца с ними, што с чернцами, а сам говорю: «Христос со мною, а с вами той же!» И оне до меня и добры стали, и жёны своя к жене моей привели. Жена моя также с ними лицемеритца, как в миро лесть совершается; и бабы удобрилися. И мы то уже знаем: как бабы бывают добры, так и всё о Христе бывает добро. Спрятали мужики луки и стрелы своя, торговать со мною стали — медведей я у них накупил[326], — да и отпустили меня. Приехав в Тоболеск, сказываю; ино люди дивятся тому, понеже всю Сибирь башкирцы с татарами воевали тогда[327]. А я, не разбираючи, уповая на Христа, ехал посреде их. Приехал на Верхотурье, — Иван Богданович Камынин, друг мой, дивится же мне: «Как ты, протопоп, проехал?» [...]

ИЗ «ЗАПИСОК О РУССКОМ ПОСОЛЬСТВЕ В КИТАЙ (1692—1095)» ИЗБРАНТА ИДЕСА[328]

ГРАМОТА ИЗ СИБИРСКОГО ПРИКАЗА НЕРЧИНСКОМУ ВОЕВОДЕ С. Ф. НИКОЛЕВУ О СЫСКЕ В СВЯЗИ С ВОССТАНИЕМ В НЕРЧИНСКЕ[359]

От великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца в Сибирь в Нерчинской стольнику нашему и воеводе Самойлу Фёдоровичу Николеву.

В нынешнем в 205-м году писал к нам, великому государю, из Нерчинска стольник наш и воевода Антон Савёлов и под отпискою своею прислал московского дворянина, новокрещена[360] тунгуской породы, князь Павла Гайтимурова[361] четыре челобитные за розными иноземскими знамены[362], а в челобитных ево написано.

В прошлом де во 204-м (1695) году октября в 8-м числе нерчинские дети боярские и казаки взбунтовались и воеводе Антону Савёлову от дел отказали и держат за караулом з женою и з детьми и морят голодом, и ево де, князь Павла, и никого к нему, Антону, на двор не пускают ни для чего. И послали де они, казаки, к нам, великому государю, на него, Антона, челобитные, а у тех де челобитен вместо ево рука приложена заочно без ево веленья, хотя ево к воровскому своему бунту нужно[363] привлещи. И он де, князь Павел, хотя нам, великому государю, служить верою, к тому их бунту не пристал. Да он же де, князь Павел, написал две челобитные с сродники своими о своих нуждах за их иноземскими знамены да две скаски на мунгальском языке на них, казаков, в винном куренье и в шишом и в бражном варенье, потому что де от того нашему, великого государя, ясаку чинится великой недобор. И те де челобитные и скаски подал он Антону Савёлову и велел послать те челобитные и скаски к нам, великому государю, к Москве. И он де, Антон, те челобитные и скаски послал к Москве с людьми своими. И нерчинские де казаки, уведав те ево челобитные и скаски, и людей ево, Антоновых, в Читинской слободе удержали и посадили за караул, и письма взяли неведомо для чего. И нам, великому государю, пожаловати б ево, тому ложному их челобитью верить не велеть. А им де, иноземцом, от него, Антона, никаких налог и обид не было и обижать де было не в кое время. И велеть бы читинских казаков допросить — для чего они людей ево, Антоновых, задержали и за караул посадили и челобитье и скаски ево, князь Павловы, взяли, и по допросу наш, великого государя, указ учинить.

Да в ево ж, князь Павловых, двух явочных челобитных написано. По наученью де прежняго воеводы князь Матвея Гагарина нерчинские всяких чинов служилые люди Антону Савёлову от воеводства и от дел отказали неведомо для чего, а ево де, князь Павла, они, нерчинские всяких чинов служилые люди, в тот свой воровской совет призывали, и он де к тому их совету не пристал, и от того их унимал и розговаривал всячески. И ево де в том они, всяких чинов служилые люди, не послушали и за то ево, князь Павла, бранили и называли бусурманом. И февраля де в 24 числе нерчинские ж служилые люди, мстя ему за то, что он к ним не пристал, зазвав к себе, пятидесятник Самсонко Евсеев з десятником с Митькою Режневым, с рядовым с Ваською Чикманом, с товарищи ево, князь Павла били и увечили насмерть и бранили и безчестили всякою неподобною бранью, и от того де их увечья лежит он при смерти. А оборонить де ево некому, потому что де Антону Савёлову под суд не даются. Да атамана де Спиридонова жена преж ясачного збору ездит по юртам к ясачным тунгусам по вся годы и добрые соболи преж ясачного збору выкупает, потому что де та ево жена тунгуской породы и многие де ей тунгусы родники.

Да по нашему де, великого государя, указу учёней ему, князь Павлу, на Москве хлебной оклад и велено давать в Нерчинску по вся годы сполна. А в 204-м году нерчинские всяких чинов служилые люди воеводе Антону Савёлову, по наученью прежнего воеводы князь Матвея Гагарина, от воеводства отказали и выбрали меж себя для росправы нерчинских сына боярского Исака Аршинского, пятидесятника Фильку Свешникова, и на 204 год те выборные люди нерчинским всяких чинов служилым людей наше, великаго государя, хлебное жалованье по окладом дают, а ему, князь Павлу, хлебного жалованья на 204-й год те выборные люди, рвясь на него, что он к их казачью воровскому совету и к бунту не пристал, не выдают. И без хлебного де жалованья з женою и з детьми помирает он голодною смертью, потому что де хлеб в Нерчинску от многаго их казачья винного куренья вздорожал. И он де, не мога терпеть голоду, чтоб, в Нерчинску живучи, з женою и з детьми голодною смертью не помереть, пошёл он, князь Павел, кочевать на Нерчинские степи для прокормения степными зверьми.

И как к тебе ся наша, великого государя, грамота придёт, и ты б к тому новокрещену князь Павлу Гайтимурову держал всякое береженье и ласку и привет, и наше, великого государя, годовое денежное и хлебное и соляное жалованье по прежним нашим, великого государя, указом по окладу ево велел давать ему, князь Павлу, по вся годы сполна. А на которые годы ему, князь Павлу, при князь Матвее Гагарине и при Антоне Савёлове и при выборных людех наше, великого государя, годовое денежное и хлебное и соляное жалованье по окладу ево будет не дано, и то наше, великого государя, жалованье ему, князь Павлу, велел выдать. Да ему ж, князь Павлу, и братьям и детям ево, призвав в приказную избу, велел сказать нашу, великого государя, милость, что мы, великий государь, пожаловали их за их к нам, великому государю, верные и радетельные службы и за ясачной платёж указали им дать нашего, великого государя, жалованья ему, князь Павлу, портище сукна кармазинного[364] доброго, а братьям и детям ево, дватцати одному человеку, по портищу сукна доброго ж. И то наше, великого государя, жалованье послано будет с Москвы с нерчинскими служилыми людьми. Да ему ж, князь Павлу, дать из нерчинского десятинного збору косяк камки лаудану[365] и ево, князь Павла, нашею, великого государя, милостию обнадёживал. А от кого ему какая была обида, и о том против ево, князь Павлова, челобитья велено сыскать вправду, и тем людем, хто объявится винен, учинить наказанье, смотря по вине. А в Нерчинску всякого чина служилым и жилецким людем велено учинить заказ, чтоб ему, князь Павлу, и детям и роду ево и никаким тунгусом и ясачным людем никакой обиды и грабежу не чинили, а держали б к ним всякую ласку и привет, чтоб их обидами от нашей, великого государя, милости не отогнать. А буде хто учнёт их обижать, и тем людем по сыску велено чинить наказанье, смотря по вине. А в чём он, князь Павел, в наших, великого государя, делах на кого извещал, и про то про всё вышеписанное велел сыскать всякими сыски накрепко, и тем людем, хто в чём явится по сыску винен, наш, великого государя, указ учинить по нашему, великого государя указу и по наказу, каков тебе дан из Сибирского приказу за дьячьею приписью. И впредь атамана Спиридоновой жене Леонтьева и иным никому к ясачным людем в улусы преж и после ясачного збору и для торгу ездить отнюдь не велеть, и о том велено учинить заказ крепко.

Писана на Москве лета 7205-го января в 11 день.