Мистер Кин (цикл)

Явление мистера Кина

В канун Нового года в Ройстон съехались гости.

Ближе к полуночи в большой зале остались только взрослые; молодежь, к облегчению мистера Саттертуэйта, отправилась спать.

Мистер Саттертуэйт недолюбливал нынешних молодых людей: ему претила их грубоватость и постоянное стремление сбиться в кучу. Им всем явно недоставало утонченности, а с годами в жизни он все более ценил утонченность и изящество.

Мистер Саттертуэйт был маленький, сухонький шестидесятидвухлетний господин. В его внимательном и странно-шаловливом лице, навевающем смутные воспоминания о сказочных эльфах, светилось жадное и неизбывное любопытство делами ближних. Всю свою жизнь мистер Саттертуэйт как бы просидел в первом ряду партера, покуда на сцене перед ним одна за другой разыгрывались людские драмы. Он всегда довольствовался ролью зрителя, но теперь, уже чувствуя на себе мертвую хватку старости, стал несколько требовательнее к проходящим перед ним действам: ему все более хотелось чего-то необычного, из ряда вон выходящего.

У него несомненно был нюх на такие вещи. Он, как боевой конь, словно чуял, где назревает драма. Так и сегодня весь день, от самого приезда в Ройстон, его не оставляло беспокойство: чудилось, что в доме то ли происходит, то ли вот-вот должно произойти что-то интересное.

Общество собралось немногочисленное: сам радушный хозяин, Том Ившем, и его серьезная, помешанная на политике супруга — в девичестве леди Лора Кин, сэр Ричард Конуэй, солдат, путешественник и охотник; шестеро или семеро молодых людей — мистер Саттертуэйт так и не запомнил их по именам — и Порталы.

Вот Порталы-то и занимали сейчас мистера Саттертуэйта.

Самого Алекса Портала он прежде никогда не встречал, но знал о нем все. Он помнил его отца, помнил деда — Алекс же оказался образцовым продолжателем рода. Белокурый и голубоглазый, как все Порталы, он в свои сорок без малого лет был в отличной форме, знал толк в играх и был начисто лишен воображения. Типичный отпрыск почтенного английского семейства.

Иное дело его жена — австралийка, насколько мистеру Саттертуэйту было известно. Два года назад Портал путешествовал по Австралии — там и встретил ее, женился и привез домой. До замужества в Англии ей бывать не приходилось, и однако же, она совершенно не походила ни на одну из известных мистеру Саттертуэйту австралиек.

Сейчас он украдкой наблюдал за ней. Ах, какая интересная женщина! Такая спокойная, но сколько жизни! Да, именно жизни! Она привлекает, даже приковывает к себе внимание, но не красотой — нет, красавицей ее, пожалуй, не назовешь, — а каким-то трагическим обаянием, чарующим всякого — всякого мужчину.

Пока мистер Саттертуэйт-мужчина предавался этим наблюдениям, женское его начало (ибо в натуре мистера Саттертуэйта было немало и женственного) билось над вполне конкретным вопросом: зачем миссис Портал красит волосы?

Другой мужчина на его месте, вероятно, вовсе не заметил бы этого. А мистер Саттертуэйт подобные мелочи всегда замечал. Он был озадачен: за свою жизнь он встречал немало брюнеток, высветлявших волосы, однако что-то не мог припомнить ни одной блондинки, которая бы надумала перекраситься в черный цвет.

Все в ней казалось ему загадочным. Он почему-то был уверен, что она либо очень счастлива, либо очень несчастна, — но, к своей досаде, не мог решить, как у нее все обстоит на самом деле. А эта странная напряженность в отношениях с мужем?

«Он ее обожает, — решил про себя мистер Саттертуэйт. — Но, пожалуй что, и немного побаивается… Да, любопытно! Чрезвычайно любопытно».

Портал определенно уже выпил лишнего. Теперь он как-то странно поглядывал на свою жену, когда та смотрела в другую сторону.

«Это нервное, — подумал мистер Саттертуэйт. — Нервишки у нее шалят, и она это прекрасно видит, но притворяется, будто все в порядке».

Да, супруги Порталы занимали его все больше. С ними творилось что-то неладное, но он никак не мог понять, что именно.

Его размышления прервал торжественный бой больших часов.

— Двенадцать, — объявил Ившем. — Новый год наступил. С Новым годом вас всех! Хотя эти часы на пять минут спешат… Не понимаю, почему дети не захотели остаться встретить Новый год?

— Что-то не верится, чтобы они действительно пошли спать, — спокойно отозвалась его жена. — Скорее всего, подкладывают нам в постель щетки для волос или что-нибудь в этом духе. И отчего это доставляет им такое удовольствие? Не знаю! Нам в детстве ничего подобного и в голову не приходило.

— Autore temps, autre moeurs[211], — с улыбкой заметил Конуэй. Высокий, с солдатской выправкой, Конуэй имел много общего с хозяином дома: оба — добрые и прямодушные, и оба без особых претензий на интеллект.

— В детстве, — продолжала леди Лора, — мы обычно становились в кружок, брались за руки и хором пели старинную песню про прежние дни: «Забыть ли старую любовь и дружбу прежних дней»[212] — какие все-таки трогательные слова!

Ившем занервничал.

— Не надо сейчас об этом, Лора, — пробормотал он и, поспешно отвернувшись, направился в дальний конец залы, чтобы зажечь еще одну лампу.

— Опять я невпопад! — sotto voce[213] произнесла леди Лора. — Конечно же он вспомнил несчастного мистера Кейпела! Вам не жарко у огня, милая?

Элинор Портал вздрогнула.

— Да, спасибо. Пожалуй, я немного отодвинусь.

«Славный у нее голос, — подумал мистер Саттертуэйт. — Низкий, приглушенный — такой долго будет звучать в памяти. Жаль только, что лица ее теперь почти не видно».

— Мистера… Кейпела? — отодвинувшись в тень, снова заговорила она.

— Ну да — бывшего владельца этого дома. Он ведь застрелился… Хорошо, хорошо, дорогой! Не буду, раз ты не хочешь. Разумеется, для моего мужа это был большой удар — он как раз находился здесь, в доме, когда все произошло. Сэр Ричард, вы, кажется, тоже тут были?

— Да, леди Лора.

И тут другие, старинные дедовские часы в углу застонали, засопели, хрипло кашлянули и наконец пробили полночь.

— Счастливого Нового года, Том! — буркнул себе под нос Том Ившем.

Леди Лора решительно свернула вязание.

— Ну, Новый год встретили! — объявила она и, обернувшись к миссис Портал, добавила: — Что думаете делать, милая?

Элинор Портал торопливо встала.

— Спать, разумеется, — беззаботно ответила она, «Как бледна, — подумал мистер Саттертуэйт, тоже поднявшись и подходя к столику со свечами. — Днем она выглядела лучше».

Он зажег свечу и со старомодным галантным поклоном подал ее миссис Портал. Поблагодарив, она медленно направилась к лестнице.

Тут мистера Саттертуэйта охватил странный порыв: ему вдруг захотелось пойти следом за нею, поддержать ее; непонятно откуда появилось чувство, что этой женщине что-то угрожает. Но порыв прошел, и мистер Саттертуэйт устыдился. Кажется, у него самого нервы пошаливают.

Поднимаясь по лестнице, она ни разу не взглянула на мужа, но уже наверху повернула голову и посмотрела на него долгим испытующим взглядом так пристально, что мистеру Саттертуэйту стало не по себе.

Он отметил, что прощается с хозяйкой дома как-то смущенно.

— Будем надеяться, что новый год и в самом деле будет счастливым, — бодро проговорила леди Лора. — Хотя политическая ситуация, как мне кажется, чревата неопределенностью.

— Вы совершенно правы, — серьезно кивал мистер Саттертуэйт. — Совершенно правы.

— Остается пожелать, — не меняя тона, продолжала леди Лора, — чтобы у того, кто первым переступит порог нашего дома, были темные волосы. Вы ведь знаете примету, мистер Саттертуэйт? Нет? Вы меня удивляете! В Новом году первым в дом должен войти темноволосый — это приносит удачу. Господи, только бы дети не подсунули мне в постель какую-нибудь гадость! От них всего можно ожидать. Такие сорванцы!

И, с сомнением покачав головой, леди Лора величественно двинулась вверх по лестнице.

После ухода женщин кресла пододвинули поближе к пылающим поленьям.

— Ну, говорите, кому сколько! — радушно объявил хозяин, поднимая графин с виски.

Выяснили, «кому сколько», и разговор вновь вернулся к запретной ранее теме.

— Саттертуэйт, вы ведь знали Дерека Кейпела? — спросил Конуэй.

— Да, немного.

— А вы. Портал?

— Нет! Никогда не встречал.

Ответ Алекса Портала прозвучал так неожиданно резко, что мистер Саттертуэйт с удивлением на него посмотрел.

— Не выношу, когда Лора заводит этот разговор, — неторопливо начал Ившем. — Тогда, после случившегося, дом ведь продали какому-то крупному заводчику. А через год он вдруг съехал — что-то ему тут не понравилось. Люди, разумеется, тотчас принялись сочинять всякую чушь насчет привидений и тому подобного, и про дом пошла дурная слава. Вскоре как раз Лора уговорила меня баллотироваться от Западного Кидлби — нам, понятно, пришлось перебираться в эти края. Надо сказать, подыскать здесь что-нибудь подходящее оказалось не так-то просто. А Роистой продавался недорого, вот, в конце концов, я его и купил. Все эти сказки о привидениях, конечно, чушь несусветная — но, однако, мало радости без конца выслушивать напоминания о том, что в этом самом доме — в твоем доме — застрелился твой собственный друг. Бедняга Дерек!.. Так мы и не узнаем, почему он это сделал.

— Не он первый, не он последний, — сумрачно заметил Алекс Портал. — И до него многие стрелялись, не объяснившись.

С этими словами он поднялся, чтобы щедрою рукой плеснуть себе еще виски.

«Да, с ним явно творится что-то неладное, — сказал себе мистер Саттертуэйт. — Знать бы, в чем тут дело».

— Боже правый, ну и ночка! — заметил Конвей. — Слышите, как воет?

— Отменная погодка для привидений! — с беспечным смешком отозвался Портал. — Вот уж, наверное, все бесы из преисподней повылезали.

— Послушать леди Лору, так самый чернявый из них должен принести нам удачу, — рассмеялся Конуэй. — Но тихо!.. Что это?

Ветер еще раз жутко взвыл, и, когда все стихло, со стороны запертого парадного явственно послышались три глухих удара: кто-то стучал в дверь.

Все замерли.

— Кого это принесло среди ночи? — воскликнул Ившем.

Гости переглянулись.

— Слуги уже спят, — сказал Ившем. — Пойду отопру.

Он решительно направился к выходу, немного повозился с тяжелыми засовами и наконец открыл дверь. С улицы ворвался порыв ледяного ветра.

В дверном проеме вырисовывался силуэт высокого стройного мужчины. Из-за причудливой игры света, падающего через витраж над дверью, мистеру Саттертуэйту в первую секунду показалось, что на пришельце костюм всех цветов радуги. Но незнакомец уже шагнул в холл — он оказался худощавым брюнетом в обычной дорожной куртке.

— Прошу простить меня за вторжение, — ровным благозвучным голосом заговорил он. — У меня сломалась машина. Собственно, неисправность пустяковая — шофер сам справится, и все же ему придется с ней повозиться как минимум полчаса, а на дворе чертовский холод…

Едва он умолк. Ившем поспешил перехватить инициативу.

— Холод, да еще какой! Заходите, выпьете с нами. С машиной помощь не требуется?

— Нет-нет, спасибо. Шофер знает свое дело. Кстати, моя фамилия Кин — Арли Кин.

— Садитесь, мистер Кин, — пригласил Ившем. — Сэр Ричард Конуэй, мистер Саттертуэйт. Ившем, к вашим услугам.

Мистер Кин раскланялся с присутствующими и сел в кресло, придвинутое гостеприимным хозяином. Теперь блики от огня не попадали на его лицо, и, вероятно, от этого оно казалось неподвижным как маска.

Ившем подбросил в камин несколько поленьев.

— Выпьете?

— Благодарю.

Поднимая бокал, Ившем спросил:

— Приходилось вам раньше бывать в наших краях, мистер Кин?

— Да, я проезжал здесь несколько лет назад.

— Вот как?

— Тогда еще этот дом принадлежал человеку по фамилии Кейпел.

— Верно, — кивнул Ившем. — Бедный Дерек Кейпел. Вы были знакомы?

— Да, я знал его.

Тут характер общения Ившема с гостем претерпел неуловимое изменение, заметное разве что для истинного знатока английского менталитета. Если до сего момента в тоне хозяина присутствовала некоторая сдержанность, то теперь от нее не осталось и следа. Мистер Кин знал Дерека Кейпела! Он был другом друга — и как таковой заслуживал полного и безусловного доверия.

— Поразительное дело, — признался Ившем. — Мы как раз об этом говорили. Сказать по чести, так не хотелось покупать этот дом! Отыщись тогда хоть что-нибудь подходящее… Но ничего не нашлось. Когда он застрелился, я ведь был здесь — Конуэй, кстати, тоже — и ей-богу, я теперь все время боюсь, что его призрак разгуливает по дому.

— Да, необъяснимый случай, — как-то особенно медленно сказал мистер Кин и умолк — точно актер, произнесший важную реплику.

— Необъяснимый — это мягко сказано! — вмешался Конуэй. — Тайна покрытая мраком — вот как это называется. Как тайной была, так тайной и останется.

— Кто знает! — уклончиво заметил мистер Кин. — Простите, что вы оказали, сэр Ричард?

— Я говорю — поразительно! Представьте: мужчина в расцвете сил — счастливый, жизнерадостный, абсолютно беззаботный — ужинает с пятью-шестью приятелями; за ужином весел, полон планов на будущее. И вдруг встает из-за стола, идет в свою комнату, вынимает из ящика револьвер и стреляется. Зачем? Почему? Никто не знает — и не узнает уже никогда.

— Ну, сэр Ричард! — с улыбкой возразил мистер Кин. — Так уж и никогда!

Конуэй недоуменно уставился на него.

— Простите, не понял! Что вы хотите этим сказать?

— Если объяснение пока не найдено — разве это значит, что его никогда не будет?

— Ах, да полно вам! Вовремя не разобрались — а через десять лет и подавно уже концов не найдешь!

Мистер Кин покачал головой.

— Не могу с вами согласиться. В истории, например, происходит как раз обратное: любой историк гораздо точнее опишет вам век минувший, чем тот, в котором живет. Вопрос тут в том, чтобы взглянуть на события с известного расстояния, оценить их истинные масштабы — вопрос относительности, если угодно.

Лицо Алекса Портала болезненно дернулось.

— Вот именно, мистер Кин! — подавшись вперед, выкрикнул он. — Именно так! Время не снимает проблемы, только они предстают в другом свете, под иным углом.

Ившем снисходительно улыбнулся.

— Так вы что же, мистер Кин, хотите сказать, что, займись мы сейчас расследованием, так сказать, причин смерти Дерека Кейпела, мы могли бы с таким же успехом докопаться до истины, как и десять лет назад?

— С гораздо большим успехом, мистер Ившем! Отпадает поправка на эмоции, и теперь вы уже способны вспомнить события и факты как таковые, вне их субъективной интерпретации.

Ившем недоверчиво хмурился.

— Конечно, понадобится какой-то исходный пункт, — тем же негромким и ровным голосом продолжал мистер Кин. — Как правило, это версия. У вас ведь наверняка есть какая-нибудь версия? Например, у вас, сэр Ричард?

Конуэй задумчиво сдвинул брови.

— Вообще-то есть, конечно, — неуверенно начал он. — Мы думали… да, мы все думали, что в этом деле должна быть замешана… женщина. Обычно ведь как бывает — или женщина, или деньги, так ведь? Ну, с деньгами никаких осложнений быть не могло, с этим у Дерека было все в порядке. Вот и выходит — что же тогда?

Мистер Саттертуэйт вздрогнул. Он немного подался вперед, чтобы вставить в разговор и собственную реплику, но вдруг разглядел наверху, на галерее, неподвижную женскую фигуру. Женщина застыла в неудобной позе, стоя на коленях и прижавшись к перилам, так что заметить ее можно было лишь с того места, где сидел мистер Саттертуэйт. Она явно прислушивалась к их разговору и была так неподвижна, что мистер Саттертуэйт подумал: а не мерещится ли ему все это?

Однако старинный узор на парче ее платья не оставлял сомнений: то была Элинор Портал.

И тут все события этой ночи как бы встали на свои места: мистер Кин был здесь отнюдь не случайным гостем — скорее актером, чей выход на сцену неминуемо должен был последовать за известной репликой… Да, в большой ройстонской зале разыгрывалась драма, ничуть не менее животрепещущая оттого, что одного из актеров уже нет в живых. А в том, что Дерек Кейпел играл в этой пьесе далеко не последнюю роль, мистер Саттертуэйт был глубоко убежден.

И — опять-таки внезапно — на него сошло озарение. Мистер Кин — вот кто все это устроил! Это он ставит пьесу, он раздает актерам текст. Он, находясь в самой сердцевине тайны, дергает за веревочки и приводит марионеток в движение. Он знает все — даже о той несчастной, что застыла сейчас наверху, прижавшись к перилам галереи. Да, он знает все!

Мистер Саттертуэйт из своего уютного кресла с интересом следил за развитием сюжета. Мистер Кин водил кукол, спокойно и умело дергая за нужные веревочки.

— Женщина? — задумчиво проговорил он. — Что ж, это возможно. А за ужином не было разговора о какой-нибудь женщине?

— В том-то и дело, что был! — воскликнул Ившем. — Он ведь объявил нам о своей помолвке, вот в чем весь ужас! Такой был окрыленный… Сказал, правда, что официальное объявление делать еще рано, но вполне определенно намекнул, что намерен вскоре сбросить шкуру старого холостяка.

— Мы, конечно, сразу догадались, кто она, — сказал Конуэй. — Марджори Дилк. Славная была девушка.

Настал, по-видимому, черед мистера Кина высказаться, но он молчал, и его молчание казалось отчего-то многозначительным, будто он подвергал сомнению услышанное. В конце концов Конуэй не выдержал затянувшейся паузы.

— Тогда кто же это мог быть? А, Ившем?

— Не знаю, — медленно заговорил Ившем. — Так… Как же он тогда выразился? Вроде бы хочет сбросить холостяцкую шкуру… но не имеет права назвать имя невесты без ее позволения… а позволить она пока не может. Еще, помню, говорил, что ему невероятно повезло. И что пусть его лучшие друзья знают, что через год в это же самое время он уже будет счастливым супругом. Мы, конечно, решили, что это Марджори. Они ведь дружили, часто встречались.

— Вот только… — начал Конуэй и осекся.

— Что «только», Дик?

— Я хочу сказать, странно все-таки: ведь будь это Марджори, тогда почему сразу не объявить о помолвке? С чего бы это им скрываться? Нет, скорее уж его избранница была женщина замужняя — скажем, разводилась в тот момент с супругом или только что овдовела.

— Да, верно, — кивнул Ившем. — В таком случае о помолвке напрямик не объявишь. И еще, я вот сейчас начинаю припоминать, и выходит, что в последнее время они с Марджори особенно и не виделись. За год до этого — да. А тогда я, помню, еще удивлялся: с чего это они друг к другу охладели?

— Любопытно, — заметил мистер Кин.

— Да-да! Можно было подумать, что кто-то встал между ними.

— Другая женщина, — задумчиво произнес Конуэй.

— Нет, ей-богу, — продолжал Ившем. — Дерек в тот вечер разошелся прямо-таки до неприличия — шумел, веселился. Будто пьян был от счастья. И в то же время — мне трудно это выразить, но — держался он как-то… вызывающе, что ли.

— Как человек, бросивший вызов судьбе, — угрюмо закончил Алекс Портал.

О ком это он — о Дереке Кейпеле? Или о себе? Поглядывая на Портала, мистер Саттертуэйт все больше склонялся к последнему.

Да, вот кого ему с самого начала напоминал Алекс Портал — человека, бросившего вызов судьбе.

От этих соображений его затуманенная изрядным количеством выпитого виски мысль неожиданно метнулась к предмету его тайных наблюдений.

Мистер Саттертуэйт поднял глаза. Она все еще была там — смотрела, слушала, такая же неподвижная, застывшая — словно неживая.

— Вот именно, — отозвался Конуэй. — Кейпел и правда был что-то уж чересчур возбужден — я бы сказал, как игрок, который поставил на карту все, — и неожиданно выиграл, хотя шансы имел почти нулевые.

— Может, набирался мужества перед последним решительным шагом? — предположил Портал и, словно повинуясь некой ассоциации, немедленно поднялся за новой порцией виски.

— Ну уж нет, — резко возразил Ившем. — Я поклясться готов, что у него на уме не было ничего подобного. Конуэй прав: Дерек смахивал на игрока, который рискнул, выиграл и никак не мог поверить в свою удачу.

— Да, но через десять минут… — Конуэй обескураженно развел руками.

Помолчали. Наконец Ившем хлопнул ладонью по столу.

— Что-то должно же было произойти за эти десять минут! — воскликнул он. — Должно! Но что? Давайте по порядку. Вот мы сидим, разговариваем. Вдруг посреди разговора Кейпел встает и выходит из комнаты…

— Зачем? — спросил мистер Юш.

Вопрос, казалось, привел Ившема в замешательство.

— Простите, что вы сказали?

— Я просто спросил зачем, — ответил мистер Кин. Ившем нахмурился, припоминая.

— Вроде бы ничего существенного — так нам казалось в тот момент. Ах да! Принесли почту. Помните, зазвонил колокольчик, и мы еще все так радовались? Мы ведь три дня сидели без новостей. Тогда как раз бушевала пурга, самая снежная за последние несколько лет. Из-за заносов ни газеты, ни письма не доставлялись. Кейпел пошел узнать, нет ли наконец чего-нибудь, — и вернулся с целым ворохом писем и газет. Развернул газету, просмотрел новости, потом взял письма и поднялся наверх. А минуты через три мы услышали выстрел. Необъяснимо! Совершенно необъяснимо.

— Что ж тут необъяснимого, — пожал плечами Портал. — Просто в каком-то письме содержалось неожиданное известие, вот и все. По-моему, вполне очевидно.

— Ну, не думаете же вы, что такая простая мысль не Пришла нам в голову. Следователь, кстати, тоже с этого начал. Но все дело в том, что Кейпел не вскрыл ни единого письма! Все они остались лежать нераспечатанными на туалетном столике.

Портал был явно обескуражен.

— Но может быть, он все-таки какое-то письмо вскрыл? Прочитал, а потом уничтожил?

— Нет, это исключено. Конечно, это было бы самое удобное объяснение, но письма, все до единого, остались нераспечатанными. Он ни одно не разорвал, не сжег… Да в комнате и огня не было.

Портал покачал головой.

— Как странно!

— Вообще все это было жутко, — тихо сказал Ившем. — Мы с Конуэем услышали выстрел, побежали наверх, а там… Ужас!

— Полагаю, вам ничего не оставалось, как позвонить в полицию? — спросил мистер Кин.

— В Ройстоне тогда еще не было телефона, его провели сюда уже после того, как мы купили дом. А в тот вечер здесь совершенно случайно оказался местный констебль. Накануне заблудился любимый пес Кейпела — помните, Конуэй, его вроде бы звали Бродяга? — его чуть пургой не замело. На улице на него наткнулся извозчик, вытащил из сугроба и отвез в полицейский участок. Там Бродягу узнали, и констебль по пути заглянул в Ройстон сообщить об этом. Он вошел на кухню как раз за минуту до того, как раздался выстрел, — так что полицию вызывать не пришлось.

— Боже, какая была метель! — снова заговорил Конуэй. — Ведь тогда, кажется, тоже было начало января?

— Скорее, уже февраль. Да, мы как раз собирались ехать за границу.

— Да нет, я точно помню, что январь! Мой скакун, Нед — помните моего Неда? — захромал в конце января, так это уже после всех этих событий!

— Тогда, значит, самый конец января. Надо же, как все забывается! Прошло каких-то несколько лет, и так трудно вспомнить, когда что было.

— Да, трудное дело, — согласился мистер Кин. — Разве что отыщется какое-нибудь заметное событие — для ориентира — скажем, покушение на монарха или какое-нибудь шумное дело об убийстве.

— Ну конечно! — вскричал Конуэй. — Все же случилось как раз перед делом Эпплтона!

— А не после?

— Нет-нет! Вспомните: Кейпел бывал у Эпплтонов и, кстати, гостил у них и той весной, за неделю до смерти старика. Однажды зашел о них разговор, и Дерек все удивлялся, как только его жена — такая молодая, красивая — выносит этого старого скрягу. Тогда еще не было подозрений, что она же сама его и прикончила.

— Черт, а ведь верно! Я сейчас припоминаю, как читал в газете: «Получено разрешение на эксгумацию[214] трупа», — как раз в тот злополучный день. Помню еще, голова у меня была занята этим — но только наполовину, а вторая половина все не могла опомниться от изумления: как это так — несчастный Дерек лежит там наверху совсем один, мертвый…

— Любопытная вещь, — заметил мистер Кин. — В самые критические минуты наше сознание непременно выхватывает из происходящего какую-нибудь незначительную деталь, а потом упрямо возвращается к ней снова и снова, словно она неотделима от переживаний того момента. Какой-нибудь пустяк, рисунок на обоях — а ни за что потом не выкинешь из головы.

— Интересно, что вы именно сейчас об этом заговорили, мистер Кин, — сказал Конуэй. — Мне как раз в этот момент вдруг показалось, что я снова в комнате Дерека Кейпела. Он лежит мертвый у моих ног, а за окном передо мной огромное дерево и тень от него на снегу. Вот так все и стоит перед глазами — лунный свет, снег и на снегу — тень от дерева. Ей-богу, мог бы все это нарисовать по памяти, а ведь в ту минуту я и думать не думал, что смотрю на какое-то дерево.

— Он, кажется, занимал большую комнату над парадным? — уточнил мистер Кин.

— Ну да. А дерево — это тот огромный бук, что растет у дороги на повороте к Ройстону.

Мистер Кин удовлетворенно кивнул. Мистер Саттертуэйт испытывал странное волнение. Он нисколько не сомневался, что каждое слово, каждая нотка в голосе мистера Кина исполнена тайного смысла, что он к чему-то клонит — мистер Саттертуэйт не мог еще точно определить, к чему, но ведущая роль ночного гостя в этом спектакле не вызывала сомнений.

После недолгого молчания Ившем вернулся к разговору об Эпплтонах.

— Припоминаю теперь, какой был шум вокруг этого дела. Ее ведь, кажется, оправдали? Надо же, такая интересная блондинка…

Глаза мистера Саттертуэйта, почти против его воли, обратились туда, где у перил застыла коленопреклоненная фигура. Действительно ли она сжалась, как от удара, или ему почудилось? Как почудилось, что чья-то рука плавно, как дирижерская палочка, скользнула вверх и замерла у края стола.

Послышался звон разбитого стекла. Это Алекс Портал опять собирался наполнить свою рюмку — но выронил графин.

— Ах… простите! И как это я…

— Ничего, дружище, — прервал, его Ившем. — Пустяки. Однако любопытно: миссис Эпплтон — она ведь, помнится, тоже тогда разбила графин? Тот самый, из-под портвейна.

— Да. Старик имел обыкновение каждый вечер за ужином пить портвейн — одну рюмку, ни больше ни меньше. А на другой день после его смерти кто-то из слуг видел, как она вынесла графин на улицу и грохнула его оземь. Ясное дело, поползли слухи. Все ведь знали, что ей за ним несладко жилось. Молва об этом распространялась все дальше и дальше — и в конце концов его родственники потребовали произвести эксгумацию. И точно, выяснилось, что старик таки был отравлен. Мышьяком, кажется?

— Нет, вроде бы стрихнином. Впрочем, мышьяком, стрихнином — не все ли равно: яд есть яд! И кроме нее, подсыпать его было некому. Миссис Эпплтон, правда, выиграла процесс. Но оправдали ее не потому, что она смогла представить убедительные доказательства своей невиновности, а скорее от недостатка улик. Повезло, одним словом. Да, тут уж не приходилось сомневаться, чьих рук это дело. А что с ней было после?

— Кажется, уехала в Канаду. А может, в Австралию? Там у нее нашелся то ли дядя, то ли еще какой родственник, предложил поселиться у него. А что ей еще оставалось делать?

Мистер Саттертуэйт никак не мог отвести взгляд от правой руки Алекса Портала, сжимающей бокал. Как он в него вцепился!

«Господи, еще немного — и он его раздавит, — подумал мистер Саттертуэйт. — Однако все это ужасно любопытно!»

Ившем поднялся налить себе виски.

— Увы, не очень-то мы подвинулись в выяснении причин самоубийства, — заметил он. — Что ж, мистер Кин, расследование можно считать неудавшимся?

Мистер Кин рассмеялся Странный это был смех, высокомерный — и вместе с тем печальный. Всем стало не по себе.

— Прошу прощения, мистер Ившем, — заговорил он, — но вы все еще живете прошлым. Вам по-прежнему мешает ваше предвзятое мнение. Я же здесь человек посторонний, почти случайный. Я вижу одни только голые факты.

— Факты? — недоумевающе переспросил Ившем.

— Ну да, факты.

— Что значит — вы видите факты?

— Это значит, что я вижу ряд последовательных событий, которые вы же мне и обрисовали, но сами не вполне уяснили себе их значение. Вернемся еще раз на десять лет назад и попробуем взглянуть на происшедшее непредвзято и без эмоций. Что же мы видим?

Мистер Кин встал и вмиг оказался где-то очень высоко, гораздо выше сидящих. Огонь взметнулся за его спиной.

— Вы ужинаете, — завораживающе-тихим голосом продолжал он. — Дерек Кейпел сообщает вам о помолвке — с Марджори Дилк, как вы подумали в тот момент, хотя сейчас уже не очень в этом уверены. Все замечают, что он необычайно возбужден — как человек, сыгравший ва-банк, который, по вашим же словам, выиграл при шансах почти нулевых. Раздается звонок в дверь. Он выходит и тут же возвращается с накопившейся за три дня почтой. Писем он не трогает, но газету, как вы сами сказали, просматривает. Прошло уже десять лет, и мы не можем теперь знать, о чем в ней говорилось — о землетрясениях ли на другом конце света или о местных политических кризисах. Нам достоверно известно содержание лишь одной маленькой заметки — а именно той, в которой сообщалось, что три дня назад Министерство внутренних дел санкционировало эксгумацию трупа мистера Эпплтона…

— Что?!

— Дерек Кейпел поднимается к себе и видно что-то из окна своей комнаты, — продолжал мистер Кин. — Со слов Ричарда Конуэя нам известно, что окно не было задернуто и что оно выходит на подъездную дорогу. Что же он увидел? Что он мог увидеть такого, что заставило его расстаться с жизнью?

— Да говорите же яснее! Что такого он мог там увидеть?

— Думаю, — отвечал мистер Кин, — что он увидел там полицейского. Того самого, который зашел сообщить насчет собаки — но Кейпел-то об этом не знал! Он просто увидел полицейского — и все.

Над залой повисла долгая пауза — словно всем требовалось время, чтобы переварить услышанное.

— Боже мой! — наконец прошептал Ившем. — Не хотите же вы сказать, что Дерек?.. Но его же не было там в день смерти старика! Эпплтон находился дома вдвоем с женой…

— Но он мог гостить у них, например, за неделю до этого. Соединения стрихнина, за исключением гидрохлорида, плохо растворимы, следовательно, если подсыпать яд в графин с портвейном, то он почти весь опустится на дно и попадет в самую последнюю рюмку — а свою последнюю рюмку портвейна старик мог выпить и через неделю после отъезда Дерека Кейпела.

Глаза Портала налились кровью.

— Но зачем она разбила графин? — рванувшись вперед, прохрипел он. — Зачем, а? Скажите, зачем?

Тут мистер Кин в первый раз обратился непосредственно к мистеру Саттертуэйту:

— Мистер Саттертуэйт! У вас, мне думается, богатый жизненный опыт. Возможно, вы объясните нам, зачем она это сделала?

Голос мистера Саттертуэйта слегка дрогнул. Наконец-то настал его черед: теперь он тоже был актером, а не зрителем, и ему предстояло произнести одну из ключевых реплик в этой пьесе.

— Насколько я понимаю, — скромно начал он, — Дерек Кейпел был ей… небезразличен. Поэтому — как женщина, я полагаю, порядочная — она попросила его уехать. Когда неожиданно скончался ее супруг, она кое-что заподозрила и, дабы спасти любимого человека, уничтожила возможную улику. Позднее он, вероятно, убедил ее, что все ее подозрения безосновательны, и она даже согласилась выйти за него замуж. Но и тогда она все еще сомневалась — женщины, как мне кажется, многое чувствуют инстинктивно.

Мистер Саттертуэйт сыграл отведенную ему роль. Внезапно тишину нарушил долгий сдавленный вздох.

— Господи! — подскочил Ившем. — Что это?

Мистер Саттертуэйт мог бы, конечно, ответить, что это Элинор Портал на галерее, но природный артистизм не позволил ему испортить такую эффектную сцену. Мистер Кин улыбался.

— Моя машина, наверное, уже готова. Благодарю за гостеприимство, мистер Ившем. Думаю, мне удалось кое-что сделать для нашего покойного друга.

Все смотрели на него в немом изумлении.

— А вы не задумывались об этой стороне вопроса? Он ведь любил эту женщину — любил настолько, что ради нее пошел даже на убийство. Когда его настигло, как он полагал, возмездие, он покончил с собой. Только вот не предусмотрел, что ей придется за все расплачиваться.

— Но ее оправдали, — пробормотал Ившем.

— Оправдали за недостатком улик? Сдается мне — хотя, возможно, я и ошибаюсь — что она и сейчас еще… расплачивается.

Портал бессильно откинулся в кресле, закрыв лицо руками.

Кин обернулся к Саттертуэйту.

— До свидания, мистер Саттертуэйт. Вы, кажется, большой поклонник драматического искусства?

Мистер Саттертуэйт удивленно кивнул.

— Позволю себе порекомендовать вам Арлекинаду[215]. В наше время этот жанр тихо умирает — но, уверяю вас, он вполне заслуживает внимания. Его символика, пожалуй, несколько сложновата, и все же — бессмертные творения всегда бессмертны. Доброй вам ночи, господа! — Он шагнул за дверь, и разноцветные блики от витража снова превратили его костюм в пестрые шутовские лоскутья…

Мистер Саттертуэйт поднялся в свою комнату. Здесь было довольно светло, он пошел прикрыть окно. На дороге за окном маячил удаляющийся силуэт мистера Кина. Но вот из боковой двери выскользнула женская фигурка и устремилась вслед за ним. С минуту они о чем-то говорили, затем женщина повернулась и направилась к дому. Она прошла под самым окном, и мистер Саттертуэйт снова поразился, сколько жизни в ее лице. Она шла, как в счастливом, волшебном сне.

— Элинор! — раздался чей-то голос. То был Алекс Портал.

— Элинор, прости меня! Прости, ты говорила правду, но я — о Боже! — я так до конца и не поверил тебе…

Мистер Саттертуэйт, конечно, интересовался делами своих ближних, однако при этом он все же был джентльменом, что обязывало его закрыть окно. Так он и сделал.

Но пока он его закрывал — без лишней спешки, разумеется, — он слышал голос восхитительный и неповторимый:

— Знаю, Алекс, все знаю. Ты вынес адские муки — как я когда-то. Знаю, что значит любить — и при этом то верить, то не верить… А эти бесконечные сомнения — ты их отметаешь, а они снова и снова окружают тебя и глумятся над тобой… Все это мне знакомо. Но муки, которые я пережила с тобой, стократ сильнее. Ведь твое недоверие, твой страх отравляли нашу любовь. Этот человек — случайный прохожий — он спас меня. Пойми, я уже не могла этого вынести. Сегодня — сегодня ночью — я собиралась покончить с жизнью… Алекс… Алекс…


1930 г.


Тень на стекле

— Вот послушайте!

Отставив руку с газетой в сторону, леди Синтия Дрейдж зачитала:

«На этой неделе мистер и миссис Анкертон устраивают прием гостей. В Гринуэйз съедутся: леди Синтия Дрейдж, мистер и миссис Ричард Скотт, кавалер ордена „За боевые заслуги“ майор Портер, миссис Стэйвертон, капитан Алленсон и мистер Саттертуэйт».

— Будем хоть знать, кого они наприглашали, — небрежно отбросив газету, заметила леди Синтия. — Да уж, в хорошенькой мы оказались компании!

Ответом ей был вопросительный взгляд собеседника — того самого мистера Саттертуэйта, чье имя фигурировало последним в списке гостей. О нем говорили, что если уж он появляется в доме новоиспеченных нуворишей, то, значит, либо там отменное угощение, либо же события вот-вот примут драматический оборот. Мистера Саттертуэйта несказанно занимали комедии и трагедии из жизни его ближних.

Леди Синтия, особа средних лет с грубоватыми чертами и изрядным слоем грима на лице, кокетливо ударила его своим наимоднейшим зонтиком, изящно покоившимся у нее на коленях.

— Ну полно, не притворяйтесь! Вы прекрасно меня понимаете. Подозреваю, вы и явились сюда только затем, чтобы получить удовольствие от скандала.

Мистер Саттертуэйт энергично запротестовал. Он и понятия не имеет, о чем это она!

— Не о чем, а о ком! О Ричарде Скотте. Или, может, вы о нем впервые слышите?

— Нет, конечно, не впервые. Он ведь, кажется, охотник на крупного зверя?

— Вот-вот! «На медведя, на тигра и прочее» — как в песенке. Сейчас, правда, за ним самим все охотятся — каждый норовит затащить его в свою гостиную. Анкертоны небось из кожи лезли, чтобы заманить его к себе, да еще с молодой женой. Она прелестное дитя, просто прелестное! Но такая наивная, ей же всего двадцать — а ему должно быть не меньше сорока пяти.

— Миссис Скотт действительно очень мила, — согласился мистер Саттертуэйт.

— Да, бедняжка!

— Почему — бедняжка?

Леди Синтия бросила на него укоризненный взгляд и продолжала, словно не слыша вопроса.

— Ну, Портер тут вообще ни при чем; он типичный африканский охотник — этакий суровый, солнцем опаленный — как положено. Они с Ричардом Скоттом, говорят, друзья до гроба и всякое такое — хотя Скотт, конечно, всегда и во всем был первым. Да, кстати, они ведь как будто и в тот раз охотились вместе…

— В какой — тот?

— В тот самый! Когда с ними ездила миссис Стэйвертон. Нет, сейчас вы мне скажете, что и о миссис Стэйвертон никогда не слышали!

— О миссис Стэйвертон слышал, — с некоторой неохотой признался мистер Саттертуэйт, и они с леди Синтией переглянулись.

— Как это похоже на Анкертонов! — снова запричитала последняя. — Они никогда не станут приличными людьми — светскими то есть. И надо же было умудриться пригласить этих двоих одновременно! Слышать-то они, конечно, слышали и о том, что миссис Стэйвертон тоже много ездила, охотилась, и про книгу ее слышали — и прочая, и прочая. Но разве наши хозяева способны сообразить, чем чреваты такие встречи? Я сама с ними возилась весь прошлый год. Вы не представляете, как я намучилась! Их постоянно надо было одергивать, втолковывать, что-де «это нельзя! То нельзя!». Слава Богу, теперь все уже позади. Да нет, мы не ссорились — упаси Бог, я вообще ни с кем не ссорюсь! — но пусть теперь ими займется кто-нибудь другой. Я всегда говорила, что вульгарность я еще могу стерпеть, но скаредность — никогда.

После этого довольно загадочного высказывания леди Синтия некоторое время помолчала, словно заново переживая скаредность Анкертонов, проявленную, вероятно, по отношению к ней самой.

— Если бы я до сих пор их наставляла, — продолжила она наконец, — я заявила бы им ясно и определенно: нельзя приглашать миссис Стэйвертон вместе со Скоттами! У нее с мистером Скоттом был однажды… — И она многозначительно умолкла.

— А был ли он у них? — спросил мистер Саттертуэйт.

— В Центральной Африке-то, во время их так называемой «охоты»? Ну-у, милый вы мой! Это же всем известно. Меня только поражает, как это у нее хватило наглости принять приглашение Анкертонов.

— Может, она не знала, что Скотты тоже будут? — предположил мистер Саттертуэйт.

— Да нет, боюсь, что знала!

— Вы полагаете?..

— Я полагаю, что она опасная женщина — такая ни перед чем не остановится. Не хотела бы я сейчас оказаться на месте Ричарда Скотта!

— А думаете, его жена ни о чем не знает?

— Совершенно в этом уверена. Но рано или поздно ее просветят, найдется доброжелатель. А-а, вот и Джимми Алленсон! Милый молодой человек! Он спас меня прошлой зимой в Египте — я там чуть не умерла от скуки. Эй, Джимми, идите-ка скорее к нам!

Капитан Алленсон тут же подошел и уселся на газоне подле нее. Это был тридцатилетний красавец с располагающей белозубой улыбкой.

— Хорошо, хоть вы меня позвали, — заметил он. — Скотты воркуют как голубки — я при них — третий лишний, Портер пожирает «Филд»[216]. Мне уже грозила смерть от тоски в обществе нашей милейшей хозяйки.

Джимми Алленсон и леди Синтия рассмеялись. Мистер Саттертуэйт хранил серьезность: в некоторых отношениях он был до того старомоден, что обычно позволял себе потешаться над хозяевами только уехав домой.

— Бедный Джимми! — посочувствовала леди Синтия.

— Где уж тут приличия блюсти, лишь бы ноги унести! Чуть не пришлось выслушать предлинную историю о фамильном призраке.

— Призрак Анкертонов! — воскликнула леди Синтия. — Какая прелесть!

— Призрак не Анкертонов, а призрак Гринуэйзов, — поправил ее мистер Саттертуэйт. — Они купили его вместе с домом.

— Ах да, — сказала леди Синтия. — Теперь припоминаю. Но он ведь как будто цепями не звенит? Просто маячит в окне, и все.

— Как это — в окне? — заинтересовался Джимми Алленсон.

Но мистер Саттертуэйт не ответил. Через голову Джимми он смотрел на дорожку. Со стороны дома к ним приближались трое: двое мужчин и между ними стройная молодая женщина. Мужчины на первый взгляд были очень похожи друг на друга: оба высокие, темноволосые с бронзовыми лицами и живыми глазами — однако при ближайшем рассмотрении выяснялось, что сходство их кажущееся. Во всем поведении Ричарда Скотта, знаменитого охотника и путешественника, проявлялась яркая индивидуальность; он просто лучился обаянием. Джон Портер, его друг и товарищ по охоте, держался гораздо скромнее, к тому же был покрепче сложен, имел бесстрастное, маловыразительное лицо с почти неподвижными чертами и серые задумчивые глаза. Он, видимо, вполне довольствовался ролью второй скрипки при своем друге.

А между мужчинами шла Мойра Скотт, которая всего три месяца назад звалась Мойрой О'Кеннел: легкая девичья фигурка, мечтательный взгляд больших карих глаз и нимб золотисто-рыжих волос.

«Совсем еще ребенок, — отметил про себя мистер Саттертуэйт. — Кто же посмеет причинить ей боль? Как бы это было гнусно!»

Леди Синтия приветствовала подошедших взмахом своего бесподобного зонтика.

— Садитесь и не мешайте слушать, — приказала она. — Мистер Саттертуэйт рассказывает о призраке.

— Обожаю истории о призраках! — сказала Мойра Скотт и опустилась на траву.

— Призрак дома Гринуэйзов? — спросил Ричард Скотт.

— Да. Вы тоже о нем слышали?

Скотт кивнул.

— Я бывал здесь прежде — до того, как Эллиотам пришлось продать дом, — пояснил он. — «Следящий Кавалер»[217], — так он у них, по-моему, зовется?

— Следящий Кавалер, — завороженно повторила его жена. — Как интересно! Пожалуйста, продолжайте!

Но продолжать мистеру Саттертуэйту, по-видимому, расхотелось. Он уверил миссис Скотт, что во всей этой истории нет решительно ничего интересного.

— Ну вот, Саттертуэйт, вы и попались! — усмехнулся Ричард Скотт. — Своим нежеланием говорить вы вконец ее заинтриговали.

По общему требованию мистеру Саттертуэйту пришлось продолжить.

— Право же, ничего интересного, — оправдывался он. — Насколько я понимаю, это история кавалера — какого-то дальнего предка Эллиотов. Его жена завела себе любовника из «круглоголовых»[218]. Любовник убил мужа, и преступная парочка бежала. Но, покидая эти места, беглецы в последний раз обернулись и увидели наверху, в окне той комнаты, где произошло убийство, лицо убитого мужа: он неотрывно следил за ними. Вот такова легенда, ну, а сам призрак — это всего-навсего расплывчатое пятно на оконном стекле в той самой комнате: с близкого расстояния оно почти неразличимо, но издали создается полное впечатление, что из-за стекла на вас глядит мужское лицо.

— Это которое окно? — оборачиваясь на дом, спросила миссис Скотт.

— Оно с противоположной стороны, — сказал мистер Саттертуэйт. — И уже много лет — точнее говоря, лет сорок — как забито изнутри досками.

— Зачем же было забивать? Вы ведь вроде бы говорили, что призрак по дому не бродит?

— Он и не бродит, — заверил ее мистер Саттертуэйт. — А забили… ну, вероятно, просто из суеверия.

Затем он довольно искусно свернул разговор на другие темы. Джимми Алленсон, к примеру, оказался не прочь порассуждать о египетских прорицателях, гадающих на песке.

— Мошенники они все! Напустят туману, наговорят с три короба о прошлом, а спросишь о будущем — ни гуту!

— Мне почему-то казалось — наоборот, — заметил Джон Портер.

— По-моему, у них там вообще запрещено предсказывать будущее, — вмешался в разговор Ричард Скотт. — Мойра как-то упросила цыганку ей погадать, так та взглянула на ее руку, вернула шиллинг и сказала, что ничего не разберет — или что-то в этом духе.

— Может, она увидела там что-нибудь страшное и не хотела мне говорить, — сказала Мойра.

— Не сгущайте краски, миссис Скотт, — беспечно отозвался Алленсон. — Лично я отказываюсь верить в вашу несчастливую звезду.

«Как знать, как знать…» — подумал про себя мистер Саттертуэйт — и поднял глаза.

Со стороны дома приближались еще две женщины: маленькая черноволосая толстушка в неудачно выбранном наряде грязновато-зеленого цвета и ее спутница — высокая, стройная, в сливочно-белом платье. В первой мистер Саттертуэйт узнал хозяйку дома, миссис Анкертон, о второй он очень много слышал, но до сих пор ни разу еще не встречал.

— А вот и миссис Стэйвертон! — весьма довольным тоном провозгласила миссис Анкертон. — Ну, думаю, представлять никого не нужно — все и так друг друга прекрасно знают!

— Поразительная способность каждый раз сморозить самую чудовищную бестактность, — прошипела леди Синтия, но мистер Саттертуэйт ее не услышал: он смотрел на миссис Стэйвертон.

Гостья держалась легко и непринужденно. Небрежное:

— Привет, Ричард, сто лет с тобой не виделись. Прости, что не смогла приехать на свадьбу. Это твоя жена? Вы, наверное, уже устали знакомиться со старинными друзьями вашего мужа?

Ответ Мойры — сдержанный, несколько смущенный — и вот уже взгляд миссис Стейвертон обращен на другого старинного друга.

— Привет, Дюн! — В словах, произнесенных с той же легкостью, слышится и неуловимое отличие — теплота, которой не было прежде.

И наконец, внезапная улыбка, которая совершенно ее преобразила. Да, права леди Синтия: это опасная женщина! У нее светлые волосы, синие глаза — такие чистые краски нечасто встретишь среди сирен-обольстительнйц, — безмятежное, почти равнодушное лицо, медленная тягучая речь и ослепительная улыбка.

Айрис Стэйвертон села — и тут же оказалась в центре всеобщего внимания. Ясно было, что та же участь ожидала бы ее и в любой другой компании.

На этом месте мистера Саттертуэйта отвлекли от размышлений: майор Портер предложил прогуляться. Мистер Саттертуэйт — вообще-то не большой любитель прогулок — не стал возражать, и оба неторопливо двинулись по лужайке.

— Любопытную историю вы нам рассказали, — заметил майор.

— Пойдемте, покажу вам окно, — предложил мистер Саттертуэйт и повел своего спутника вокруг дома.

Вдоль западной стены Гринуэйза располагался аккуратный английский садик — его называли «Укромный», и не без основания: со всех сторон он был надежно укрыт густыми высокими зарослями остролиста[219], и даже ведущая в сад дорожка петляла между изгибами этой колючей зеленой изгороди.

Внутри, впрочем, было очень мило и веяло забытым очарованием строгих цветочных клумб, вымощенных плиткой дорожек и низких каменных скамеечек с искусной резьбой. Дойдя до середины сада, мистер Саттертуэйт обернулся и указал на дом. Почти все окна Гринуэйза выходили либо на север, либо на юг, здесь же, на узкой западной стене, виднелось только одно окно на втором этаже. Сквозь пыльные стекла, к тому же почти сплошь увитые плющом, можно было разглядеть лишь доски, которыми оно было забито изнутри.

— Вот, — сказал мистер Саттертуэйт. Запрокинув голову, Портер посмотрел наверх.

— Гм-м, вижу только какое-то белесоватое пятно на одном из стекол, больше ничего.

— Мы сейчас слишком близко от него, — заметил мистер Саттертуэйт. — На соседнем холме есть одна поляна, вот с нее все и можно увидеть.

Покинув вместе с майором «Укромный» сад, мистер Саттертуэйт резко свернул влево и углубился в лес. На него нашло вдохновение рассказчика, и он уже не замечал, что спутник его рассеян и почти не слушает.

— Когда это окно забили, пришлось, конечно, вместо него проделать другое, — объяснял он. — Новое окно выходит на юг, как раз на ту самую лужайку, где мы с вами только что были. Вот эту-то комнату, по-моему, и отвели Скоттам. Мне потому и не хотелось говорить при всех на эту тему. Ведь миссис Скотт могла разволноваться, узнав, что именно им досталась «комната с привидением».

— Да, понимаю, — сказал Портер. Мистер Саттертуэйт внимательно взглянул на него и понял, что из его рассказа майор не уловил ни слова.

— Очень любопытно, — сказал Портер и нахмурился. Наконец, хлестнув тростью по зеленым верхушкам наперстянки[220], он пробормотал: — Нельзя было ей приезжать. Нельзя!

Люди часто начинали говорить с мистером Саттертуэйтом в подобной манере. Он казался столь незначительным, что совершенно не воспринимался собеседником. Но слушать он умел как никто другой.

— Да, — повторил Портер. — Нельзя было ей приезжать!

Шестое чувство подсказывало мистеру Саттертуэйту, что речь идет отнюдь не о миссис Скотт.

— Полагаете, нельзя? — спросил он.

Портер медленно и зловеще покачал головой.

— В тот раз я ведь тоже был с ними, — глухо заговорил он, — со Скоттом и Айрис. Она удивительная женщина — и чертовски меткий стрелок. — Портер помолчал. — И как только Анкертонам пришло в голову пригласить их обоих? — неожиданно закончил он.

— По неведению, — пожал плечами мистер Саттертуэйт.

— Это плохо кончится, — сказал Портер. — Нам с вами нужно все время быть начеку и держаться к ним поближе.

— Но ведь не станет же миссис Стейвертон… — начал было мистер Саттертуэйт.

— Я говорю о Скотте, — прервал его майор Портер и, помолчав, добавил: — К тому же нельзя забывать и о миссис Скотт.

Мистер Саттертуэйт в общем-то и не забывал о миссис Скотт, но пока его собеседник о ней не упомянул, счел разумным промолчать, не говорить на эту тему.

— Когда Скотт познакомился со своей женой? — спросил он.

— Прошлой зимой в Каире. Все вышло так быстро: через три недели они объявили о помолвке, через шесть обвенчались.

— По-моему, она очень мила.

— Да, безусловно. И он ее просто обожает — но это ничего не меняет.

И снова он бормотал про себя: «Черт побери, зачем же она приехала…» — и было ясно, что под этим «она» майор Портер подразумевает вполне определенную женщину.

Тут как раз они выбрались на поляну, с которой открывался вид на Гринуэйз. Мистер Саттертуэйт остановился и с присущей всем гидам долей гордости протянул руку в направлении дома:

— Взгляните.

Сумерки быстро сгущались, но окно на втором этаже было еще вполне различимо, и там, за стеклом, совершенно отчетливо вырисовывался силуэт мужчины в рыцарской шляпе с плюмажем[221], эпохи Кавалеров.

— Любопытно, — усмехнулся Портер. — Действительно любопытно. А что, если стекло вдруг разобьется?

Мистер Саттертуэйт улыбнулся.

— А вот это и есть самое интересное. На моей памяти его меняли по меньшей мере раз одиннадцать, если не больше. Последний раз двенадцать лет назад. Тогдашний владелец дома решил «положить конец россказням». Но всякий раз результат был один и тот же: пятно появлялось снова. Не сразу: постепенно, мало-помалу — но, как правило, через месяц-другой оно было уже на месте.

Портер невольно вздрогнул. Только сейчас он действительно почувствовал интерес к рассказу своего спутника.

— Ну и дела! Чертовщина какая-то. А для чего доски изнутри?

— Видите ли, постепенно эту комнату стали считать проклятой, что ли. Сначала ее занимали Ившемы — и, как нарочно, перед самым их разводом. Потом какое-то время в ней жил Стэнли с женой — как раз тогда он и сбежал со своей певичкой.

Портер поднял брови.

— Вот как! Стало быть, опасно не для жизни, а для моральных устоев?

«А вот теперь Скотты, — подумал про себя мистер Саттертуэйт. — Не знаю, не знаю!»

Они молча повернули к дому. По дороге каждый думал о своем. Шли тихо, почти бесшумно ступая по траве, — и вот когда они уже подходили к дому — огибали зеленую стену остролиста — из глубины «Укромного» сада до них донесся звенящий, гневный голос Айрис Стэйвертон:

— Ты об этом еще пожалеешь! Да, пожалеешь!

Ей отвечал Ричард Скотт, но слишком тихо и невнятно, чтобы можно было что-то разобрать. Потом снова послышался голос женщины. Позже невольным свидетелям разговора пришлось вспомнить ее слова:

— Ревность! Она доводит человека до безумия! Да она и есть безумие! Она ведь и на убийство толкнуть может. Берегись же, Ричард, заклинаю тебя, берегись!

В следующее мгновение она появилась на дорожке перед майором и мистером Саттертуэйтом и, ничего не видя перед собой, словно невменяемая, кинулась к дому.

Мистер Саттертуэйт снова вспомнил, что сказала о ней леди Синтия. Опасная женщина! Впервые он почувствовал неумолимое приближение трагедии, которую невозможно ни предотвратить, ни избежать.

Впрочем, уже к вечеру он устыдился собственных страхов. Чего, собственно, беспокоиться? Миссис Стейвертон небрежно-равнодушная, как прежде, не проявляла никаких признаков волнения. Мойра Скотт держалась все так же мило и непосредственно. Кстати, обе женщины прекрасно ладили между собой. Сам Ричард Скотт разговаривал громко и оживленно. Словом, все было очень мило.

Озабоченной выглядела одна лишь хозяйка, дородная миссис Анкертон. Она долго поверяла свои горести мистеру Саттертуэйту.

— Вы как хотите, но меня просто дрожь берет. И, скажу вам по секрету, я уже потихоньку от Неда послала за стекольщиком.

— За стекольщиком?

— Ну да — чтобы заменил стекло в этом проклятом окне. Все бы хорошо, Нед им даже гордится — оно, дескать, «придает дому особый шарм». Но я вам прямо скажу: не нравится мне это! Пусть лучше вместо него будет обычное стекло — без всяких там кавалеров в шляпах.

— Но вы забываете… — начал мистер Саттертуэйт. — Впрочем, вам, может быть, и неизвестно: пятно ведь возвращается!

— Ну, не знаю, — пожала плечами миссис Анкертон. — Если оно возвращается, это уж, знаете ли, и вовсе ни на что не похоже!

Брови мистера Саттертуэйта поползли вверх, но он промолчал.

— А хотя бы и так, — вызывающе продолжала миссис Анкертон. — Нам с Недом вполне по карману, чтобы раз в месяц — да даже раз в неделю, если надо, — менять стекло.

Мистер Саттертуэйт не нашелся, что возразить. Слишком часто ему приходилось видеть, как все сущее теряется и меркнет перед властью денег, так что, пожалуй, и призрак кавалера вполне мог не выдержать неравной борьбы. Однако явное беспокойство миссис Анкертон показалось ему любопытным. Даже она почувствовала сгущавшееся напряжение в воздухе — только усмотрела в нем отголоски все той же злополучной истории с призраком, а не реальный конфликт между живыми людьми, своими гостями.

Позже в тот же вечер мистеру Саттертуэйту пришлось услышать обрывок еще одного разговора, несколько прояснившего ситуацию. Он уже поднимался в свою комнату по широкой парадной лестнице, когда снизу до него донеслись голоса Джона Портера и миссис Стэйвертон, сидевших в алькове большой залы» В неподражаемом голосе миссис Стэйвертон звенела легкая досада:

— Да я понятия не имела, что Скотты будут здесь! Знай я об этом, я бы, конечно, не приехала. Но Джон, милый, раз уж я здесь — не уезжать же!..

Поднявшись еще на несколько ступенек, мистер Саттертуэйт уже не мог ничего услышать. «Интересно, правда ли это? — подумал он. — Знала она или нет? И чем все это закончится?»

Он покачал головой.

Однако утром, на свежую голову, ему уже показалось, что вчера он, пожалуй, уж слишком нафантазировал. Некоторое напряжение, конечно, ощущалось — ну и что, это ведь неизбежно при подобных обстоятельствах — но больше-то ничего не было! Все уладилось, и его страхи насчет якобы нависшей угрозы — чисто нервное. Да-да, всему виной нервы — или, может, печень? Точно, печень! Кстати, через пару недель ему ведь уже ехать на воды в Карлсбад[222].

И вечером, когда начало смеркаться, он по собственному почину предложил майору Портеру прогуляться на соседний холм, проверить, как-то миссис Анкертон держит свое слово: сменили уже стекло или нет. Себе же он сказал: «Моцион и еще раз моцион — вот что мне сейчас нужно!»

Пока они поднимались по лесной тропинке, Портер, как всегда, был молчалив, беседу поддерживал в основном мистер Саттертуэйт.

— Сдается мне, мы с вами вчера перестарались, — говорил он. — Навоображали бог весть каких ужасов. В конце концов, надо ведь как-то обуздывать свои чувства, да и, вообще, вести себя соответственно!

— Возможно, — отозвался Портер и через минуту добавил:

— Как подобает цивилизованным людям.

— То есть?..

— Те, кому долгое время приходилось жить вдали от общества, иногда забывают о приличиях — деградируют, если угодно.

Добрались наконец до поляны. Мистера Саттертуэйта мучила одышка, он очень не любил подниматься в гору.

Обернувшись к окну, он убедился, что лицо кавалера все еще на месте и проступает даже явственней, чем прежде.

— Да, видно, наша хозяйка передумала! Портер лишь мельком взглянул на окно — Скорее, хозяин заартачился, — равнодушно отозвался он. — Такие господа дорожат фамильными призраками, хотя бы и чужими, и так просто с ними не расстанутся — все ж таки денежки уплачены!

Он немного помолчал, уставившись в одну точку, — но не на дом, а куда-то в гущу обступившего их подлеска — и вдруг спросил:

— А вам не приходило в голову, что цивилизация чертовски опасна?

— Опасна? — Такая неожиданная постановка вопроса поразила мистера Саттертуэйта до глубины души.

— Ну да. В ней ведь нет предохранительного клапана.

Портер резко повернулся, и они начали спускаться вниз той же тропинкой, по которой только что поднялись.

— Я, право, не могу уразуметь, — начал мистер Саттертуэйт, с трудом поспевая за размашистыми шагами спутника. — Разве благоразумным людям… — Но неожиданный смех майора окончательно сбил его с толку, и он умолк.

Оборвав смех. Портер окинул взглядом своего маленького, благоразумного спутника.

— По-вашему, мистер Саттертуэйт, я говорю ерунду? Однако есть люди, которые способны предсказывать бурю — просто чувствуют ее заранее. И точно так же есть люди, которые могут предсказывать беду. Так вот, мистер Саттертуэйт, беда уже близко. Большая беда! Она может случиться в любой момент. Она…

Он вдруг застыл на месте, вцепившись в локоть мистера Саттертуэйта. И в эту самую минуту, пока они напряженно вслушивались в тишину, до них донеслись два выстрела и вслед за ними крик — женский крик.

— Боже мой! — воскликнул Портер. — Вот оно!

Он бросился вниз по тропинке, мистер Саттертуэйт, борясь с одышкой, поспешил за ним. Через минуту они уже выбежали на лужайку близ живой изгороди «Укромного» сада. Навстречу им из-за противоположного угла дома торопились Ричард Скотт и мистер Анкертон. Все четверо одновременно добежали до «Укромного» сада и остановились по обе стороны от входа.

— Это… оттуда, — слабо взмахнул рукой Анкертон.

— Пойдем, посмотрим, — сказал Портер и первый свернул в зеленый лабиринт.

Миновав последний изгиб петляющей в зарослях остролиста дорожки, он остановился как вкопанный. Мистер Саттертуэйт заглянул ему через плечо. Ричард Скотт испустил громкий крик.

В «Укромном» саду находились три человека. Двое из них — мужчина и женщина — лежали на траве возле каменной скамейки, третья — миссис Стейвертон — стояла тут же, неподалеку от входа, и расширенными глазами глядела на лежащих. В правой руке она держала какой-то предмет.

— Айрис! — крикнул Портер. — Ради Бога, Айрис, что это у тебя?!

Она недоуменно и как-то равнодушно взглянула на предмет в своей руке и, словно удивившись, произнесла:

— Пистолет.

И через несколько секунд — хотя казалось, что прошла целая вечность:

— Я подняла его… с земли.

Мистер Саттертуэйт подошел поближе, туда, где Анкертон и Скотт склонились над лежащими.

— Врача, — бормотал Скотт. — Вызовите скорее врача.

Но врач уже был не нужен. Джимми Алленсон, навсегда оставшийся при мнении, что египетские прорицатели не умеют предсказывать будущее, и Мойра Скотт, которой цыганка вернула шиллинг, уже погрузились в свой последний — глубокий и вечный — сон.

Осмотром тел занялся Ричард Скотт. Вот у кого были поистине стальные нервы: после вопля отчаяния, вырвавшегося у него в первое мгновение, он уже вполне овладел собой.

— Убита выстрелом сзади, навылет, — кратко резюмировал он, опуская на землю тело жены.

Затем он приподнял Джимми Алленсона: пуля вошла в грудь и застряла в теле.

Подошел Джон Портер.

— Не надо ничего трогать, — угрюмо сказал он. — Пусть до полиции все останется как есть.

— Ах, до полиции! — сказал Ричард Скотт и перевел взгляд на женщину, застывшую у зеленой ограды.

В глазах его вспыхнул недобрый огонь, он шагнул к ней. Но, преграждая путь, наперерез ему двинулся Джон Портер. На миг взгляды друзей скрестились как две шпаги.

Портер медленно покачал головой.

— Ты ошибаешься, Ричард, это не она, — сказал он. — Да, все против нее — но это не она.

— Тогда откуда, — облизнув пересохшие губы, прохрипел Ричард Скотт, — откуда у нее это?

И снова Айрис Стейвертон тем же безучастным тоном произнесла:

— Пистолет лежал на земле.

— Нужно вызвать полицию, — засуетился Анкертон. — Немедленно! Скотт, может быть, вы позвоните? Да, а кто останется здесь? Кто-то ведь обязательно должен остаться.

Мистер Саттертуэйт, как истый джентльмен, предложил свои услуги. Хозяин принял предложение с явным облегчением и тут же заторопился.

— Пойду сообщу новость дамам — леди Синтии и моей дорогой супруге, — пояснил он.

И мистер Саттертуэйт остался в «Укромном» саду.

«Бедная девочка, — говорил он себе, разглядывая такое юное и — увы! — такое безжизненное тело Мойры Скотт. — Бедная, бедная девочка…»

Ему вспомнилась избитая истина: грехи никогда не проходят даром, рано или поздно за них приходится платить. Ах, так ли уж Ричард Скотт неповинен в смерти своей супруги? Повесят-то, конечно, не его, а Айрис Стейвертон — мистеру Саттертуэйту совсем не хотелось об этом думать, — но разве нет во всем происшедшем доли и его вины? Грехи никогда не проходят даром…

А платить пришлось ей, невинной девочке. Мистер Саттертуэйт взирал на нее с глубокой жалостью. Маленькое личико, такое бледное и мечтательное, еще не погасшая полуулыбка на губах; золото кудрявых волос, нежное ушко. Откуда-то капелька крови на мочке. Чувствуя себя едва ли не детективом, он представлял, как во время падения сережка зацепилась за что-то и оторвалась. Наклонившись и вытянув шею, он заглянул из-под низу. Да, так и есть, во втором ушке маленькая жемчужная капелька.

Бедная, бедная девочка.



— Итак, господа, — сказал инспектор Уинкфилд. Они сидели в библиотеке. Инспектор — мужчина лет сорока с небольшим, в котором с первого взгляда угадывалась недюжинная сила воли и проницательность, — завершал расследование. Он успел опросить почти всех свидетелей и уже сделал для себя соответствующие выводы. В данный момент он выслушивал показания майора Портера и мистера Саттертуэйта. Тут же, вперив неподвижный взор выпученных глаз в противоположную стену, сидел мистер Анкертон.

— Итак, господа, если я вас правильно понял, вы возвращались с прогулки, — продолжал инспектор. — Вы шли в направлении дома по тропинке, огибающей так называемый «Укромный» сад слева. Верно я говорю?

— Да, инспектор, совершенно верно.

— Затем вы услышали два выстрела и женский крик.

— Да.

— Вы прибавили ходу и, выбежав из леса, сразу же повернули в сторону «Укромного» сада. Выход из сада один, — по дорожке через живую изгородь перебраться невозможно. Попытайся кто-то выбежать из сада и свернуть налево — он столкнулся бы с вами, направо — его бы непременно увидели мистер Анкертон и мистер Скотт. Так?

— Так, — отозвался майор Портер. Он был смертельно бледен.

— Стало быть, все ясно, — сказал инспектор. — Мистер и миссис Анкертон, вместе с леди Синтией Дрейдж, сидели на лужайке перед домом, мистер Скотт находился в бильярдной, что выходит на упомянутую лужайку. В десять минут седьмого на крыльце появилась миссис Стейвертон. Она перекинулась несколькими фразами с сидящими на лужайке и, завернув за угол дома, направилась в сторону «Укромного» сада. Через пару минут оттуда послышались выстрелы. Мистер Скотт выбежал из бильярдной и вместе с мистером Анкертоном поспешил к саду. Одновременно с противоположной стороны прибыли вы с мистером… мистером Саттертуэйтом. В «Укромном» саду, неподалеку от входа, стояла миссис Стейвертон и держала в руке пистолет — тот самый, из которого и были произведены выстрелы. По всей вероятности, она сначала выстрелила сзади в сидевшую на скамейке женщину. Затем капитан Алленсон вскочил и бросился к ней, и, когда он приблизился, она выстрелила ему в грудь. Насколько я понимаю, ранее у нее была — гм-м… — связь с мистером Ричардом Скоттом…

— Гнусная ложь! — сказал Портер.

Инспектор ничего не ответил, только покачал головой.

— А что она сама говорит? — спросил мистер Саттертуэйт.

— Говорит, что направлялась в сад, чтобы посидеть там в одиночестве. Когда уже подходила к концу обсаженной остролистом дорожки, услышала выстрелы и, миновав последний поворот, увидела под ногами пистолет и подняла его. Мимо нее никто не проходил, и в саду, кроме убитых, тоже никого не было. — Последовала многозначительная пауза. — Вот что она говорит, причем настаивает на своих показаниях, хотя я и предупреждал ее об ответственности.

— Если она так говорит — значит, так оно и есть. Я знаю Айрис Стэйвертон! — упрямо заявил майор Портер. Лицо его было все так же бледно.

— С вашего позволения, сэр, — сказал инспектор, — детали мы обсудим позже. А сейчас я обязан исполнять свой долг.

Портер резко обернулся к мистеру Саттертуэйту:

— Ну, а вы? Что же вы-то молчите? Неужели ничем не можете помочь?

Надо сказать, мистер Саттертуэйт был несказанно польщен. К нему, такому незначительному, взывали о помощи — и кто! — сам Джон Портер.

Он уже готов был пробормотать в ответ что-то неутешительное, когда в библиотеку вошел дворецкий Томпсон и, смущенно покашливая, подал хозяину карточку на подносе. Анкертон все так же мешком сидел на стуле, не принимая участия в разговоре.

— Сэр, я говорил этому господину, что вы вряд ли сможете его сейчас принять, — сказал Томпсон. — Но он мне ответил, что ему назначено и что у него неотложное дело.

Анкертон взял карточку.

— Мистер Арли Кин, — прочитал он. — Ах да, это насчет какой-то картины. Мы с ним действительно договаривались на сегодня, но боюсь, что…

— Как вы сказали? — встрепенулся вдруг мистер Саттертуэйт. — Арли Кин? Поразительно, просто поразительно! Майор Портер, вы спрашивали, могу ли я вам чем-нибудь помочь? Думаю, что могу! Этот мистер Кин мой друг — точнее говоря, хороший знакомый. Он необыкновенный человек!

— Детектив-любитель, вероятно, — пренебрежительно заметил инспектор.

— Нет-нет, совсем не то! — возразил мистер Саттертуэйт. — Но у него есть одна прямо-таки сверхъестественная способность: он помогает по-новому взглянуть на то, что вы видели собственными глазами и слышали собственными ушами. Во всяком случае, стоит, по-моему, ввести его в курс дела и послушать, что он нам скажет.

Мистер Анкертон вопросительно взглянул на инспектора, но тот лишь фыркнул и возвел глаза к потолку. Наконец хозяин кивнул дворецкому, дворецкий вышел и тут же вернулся вместе с высоким худощавым незнакомцем.

— Мистер Анкертон? — Гость протянул хозяину руку. — Простите, что навязываюсь вам в такую минуту. Придется нам, видно, отложить наш разговор до лучших времен. А-а, дорогой мистер Саттертуэйт! Вы, я вижу, все такой же любитель драм? — Еще несколько секунд после этого вопроса легкая улыбка играла на губах гостя.

— Мистер Кин, — внушительно начал мистер Саттертуэйт. — Именно сейчас в этом доме разыгрывается самая настоящая драма, и мы с моим другом майором Портером хотели бы выслушать ваше мнение.

Мистер Кин сел, и сноп света от лампы с красным абажуром причудливо раскрасил его клетчатое пальто. Однако лицо оказалось в тени — словно гость надел маску.

Кратко изложив обстоятельства дела, мистер Саттертуэйт умолк и, затаив дыхание, ждал авторитетного решения.

Но мистер Кин лишь покачал головой.

— Грустная история, — сказал он. — Настоящая трагедия. И отсутствие мотива преступления делает ее еще загадочнее.

Анкертон удивленно воззрился на него.

— Но как же, — начал он. — Ведь миссис Стейвертон угрожала мистеру Скотту. Она страшно ревновала его к жене. А ревность…

— Согласен, — сказал мистер Кин. — Ревность есть одержимость демонами. Однако вы не поняли меня. Я говорю не об убийстве миссис Скотт, а об убийстве капитана Алленсона.

— Вы правы! — вскочил Портер. — Вот где слабое место! Да задумай Айрис разделаться с миссис Скотт, что же, она, по-вашему, не нашла бы как подкараулить ее без свидетелей? Нет, мы на ложном пути. Но ведь возможно и другое решение! Хорошо, кроме этих троих в «Укромном» саду действительно никого не было — с этим все ясно, не спорю. Ну, а если все произошло совсем иначе? Представьте: Джимми Алленсон стреляет сначала в миссис Скотт, потом в себя! Падая, он отбрасывает пистолет, а миссис Стейвертон, как она и объяснила, поднимает его с земли. Так ведь могло быть? А?

Инспектор сурово покачал головой.

— Не пойдет, майор Портер. Если бы капитан Алленсон стрелял в себя, он должен был приставить пистолет к своей груди, и тогда ткань на его одежде была бы опалена.

— Он мог держать пистолет в вытянутой руке!

— А зачем? Это совершенно бессмысленно! К тому же какой у него мог быть мотив?

— Да мало ли какой? Может, он просто свихнулся, — пробормотал Портер, впрочем, без особой убежденности. Потом он снова замолчал и наконец решительно обернулся к гостю: — Так как же, мистер Кин?

Тот развел руками.

— Я ведь не волшебник и даже не криминалист. Но мне кажется, что иногда бывает очень полезно вспомнить свои первые впечатления. Даже если дело зашло в тупик, всегда найдется какая-то зацепка, какое-то мгновение, стоящее перед глазами, когда все остальное уже забылось. Думаю, что из всех присутствующих самым непредвзятым наблюдателем можно считать мистера Саттертуэйта. Итак, мистер Саттертуэйт, постарайтесь сейчас вернуться на несколько часов назад и сказать нам, какой момент вам запомнился больше всего. Что вас больше всего поразило? Выстрелы? Или вид лежащих на земле тел? Или пистолет в руке миссис Стейвертон? Не думайте о том, важно это или не важно — просто вспомните.

Мистер Саттертуэйт неотрывно глядел в лицо мистера Кина — как школьник, не совсем уверенно знающий урок.

— Нет, — медленно начал он. — Ни то, ни другое и ни третье. Лучше всего мне запомнилось, как я уже потом стоял над их телами и смотрел сверху на миссис Скотт. Она лежала на боку. Волосы у нее были растрепаны, а на мочке уха капелька крови.

И, едва договорив, он вдруг осознал всю важность сказанного.

— Кровь на мочке? Да, помню, — пробормотал Анкер-тон.

— Вероятно, сережка за что-то зацепилась во время падения, — добавил мистер Саттертуэйт.

Но объяснение прозвучало как-то не очень убедительно.

— Она лежала на левом боку, — сказал Портер. — Значит, и кровь была на левом ухе?

— Нет, на правом, — поспешил возразить мистер Саттертуэйт.

Инспектор кашлянул и тоже снизошел до участия в разговоре.

— Я нашел это в траве, — сказал он, показывая помятую золотую петельку.

— Бог ты мой! — вскричал Портер. — И отчего же, по-вашему, серьга разлетелась вдребезги? От падения, что ли?! Нет уж, скорее в нее угодила пуля!

— Ну конечно же! — воскликнул мистер Саттертуэйт. — Конечно, пуля!

— Но было всего два выстрела, — возразил инспектор. — Согласитесь, одной и той же пулей невозможно задеть человеку ухо и прострелить спину. А если допустить, что первая пуля вышибла ей из уха серьгу, а вторая убила, то как же тогда капитан Алленсон? Ведь не могло же их обоих уложить одним выстрелом? Разве что они стояли близко — совсем близко, лицом друг к другу. Да, но это невозможно! Разве что…

— Вы хотите сказать — разве что они стояли, крепко обнявшись? — загадочно улыбаясь, подсказал мистер Кин. — А почему бы и нет?

Присутствующие удивленно уставились друг на друга.

Алленсон и миссис Скотт? Сама мысль об этом казалась дикой.

— Но они же почти не знали друг друга! — выразил общее недоумение мистер Анкертрн.

— Не уверен, — задумчиво проговорил мистер Саттертуэйт. — Они могли знать друг друга гораздо лучше, чем мы полагали. Леди Синтия как-то обмолвилась, что прошлой зимой в Египте Алленсон спасал ее от скуки. А вы, — он обернулся к Портеру, — вы ведь сами говорили мне, что Ричард Скотт познакомился со своей женой прошлой зимой в Каире. Возможно, эти двое прекрасно знали друг Друга…

— Но они же даже почти не разговаривали, — возразил Анкертон.

— Верно, скорее даже избегали друг друга. Если подумать, это выглядело довольно странно…

И все посмотрели на мистера Кина, словно бы напуганные неожиданностью собственных выводов.

Мистер Кин встал.

— Вот видите, как нам помогло первое впечатление мистера Саттертуэйта! — Он обернулся к Анкертону. — Теперь ваша очередь.

— Простите, не понял.

— Когда я вошел, вы были очень задумчивы. Так вот, мне хотелось бы знать, какая именно мысль вас так угнетала. Возможно, она никак не связана с трагедией — или даже кажется вам несерьезной… — Тут мистер Анкертон едва заметно вздрогнул. — Все равно скажите.

— Отчего же, могу и сказать, — пожал плечами Анкертон. — Хотя это действительно не имеет никакого отношения к делу, да вы же еще, пожалуй, и посмеетесь надо мной. Я думал, что лучше бы моя дражайшая супруга не вмешивалась не в свои дела и не трогала бы это проклятое стекло. У меня такое чувство, будто именно суета с заменой стекол и навлекла на нас беду!

«Интересно, почему эти двое напротив так уставились на него?» — подумал Анкертон.

— А разве стекло уже заменили? — спросил наконец мистер Саттертуэйт.

— Как же, чуть свет стекольщик приходил.

— О Боже! — прошептал Портер. — Кажется, начинаю понимать. В той комнате, вероятно, не обои, а панельная обшивка?

— Да, но какое это имеет…

Но Портер уже сорвался с места и выбежал из библиотеки, успев лишь заметить, что кто-то следует за ним. Он направился прямиком в спальню Скоттов. Как оказалось, это была довольно уютная комната, обшитая светлыми деревянными панелями, с двумя окнами на юг. Портер принялся ощупывать обшивку вдоль западной стены.

— Здесь должна быть пружина. Где-то здесь… Ага, вот она! — Раздался щелчок, и одна из панелей, словно тяжелая дверь, отошла от стены. За нею находилось злополучное окно. Все стекла были запыленные, кроме одного — того, что только сегодня вставили. Портер быстро нагнулся и подобрал что-то с пола. Когда он разжал пальцы, на ладони у него лежал кончик страусового перышка. Он перевел взгляд на мистера Кина. Тот кивнул.

Портер прошел к стенному шкафу и открыл дверцу. На полке лежало несколько шляп, принадлежавших убитой. Он взял в руки одну из них — широкополую Аскотскую шляпу, украшенную причудливыми перьями.

Тихо и задумчиво мистер Кин заговорил:

— Представьте себе человека, который по натуре чудовищно ревнив. Этот человек бывал в доме раньше и знает скрытую в обшивке пружину. Однажды, от нечего делать, он отодвигает панель и выглядывает в «Укромный» сад. Там он видит свою жену с другим мужчиной — уединившихся, как им казалось, от посторонних взглядов. Он сразу понял характер их отношений. Он в бешенстве. Что делать? Он вспоминает рассказы о Кавалере — и в голову ему приходит довольно оригинальная мысль: он идет к стенному шкафу и надевает широкополую шляпу с пером. Уже смеркается, и любой, кто случайно взглянет в сторону окна, наверняка примет его за легендарного Кавалера. Обезопасив себя таким образом, он продолжает наблюдать за ними, и в момент, когда те двое сливаются в объятиях, стреляет. Пуля попадает точно в цель — он ведь прекрасный стрелок. Когда они падают, он стреляет еще раз — на сей раз не так удачно, вторая пуля попадает в мочку ее уха. Затем он швыряет пистолет в окно и, спустившись по лестнице, выбегает через бильярдную из дома.

Портер шагнул к нему.

— Но ведь он знал, что она невиновна! — воскликнул он. — Знал — и ни слова не сказал! Почему? Почему?!

— Думаю, что могу ответить почему, — сказал мистер Кин. — Можно предположить — хотя, повторяю, это всего лишь мое предположение, — что Ричард Скотт был когда-то безумно влюблен в Айрис Стэйвертон — настолько, что и годы спустя при виде ее в нем снова вспыхнуло угасшее пламя любви. Не исключено, что и Айрис Стейвертон полагала когда-то, что была влюблена в него, и однажды даже ездила с ним на охоту… но был там еще один человек — и она его полюбила…

— Еще один? — ошеломленно пробормотал Портер. — То есть…

— То есть вас, — с едва заметной усмешкой подтвердил мистер Кин. Он немного помолчал и затем добавил: — Я бы на вашем месте пошел сейчас к ней.

— Иду, — сказал Портер.

Он круто повернулся и вышел из комнаты.


1930 г.


В гостинице «Наряд Арлекина»

Мистер Саттертуэйт был недоволен. С утра все шло из рук вон плохо. Выехали поздно, по дороге успели дважды проколоть шину, после чего ошиблись поворотом и долго плутали по безлюдной равнине Солсбери[223]. Было уже около восьми, до конечного пункта — замка Марсуик — оставалось еще не менее сорока миль, а тут, как назло, третий прокол!

Пока мистер Саттертуэйт, нахохлившись по-воробьиному, семенил взад-вперед перед деревенским гаражом, его шофер вполголоса консультировался с местным экспертом.

— Возни как минимум на полчаса, — высказал свое компетентное мнение последний.

— Хорошо, если так, — с сомнением покачал головой Мастере, шофер мистера Саттертуэйта. — Я бы сказал, дай Бог минут за сорок пять управиться.

— Что это за… место, в конце концов? — наконец возмутился мистер Саттертуэйт. Будучи человеком воспитанным и от природы тактичным, он в последний момент сдержался и произнес «место», хотя на языке у него вертелось «чертова дыра».

— Кертлингтон-Мэллит.

Название мало что говорило мистеру Саттертуэйту, однако в нем чудилось что-то смутно знакомое. Весь Кертлингтон-Мэллит, по-видимому, состоял из единственной улочки с беспорядочно разбросанными домами: по одну сторону располагались почта и гараж, по другую, для равновесия, три магазинчика неизвестного назначения. Впрочем, чуть дальше по дороге мистер Саттертуэйт разглядел еще какую-то вывеску, со скрипом раскачивающуюся на ветру, и настроение его несколько улучшилось.

— Вижу, у вас тут есть гостиница, — заметил он.

— А как же, «Наряд Арлекина», — отозвался местный механик. — Да вон она!

— Если позволите, сэр, — начал Мастере, — я бы посоветовал вам в нее заглянуть. Там наверняка можно поужинать — ну, не так, конечно, как вы привыкли… — Тут он виновато умолк, ибо мистер Саттертуэйт привык к самой изысканной французской кухне и держал у себя первоклассного повара, которому платил неслыханное жалованье. — Сами посудите, сэр, раньше, чем через три четверти часа мы не тронемся — это точно. Сейчас уже девятый час. А из гостиницы, сэр, вы бы могли позвонить сэру Джорджу Фостеру, объяснить причину задержки.

— Мастере, вы, верно, думаете, что можете уладить все на свете! — язвительно заметил мистер Саттертуэйт.

Мастере, который и правда так думал, почтительно промолчал.

В данный момент мистер Саттертуэйт склонен был встретить в штыки любое предложение, однако на скрипучую вывеску гостиницы он все же посматривал с некоторым интересом. Вообще-то он ел мало как птичка, и был к тому же привередлив — но даже и такой человек может в конце концов проголодаться.

— «Наряд Арлекина», — задумчиво произнес он. — Странное название для гостиницы, не припомню ничего похожего.

— Во всяком случае, гости там точно бывают странные, — буркнул механик.

Он возился в этот момент с колесом, и голос его прозвучал снизу глухо и невнятно.

— Странные гости? Что это значит? — осведомился мистер Саттертуэйт.

Но механик сам, видимо, не очень хорошо представлял, что это значит.

— Ну, такие… придут — уйдут… — уклончиво ответил он. Мистер Саттертуэйт подумал, что все, кому приходится останавливаться в гостиницах, почти неизбежно «придут и уйдут», так что определение механика он счел, пожалуй, слишком туманным. Однако любопытство его было все же подстегнуто, да и надо ведь как-то скоротать эти три четверти часа — так почему не провести их, скажем, в «Наряде Арлекина»?

И мистер Саттертуэйт — мелкими шажками, как обычно, — направился в сторону гостиницы. Вдали загромыхало. Взглянув на небо, механик обернулся к Мастерсу.

— Так я и думал — будет гроза.

— Ну-ну! — отозвался Мастере. — А мне еще сорок миль пилить.

— Да, с ремонтом, пожалуй, можно не торопиться, — усмехнулся механик. — Все равно грозу пережидать. Навряд ли ваш почтенный босс пожелает выезжать под раскаты грома.

— Надеюсь, его там прилично примут, — пробормотал шофер. — Я, пожалуй, и сам бы не прочь зайти перекусить.

— Все будет в порядке, — успокоил механик. — У Билли Джонса стол что надо.

В эту минуту мистер Уильям Джонс, пятидесятилетний богатырь и хозяин «Наряда Арлекина», уже лучезарно улыбался с высоты своего роста маленькому мистеру Саттертуэйту.

— Сейчас приготовим вам славный кусочек мяса, сэр! Да с картошечкой! А сыр у нас — просто объеденье! Пожалуйте в столовую, сэр, — вот сюда. Народу нынче немного — рыбалка кончилась, господа рыболовы только-только поразъехались. Но ничего, скоро начнется охота — вот тогда опять будет людно. А сейчас пока всего один гость — мистер Кин…

Мистер Саттертуэйт замер на месте.

— Кин? — взволнованно переспросил он. — Вы сказали — Кин?

— Ну да, сэр. Он что, ваш друг?

— Что?.. Ах да! Друг, разумеется! — Мистер Саттертуэйт трепетал от волнения. Ему даже в голову не приходило, что это может оказаться какой-нибудь другой мистер Кин, просто однофамилец. О нет, это он, тот самый! И туманная фраза механика насчет гостей, которые «придут и уйдут», сразу же наполнилась каким-то новым смыслом: она как нельзя лучше подходила к старому знакомцу мистера Саттертуэйта. Да и само название гостиницы казалось уже не таким бессмысленным, а, наоборот, вполне подходящим.

— Надо же, — повторял мистер Саттертуэйт. — Какая поразительная встреча! И где!.. Ведь это мистер Арли Кин, верно?

— Совершенно верно, сэр. Сюда пожалуйте, сэр. Да вот и он сам!

Высокий темноволосый человек с улыбкой поднялся из-за стола, и знакомый незабываемый голос произнес:

— А-а, мистер Саттертуэйт! Вот так неожиданность!

Мистер Саттертуэйт горячо тряс его руку.

— Рад. Очень рад! Какая удача — машина, знаете ли, сломалась! А вы здесь остановились? Надолго?

— Нет, только переночевать.

— Значит, мне вдвойне повезло! — удовлетворенно объявил мистер Саттертуэйт и, усевшись напротив, обратил на своего друга полный радостного ожидания взор.

Мистер Кин с улыбкой качнул головой.

— Вы так на меня смотрите, — сказал он, — словно ждете, что из моего рукава сейчас начнут выпрыгивать живые кролики. Уверяю вас, ничего такого не произойдет!

— Ах, простите, ради Бога! — несколько смутившись, воскликнул мистер Саттертуэйт. — Гм-м! Должен признаться, я действительно привык относиться к вам как к волшебнику и все время жду от вас чудес!

— Ну, чудеса-то всякий раз демонстрируете вы, а не я! — возразил мистер Кин.

— Да, только без вас у меня ничего не получается. Вероятно, недостает вашего вдохновения!

— Вдохновение — это слишком сильно сказано, — улыбнулся мистер Кин. — Я лишь стараюсь вовремя подать реплику, только и всего.

В эту минуту вошел хозяин с хлебницей и желтым деревенским маслом. Пока он составлял все с подноса на стол, где-то совсем рядом ударила молния и раздался оглушительный раскат грома.

— Ну и погодка, джентльмены!

— Да, в такую грозу… — начал мистер Саттертуэйт и замолчал, недоговорив.

— Как странно, — оживился хозяин. — И я ровно то же самое собирался сказать. Да, вот в такую же грозу, и тоже на ночь глядя, капитан Харуэлл привез домой свою молодую жену — а на другое утро исчез навсегда.

— Ах! — воскликнул мистер Саттертуэйт. — Ну конечно! Так вот в чем дело! Теперь понятно, почему название Кертлингтон-Мэллит сразу показалось ему знакомым! Ведь не далее как три месяца назад все английские газеты печатали подробности удивительного исчезновения капитана Ричарда Харуэлла. Мистер Саттертуэйт тоже ломал голову над неразрешимой загадкой и, наравне со всеми своими соотечественниками, строил собственные предположения по этому поводу.

— Конечно, — повторил он. — Это же случилось в Кертлингтон-Мэллите!

— А ведь еще прошлой зимой он приезжал сюда охотиться и останавливался в моей гостинице, — продолжал хозяин. — Прекрасно помню его! Такой видный был молодой господин и, знать, забот-хлопот в жизни не имел. Какой-то негодяй с ним расправился — вот что я вам скажу! А как они с мисс Лекуто гарцевали рядышком, когда с охоты возвращались… Вся деревня говорила: быть свадьбе — и пожалуйста, так оно и вышло! Барышня-то какая красавица была! Ее тут все как родную принимали, хоть она и не здешняя — приехала откуда-то из Канады. Да, дело это темное, а теперь уже и не прояснится… Как она тогда убивалась — не передать! Слыхали, поди: продала все гуртом да и уехала за границу. Не стерпела, бедняжка, что все на нее глазели и пальцем показывали: получалось она вроде как без вины виноватая. Эх, темное это дело, ну его к шуту!

Он тряхнул головой и, неожиданно вспомнив о своих хозяйских обязанностях, поспешил вон из комнаты.

— Темное дело, — негромко повторил мистер Кин, и в его тоне мистеру Саттертуэйту послышалась явная насмешка.

— Не предлагаете ли вы нам с вами сейчас разгадать тайну, с которой не справился Скотленд-Ярд? — вызывающе спросил он.

— А почему бы и нет? — пожал плечами его собеседник. — Как-никак прошло три месяца — это в корне меняет дело.

— Все-таки интересно, — медленно произнес мистер Саттертуэйт. — Откуда в вас такая уверенность, что по прошествии времени все должно становиться понятнее?

— Чем больше проходит времени, тем яснее видны истинные масштабы отдельных событий и связь между ними. Все как бы встает на свои места.

Несколько минут оба молчали.

— Не знаю, — наконец нерешительно произнес мистер Саттертуэйт, — смогу ли я теперь точно припомнить факты.

— Думаю, что сможете, — негромко отозвался мистер Кин.

Больше никаких уговоров мистеру Саттертуэйту не потребовалось. Ведь в жизни ему, как правило, приходилось быть зрителем или же слушателем. И лишь в обществе мистера Кина роли менялись — благодарным слушателем становился мистер Кин, а мистер Саттертуэйт как бы выступал на середину сцены.

— Чуть больше года назад, — начал он, — Эшли-Грейндж перешел во владение мисс Элинор Лекуто. Дом старый, красивый, но совершенно запущенный — в нем уже много лет никто не жил. Лучшей хозяйки для дома было не сыскать. Предки ее — французы, эмигрировавшие в Канаду во время революции[224], — прихватили с собой из Франции бесценную коллекцию произведений искусства, из которых многие можно смело считать национальными реликвиями. Вот эта-то коллекция и перешла впоследствии к мисс Лекуто. К тому же она и сама кое-что понимала в искусстве и имела склонность к коллекционированию. Так что когда, после всего случившегося, она решила продать Эшли-Грейндж вместе со всем содержимым, некий мистер Сайрес Дж. Бредбери, миллионер из Америки, не колеблясь, выложил за дом баснословную сумму в шестьдесят тысяч фунтов.

Мистер Саттертуэйт немного помолчал и, словно оправдываясь, добавил:

— Правда, эту часть рассказа можно бы и опустить, она вообще не имеет отношения к последующей трагедии. Мне просто хотелось передать атмосферу, в которой жила молодая миссис Харуэлл.

— Атмосфера — это немаловажная деталь, — серьезно кивнул мистер Кин.

— Итак, представим себе юную леди, которой только что исполнилось двадцать три, — продолжал рассказчик. — Она смугла, красива, безупречно воспитана и — не будем забывать! — богата. Она — сирота. В качестве компаньонки с ней проживает некая миссис Сент-Клер — добропорядочная англичанка с безукоризненной репутацией, однако собственными деньгами Элинор Лекуто распоряжается вполне самостоятельно. В охотниках за приданым недостатка нет. Где бы она ни появилась — на балу ли, на охоте — всюду за нею увивается не менее десятка незадачливых женихов. Сватался, говорят, и молодой лорд Лекан — самая завидная партия в округе, однако сердце красавицы не дрогнуло ни перед кем — во всяком случае, до того момента, пока на горизонте не появился капитан Ричард Харуэлл.

Капитан Харуэлл приехал в эти края поохотиться и остановился в местной гостинице. Вот уж лихой был наездник! Красавец, и удали ему не занимать. Помните, мистер Кин, старую пословицу: «Недолго рядиться — счастливо жениться»? Вот так у них и получилось — во всяком случае, это справедливо для первой части этой пословицы. Не прошло и двух месяцев, как Ричард Хэруэлл и Элинор Лекуто обручились.

— Еще через три месяца сыграли свадьбу. После венчания молодожены уехали в свадебное путешествие за границу, а по возвращении готовились обосноваться в Эшли-Грейндже. Домой они приехали, как уже говорил наш хозяин, поздно вечером, когда на дворе бушевала такая же гроза, как сейчас. Может, в том и впрямь был дурной знак? Не берусь судить. Но, так или иначе, на другой день рано утром — около половины восьмого — один из садовников, Джон Матиас, видел капитана Харуэлла в саду. Капитан, с непокрытой головой, шел по садовой дорожке и при этом что-то насвистывал — как видите, полная картина ничем не омраченного счастья. И однако, с этой самой минуты, насколько нам известно, капитана Ричарда Харуэлла больше никто и никогда не видел.

Выдержав эффектную паузу и получив в виде поощрения одобрительный взгляд мистера Кина, мистер Саттертуэйт продолжал:

— Его исчезновение поразило всех. Встревоженная жена лишь на следующий день обратилась в полицию — но, как вам известно, полиции так и не удалось разрешить загадку.

— Зато, наверное, выдвигалось немало версий?

— О, чего-чего, а версий было предостаточно! Большинство склонялось к тому, что капитан Харуэлл был злодейски убит. Хорошо, допустим, — но где же тогда труп? Не мог же он испариться! И каковы мотивы убийства? Капитан Харуэлл, насколько было известно, вообще не имел врагов…

Тут он замялся, словно его беспокоило еще какое-то соображение, и он не знал, стоит ли высказывать его вслух. Мистер Кин склонился вперед.

— Стивен Грант, — вполголоса подсказал он.

— Да, как раз о нем я и подумал, — признался мистер Саттертуэйт. — Если я правильно помню, этот юноша служил у капитана Харуэлла конюхом и незадолго до того был уволен с работы за какую-то ничтожную провинность. На другое утро после возвращения молодоженов Стивена Гранта видели в окрестностях Эшли-Грейнджа. Никаких объяснений по этому поводу так от него и не добились. Подозревая, что он может быть причастен к исчезновению капитана Харуэлла, полиция задержала его. Но серьезных улик против Гранта не нашлось, и в конце концов его отпустили. Разумеется, капитан Харуэлл обошелся с ним круто, и он мог иметь на бывшего хозяина зуб — но разве это мотив для убийства? Думаю, полиция просто сочла своим долгом хоть что-нибудь предпринять… Ведь, как я уже говорил, капитан Харуэлл вообще не имел врагов.

— Насколько было известно, — напомнил мистер Кин. Мистер Саттертуэйт одобрительно кивнул.

— Мы как раз к этому подходим. А что, собственно, было известно о капитане Харуэлле? Когда следователи из Скотленд-Ярда попытались навести справки, они наткнулись на поразительное отсутствие каких бы то ни было сведений. Кто такой Ричард Харуэлл? Откуда он взялся? Словно свалился с неба. Все видели, что он прекрасный наездник, видели, что не беден, — но это и все! Никто в Кертлингтон-Мэллите не удосужился разузнать о нем побольше. У самой мисс Лекуто ни родителей, ни опекунов — никого, кто взялся бы проверить состояние дел ее жениха. Так что сама себе хозяйка! У полиции даже сомнений не возникло. Известное дело: богатая невеста и самый обыкновенный проходимец. Все ясно!

— Все, да не все. Родителей и опекунов у нее действительно не было, но зато в Лондоне ее интересы представляла весьма уважаемая адвокатская контора. Показания адвокатов еще больше обескуражили следствие. Оказывается, Элинор Лекуто сразу же пожелала перевести на своего будущего супруга довольно крупную сумму, но тот отказался, заявив, что и сам вполне обеспечен. И действительно, как потом выяснилось, из жениных денег он не взял ни гроша: все ее состояние осталось в целости и сохранности.

— Стало быть, обычное мошенничество отпадает. Но, может, тут кроется какое-то коварство? Вдруг он, к примеру, задумал шантажировать Элинор Лекуто в будущем, когда она пожелает выйти замуж за другого, или что-нибудь в этом духе? Признаться, такое решение казалось мне наиболее вероятным — вплоть до сегодняшнего дня.

Мистер Кин подался вперед, как суфлер, подсказывающий реплику.

— До сегодняшнего дня?

— Да. Сегодня это объяснение кажется мне уже недостаточным. Неясно, как ему удалось столь бесследно исчезнуть, и именно в такой час — в начале рабочего дня, как раз когда вся прислуга расходится по местам? Да еще и без головного убора?

— Но ведь его видел садовник…

— Да, садовник, Джон Матиас. Я вот думаю, может, тут что не так?

— Будь что не так, полиция наверняка бы за это ухватилась, — заметил мистер Кин.

— Да, его неоднократно допрашивали — но он с самого начала до конца повторял одно и то же, да и жена его все подтвердила: вышел в сад в семь часов, обошел теплицы, сделал там, что нужно, и вернулся в свой коттедж без двадцати восемь. А в четверть восьмого слуги слышали, как хлопнула входная дверь — стало быть, в этот момент из дома вышел капитан Харуэлл. Я, конечно, понимаю, о чем вы сейчас подумали…

— Вы уверены? — сказал мистер Кин.

— Ну, почти уверен. Да, за это время Матиас вполне успел бы разделаться со своим хозяином. Но, позвольте, зачем? И куда, в таком случае, он спрятал труп?

Вошел хозяин с подносом.

— Джентльмены, извините, что заставил вас так долго ждать!

Он водрузил на стол блюдо с огромным куском мяса и целой горой хрустящей жареной картошки. Запах мяса и картошки приятно защекотал ноздри мистера Саттертуэйта, он заметно повеселел.

— Выглядит недурно, — сказал он. — Весьма! А мы тут как раз обсуждаем исчезновение капитана Харуэлла. Что стало потом с садовником, Матиасом?

— С Матиасом? Кажется, нашел себе место где-то в Эссексе Тут оставаться не захотел: кое-кто стал на него косо поглядывать. Хотя лично я думаю, что он вообще ни при чем.

Принялись за мясо: сперва мистер Саттертуэйт, а за ним и мистер Кин. Хозяин, которому, видимо, хотелось поболтать, все не уходил. Мистер Саттертуэйт не преминул этим воспользоваться.

— Скажите-ка, а что за человек этот Матиас? — спросил он.

— Ну, средних лет. Раньше, видать, был здоровяк, да совсем его скрутил ревматизм. Вот ведь хворь! Сколько раз он из-за нее отлеживался, ничего в саду делать не мог. Если рассудить, так мисс Элинор только из милости его и держала, как садовник он уже никуда не годился. От его жены и то больше проку было — та хоть стряпать могла и все старалась помочь по хозяйству.

— А она что из себя представляла? — тут же заинтересовался мистер Саттертуэйт.

Ответ хозяина разочаровал его.

— Ничего особенного. Тоже уже в годах, мрачноватая такая, вдобавок еще и глухая. Да я их почти не знал! До того, как все это случилось, они ведь тут пробыли не больше месяца. Хотя раньше он, говорят, был просто чудесным садовником — привез мисс Элинор прекрасные рекомендации.

— А что, она интересовалась садоводством? — негромко осведомился мистер Кин.

— Да нет, сэр, не сказал бы. У нас ведь тут как: иные хозяйки садовникам платят немалые деньги, да еще и сами целыми днями ползают на коленках, в земле ковыряются. Это уж, по-моему, ни к чему! Да мисс Лекуто и бывала-то здесь только зимой, в охотничий сезон, а все остальное время проводила то в Лондоне, то на этих заграничных курортах — там, говорят, французские барыни лишнего шага не ступят, боятся платье замарать.

Мистер Саттертуэйт улыбнулся.

— А у капитана Харуэлла не было никакой — гм-м… — дамы? — спросил он.

Даже признав свою первоначальную версию негодной, он все же никак не мог от нее отступиться.

— Да нет, вроде ничего такого за ним не водилось. Вообще, темное это дело!

— Ну, а вы? Вы-то сами что думаете?

— Что думаю?

— Да, что?

— Прямо не знаю, что и думать. Похоже, как будто прикончили его, но кто — ума не приложу. Лучше я вам, джентльмены, сыру принесу.

И он удалился тяжелыми шагами, прихватив с собой пустую посуду. Гроза, начавшая было утихать, вдруг разразилась с новой силой. Слепящая молния прорезала небо, и немедленно раздался оглушительный гром. Мистер Саттертуэйт так и подскочил на стуле. Еще не стихли последние раскаты, а в комнату уже входила рослая девушка с обещанным сыром на подносе.

Она была высокая, темноволосая и привлекала внимание некой печальной красотой. Явное сходство с хозяином гостиницы выдавало в ней его дочь.

— Добрый вечер, Мэри, — сказал мистер Кин. — Ну и гроза сегодня!

Девушка кивнула.

— Терпеть не могу эти грозы, особенно под вечер, — пробормотала она.

— Что, грома боитесь? — сочувственно улыбнулся мистер Саттертуэйт.

— Грома? Вот еще! Ничего я не боюсь! Но сколько же можно: чуть только где загромыхает — опять все кругом раскудахтались! Надоели, ей богу. Первый, конечно, папа: «А помните, вот в такую же грозу капитан Харуэлл…» — и пошло-поехало, да вы сами слышали, — Она обернулась к мистеру Кину. — Ну скажите, что толку без конца все это пережевывать? Что, нельзя оставить прошлое в покое?

— Прошлое только тогда прошлое, когда оно уже прошло, — сказал мистер Кин.

— А эта история что же, по-вашему, не прошла, что ли? Может, ему попросту исчезнуть захотелось — с господами такое бывает иногда!

— Так вы считаете, он исчез по собственной воле?

— А почему бы и нет? Все умней, чем винить невинного человека! Ведь Стивен Грант славный, добрый парень — разве он мог кого-нибудь убить? Да и с чего бы ему убивать господина капитана, скажите на милость? Ну, выпил чуток лишнего, заговорил с хозяином, видите ли, без должного почтения — так за то и получил расчет. Ну и что? Устроился в другом месте, не хуже, чем в Эшли-Грейндже. Неужто из-за такой ерунды человека убивать?

— Но ведь полиция признала его невиновным, — возразил мистер Саттертуэйт.

— Полиция! Да кому дело до вашей полиции? Вот он вечером входит в пивную, а все на него как глянут… Вообще-то они, конечно, не верят, чтобы Стивен на самом деле Харуэлла порешил, но все-таки сомневаются, вот и косятся, и этак бочком, бочком от него… Каково-то ему каждый раз видеть, как бывшие приятели его чураются — будто он не такой, как все! А уж о том, чтобы нам с ним пожениться, и не заикайся. Папа тут же: «Ищи-ка ты себе, доченька, другого женишка. Я лично против Стивена ничего не имею, но мало ли что…»

Задохнувшись от возмущения, девушка умолкла.

— Ну разве ж так можно? — немного погодя снова взорвалась она. — Стивен ведь мухи не обидит — а его теперь до конца жизни будут убийцей считать. Он, понятно, мучается, злится — и чем больше злится, тем люди больше задумываются: а вдруг там правда что было?

Мэри снова замолчала. Глаза ее были прикованы к лицу мистера Кина, словно это он вытягивал из нее мучительные признания.

— Может, можно ему чем-нибудь помочь? — забеспокоился мистер Саттертуэйт.

Он искренне огорчился. Действительно, положение у парня незавидное. Выдвинутые против Стивена Гранта обвинения выглядели столь туманно и бездоказательно, что опровергнуть их было бы довольно сложно.

— Помочь? — живо обернулась девушка. — Нет уж, кроме правды, ему теперь ничего не поможет! Вот нашелся бы капитан Харуэлл, вернулся бы домой — все бы узнали, в чем было дело…

Тут она умолкла, видимо, сдерживая слезы, — и быстро вышла из комнаты.

— Хорошая девушка, — сказал мистер Саттертуэйт. — А случай весьма печальный. Ах, как бы мне хотелось хоть что-нибудь для нее сделать!

Он сочувствовал ей всей душой.

— Мы и делаем, что возможно, — заметил мистер Кин. — У нас есть еще, по крайней мере, полчаса, пока ремонтируется ваша машина.

Мистер Саттертуэйт в изумлении посмотрел на него.

— Думаете, мы вот так поговорим-поговорим, да и докопаемся до истины? Разве так бывает?

— Вы немало повидали на своем веку, — мрачно изрек мистер Кин. — Гораздо больше многих.

— Да, только жизнь прошла мимо меня, — с горечью отозвался мистер Саттертуэйт.

— Но это обострило ваше зрение. Вы многое видите там, где другие слепы.

— Что ж, это правда, — согласился мистер Саттертуэйт. — Я умею смотреть и видеть!

Он оживился — горечи словно не бывало.

— Я понимаю так, — продолжал он через несколько секунд. — Чтобы добраться до причины, нужно обратиться к следствию.

— Вполне разумно, — одобрительно кивнул мистер Кин.

— Следствие в нашем случае состоит в том, что мисс Лекуто, то бишь миссис Харуэлл, оказывается как бы жена и в то же время не жена. Несмотря на отсутствие мужа она несвободна и выйти замуж во второй раз уже не может. А Ричард Харуэлл при ближайшем рассмотрении оказывается фигурой довольно зловещей: человек ниоткуда, чье прошлое покрыто мраком.

— Согласен, — сказал мистер Кин. — Вы видите то, что видят все, что просто невозможно не увидеть: все крутится вокруг капитана Харуэлла, личности явно подозрительной.

Мистер Саттертуэйт взглянул на собеседника с некоторым недоумением: последняя его реплика как будто представляла происшедшее в несколько ином свете.

— Итак, — продолжал он, — мы рассмотрели следствия или, если угодно, результат случившегося. Теперь можно перейти…

Но мистер Кин прервал его:

— Вы не остановились на сугубо материальном аспекте проблемы.

— Вы правы, — помедлив, согласился мистер Саттертуэйт. — О нем тоже нужно сказать, хотя бы в общих чертах. В таком случае отметим, что в результате всего этого миссис Харуэлл оказалась как бы соломенной вдовой и не вольна уже вступать в брак; мистер Сайрес Бредбери получил возможность приобрести Эшли-Грейндж со всем содержимым за шестьдесят, кажется, тысяч фунтов; и, наконец, некий господин из Эссекса смог воспользоваться услугами садовника Джона Матиаса. К слову, это вовсе не означает, что исчезновение капитана Харуэлла было подстроено усилиями эссекского господина или же мистера Сайреса Бредбери.

— Иронизируете, — усмехнулся мистер Кин.

Мистер Саттертуэйт подозрительно взглянул на него.

— Но вы же не станете спорить…

— Нет-нет, разумеется, не стану, — заверил его мистер Кин. — Это было бы глупо. Итак, что дальше?

— Попробуем на некоторое время вернуться к тому роковому дню. Представим, что все это случилось, скажем, сегодня утром…

— О нет, — улыбаясь, перебил мистер Кин. — Если уж воображать, что нам подвластно само время, то лучше будет направить его течение еще дальше. Положим, исчезновение капитана Харуэлла произошло сто лет назад и что мы с вами оглядываемся на минувшее из две тысячи двадцать пятого года.

— Странный вы человек, — удивленно произнес мистер Саттертуэйт. — В прошлое верите, а в настоящее нет. Почему?

— Недавно вы употребили одно замечательное слово — атмосфера. Так вот, в настоящем атмосфера не ощущается.

— Что ж, может, и так, — задумчиво проговорил мистер Саттертуэйт. — Да, пожалуй, так оно и есть. Настоящее, как правило, воспринимается слишком конкретно.

— Хорошо сказано, — сказал мистер Кин.

Мистер Саттертуэйт кокетливо раскланялся:

— Вы мне льстите.

— Окинем же взором из будущего весь год, но не текущий — это, пожалуй, было бы пока сложновато — а, скажем, прошлый, — продолжал мистер Кин. — Как бы вы, с вашим умением найти точное слово, определили прошлый год?

Мистер Саттертуэйт на некоторое время задумался: все-таки он дорожил своей репутацией.

— Если девятнадцатый век был наречен впоследствии веком мушек и пудры, — сказал он, — то, думаю, тысяча девятьсот двадцать четвертый справедливо было бы назвать годом кроссвордов и воров-домушников.

— Неплохо, — одобрил мистер Кин. — Но вы, вероятно, имеете в виду Англию, а не всю Европу?

— Насчет кроссвордов я, честно говоря, не в курсе, — отвечал мистер Саттертуэйт, — но вот домушники неплохо потрудились и на континенте. Помните серию знаменитых краж из французских шато[225]? Вор-одиночка со всем этим ни за что бы не справился. Чтобы попасть внутрь, преступникам приходилось выполнять головокружительные трюки. Поговаривали, что тут орудовала целая труппа акробатов — мать, сын и дочь Клондини. Кстати, однажды я видел их на сцене — поразительное зрелище! Потом они загадочным образом куда-то исчезли… Однако мы удалились от предмета нашего разговора.

— Не очень, — возразил мистер Кин. — Всего лишь перебрались через Ла-Манш.

— Где, по словам нашего хозяина, французские барыни лишний шаг боятся ступить, — засмеявшись, добавил мистер Саттертуэйт.

Повисшая вслед за его словами пауза показалась странно многозначительной.

— Но почему, почему он исчез? — воскликнул наконец мистер Саттертуэйт. — И как? Каким-то непостижимым образом! Фокус какой-то!

— Вот именно, фокус, — сказал мистер Кин. — Точно подмечено — и вполне в духе времени — помните: атмосфера! А в чем конкретно заключается суть фокуса?

— «Проворство рук обманывает зренье», — без запинки продекламировал мистер Саттертуэйт.

— Вот и ответ! Обман зрения! А уж чем он достигается — проворством ли рук или иными средствами — вопрос второй. Тут все сгодится: пистолетный выстрел, взмах ярко-красного платка — любая деталь, которая с виду может показаться важной. И вот — взгляд уже отвлекся от действительных событий и прикован к некоему театральному эффекту, который на самом деле ровно ничего не значит.

Мистер Саттертуэйт подался вперед, глаза его загорелись.

— Верно, верно! Это мысль!..

Помолчав, он продолжал размышлять вслух.

— Пистолетный выстрел… Что в нашем случае могло сыграть роль пистолетного выстрела? Что больше всего захватывает воображение?

От волнения у мистера Саттертуэйта даже дыхание перехватило.

— Исчезновение капитана Харуэлла! — выдохнул он наконец. — Убрать его — и от всей этой истории ничего не останется.

— Так уж и ничего? А если бы все шло своим чередом, но без такого вот эффектного жеста?

— Вы хотите сказать — если бы мисс Лекуто просто так, без всякой причины, продала Эшли-Грейндж и уехала?

— Вот-вот! Что бы было?

— Ну, полагаю, поползли бы слухи, люди стали бы проявлять повышенный интерес к коллекциям, находящимся… Но стоп! Минутку!

Помолчав, он взволнованно продолжал:

— Вы правы, огни рампы освещают только капитана Харуэлла! А вот мисс Лекуто оказывается из-за этого как бы в тени. Все выясняют: «Кто такой капитан Харуэлл? Откуда он взялся?» Но о ней — коль скоро она потерпевшая сторона — никто не спрашивает. Да полно, верно ли, что она из Канады? И что все эти бесчисленные фамильные ценности достались ей по наследству? Вы были правы, заметив, что мы не слишком удалились от предмета нашего обсуждения — всего лишь перебрались через Ла-Манш. Все эти так называемые «фамильные реликвии», возможно, на самом деле украдены из французских шато и, по большей части являются бесценными произведениями искусства — стало быть, избавиться от них было не так-то просто. Она покупает дом — скорее всего, за бесценок, — переезжает в него и выплачивает кругленькую сумму англичанке с безупречной репутацией, которая согласилась пойти к ней в компаньонки. Затем появляется он. Сценарий расписан заранее. Венчание, таинственное исчезновение мужа, девять дней томительного ожидания. Сердце молодой жены разбито, она готова продать все, что напоминает ей о былом счастье, — что может быть естественнее? Богатый американец разбирается в искусстве. Он видит перед собой прекрасные произведения, несомненно подлинники, среди которых есть поистине бесценные шедевры. Он называет свою цену, она согласна и, печальная и страдающая, навек покидает здешние места. Цель достигнута: ловкость рук — плюс драматический эффект с исчезновением — обман зрения!

Мистер Саттертуэйт, сияя, умолк, но тут же, несколько стушевавшись, добавил:

— Но если б не вы, мне никогда до этого не додуматься. Удивительно действует на меня ваше присутствие! Бывает ведь, рассказываешь о чем то, а истинный смысл событий до тебя не доходит. Вот его-то вы каждый раз и помогаете осознать. И все-таки мне непонятно: как же это Харуоллу удалось вот так взять и исчезнуть. В конце концов, его же разыскивала вся английская полиция!

— Наверняка, — согласился мистер Кин.

— Проще всего было бы спрятаться в Эшли-Грейндже, — рассуждал мистер Саттертуэйт. — Только вряд ли это возможно…

— Думаю, он был где-то очень близко от Грейнджа, — сказал мистер Кин.

Намек не ускользнул от внимания мистера Саттертуэйта.

— В домике Матиаса? — воскликнул он. — Но полиция же наверняка его обыскала!

— И не раз, вероятно, — подтвердил мистер Кин.

— Матиас, — хмурясь, произнес мистер Саттертуэйт.

— И миссис Матиас, — напомнил мистер Кин. Мистер Саттертуэйт пристально глядел на собеседника.

— Если орудовавшая тут шайка и впрямь Клондини, — медленно начал ой, — то их как раз было трое. Брат с сестрой могли сыграть роли Харуолла и Элинор Лекуто. А мать, стало быть, превратилась в миссис Матиас? Но тогда…

— Матиас, кажется, мучился ревматизмом, не так ли? — с невинным видом спросил мистер Кин.

— А-а! — вскричал мистер Саттертуэйт. — Все понятно! Но возможно ли это? Пожалуй, возможно. Слушайте! Матиас пробыл здесь месяц. Из этого месяца последние две недели Харуэлл и Элинор провели в свадебном путешествии и еще две недели накануне венчания предположительно находились в Лондоне. Хороший актер вполне мог осилить одновременно две роли — Харуэлла и Матиаса. В те дни, когда Харуэлл бывал в Кертлингтон-Мэллите, Матиаса весьма кстати скручивал ревматизм, и на подхвате оказывалась миссис Матиас. Ей была отведена очень важная роль — ведь если б не она, могли возникнуть подозрения. Харуэлл, как вы верно заметили, скрывался в домике Матиаса. Он сам и был Матиас! Когда же наконец план удался и Эшли-Грейндж был продан, садовник с женой объявили, что получили работу в Эссексе. С этого момента Джон Матиас и его супруга навсегда сошли со сцены.

Послышался стук в дверь, и в столовую вошел Мастере.

— Машина у крыльца, сэр, — доложил он.

Мистер Саттертуэйт поднялся. Мистер Кин также встал и, подойдя к окну, раздвинул шторы — в комнату хлынул лунный свет.

— Гроза кончилась, — сообщил он. Мистер Саттертуэйт натягивал перчатки.

— На следующей неделе я ужинаю с комиссаром, — многозначительно произнес он. — Я изложу ему свою — гм-м! — нашу версию.

— Ее нетрудно будет проверить, — сказал мистер Кин. — Стоит только сравнить коллекции из Эшли-Грейнджа со списком, полученным от французской полиции, — и…

— Да, — согласился мистер Саттертуэйт. — Не повезло, конечно, мистеру Бредберну — но что поделаешь!

— Будем надеяться, что он переживет утрату, — заметил мистер Кин.

Мистер Саттертуэйт протянул на прощание руку.

— До свидания, — сердечно сказал он. — Не могу передать, как я рад нашей неожиданной встрече. Вы, кажется, завтра уезжаете?

— Возможно, даже сегодня. Я уже закончил здесь все свои дела. Что ж, ходить туда-сюда — таков мой удел.

Мистер Саттертуэйт вспомнил, что уже слышал сегодня эти слова. Очень странно.

Он возвращался к своей машине и своему шоферу. Из открытой двери закусочной доносился густой, уверенный басок хозяина.

— Да, темное дело, — говорил он, — ну его к шуту!

Правда, на сей раз вместо «темное» он употребил другое, более выразительное слово. Мистер Уильям Джонс неплохо разбирался в людях и всегда примеривал фигуры речи к характеру слушателей. На этот раз собравшиеся а закусочной явно предпочитали более сочные выражения.

Мистер Саттертуэйт с наслаждением откинулся на сиденье роскошного лимузина. От сознания одержанной победы его просто распирало. Взгляд скользнул по дочери хозяина — девушка вышла на крыльцо и стояла под скрипучей вывеской гостиницы.

«Она и не догадывается, — усмехнулся про себя мистер Саттертуэйт. — Впрочем, откуда ей знать, что я намерен для нее сделать!»

Над дверью скрипела и раскачивалась на ветру вывеска: «Наряд Арлекина».


1930 г.


Небесное знамение

Судья завершал обращение к присяжным.

— Итак, господа, моя речь подходит к концу. Подсудимому было предъявлено обвинение в убийстве Вивьен Барнаби, и вам, на основании имеющихся фактов, предстоит решить, справедливо ли это обвинение. Вы ознакомились с показаниями слуг и убедились, что между ними нет расхождений в определении момента выстрела. Вы ознакомились с письмом, которое Вивьен Барнаби отправила подсудимому утром в ту самую пятницу, тринадцатого сентября. Серьезность этой улики признается даже защитой. Вы видели, что подсудимый поначалу вообще отрицал, что был в тот день в Диринг-Хилле, и лишь после того, как полиция представила неопровержимые доказательства, был вынужден признать этот факт. Думаю, что причины подобной непоследовательности достаточно понятны. Прямых очевидцев преступления нет. Вам предстоит сделать собственное заключение относительно мотива, средств и возможности его совершения. Версия защитника состоит в том, что некто проник в музыкальную комнату уже после ухода подсудимого и выстрелил в Вивьен Барнаби из ружья, которое подсудимый, по странной забывчивости, оставил у входа. Вы также выслушали рассказ самого подсудимого, из коего явствует, что дорога домой заняла у него в этот вечер целых полчаса. Если вы не удовлетворены объяснениями подсудимого и пришли к твердому убеждению, что в пятницу тринадцатого сентября именно он произвел ружейный выстрел с близкого расстояния в голову Вивьен Барнаби с целью убийства, — тогда, господа присяжные, вы должны вынести приговор «Виновен». Если же, напротив, вы имеете какие-либо основания в этом сомневаться, то ваш долг — вынести оправдательный приговор. Теперь я попрошу вас удалиться в комнату присяжных для совещания. Я жду вашего решения, господа.

Присяжные отсутствовали не более получаса. Вынесенный ими приговор был принят всеми как неизбежное: «Виновен».

Мистер Саттертуэйт выслушал приговор и, задумчиво сдвинув брови, удалился из зала суда.

Вообще-то процессы подобного рода его, как правило, не привлекали. Он был слишком брезглив по натуре и не находил интереса в омерзительных подробностях заурядного убийства. Однако дело Мартина Уайлда показалось ему не совеем заурядным. Молодой человек, осужденный за убийство, был, что называется, джентльменом, что же касается жертвы — молодой супруги сэра Джорджа Барнаби — мистер Саттертуэйт знал ее лично.

Размышляя о превратностях судьбы, он дошел до конца улицы Холборн и углубился в лабиринты узких улочек и переулков, ведущих к Сохо. В одном из этих переулков находился маленький ресторанчик, известный лишь немногим посвященным, и в их числе почтенному мистеру Саттертуэйту. Ресторанчик был не из дешевых — скорее наоборот, из самых дорогих — и предназначался для трапез законченных gourmet[226]. Внутри было тихо, презренные звуки джаза никогда не оскорбляли слуха посетителей. Официанты с серебряными подносами неслышно возникали из полутьмы, словно участвуя в некоем таинственном священном обряде. Ресторанчик назывался «Арлекино».

Все еще погруженный в задумчивость, мистер Саттертуэйт свернул в «Арлекино» и направился к уютному месту в дальнем углу, где находился его любимый столик. Благодаря упомянутой уже полутьме он, лишь дойдя до самого угла, разглядел, что его столик уже занят высоким темноволосым человеком. Лицо посетителя было скрыто тенью, зато фигура была освещена мягкими лучами, струящимися сквозь витражные стекла, и от этого его костюм, сам по себе ничем не примечательный, казался вызывающе-пестрым.

Мистер Саттертуэйт хотел было уже отойти, но в этот момент незнакомец случайно повернулся — и мистер Саттертуэйт узнал его.

— Боже милостивый! — воскликнул он, ибо имел приверженность к устарелым словам и выражениям. — Неужто мистер Кин?!

Мистера Кина он встречал в своей жизни трижды, и каждый раз при этом случалось что-то необычное. И каждый раз мистер Кин каким-то непостижимым образом умел показать в совершенно ином свете то, что до этого было и без него известно.

Мистер Саттертуэйт ощутил приятное волнение. В жизни ему обыкновенно отводилась роль зрителя, и он давно уже к этому привык, но иногда — в обществе мистера Кина — ему вдруг начинало казаться, что он вышел на сцену, чтобы сыграть одну из ведущих ролей в некоем спектакле.

— Я так рад вас видеть, — повторял он, сияя всем своим сухоньким личиком. — Очень, очень рад! Не возражаете, если я подсяду к вам?

— Что вы! Напротив, — отвечал мистер Кин. — Как видите, я тоже еще не приступал к обеду.

Выплывший из темноты метрдотель почтительно завис над ними в ожидании заказа. Мистер Саттертуэйт, как и подобает человеку с утонченным вкусом, целиком отдался ответственейшему делу — выбору блюд. Через несколько минут метрдотель, с легкой улыбкой одобрения на устах, уплыл обратно в темноту, и один из его подручных приступил к священнодействию. Мистер Саттертуэйт обернулся к мистеру Кину.

— Я только что из Олд-Бейли[227], — сообщил он. — Очень печальная история!

— Его признали виновным? — спросил мистер Кин.

— Да. Присяжные совещались всего полчаса.

Мистер Кин понимающе кивнул.

— Что ж, это неизбежно, раз факты были против него.

— И все же… — начал было мистер Саттертуэйт и осекся.

— Ваши симпатии на его стороне, — закончил за него мистер Кин. — Это вы собирались сказать?

— Да, пожалуй. Мартин Уайлд — такой с виду славный молодой человек — просто не верится, что он мог… Хотя, конечно, за последнее время так много славных с виду молодых людей оказалось на деле хладнокровными и жестокими убийцами…

— Даже слишком много, — заметил мистер Кин.

— То есть?

— Слишком много — для самого Мартина Уайлда. Его дело с самого начала рассматривалось как очередное в ряду сходных преступлений: муж стремится избавиться от жены, чтобы жениться на другой.

— Что ж, — с сомнением произнес мистер Саттертуэйт, — факты — вещь упрямая.

— Кстати, — перебил его мистер Кин, — я не очень хорошо знаком с фактами.

Сомнения мистера Саттертуэйта тотчас же улетучились. Он вдруг ощутил необычайный прилив сил, ему захотелось покрасоваться перед собеседником.

— Так позвольте, я попытаюсь их изложить. Я ведь знаком с семьей Барнаби и знаю кое-какие подробности этого дела… Вы с моей помощью сможете взглянуть на всю историю изнутри, как бы из-за кулис.

Ободряюще улыбнувшись, мистер Кин подался вперед.

— Думаю, мистер Саттертуэйт, лучше вас никто мне этого не расскажет, — доверительно шепнул он.

Ухватившись обеими руками за край стола, мистер Саттертуэйт начал свой рассказ. Он прямо-таки воспарил и чувствовал себя в этот момент настоящим художником — художником, в палитре которого не краски, но слова.

Несколькими быстрыми и точными мазками он обрисовал жизнь в Диринг-Хилле. Сэр Джордж Барнаби — самодовольный старый богач, страдающий ожирением, — вечно занят пустяками: по пятницам днем заводит часы во всем доме, по вторникам с утра оплачивает свои хозяйственные счета и каждый вечер самолично проверяет, заперто ли парадное. Рачительный хозяин, одним словом.

От сэра Джорджа он перешел к леди Барнаби. «Здесь мазки его стали чуть менее размашистыми, но от этого не менее точными. Он видел ее всего лишь раз, но у него сложилось о ней вполне определенное впечатление, как о создании живом, трогательно-юном и дерзком. Попавший в западню зверек — вот кого она ему напомнила.

— Она ненавидела его, понимаете? Выходя замуж, она просто не представляла, на что идет. А потом…

По словам мистера Саттертуэйта, она была в отчаянии, металась из одной крайности в другую. Не имея собственных денег, она полностью зависела от своего престарелого супруга. Да, она походила на загнанного зверька, не осознавая еще своей силы, ее красота еще только обещала раскрыться. Однако несомненно, что в душе этого зверька таилась и звериная алчность, заявил мистер Саттертуэйт. Дерзость и алчность, жадное стремление вцепиться в жизнь и вырвать у нее все, что только возможно.

— С Мартином Уайлдом сам я не был знаком, — продолжал он, но слышать о нем слышал. От его дома до Диринг-Хилла не больше мили. Он занимался фермерством — и леди Барнаби тоже то ли интересовалась, то ли притворялась, что интересуется тем же предметом. По-моему, скорее притворялась. Думаю, она просто усмотрела в Map-тине свой единственный шанс и уцепилась за него, как ребенок. Что ж, конец у этой истории мог быть только один, и мы уже знаем какой — письма ведь зачитывались в суде. У леди Барнаби, правда, никаких писем не сохранилось, зато сохранились у него. Из ее писем достаточно ясно, что он к ней охладел, — да он и не отрицает этого. К тому же есть другая девушка, тоже из Диринг-Вейла: Сильвия Дейл, дочь местного врача. Видели ее в суде? Ах да, вы не могли ее видеть, вас же там не было… Тогда что вам о ней сказать? Такая милая девушка — хотя, кажется, недалекая. Но зато очень кроткая и какая-то спокойная, что ли. И главное, видно, что у нее доброе, преданное сердце.

Рассказчик взглянул на мистера Кина, ища одобрения, и тот поощрил его улыбкой.

— Последнее ее письмо вы, скорее всего, читали, — продолжал мистер Саттертуэйт. — Оно целиком приводилось в газетах. Написано оно было утром, в ту самую пятницу, тринадцатого сентября. В нем полно отчаянных упреков, каких-то неясных угроз, а в конце она умоляет Мартина Уайлда явиться в Диринг-Хилл вечером, в шесть часов. «Войди в дом через боковую дверь, — пишет она, — я оставлю ее открытой. Никто не должен знать, что ты был у меня. Я буду ждать тебя в музыкальной комнате». Это письмо она передала со слугой.

Мистер Саттертуэйт немного помолчал.

— Как вы помните, сразу после ареста Мартин Уайлд вообще отрицал, что был в тот вечер в Диринг-Хилле. Заявил, что просто ходил с ружьем в лес поохотиться. Но когда полиция предъявила улики, запираться дальше уже не имело смысла: ведь отпечатки его пальцев обнаружились и на входной двери, и на одном из двух бокалов из-под коктейля, что остались на столике в музыкальной комнате. Тогда он признался, что да, он был у леди Барнаби и между ними состоялся весьма бурный разговор, но в конце концов ему удалось ее успокоить. Он клялся, что оставил ружье у двери на улице и что, когда он уходил, леди Барнаби была жива и здорова. Он вышел от нее в четверть седьмого или, может быть, чуть позже и направился прямо домой. Однако свидетели показали, что, когда он вернулся на ферму — а от Диринг-Хилла это, как я уже говорил, не более мили, — было уже без четверти семь. Понятно, что дорога не могла занять у него полчаса. Что касается ружья, он уверяет, что начисто о нем забыл. Маловероятно, конечно, — и все же…

— Все же? — повторил мистер Кин.

— Все же возможно, — закончил свою мысль мистер Саттертуэйт. — Обвинитель, правда, высмеял это заявление, но думаю, что тут он не прав. Я, например, неоднократно наблюдал, как многих молодых людей — особенно таких вот угрюмых, нервных по природе, как Мартин Уайлд, — подобные эмоциональные встряски совершенно выбивают из колеи. Иное дело женщины — те спокойно перенесут любую сцену, причем выглядят и чувствуют себя после этого даже лучше, чем прежде. Они дали выход своим страстям — глядишь, им и полегчало. Но могу представить, каким разбитым, жалким и несчастным чувствовал себя Мартин Уайлд после такого «выяснения отношений»! Наверняка он уходил в полном расстройстве и даже думать забыл об оставленном у порога ружье.

Помолчав еще некоторое время, он снова заговорил:

— Хотя это в общем-то не важно, потому что дальнейшее развитие событий, к сожалению, не вызывает сомнений. Выстрел раздался ровно в двадцать минут седьмого. Его слышала вся прислуга — и повар, и судомойка, и дворецкий, и горничная, и служанка самой леди Барнаби. Когда они все вместе влетели в музыкальную комнату, она лежала, свесившись с подлокотника своего кресла.

Выстрел был произведен в затылок, видимо, с очень близкого расстояния: рассеяние оказалось невелико, и, по крайней мере, несколько дробин попало в голову.

Он опять умолк.

— Полагаю, все домашние давали свидетельские показания на суде? — как бы между прочим спросил мистер Кин.

Мистер Саттертуэйт кивнул.

— Да. Дворецкий, правда, вбежал в комнату на несколько секунд раньше остальных, но все показания сводятся практически к одному и тому же.

— Стало быть, показания давали все, — задумчиво повторил мистер Кин. — Все без исключений…

— Ах да! — вспомнил мистер Саттертуэйт. — Горничная присутствовала только на предварительном дознании. Потом она уехала, кажется, в Канаду.

— Понятно, — сказал мистер Кин. Пауза затянулась. В воздухе словно повисла легкая тревога, и стало как-то неуютно.

— А почему бы ей, собственно, не уехать? — резко, словно защищаясь, спросил он.

— А почему ей вдруг вздумалось уехать? — слегка пожав плечами, в свою очередь спросил мистер Кин.

Вопрос был неприятный. И мистер Саттертуэйт предпочел уклониться от ответа и вернуться к вещам более понятным.

— Насчет того, кто стрелял, сомнений не возникало. Да, по правде говоря, слуги поначалу все были в растерянности. Ни один человек толком не знал, что делать Лишь через несколько минут кто-то сообразил, что нужно позвонить в полицию, — но тут выяснилось, что телефон неисправен.

— Вот как, — сказал мистер Кин. — Неисправен телефон?

— Да, — подтвердил мистер Саттертуэйт и внезапно осознал всю значимость сказанного. — Конечно, — задумчиво проговорил он, это могло быть и подстроено… Но какой смысл? Ведь она умерла почти мгновенно.

Мистер Кин ничего не ответил, и мистер Саттертуэйт ощутил некоторую неудовлетворенность от собственного объяснения.

— Кроме молодого Уайлда, подозревать решительно некого, — продолжал он. — Он и сам признает, что вышел из дома всего за три минуты до того момента, когда, по свидетельству слуг, раздался выстрел. А кто еще мог стрелять? Сэр Джордж находился в компании за несколько домов от Диринг-Хилла, доигрывал партию в бридж. Последний роббер[228] закончился в половине седьмого — это абсолютно точно. Итак, он вышел после Игры в половине седьмого, а когда вернулся домой, у ворот его уже встретил слуга с новостью… Есть еще секретарь сэра Джорджа, Генри Томпсон. Но он в тот день был в Лондоне и как раз в момент выстрела присутствовал на деловой встрече. Далее, есть Сильвия Дейл, у которой, между прочим, имелся достаточно веский мотив для убийства, — как ни трудно представить ее убийцей. Однако она находилась на станции, провожала подругу на поезд восемнадцать двадцать восемь — так что она тоже исключается. И, наконец, слуги. Но зачем было кому-то из них ни с того ни с сего убивать хозяйку? Нет, остается только Мартин Уайлд.

Однако в голосе его не прозвучало особой убежденности.

Обед продолжался в молчании. Мистер Кин был сегодня не слишком разговорчив, а мистер Саттертуэйт сказал уже все, что мог. Но и в самом молчании ощущался какой-то скрытый смысл. Оно было заполнено растущей удовлетворенностью мистера Саттертуэйта, которая странным образом подкреплялась и усиливалась неразговорчивостью собеседника.

Внезапно мистер Саттертуэйт громко положил вилку и нож.

— Ну, а что, если этот молодой человек на самом деле невиновен? — воскликнул он. — Ведь его же повесят!

Эта мысль, по всей видимости, ужаснула его. Однако мистер Кин и теперь не отозвался.

— Но ведь все это не… — начал мистер Саттертуэйт и умолк. — В конце концов, почему бы ей было не уехать в Канаду? — довольно непоследовательно закончил он.

Мистер Кин покачал головой.

— Я ведь даже не знаю, куда именно она уехала, — капризно добавил мистер Саттертуэйт.

— Разве нельзя это выяснить? — осведомился мистер Кин.

— Полагаю, что можно. Дворецкий, должно быть, в курсе. Или, возможно, Томпсон, секретарь.

Он снова помолчал. А когда опять заговорил, голос его звучал почти умоляюще:

— Но ведь я тут совершенно ни при чем.

— Ни при чем? А то, что молодого человека через три недели с небольшим собираются повесить?

— Ну… Ежели так ставить вопрос, то, пожалуй… Да, я вынужден с вами согласиться. Это вопрос жизни и смерти!.. К тому же несчастная девушка… И все-таки… Не подумайте, что у меня нет сердца, — но что тут можно сделать? Положим, я даже разузнаю канадский адрес этой горничной — что ж, мне самому туда ехать?

Мистер Саттертуэйт совсем расстроился.

— А я на следующей неделе как раз собирался на Ривьеру[229], — сказал он жалобно.

Устремленный на мистера Кина взгляд яснее ясного говорил: «Пожалуйста, отпустите меня!»

— Вы никогда не были в Канаде?

— Никогда.

— Очень интересная страна.

Мистер Саттертуэйт нерешительно взглянул на собеседника.

— По-вашему, я должен поехать?

Откинувшись на стуле, мистер Кин прикурил сигарету и, время от времени затягиваясь, неторопливо заговорил:

— Мистер Саттертуэйт, вы ведь, кажется, человек состоятельный… ну, во всяком случае, можете себе позволить иметь увлечение, не считаясь с расходами. Ваше увлечение — драмы из жизни знакомых вам людей. Разве вам никогда не хотелось при этом выйти на сцену и самому сыграть роль? Не хотелось — хоть ненадолго — сделаться властителем судеб, стоять в центре сцены и держать в руках нити жизни и смерти?

Мистер Саттертуэйт подался вперед, снова охваченный давней страстью.

— Вы хотите сказать, что эта сумасбродная поездка в Канаду могла бы… — взволнованно начал он.

— Ну, поездка в Канаду — целиком ваша идея, а не моя! — улыбнулся мистер Кин.

— Вы не должны оставлять меня в такой момент, — проговорил мистер Саттертуэйт. — Каждый раз, как я вас встречаю…

— Да?

— В вас есть что-то такое, что мне непонятно. Возможно, я никогда этого не пойму. Когда мы в последний раз виделись…

— Накануне дня летнего солнцестояния.

Мистер Саттертуэйт смешался, словно угадывая в словах собеседника какую-то не вполне внятную подсказку.

— Так это было накануне дня летнего солнцестояния? — смущенно спросил он.

— Да. Впрочем, не так уж это важно, не будем придавать этому значения!

— Ну, раз вы так считаете… — пробормотал мистер Саттертуэйт. Он смутно чувствовал, что какая-то важная мысль безнадежно ускользает от него. — Когда я вернусь из Канады… — Он запнулся, потом неуверенно продолжил: — Мне бы очень хотелось опять с вами увидеться.

— К несчастью, я не имею в данный момент постоянного местожительства, — с сожалением сообщил мистер Кин. — Зато я часто бываю в этом ресторанчике, и, если вы будете сюда наведываться, мы непременно снова здесь повстречаемся.

Они расстались как старые друзья.

Мистер Саттертуэйт был очень взволнован. Он поспешил в Бюро Кука узнать расписание судов. Затем позвонил в Диринг-Хилл. Ему ответил вышколенно-почтительный голос дворецкого.

— Моя фамилия Саттертуэйт. Я представитель — гм-м… — одной адвокатской конторы. Мы хотели бы навести справки о молодой особе, которая недавно работала у вас горничной.

— Вы, вероятно, говорите о Луизе, сэр? О Луизе Буллард?

— Вот-вот, именно о ней, — подтвердил мистер Саттертуэйт, радуясь, что так удачно выяснил имя интересующей его особы.

— К сожалению, сэр, ее сейчас нет в Англии. Полгода назад она уехала в Канаду.

— А вы можете сообщить мне ее нынешний адрес?

— Увы, к сожалению мы не знаем ее адреса. Но это где-то в горах, какое-то местечко с шотландским названием. Банф, кажется… Да, точно, Банф! Ее бывшие подружки — девушки, с которыми она работала здесь, — ждали от нее письма, но она так никому и не написала.

Мистер Саттертуэйт поблагодарил и повесил трубку. Он был по-прежнему исполнен энтузиазма, жажда приключений пылала в его груди. Да, он поедет в Банф, и, если Луиза Буллард действительно там, он обязательно, всеми правдами и не правдами, ее разыщет!

На корабле он, к своему удивлению, чувствовал себя прекрасно. Вот уже много лет ему не приходилось путешествовать морем на большие расстояния. Его обычные маршруты ограничивались Ривьерой, Ле Туке с Довилем да Шотландией. Сознание, что ему предстоит совершить невозможное, придавало его поездке особую прелесть. Как бы посмеялись над ним благоразумные попутчики, узнай об истинной цели его путешествия!.. Впрочем — вольно им смеяться, они ведь незнакомы с мистером Кином.

В Банфе выяснилось, что разыскать Луизу Буллард не представляет труда. Она работала в большом отеле, и спустя двенадцать часов после прибытия парохода мистер Саттертуэйт уже был у нее.

Перед ним стояла несколько бледная, но весьма крепко сбитая женщина лет тридцати пяти. У нее были светло-русые вьющиеся волосы, честные карие глаза. «Да, умом Луиза, кажется, не блещет, — подумал он, — зато как будто заслуживает доверия».

Она с легкостью поверила, что его прислали уточнить некоторые подробности дирингхилльской трагедии.

— Да, сэр, я прочитала в газете, что мистера Мартина Уайлда осудили. Жаль его, конечно, очень жаль!

Однако никаких сомнений относительно его виновности у нее не было.

— Жаль, такой славный молодой господин! Но грех совершил тяжкий. И хоть о мертвых плохо не говорят — но это во всем ее милость виновата. Сама к нему льнула, никак не хотела оставить в покое! Ну что ж, теперь они оба наказаны. В детстве, помню, у меня над кроватью висела строка из Библии: «Не искушай Господа своего!»[230] Вот уж воистину так!.. А уже в тот вечер я точно знала: что-нибудь непременно случится — и, пожалуйста вам, так оно и вышло!

— Знали — откуда? — насторожился мистер Саттертуэйт.

— А я, сэр, переодевалась в своей комнате и случайно глянула в окно. Мимо как раз проходил поезд, у него из трубы валил дым. И вдруг, представляете, я вижу, что этот дым напоминает огромную-преогромную руку… Такая страшная белая рука на темно-красном небе. Пальцы такие скрюченные и как будто тянутся за чем-то. Меня аж в дрожь бросило. «И надо ж, — думаю, — такому привидеться! Не иначе, как что-то случится!..» И в ту же минуту — бах! — выстрел. «Вот, — думаю, — и случилось!» Лечу вниз, вбегаю вместе с Керри и со всеми остальными в музыкальную комнату — а она уж там лежит с простреленной головой, и кровь кругом… Ужас! Я потом говорила сэру Джорджу про этот знак на небе — да он только отмахнулся. Да, несчастливый выдался денек, я это еще с утра нутром чуяла. А чего ж вы хотите — пятница, тринадцатое число!..

И так далее в том же духе. Мистер Саттертуэйт был само терпение. Он снова и снова возвращал ее к обстоятельствам убийства, задавал наводящие вопросы и в конце концов был вынужден признать свое поражение. Луиза Буллард выложила все, что знала, и рассказ ее был прост и незатейлив.

Одна интересная, однако, выяснилась подробность. Нынешнее место ей предложил мистер Томпсон, секретарь сэра Джорджа.

Соблазнившись высоким жалованьем, она тут же дала согласие, хотя из-за этого ей пришлось спешно покинуть Англию. На месте ее обустройством занимался некий мистер Денмен, который, кстати, и посоветовал ей не писать своим прежним товаркам в Англию: якобы у нее от этого «могут возникнуть проблемы с иммиграционными службами» — предостережение, в которое она в силу своей непосредственности поверила.

Жалованье у нее действительно было немалое. Упомянутая ею вскользь цифра так поразила мистера Саттертуэйта, что, поколебавшись, он все же решил встретиться с этим мистером Денменом.

У мистера Денмена он без труда выведал все, что тому было известно. Как оказалось, мистер Денмен когда-то встречался с Томпсоном в Лондоне, и Томпсон оказал ему некую услугу. В сентябре секретарь прислал ему письмо, в котором говорилось, что сэр Джордж, по причинам личного характера, желает удалить из Англии одну девицу, и не может ли мистер Денмен подыскать ей работу? Была также переведена изрядная сумма, предназначенная для выплаты надбавки к ее жалованью.

— Обычное дело, с кем не бывает! — сказал мистер Денмен, вальяжно откинувшись в кресле. — Но в общем-то она девушка скромная.

Мистер Саттертуэйт подумал, что дело, пожалуй, не такое уж и обычное. Очень сомнительно, чтобы Луиза Буллард оказалась мимолетной прихотью сэра Джорджа Бэрнаби. Однако зачем-то все же понадобилось выдворить ее из Англии. Зачем, интересно? И кто за этим стоит? Сэр Джордж, поручивший свои дела Томпсону? А может, Томпсон действовал по собственному почину, лишь прикрываясь именем хозяина?

На обратном пути мистер Саттертуэйт все еще размышлял над этими вопросами. Он был мрачен и подавлен: его поездка ничего не дала.

На другой день после приезда, остро переживая неудачу, он направился в «Арлекино». Он почти не надеялся, что ему сразу же удастся увидеться со своим приятелем, однако, к своему удовольствию, за столиком в углу он увидел знакомую фигуру, и смуглое лицо мистера Арли Кина осветилось приветственной улыбкой.

— Да, — промолвил мистер Саттертуэйт, перекладывая себе в тарелку ломтик масла, — задали вы мне задачку! Послали искать ветра в поле.

Мистер Кин удивленно приподнял бровь.

— Я вас послал? По-моему, это была целиком ваша идея.

— Чья бы она ни была, из нее ровным счетом ничего не вышло. Луизе Буллард рассказать нечего.

Засим мистер Саттертуэйт подробно изложил свой разговор с горничной, а также с мистером Денменом. Мистер Кин слушал молча.

— Лишь в одном наши подозрения подтвердились, — продолжал мистер Саттертуэйт. — Кому-то действительно понадобилось, чтобы она уехала из страны. Но зачем? Не могу понять.

— Не можете? — словно поддразнивая, по своему обыкновению, спросил мистер Кин. Мистер Саттертуэйт вспыхнул.

— Вы, верно, считаете, мне надо было быть настойчивее? Уверяю же вас, я не раз выслушал ее от начала до конца. И не моя вина, что ее рассказ абсолютно ничего нам не дал.

— А вы уверены, что так уж ничего и не дал? — спросил мистер Кин.

Удивленно воззрившись на собеседника, мистер Саттертуэйт встретил все тот же знакомый взгляд, насмешливый и печальный.

И, слегка смутившись, неуверенно покачал головой.

Последовала пауза, затем мистер Кин, уже совсем другим тоном, произнес:

— В нашей прошлой беседе вы прекрасно описали всех действующих лиц. Вы, всего в нескольких словах, сумели так мастерски их изобразить, что теперь я почти зримо представляю себе каждого из них. Хотелось бы вот так же представить и место события — прошлый раз оно как-то осталось в тени.

Мистер Саттертуэйт был польщен.

— Место события? То есть Диринг-Хилл? Что ж, это нетрудно. Таких теперь немало понастроено вокруг больших городов. Знаете, такие краснокирпичные домики, с «фонарями»[231]. Они довольно уродливы снаружи, но вполне комфортны. Типичные дома богачей. И Диринг-Хилл такой же, как все. Не очень большой — акра два в основании. Внутри все как в гостинице, спальни смахивают на гостиничные номера. При каждой спальне ванна с горячей и холодной водой, кругом золоченые электрические светильники. Все замечательно, но мало похоже на деревенский дом. Чувствуется, что до Лондона всего девятнадцать миль.

Мистер Кин внимательно слушал.

— Поезда, наверное, ходят нерегулярно, — заметил он.

— Да нет, не сказал бы, — оживился мистер Саттертуэйт. — Прошлым летом я несколько раз наезжал туда из Лондона. Ездить было очень удобно. Правда, интервал между поездами целый час, но зато каждый час, ровно в сорок восемь минут, отправление от вокзала Ватерлоо — вплоть до десяти сорока восьми вечера.

— Долго ехать до Диринг-Вейла?

— Минут сорок. Остановка в Диринг-Вейле в двадцать восемь минут.

— Ну конечно, — поморщился мистер Кин. — Как же это я запамятовал? Ведь мисс Дейл провожала кого-то в тот вечер как раз на восемнадцать двадцать восемь, верно?

Какое-то время мистер Саттертуэйт ничего не отвечал. Мысль его опять метнулась к нерешенной задаче. Наконец он сказал:

— Вы не могли бы пояснить, что именно вы имели в виду, когда спросили, уверен ли я, что он нам так уж ничего не дал?

Вопрос прозвучал довольно запутанно, но мистер Кин не стал делать вид, что не понял, о чем речь.

— Я просто подумал, что вы, возможно, чересчур многого хотели. В конце концов, вы ведь выяснили, что Луизу Буллард намеренно выслали из Англии? Значит, тому были свои причины. И причины эти, скорее всего, надо искать в том, что она вам рассказала.

— А что, собственно, она рассказала? — возразил мистер Саттертуэйт. — И что такого она могла бы рассказать, доведись ей выступить на суде?

— То, что видела.

— И что же она видела?

— Знамение в небе.

Мистер Саттертуэйт остолбенело уставился на собеседника.

— Так вы об этой чепухе?! О небесном знамении, что привиделось этой женщине?

— Что ж, — усмехнулся мистер Кин. — Исходя из того, что нам известно, возможно, это и было небесное знамение.

Последние слова прозвучали несколько торжественно, чем мистер Саттертуэйт был явно озадачен.

— Что за вздор, — сказал он. — Она же сама подтвердила, что это был дым от поезда.

— Интересно, от какого поезда — в город или из города? — задумчиво проговорил мистер Кин.

— Ну, в город вряд ли — он останавливается в Диринг-Вейл без десяти. Скорее всего, из города — этот как раз прибывает в восемнадцать двадцать восемь. Хотя нет! Она же сказала, что выстрел раздался в ту же минуту, а нам известно, что это произошло в двадцать минут седьмого. Не мог же поезд прибыть на десять минут раньше!

— Да, на пригородной линии это маловероятно, — согласился мистер Кин.

Мистер Саттертуэйт уставился в пространство.

— Может, товарный? — пробормотал он. — Но в таком случае…

— Согласен. Но в таком случае, зачем было выдворять ее из Англии? — отозвался мистер Кин.

Мистер Саттертуэйт глядел на него как завороженный.

— Восемнадцать двадцать восемь, — медленно произнес он. — Но если так, если выстрел прозвучал в восемнадцать двадцать восемь, тогда почему все показали, что это случилось раньше?

— Ничего удивительного, — сказал мистер Кин. — Вероятно, часы в доме отставали.

— Как — все сразу? — с сомнением покачал головой мистер Саттертуэйт. — Ничего себе совпадение!

— Не думаю, чтобы это было совпадение, — отозвался мистер Кин. — Скорее — дело в том, что была пятница.

— Пятница? — бессмысленно повторил мистер Саттертуэйт.

— Ну да, вы же сами говорили, что сэр Джордж всегда заводит часы по пятницам, — чуть ли не извиняющимся тоном пояснил мистер Кин.

— Он перевел их… Он отвел их на десять минут назад, — страшась собственного открытия, прошептал мистер Саттертуэйт. — А сам пошел играть в бридж. Наверное, он в то утро вскрыл письмо, что написала его жена Мартину Уайлду. — Да, наверняка вскрыл! В восемнадцать тридцать он закончил игру и отправился домой. У порога взял прислоненное к стене ружье Мартина, вошел в дом и застрелил свою жену. Затем снова вышел, швырнул ружье в кусты, где оно впоследствии и было обнаружено, а когда посланный за ним слуга выбежал из ворот, он как бы только-только выходил от соседа. Да, а что же с телефоном? Ах, все понятно! Он оборвал провод, чтобы сообщение о случившемся не попало сейчас же в полицию — ведь там могли зафиксировать точное время звонка! В таком случае, на суде Уайлд говорил чистую правду. На самом деле он вышел от леди Барнаби в двадцать пять минут седьмого и умеренным шагом вполне мог дойти до фермы, за двадцать минут. Да, все ясно! Единственную опасность представляла Луиза, с ее бесконечной болтовней про знамение. В конце концов кто-то мог уловить смысл в ее словах, и тогда — прости-прощай алиби!

— Превосходно! — прокомментировал мистер Кин. Мистер Саттертуэйт, окрыленный успехом, повернулся к нему.

— Вот только не знаю, что теперь лучше всего предпринять?

— Я бы посоветовал зайти к Сильвии Дейл, — сказал мистер Кин.

— Но, — с сомнением произнес мистер Саттертуэйт, — я ведь уже говорил! мне показалось, что она девушка… гм-м!., весьма недалекая.

— У нее наверняка есть отец и братья — они сделают все, что нужно.

— Верно, — с облегчением согласился мистер Саттертуэйт.

Вскоре он уже сидел перед Сильвией Дейл и подробно излагал все, что ему удалось узнать. Она слушала очень внимательно, не задавая никаких вопросов, но, едва он закончил, тут же поднялась.

— Я должна срочно поймать такси.

— Но, дитя мое!.. Что вы собираетесь делать?

— Я еду к сэру Джорджу Барнаби.

— Но это невозможно! Абсолютно немыслимо! Позвольте мне…

Он распинался перед ней довольно долго, однако безуспешно. Сильвия Дейл была тверда в своем решении.

Она позволила ему себя сопровождать, однако осталась глуха ко всем его увещеваниям. Входя в городскую контору сэра Джорджа, она оставила своего спутника дожидаться в такси.

Из конторы она вышла только через полчаса. Она выглядела усталой и измученной, милая белокурая головка поникла как цветок без воды. Мистер Саттертуэйт заботливо усадил ее рядом с собой.

— Я победила, — прошептала она и откинулась на сиденье с полузакрытыми глазами.

— Что? — подскочил он. — Но что вы сделали? Что вы ему сказали?

Она выпрямилась.

— Я сказала ему, что Луиза Буллард рассказала все в полиции. Что полиция возобновила расследование и что кто-то видел, как он вошел, а затем вышел из своих ворот вскоре после половины седьмого. Я сказала ему, что игра проиграна… На него жалко было глядеть. Я сказала, что еще есть время исчезнуть, потому что полиция явится за ним не раньше чем через час. Сказала, что, если он подпишет признание, что это он убил Вивьен, я ничего не стану делать, в противном случае я сейчас же начну кричать и вопить, чтобы все кругом узнали правду… Со страху он совсем потерял голову. И подписал эту бумагу не думая.

Она сунула листок в руки мистеру Саттертуэйту.

— Вот, возьмите. Вы знаете, что с этим нужно сделать, чтобы Мартина освободили.

— И правда — подписал! — воскликнул изумленный мистер Саттертуэйт.

— Видите ли, он ведь от природы не слишком умен, — сказала Сильвия Дейл и, поразмыслив, добавила: — Я тоже. Поэтому я знаю, как сама бы повела в подобной ситуации. Меня ничего не стоит запутать, со страху я могу сделать не то, что надо, — а потом жалею.

Девушка зябко поежилась, и мистер Саттертуэйт погладил ее по руке.

— Вам нужно выпить что-нибудь, чтобы прийти в себя. Кстати, здесь неподалеку есть неплохой ресторанчик, называется «Арлекино». Не бывали там?

Она покачала головой.

Мистер Саттертуэйт остановил такси, перед дверью ресторана. Пока они шли к дальнему столику в углу, его сердце колотилось в ожидании. Однако столик оказался пуст.

Сильвия Дейл заметила его разочарование. В чем дело? — спросила она.

— Ничего, ничего, все в порядке, — поспешил ответить мистер Саттертуэйт. — Просто я надеялся увидеть тут одного моего приятеля… Ну да ничего! В другой раз. Надеюсь, мы с ним еще встретимся…


1930 г.


Душа крупье

Мистер Саттертуэйт нежился под лучами солнца на открытой террасе в Монте-Карло.

Каждый год во второе воскресенье января мистер Саттертуэйт, словно ласточка, отбывал из Англии на Ривьеру. В апреле месяце он возвращался в Англию, май и июнь проводил в Лондоне — и ни разу еще не пропустил Королевского Аскота[232]. После матча Итона с Хэрроу он наносил несколько деревенских визитов, чтобы затем вновь устремиться в Довиль или Ле Туке. Сентябрь и октябрь почти целиком занимала охота, и завершался год мистера Саттертуэйта в столице. Он знал всех, и не будет преувеличением сказать, что все знали его.

Сегодня утром он хмурился. Море было восхитительно синее, сады, как всегда, сказочно-красивы, но вот публика его разочаровывала — какая-то бесцветная, дурно одетая… Встречались, конечно, игроки — пропащие души, коих уже не спасти. С этими мистер Саттертуэйт готов был смириться: все же они составляли неотъемлемую часть местного колорита. Но ему определенно недоставало людей собственного круга, что называется закваски общества, elite[233].

— Ax, как все переменилось, — ворчал мистер Саттертуэйт. — Теперь сюда едут все, кому раньше было не по карману. Да и сам я уж, видно, старею… А молодежь — молодежь нынче норовит податься в Швейцарию.

Недоставало ему и безукоризненно одетых иноземных послов с графскими и баронскими титулами, и великих князей, и наследных принцев. Единственный наследный принц, которого он пока что здесь встретил, служил лифтером в одном из второсортных отелей. Недоставало роскошных дам: они еще встречались, но гораздо реже, чем прежде.

Мистер Саттертуэйт всегда прилежно изучал драму под названием Жизнь, но предпочитал костюмы и декорации поярче. Теперь он загрустил. Ценности изменились — а он уже слишком стар, чтобы меняться…

Тут он заметил, что к нему приближается графиня Царнова.

Мистер Саттертуэйт уже много сезонов встречал графиню в Монте-Карло. Сначала она появлялась в обществе великого князя, затем австрийского барона, в последующие несколько лет рядом с нею мелькали какие-то бледные крючконосые евреи с огромными перстнями на пальцах, и вот уже года два, как ее можно было увидеть с мужчинами — преимущественно очень молодыми, почти мальчиками.

Сейчас она тоже прогуливалась в сопровождении очень молодого человека. Мистер Саттертуэйт случайно его знал и огорчился, увидев в обществе графини. Франклин Рудж был американец, типичный выходец из какого-то западного штата: чрезвычайно любознательный, чрезвычайно невежественный, но вполне симпатичный. В нем забавно сочетались свойственные всем его соотечественникам практичность и идеализм. В Монте-Карло он приехал в компании молодых американцев обоего пола, весьма похожих друг на друга. Это был их первый выезд в Старый Свет, и они хвалили и критиковали все кругом без стеснения и без разбора.

Проживающие в отеле англичане им по большей части не нравились — как, впрочем, и они англичанам. Однако мистер Саттертуэйт — с гордостью называвший себя космополитом — отнесся к ним вполне благожелательно. Ему импонировала их напористость и прямота, хотя некоторые их выходки иногда просто приводили его в ужас.

«Стало быть, Франклин Рудж и графиня Царнова, — усмехнулся он про себя. — Да, пожалуй менее подходящую компанию для юноши придумать трудно».

Когда парочка поравнялась с ним, мистер Саттертуэйт вежливо приподнял шляпу, а графиня кивнула, одарив его обворожительной улыбкой.

Графиня была высокая, ухоженная женщина. Волосы и глаза у нее были черны от природы, а брови с ресницами — такой невиданной черноты, какая природе и не снилась.

Мистер Саттертуэйт, знавший о женских уловках много больше, чем пристало знать мужчине, тут же воздал должное ее искусству макияжа: матовая сливочно-белая кожа не имела, казалось, ни единого изъяна.

Особенно эффектно выглядели едва заметные коричневые тени под глазами. Губы — не вульгарно-алые или малиновые, а изысканного цвета красного вина. На ней было нечто черно-белое, весьма смелого фасона, а в руках розовый зонтик того оттенка, какой считается наиболее выигрышным для цвета лица.

Франклин Рудж чуть не лопался от важности.

«Вот идет молодой глупец, — сказал себе мистер Саттертуэйт. — Впрочем, не мое дело давать ему советы, да он и не станет их слушать. Что ж, и мне в свое время приходилось платить за жизненный опыт».

И все-таки он испытал беспокойство, так как был уверен, что одной милой юной американке, приехавшей вместе со всей компанией, дружба Франклина Руджа с графиней вряд ли по душе.

Он уже собирался удалиться в противоположном направлении, когда заметил, что снизу по тропинке к нему поднимается упомянутая уже американка. На ней был хорошо сшитый строгий костюм с белой муслиновой[234] блузкой и удобные туфли на низком каблуке. В руке она держала путеводитель. Иные ее соотечественницы, побывав в Париже, выезжают из него разодетые в пух и прах. Но не Элизабет Мартин: эта девушка «производила осмотр Европы» самым серьезным и добросовестным образом. Чувствуя в себе тягу к культуре и искусству, она твердо вознамерилась за те деньги, которыми располагала, узнать и увидеть как можно больше.

Впрочем, для мистера Саттертуэйта ее образ вряд ли ассоциировался с культурой или же искусством. Скорее всего, она казалась ему просто очень юной.

— Доброе утро, мистер Саттертуэйт, — сказала Элизабет. — Вы случайно не видели Франклина?.. То есть мистера Руджа?

— Видел, всего несколько минут назад.

— Вероятно, с его другом — графиней, — язвительно заметила девушка.

— М-м-м… Да, с графиней, — вынужден был признать мистер Саттертуэйт.

— Решительно ничего в ней не нахожу, — сердито объявила Элизабет. — А Франклин от нее просто без ума. И чем она его прельстила?

— Она, мне кажется, держится очень мило, — уклончиво ответил мистер Саттертуэйт.

— Вы ее знаете?

— Немного.

— Я прямо беспокоюсь за Франклина, — пожаловалась мисс Мартин. — Обычно он ведет себя вполне разумно. Ни за что бы не подумала, что он способен увлечься этой сиреной. И главное, слова ему не скажи! Никого не слушает, тотчас лезет в бутылку… Скажите, правда хоть, что она графиня?

— Не могу утверждать наверняка, — ответил мистер Саттертуэйт. — Вполне возможно.

— Вот истинно английский ответ! — поморщилась Элизабет. — Знаете, что я вам скажу, мистер Саттертуэйт? В Саргон-Спрингсе, где мы живем, эта графиня смотрелась бы очень странна!

Мистер Саттертуэйт вполне это допускал и потому не стал говорить вслух, что здесь, в княжестве Монако, в отличие от Саргон-Спрингса, графиня вписывается в окружающую обстановку гораздо лучше, нежели мисс Мартин.

Так как он ничего не ответил, Элизабет направилась дальше, в сторону казино, а мистер Саттертуэйт присел на освещенную солнцем скамью. Вскоре к нему присоединился и Франклин Рудж.

Рудж был полон энтузиазма.

— Мне здесь ужасно нравится, — с восторгом наивности объявил он. — Да, сэр! Вот это настоящая жизнь — не то, что у нас в Штатах!

Пожилой собеседник обратил к нему задумчивое лицо.

— Жизнь в общем-то везде одинакова, — возразил он, впрочем, без особого воодушевления. — Она лишь рядится в разные одежды.

Франклин Рудж удивленно заморгал.

— Что-то я вас не пойму.

— И не поймете, — сказал мистер Саттертуэйт. — Для этого вам еще надо пройти долгий-долгий путь… Но, ради Бога, извините! Старикам не следует впадать в нравоучительный тон.

— А-а, пустяки! — Рудж рассмеялся, обнажив два ряда прекрасных зубов. — Зато казино почти не произвело на меня впечатления. Я думал, рулетка — это что-то совсем другое, что-то лихорадочное, волнующее… А оказалось — все довольно скучно и противно.

— Казино — жизнь и смерть для игрока, но зрителю смотреть там не на что, — сказал мистер Саттертуэйт. — Об азартных играх интереснее читать, чем наблюдать за ними.

Молодой человек кивнул.

— Вы, говорят, важная птица, да? — спросил он с такой наивной робостью, что сердиться на него было решительно невозможно. — Вращаетесь в обществе и знаете всех герцогинь, графов, графинь?

— Да, довольно многих, — сказал мистер Саттертуэйт. — А также евреев, португальцев, греков и аргентинцев.

— И аргентинцев? — растерялся мистер Рудж.

— Я просто хотел сказать, что я вращаюсь в английском обществе.

Франклин Рудж задумался.

— Вы, наверное, и графиню Царнову знаете? — спросил он после недолгого молчания.

— Немного, — ответил мистер Саттертуэйт, в точности как отвечал недавно Элизабет.

— Интереснейшая женщина!.. Сейчас все говорят, что аристократия в Европе вырождается. Не знаю, мужчины, может, и вырождаются, но женщины — никоим образом! Ну разве не счастье повстречать такое изысканное создание, как графиня? Умна, очаровательна, аристократка до кончиков ногтей. Ведь за нею поколения и поколения носителей культуры!

— Вот как? — сказал мистер Саттертуэйт.

— А разве нет? Знаете, из какой она семьи?

— Нет, — признался мистер Саттертуэйт. — Должен признаться, я очень мало о ней знаю.

— Она из Радзинских — это один из старейших родов Венгрии, — пояснил Франклин Рудж. — Она прожила такую необычную жизнь! Помните на ней длинную нитку жемчуга?

Мистер Саттертуэйт кивнул.

— Это ей подарил король Боснии за то, что она помогла ему вывезти какие-то секретные документы.

— Я слышал, что ее жемчуга — подарок от короля Боснии, — сказал мистер Саттертуэйт.

Он действительно не раз об этом слышал, так как давнишняя любовная связь этой дамы с Его Королевским Величеством до сих пор была у всех на устах.

— Так я вам еще кое-что расскажу.

Мистер Саттертуэйт слушал, и чем дольше слушал, тем больше восхищался богатым воображением графини Царновой. Это вам не какая-нибудь сирена, как выразилась Элизабет Мартин: на сей счет идеалист был достаточно проницателен. Нет, пройдя сквозь лабиринт дипломатических интриг, графиня осталась, как прежде, холодной и неприступной. Разумеется, враги не раз пытались ее оклеветать!.. Молодой человек трепетал при мысли о том, что ему удалось заглянуть в самое сердце старого режима, где в центре, в окружении принцев и советников, высилась загадочная фигура графини — гордой аристократки, вдохновительницы возвышенных романтических страстей.

— Но сколько же всего ей пришлось вынести от людей! — взволнованно продолжал молодой американец. — Поразительно, но ей ни разу в жизни не встретилась женщина, которая стала бы ей настоящим другом, женщины всю жизнь были настроены против нее.

— Очень возможно, — согласился мистер Саттертуэйт.

— Ну, не подло ли с их стороны? — возмущался Рудж.

— Н-нет, — задумчиво произнес мистер Саттертуэйт. — Не думаю, чтобы это было очень подло. У женщин, знаете ли, обо всем свои понятия, нам не стоит вмешиваться в их дела. Пусть сами между собой разбираются.

— Не могу с вами согласиться, — живо возразил Рудж. — Ведь их недоброжелательность друг к другу есть величайшее из зол! Знаете Элизабет Мартин? Так вот, в принципе она со мной совершенно согласна — мы с нею часто говорили на эти темы. Она, конечно, еще девчонка, зато все понимает как надо. Но чуть доходит до дела — тут же выясняется, что она в точности такая же, как все. Прямо-таки взъелась на графиню, о которой знать ничего не знает, и слушать ничего не хочет, как я ни пытаюсь ей что-то втолковать. Разве так можно, мистер Саттертуэйт? Я верю в торжество демократии — а в чем она, демократия, если не в том, чтобы мужчины относились друг к другу как братья, а женщины — как сестры?..

Он взволнованно умолк. Мистер Саттертуэйт попробовал представить себе ситуацию, в которой между графиней и Элизабет Мартин могли бы возникнуть сестринские чувства, — но у него ничего не вышло.

— Графиня же, — продолжал Рудж, — в полном восторге от Элизабет и уверяет, что она совершенно очаровательная девушка во всех отношениях. Ну, скажите, о чем это говорит?

— Это говорит о том, — суховато ответил мистер Саттертуэйт, что она живет на свете гораздо дольше, нежели мисс Мартин.

Тут Франклина Руджа словно прорвало.

— А знаете, сколько ей лет? Так вот, она мне сама сказала. Представьте, не побоялась! Я ведь думал, что ей лет двадцать девять, а она призналась, что тридцать пять, хотя я у нее даже не спрашивал. Она не выглядит на свои года, правда?

Мистер Саттертуэйт, определявший для себя возраст графини где-то между сорока пятью и сорока девятью, лишь удивленно приподнял бровь.

— Не советую верить всему тому, что вы услышите в Монте-Карло, — пробормотал он.

Он достаточно повидал на своем веку, чтобы убедиться, что с юношами спорить бесполезно. Ведь если Франклину покажется, что его собеседник в чем-то не прав, он тут же набросится на него с отвагой молодого рыцаря — разве что собеседник сможет немедленно представить ему неопровержимые доказательства.

— А вот и графиня, — поднимаясь, сказал Рудж.

Графиня приближалась к ним с ленивой грацией, которая ей так шла, и вскоре они сидели на скамейке уже втроем. С мистером Саттертуэйтом она держалась мило, но несколько отчужденно. Она очень изящно подчеркивала разницу между ним и собой, обращаясь к нему как к несравненно более компетентному старожилу Ривьеры и испрашивая его мнение по всем вопросам.

Она вела разговор тонко и умно. Уже через несколько минут Франклин Рудж почувствовал, что его ласково, но совершенно определенно просят удалиться, и графиня с мистером Саттертуэйтом остались tete-a-tete[235].

Она сложила зонтик и принялась чертить им на земле какой-то узор.

— Мистер Саттертуэйт, вам, кажется, симпатичен этот мальчик?

Она проговорила это тихо, чуть ли не с нежностью в голосе.

— Славный юноша, — уклончиво ответил мистер Саттертуэйт.

— Да, очень, — задумчиво произнесла графиня. — Я успела многое рассказать ему о своей жизни.

— Вот как, — сказал мистер Саттертуэйт.

— Такие подробности я мало кому раскрывала, — мечтательно продолжала она. — Я ведь прожила очень, очень необычную жизнь, мистер Саттертуэйт. Со мною случались такие удивительные вещи, что кое-кто может» пожалуй, и не поверить.

Будучи достаточно догадливым, мистер Саттертуэйт без труда понял, к чему она клонит. В конце концов, все, что она наговорила Франклину Руджу, могло быть и правдой… Конечно, это маловероятно и в высшей степени не правдоподобно, но ведь возможно же… И ни один человек не может с полной определенностью сказать: «Это не так!»

Он промолчал, и графиня снова устремила мечтательный взор мимо бухты куда-то вдаль.

Внезапно мистер Саттертуэйт увидел ее в каком-то новом, странном свете. Он вдруг ясно осознал, что перед ним не хищница, а всего лишь жалкое, затравленное существо, отчаянно борющееся за место под солнцем. Он украдкой покосился на нее: зонтик был сложен, и в ярком свете солнца в уголках глаз видны усталые морщинки, на виске пульсирует тоненькая жилка.

Он все больше укреплялся в своем убеждении: эта женщина доведена до крайности и будет беспощадна к нему или к любому, кто посмеет встать между нею и Франклином Руджем. Но чего-то он все же не понимал. Ведь денег у нее должно быть достаточно: она всегда роскошно одета, у нее великолепные драгоценности. Значит, дело не в финансовых затруднениях… Может, любовь? Мистеру Саттертуэйту было доподлинно известно, что женщины ее возраста иной раз без памяти влюбляются в юношей… Что ж, возможно. И все-таки — что-то тут не так.

Он догадывался, что этим разговором tete-a-tete она бросает ему перчатку. В нем она усмотрела своего главного противника. Она, видимо, ждала, что он начнет нашептывать Франклину Руджу какие-нибудь гадости о ней. Нет уж, увольте, улыбнулся про себя мистер Саттертуэйт. Он стреляный воробей, он знает, в каких случаях лучше держать язык за зубами.

А вечером он снова повстречал ее в Серкль-Приве, за рулеткой.

Графиня делала ставку за ставкой, однако счастье ей не улыбалось. Она, впрочем, переносила неудачи с завидным sang froid[236] старого игрока. Пару раз она ставила en plein[237], потом на красное, потом на вторую дюжину, где немного выиграла, но тут же проиграла опять, потом шесть раз подряд на manque[238], но ей решительно не везло. Наконец, равнодушно пожав плечами, она отвернулась.

Выглядела она очень элегантно: длинное золотистое платье с зеленым отливом, на шее знаменитые боснийские жемчуга, в ушах длинные, жемчужные же, серьги.

Мистер Саттертуэйт нечаянно подслушал разговор о ней двух мужчин.

— Вон идет та самая Царнова, — сказал один. — Отлично сохранилась, а? И, надо сказать, королевский подарок неплохо на ней смотрится!

Второй, маленький человечек с явно иудейскими чертами лица, с любопытством уставился ей вслед.

— Так это и есть боснийские жемчуга? — спросил он. — En verite![239] Как странно! — И тихонько хихикнул про себя.

Дальше мистер Саттертуэйт слушать не мог, потому что в этот момент случайно повернув голову, к своему удовольствию, узнал в одном из посетителей казино своего старого приятеля.

— Мистер Кин, дорогой вы мой! — Он принялся горячо трясти его руку. — Я и мечтать не мог вас здесь встретить!

Смуглое лицо мистера Кина осветилось улыбкой.

— Не удивляйтесь, — сказал он. — Сейчас ведь карнавал[240], а в это время я бываю здесь довольно часто.

— Правда? Как замечательно!.. Послушайте, стоит ли нам здесь оставаться? По-моему, тут душновато.

— Да, пожалуй, приятнее будет пройтись, — согласился мистер Кин. — Спустимся в сад.

Выйдя на улицу, оба с жадностью вдохнули свежий воздух.

— Видите, как хорошо, — сказал мистер Саттертуэйт.

— Гораздо лучше, — подтвердил мистер Кин. — И можно спокойно поговорить. У вас ведь найдется, что мне рассказать?

— Да, кое-что есть.

И мистер Саттертуэйт с наслаждением погрузился в тонкости собственного повествования. Как всегда, он немного щеголял своим умением передать атмосферу. Графиня, юный Франклин, непреклонная Элизабет — все вскоре ожили под его быстрыми и точными штрихами.

— Вы несколько изменились с тех пор, как я увидел вас впервые, — выслушав отчет, с улыбкой сказал мистер Кин.

— В какую сторону?

— Прежде вам довольно было того, что вы просто наблюдали за развитием сюжета, а теперь… Теперь вы сами хотите быть участником драмы, играть роль.

— Да, — признался мистер Саттертуэйт. — Но, честно сказать, сейчас я просто не знаю, что тут можно сделать. Может быть, — он запнулся, — вы мне поможете?

— С удовольствием, — сказал мистер Кин. — Подумаем, что можно сделать.

И мистер Саттертуэйт вдруг ощутил странное чувство покоя и надежности.

На следующий день он представил своему другу мистеру Арли Кину Франклина Руджа и Элизабет Мартин. Он был рад видеть молодых людей снова вместе. О графине речь не заходила, но за обедом он услышал новость, которая его очень заинтересовала.

— Сегодня вечером в Монте приезжает Мирабель, — взволнованно сообщил он мистеру Кину.

— Та самая парижская актриса?

— Да. Последняя фаворитка короля Боснии — о чем вы, впрочем, без меня наверняка знаете, это ведь ни для кого не секрет. Он просто осыпал ее драгоценностями! И вообще, говорят, что она самая дорогостоящая и самая экстравагантная женщина в Париже.

— Интересно будет понаблюдать, как они встретятся сегодня с графиней Царновой.

— Вот именно.

Мирабель оказалась высокой, стройной, прелестной крашеной блондинкой, с нежнейшей кожей бледно-розового оттенка и ярко-оранжевыми губами. Она выглядела чрезвычайно эффектно: наряд ее напоминал оперенье райской птицы, на голой спине болтались драгоценные ожерелья, а левую лодыжку обхватывал тяжелый браслет с огромными сверкающими бриллиантами.

В казино она произвела настоящий фурор.

— Вряд ли вашей графине удастся ее перещеголять, — шепнул мистер Кин на ухо мистеру Саттертуэйту.

Тот кивнул. Ему было любопытно посмотреть, как поведет себя графиня.

Она явилась поздно. Пока она равнодушно шествовала к одному из центральных столов, по залу пробежал шепот.

Она была вся в белом — такие белые марокеновые[241] платья строгого покроя шьют обычно девицам на первый выход в свет. На восхитительно белой шее и руках не было ни единого украшения.

— Что ж, неглупо, — с невольным уважением произнес мистер Саттертуэйт. — Она отказывается от соперничества — и тем самым как бы поднимается над своей соперницей.

Вскоре он и сам подошел к тому же столу в центре зала. Время от времени он развлечения ради делал ставки — иногда выигрывал, но чаще все же проигрывал.

Без конца выпадала третья дюжина — то 31, то 34. Все лихорадочно принялись ставить на последние номера.

Улыбаясь, мистер Саттертуэйт сделал последнюю на сегодня ставку — максимум на 5.

Графиня, в свою очередь, наклонилась над столом и поставила максимум на 6.

— Faites vos jeux! — хрипло выкрикивал крупье. — Rien ne va plus. Plus rien.[242]

Весело подпрыгивая, шарик побежал по кругу. «Каждый из нас играет сейчас в свою игру, — мелькнуло у мистера Саттертуэйта. — Для одних это муки надежды и отчаяния, для других — пустое развлечение. Одних одолевает скука, другие замерли между жизнью и смертью».

— Стоп!

Крупье склонился над рулеткой.

— Numero cinque, rouge, impair et manque.[243]

Мистер Саттертуэйт выиграл!

Крупье сгреб лопаточкой ставки и пододвинул их к мистеру Саттертуэйту. Мистер Саттертуэйт протянул руку за выигрышем. Графиня тоже. Крупье перевел взгляд с одного на другую.

— A Madame[244], — объявил он.

Графиня забрала деньги — мистер Саттертуэйт как джентльмен отступил. Графиня пристально посмотрела на него, он ответил тем же. Двое-трое из стоящих рядом пытались указать крупье на ошибку, но тот лишь нетерпеливо отмахнулся: решение принято, разговор окончен. И хриплый голос опять пронзительно выкрикивал:

— Fakes vos jeux, Messieurs et Mesdames.[245]

Мистер Саттертуэйт разыскал мистера Кина. Несмотря на проявленную выдержку, в душе он кипел от возмущения.

Мистер Кин выслушал его сочувственно.

— Да, неприятно, — сказал он. — Но такое случается иногда… Кстати, попозже мы договорились встретиться с вашим другом Франклином Руджем. Я решил дать сегодня небольшой ужин.

Все трое встретились в полночь, и мистер Кин изложил свой план.

— Организуем так называемый «ужин-сюрприз», — объяснил он. — Мы договариваемся о месте встречи, потом расходимся в разные стороны, и каждый должен пригласить на ужин первого, кто ему встретится.

Франклин Рудж был в восторге.

— А если он не согласится?

— Призовите на помощь все свое красноречие.

— Ясно. Где встречаемся?

— Тут неподалеку есть одно кафе, называется «Le Caveau»[246]. Обстановка там непринужденная, так что можно приглашать кого угодно.

Он объяснил, как туда пройти, и все трое направились в разные стороны. Мистеру Саттертуэйту повезло: он наткнулся на Элизабет Мартин и тотчас же ее ангажировал. Вскоре они разыскали кафе под названием «Le Caveau» и спустились в небольшой подвальчик, где уже стоял накрытый на шестерых стол и горели свечи в старомодных подсвечниках.

— Мы первые, — объявил мистер Саттертуэйт. — А вот и Франклин… — и осекся.

Франклин вел графиню. Создалась несколько щекотливая ситуация. Элизабет явно не мешало быть полюбезнее. Графиня, однако, как дама светская, держалась безупречно.

Последним прибыл мистер Кин, в сопровождении низенького темноволосого человечка в приличном костюме, лицо которого показалось мистеру Саттертуэйту знакомым. Через минуту он узнал: это был тот самый крупье, что допустил сегодня вечером такую непростительную оплошность.

— Позвольте познакомить вас, мосье Пьер Воше, — обратился мистер Кин к компании.

Человечек как будто смутился, но мистер Кин совершил церемонию представления легко и спокойно. Ужин оказался отменным, к нему подали превосходное вино, и атмосфера за столом постепенно становилась менее натянутой. Графиня в основном молчала, Элизабет тоже, зато не умолкая говорил Франклин Рудж. Он рассказал уже множество историй — правда, скорее поучительных, чем забавных. Мистер Кин прилежно наполнял бокалы.

— Вот я вам сейчас расскажу совершенно правдивую историю о человеке, который сумел добиться в жизни успеха, — важно произнес Франклин Рудж.

Для выходца из страны, в которой действовал сухой закон[247], он был не так уж слаб по части шампанского.

Правдивая история изобиловала множеством ненужных подробностей и оказалась, как и большинство правдивых историй, гораздо скучнее любого вымысла.

Едва он закончил, дремавший напротив Пьер Воше, который также успел воздать должное шампанскому, встрепенулся и придвинулся ближе к столу.

— Я тоже хочу рассказать вам одну историю, — заплетающимся языком проговорил он. — Но только это будет история о человеке, который не добился в жизни успеха. Наоборот, он катился вниз. И это тоже — совершенно правдивая история.

— Так расскажите ее, мосье, — вежливо попросил мистер Саттертуэйт.

Пьер Воше откинулся в кресле и возвел глаза к потолку.

— История эта начинается в Париже. Там проживал один человек, ювелир. Был он тогда молод, беззаботен и трудолюбив. Ему прочили неплохое будущее. Уже готовилась для него подходящая партия: и невеста как будто не уродина, и приданое за ней приличное. И что вы думаете? Однажды утром он встречает девушку — этакое жалкое, несчастное создание. Уж не знаю, чем она его взяла. Может, конечно, красотой — трудно сказать: слишком ее шатало от голода. Но, как бы то ни было, наш герой был не в силах противостоять ее чарам. О, не подумайте, она была вполне добродетельна, вот только никак не могла найти работу! Во всяком случае, так она ему сказала, а уж правда это или ложь — никому не известно.

Неожиданно из полутьмы раздался голос графини:

— Почему это должно быть ложью? Таких несчастных везде сколько угодно.

— Так вот, молодой человек, как я уже сказал, ей поверил — и женился на ней. Уж поистине, глупее ничего нельзя было придумать! Его родные не пожелали с ним после этого знаться, так как этим поступком он выказал свое к ним неуважение. Однако, женившись на… Жанне — назовем ее так, — он совершил акт милосердия. Он так ей и сказал. Ему казалось, что она должна быть ему благодарна — ведь он стольким для нее пожертвовал!

— Прекрасное начало для семейной жизни бедной девушки, — язвительно заметила графиня.

— Да, он любил ее, но иногда она доводила его просто до бешенства. У нее бывали приступы дурного настроения. И тогда она была с ним холодна, а на другой день вдруг загоралась страстью. Наконец он все понял. Она никогда не любила его! Она вышла за него, просто чтобы выжить… Ему было горько, очень горько, но он изо всех сил старался заглушить в себе обиду. И он все еще думал, что заслуживает ее благодарности и послушания… Последовала размолвка. Она засыпала его упреками — Mon Dieu[248], в чем только она его не упрекала!..

Ну, а дальше вы уже, наверное, догадались. Случилось то, что и должно было случиться. Она ушла от него. Два года он прожил в полном одиночестве, ничего о ней не зная. У него остался единственный друг — абсент[249]. Он работал, конечно, но дела в его маленькой мастерской шли кое-как.

И вот однажды он вошел в свою мастерскую и увидел ее. Она сидела и ждала его. Она была одета как на картинке, на пальцах сверкали перстни с драгоценными камнями. Он застыл. О, как колотилось его сердце! Он не знал, как ему быть. Он готов был и убить ее на месте, и заключить в объятья, и швырнуть на пол и топтать ногами, готов был сам броситься к ее ногам… Но ничего этого он не сделал. Вместо этого он взял пинцет и сел за работу. «Что угодно мадам?» — сухо спросил он.

Для нее это было как пощечина. Она ведь не этого от него ждала. «Пьер, — сказала она. — Я вернулась». Он отложил пинцет и взглянул на нее. «Ты хочешь, чтобы я простил тебя? — спросил он. — Чтобы снова взял тебя к себе? Ты искренне раскаиваешься?» — «А ты хочешь, чтобы я вернулась?» — тихо-тихо, еле слышно спросила она.

Он чувствовал, что она готовит ему ловушку. Ему хотелось схватить ее, прижать к себе — но он был уже научен горьким опытом. Он притворился равнодушным.

«Я христианин, — сказал он, — и стараюсь поступать так, как велит мне Церковь». «О, — подумал он, — я унижу ее, я поставлю ее на колени!..»

Но Жанна — будем звать ее так — откинула голову и рассмеялась. Поверьте, это был сатанинский смех! «Ах ты, глупенький мой Пьерушка! — сказала она. — Я же просто хотела тебя подразнить! Взгляни на мое богатое платье, взгляни на эти перстни и браслеты. Мне захотелось немного перед тобой покрасоваться. Я ждала, что ты кинешься меня обнимать, и вот тогда я плюнула в твою рожу и сказала бы, как я тебя ненавижу!»

И она быстро вышла из мастерской. Вот, господа, поверите ли вы, что женщина может быть так порочна? Что она вернулась лишь за тем, чтобы оскорбить меня?

— Нет, — сказала графиня. — Я не поверю. Поверит только слепой дурак. Впрочем, все мужчины слепые дураки.

Пьер Воше продолжал, не обращая на нее внимания.

— И вот молодой человек, о котором я рассказываю, стал опускаться все ниже и ниже. Он все больше пил. Мастерскую его продали за долги. Он превратился в настоящего оборванца. А потом началась война.[250] Только война и спасла его! Она выудила его из трущоб и отучила быть скотом, она вымуштровала и отрезвила его. Он вынес все: холод, боль, смертный страх — и все же не умер, и, когда война кончилась, он снова был человеком.

И тогда, господа, он направился на юг. Его легкие были отравлены газом, и ему сказали, что на юге ему будет лучше. Он перепробовал много занятий — но не стану докучать вам подробностями. Достаточно сказать, что в конце концов он стал крупье, и вот однажды вечером в казино он снова встретил ее — женщину, разрушившую его жизнь. Она не узнала его, зато он узнал. Казалось, что она богата, что у нее есть все, — но, господа, у крупье глаз наметанный!.. И наступил вечер, когда она сделала последнюю в своей жизни ставку. Не спрашивайте меня, откуда я это знаю. Просто знаю, и все. Чувствую. Мне могут возразить: у нее, мол, столько платьев, их можно заложить… Но заложить платья — нет! Это же конец репутации, полный крах! Драгоценности? Опять-таки нет. Разве не был я в свое время ювелиром? Настоящие драгоценности давным-давно уплыли. Королевские жемчуга распроданы по одному и заменены поддельными. Кушать-то надо, и по счетам в отеле извольте платить! Есть, конечно, богатые мужчины — так они видят ее здесь уже много лет. Фи, говорят они, ей же за пятьдесят! За деньги можно присмотреть что-нибудь помоложе…

От окна, где сидела графиня, донесся сдавленный вздох.

— Да, это был роковой момент в ее жизни. Я следил за ней два вечера. Она все проигрывала и проигрывала. И вот конец. Она ставит все, что у нее есть, на один номер. Рядом с нею английский милорд тоже ставит максимум, на соседний номер. Шарик бежит, бежит… Все, она проиграла… Но наши взгляды встречаются. И что же я делаю? Я рискую своим местом в казино и обманываю английского милорда. «A Madame», — говорю я и отдаю деньги ей.

— Ax! — Послышался звон стекла: графиня вскочила на ноги и, наклонившись над столом, нечаянно смахнула свой бокал.

— Но зачем? — вскричала она. — Зачем ты это сделал, вот что я хотела бы знать?

Повисла долгая пауза, которая, казалось, не кончится никогда, а они все смотрели и смотрели друг на друга через стол… Это было похоже на дуэль.

Наконец недобрая улыбочка исказила лицо Пьера Воше.

— Мадам, — воздев руки к потолку, сказал он. — Существует такое понятие, как жалость…

— Ах, вот как!..

И графиня снова откинулась в кресле.

— Понятно.

Она уже спокойно улыбалась и была опять сама собою.

— Действительно занятная история, правда, мосье Воше? Позвольте, я помогу вам прикурить.

Она ловко скрутила бумажный жгутик, зажгла его от свечи и протянула ему. Он нагнулся к ней через стол, и пламя коснулось кончика его сигареты.

Неожиданно она поднялась.

— А теперь мне нужно уйти. Пожалуйста, не провожайте меня.

Никто и опомниться не успел — а ее уже не было. Мистер Саттертуэйт поспешил было за ней, но его остановило испуганное восклицание француза:

— Разрази меня гром!

Он не сводил глаз с полуобгоревшего жгутика, который графиня бросила на стол. Наконец он его развернул.

— Mon Dieu! — пробормотал он. — Банкнота в пятьдесят тысяч франков! Понимаете? Это же ее сегодняшний выигрыш, это все, что у нее было! И она предложила мне от нее прикурить!.. Потому что она была слишком горда и не хотела ничьей жалости. О, она всегда была дьявольски горда… Прекрасна… Неподражаема!..

Он вскочил на ноги и бросился вслед за нею. Мистер Саттертуэйт с мистером Кином тоже поднялись. Официант невозмутимо приблизился к Франклину Руджу.

— La note, monsieur[251], — невозмутимо пропел он. Но мистер Кин вовремя подоспел на выручку и выхватил у официанта листок.

— Элизабет, что-то мне тут тоскливо, — пожаловался Франклин Рудж. — Бред какой-то!.. От этих иностранцев у меня голова идет кругом. Не понимаю я их.

Он обернулся к ней.

— Ха, до чего же приятно видеть перед собой хоть одно нормальное, родное, американское лицо. — Голос его стал по-детски жалобным. — Эти иностранцы все такие… чудные.

Молодые люди поблагодарили мистера Кина и скрылись в темноте. Мистер Кин принял у официанта сдачу и улыбнулся мистеру Саттертуэйту. Последний довольно и несколько свысока глядел по сторонам, как сокол после удачной охоты.

— Что ж, — сказал он. — Вечер прошел прекрасно. Думаю, с нашей парочкой теперь все будет в порядке.

— С которой? — спросил мистер Кии.

— То есть как? — Мистер Саттертуэйт несколько опешил. — Хотя… Хотя, возможно, вы и правы — учитывая заразительность примера, и вообще…

Он окончательно смутился.

Мистер Кин улыбнулся, и витраж за его спиной на миг облачил его фигуру в пестрое одеяние, сотканное из разноцветных бликов.


1930 г.


Конец света

На Корсике мистер Саттертуэйт оказался по милости герцогини. Признаться, здесь он чувствовал себя не в своей стихии. На Ривьере он, во всяком случае, имел все удобства — которые для почтенного джентльмена всегда значили немало. Но, как ни дорожил он своими удобствами, он также дорожил и дружбою герцогинь. Да, у мистера Саттертуэйта, человека достойного, вполне безобидного и в целом положительного, была эта слабость: он любил цвет общества. Герцогиня Лит как раз и представляла самый что ни на есть цвет. Родословная у нее была идеальна: отец герцог, супруг герцог — и ни одного чикагского мясника.

В остальном же она была вполне заурядная и неприметная с виду старушка, более всего любившая украшать свои платья черным стеклярусом[252]. У нее было множество бриллиантов в старомодной оправе, которые она носила точно так же, как в свое время ее мать — то есть цепляла их на себя без разбору, куда попало. Кто-то однажды предположил, что герцогиня становится посреди комнаты, а ее служанка ходит вокруг нее и пригоршнями швыряет в нее брошки.

Она щедро жертвовала деньги на всяческие благотворительные нужды и искренне заботилась о своих иждивенцах и различного рода попрошайках, однако в мелочах бывала очень прижимиста. Она, например, любила прокатиться за чужой счет и, делая покупки, всегда яростно торговалась.

Теперь герцогине приспичило ехать на Корсику. Канны наскучили ей, к тому же она рассорилась с Мануэлем — владельцем отеля из-за цен на комнаты.

— Вы, Саттертуэйт, едете со мной, — не терпящим возражения тоном объявила она. — В наши годы нам с вами можно уже не бояться сплетен.

Мистер Саттертуэйт был втайне польщен. Прежде ему вообще не приходилось бояться сплетен — для этого он был фигурой слишком незначительной. Сплетни о них с герцогиней? Недурно!

— Там очень живописные места, — сказала герцогиня. — И корсиканцы — сущие бандиты! К тому же, говорят, все так дешево… Наш Мануэль совсем обнаглел! Таких надо сразу ставить на место. Пусть не думают, что порядочные люди согласятся терпеть этот грабеж — я ему так прямо и сказала!..

— По-моему, туда лучше всего долететь самолетом, — сказал мистер Саттертуэйт. — Из Антибского аэропорта.

— Однако, это может встать нам в копеечку, — осадила его герцогиня. — Выясните это, ладно?

— Непременно, герцогиня.

Мистер Саттертуэйт все еще пребывал в радостном возбуждении, невзирая на то, что в путешествии ему явно отводилась роль престарелого мальчика на побегушках.

Узнав стоимость авиабилета, герцогиня наотрез отказалась лететь.

— И они надеются, что я выложу такие деньги за опасный перелет на каком-то дурацком самолете?

И мистеру Саттертуэйту пришлось целых десять часов терпеть неудобства морского путешествия. Во-первых, он решил, что, коль скоро отплытие назначено на семь вечера, то на борту пассажирам будет предложен ужин. Однако никакого ужина не было. Во-вторых, ночью начался шторм, и маленький пароходик болтало из стороны в сторону. В итоге, высаживаясь рано утром в Аяччо, мистер Саттертуэйт был ни жив ни мертв.

Герцогиня, напротив, выглядела свежей и отдохнувшей. Ее никогда не смущали некоторые неудобства, если они позволяли ей что-нибудь сэкономить. Вид набережной с пальмами в лучах восходящего солнца вызвал в ней новый прилив энтузиазма. Местные жители, кажется, высыпали встречать пароходик в полном составе. Пока спускали сходни, с берега доносились взволнованные выкрики и советы.

— On dirait, que jamais avant on n'a fait cetto manoeuvre la![253] — с видом знатока заявил толстый француз, стоявший неподалеку.

— Мою служанку, дуреху, всю ночь тошнило, — сообщила герцогиня.

Мистер Саттертуэйт улыбнулся побледневшими губами.

— По мне, это просто перевод продуктов, — бодро продолжала герцогиня.

— А что, были какие-то продукты? — ревниво поинтересовался мистер Саттертуэйт.

— У меня с собой случайно оказалось печенье и плитка шоколада, — пояснила герцогиня. — Когда стало понятно, что ужина не будет, я все отдала ей. Простолюдины всегда бывают недовольны, когда их вовремя не покормить!

Победные возгласы зевак возвестили о том, что сходни наконец спущены, бандитского вида корсиканцы дружно, как кордебалет из театра музыкальной комедии, бросились на палубу и начали силой вырывать у пассажиров багаж.

— Пойдемте, Саттертуэйт, — сказала герцогиня. — Мне нужна горячая ванна и кофе!

Мистеру Саттертуэйту было нужно to же самое, однако и тут ему не совсем повезло. В дверях отеля путешественников с поклоном встретил управляющий, и их тут же провели в комнаты. Герцогине достался номер с ванной, а вот в номере мистера Саттертуэйта таковой не оказалось, и ему было предложено воспользоваться ванной в чьем-нибудь номере. Рассчитывать на то, что вода в столь ранний час окажется горячей, не приходилось. Ему принесли кофейник, и он выпил чашечку крепкого черного кофе. Через открытое окно в комнату лился наполненный благоуханием свежий утренний воздух. День сверкал ослепительной зеленью и синевой.

Гарсон, принесший кофе, торжественно взмахнул рукой, обращая внимание постояльца на вид из окна.

— Ajaccio, — с пафосом произнес он. — Le plus beau port du monde! [254]

— И тотчас удалился.

Глядя на снежные вершины, белеющие над синевой бухты, мистер Саттертуэйт склонен был с ним согласиться. Он допил кофе, лег на кровать и вскоре уснул.

За обедом герцогиня пребывала в прекрасном настроении.

— Саттертуэйт, это как раз то, что вам нужно, — объявила она. — А то вы держитесь за свои драгоценные привычки, как старая дева! — Она обвела лорнетом столовую. — Надо же, — воскликнула она, — тут, оказывается, Наоми Карлтон-Смит!

Она указала на ссутуленную спину девушки, одиноко сидящей за столиком у окна. У девушки были черные, неровно подстриженные волосы и платье, сшитое, похоже, из мешковины.

— Художница? — спросил мистер Саттертуэйт. Он был мастер угадывать, кто есть кто.

— Художница, — кивнула герцогиня. — Во всяком случае, так себя именует. Я думала, она все еще слоняется неизвестно где. У девицы ни гроша за душой — зато такая гордячка! И к тому же с причудами, как все Карлтон-Смиты. Дочь моей покойной кузины.

— Она, стало быть, из Ноултонов?

Герцогиня кивнула.

— Родственники ее терпеть не могут, — добавила она уже по собственной инициативе. — Девушка-то она неглупая, но повадилась проводить время в Челси и там спуталась с каким-то прохвостом — он писал то ли стихи, то ли пьесы, то ли еще бог знает какую ерунду — в том же духе. Конечно, его писанину никто не покупал — и тогда он додумался у кого-то украсть драгоценности… На том и попался. Не помню точно, сколько ему дали. Кажется, лет пять. Да вы, наверное, слышали: это же было прошлой зимой.

— Прошлой зимой я был в Египте, — пояснил мистер Саттертуэйт. — Весь январь я проболел гриппом, и врачи настояли, чтобы я ехал поправить здоровье в Египет… Так что — увы! — я многое пропустил.

В его голосе звучало неподдельное сожаление.

— По-моему, она хандрит, — сказала герцогиня, снова наведя на девушку лорнет. — Ну уж нет, этого я не потерплю!

На пути к выходу она остановилась у столика мисс Карлтон-Смит и легонько похлопала девушку по плечу.

— Эй, Найоми, ты меня как будто не узнаешь?

Найоми без особого энтузиазма поднялась.

— Ну что вы, герцогиня, я вас узнала, как только вы вошли! Просто я подумала, что вы меня можете не узнать.

Она лениво растягивала слова, ничуть не утруждая себя хорошим тоном.

— Как закончишь обедать, выйди на террасу. Мне нужно с тобой поговорить, — сказала герцогиня.

— Хорошо, — сказала Найоми и зевнула.

— Чудовищные манеры, — обронила герцогиня, направляясь к двери. — Как у всех Карлтон-Смитов.

Выбрав место на солнышке, они заказали себе кофе. Минут через пять из отеля неторопливо вышла Найоми Карлтон-Смит. Она небрежно уселась на стул рядом с ними, не слишком элегантно вытянув ноги.

У нее был торчащий подбородок и глубоко посаженные серые глаза. «Какое странное лицо, — подумал мистер Саттертуэйт. — Умное и несчастливое. Лицо, которому недостает лишь самой малости, чтобы быть красивым».

— Ну, Найоми, — бодро начала герцогиня. — Чем ты все это время занималась?

— Да так, ничем. Убивала время.

— Писала что-нибудь?

— Немного.

— Покажи-ка.

Найоми усмехнулась. Властный тон герцогини ее нимало не задел — скорее, позабавил. Она вернулась в отель и вскоре появилась снова с весьма увесистой папкой.

— Но предупреждаю вас, герцогиня, — сказала она, — они вам не понравятся. Впрочем, можете говорить что угодно — меня это не слишком огорчит.

Заинтересовавшись, мистер Саттертуэйт подсел поближе, а подсев, проявил еще больший интерес. Герцогиня качала головой с нескрываемым осуждением.

— Не могу разобрать, где тут что, — жаловалась она. — Боже милостивый, Найоми, разве бывает море — или небо — такого цвета?

— Я их так вижу, — лаконично ответила девушка.

— Фу! — рассматривая следующую работу, поморщилась герцогиня. — Аж мурашки по коже!

— Так и должно быть, — сказала Найоми. — Вы, сами того не желая, сделали мне комплимент.

Это был странный, вихреобразный набросок опунции, которую здесь можно было узнать с большим трудом. Кое-где на грязно-зеленых пледах алмазами на солнце вспыхивали яркие разноцветные искры. То был стремительный водоворот порочной, мясистой, загнивающей плоти.

Невольно поежившись, мистер Саттертуэйт отвел взгляд и обнаружил, что Найоми следит за его реакцией.

— Вы правы, — понимающе кивнула она. — Действительно страшная гадость.

Герцогиня откашлялась.

— Нынче, кажется, стало очень легко писать картины, — уничтожающе заметила она. — Не нужно мучиться, добиваться сходства. Знай швыряй себе краску на холст — уж не знаю чем, но, во всяком случае, не кистью…

— Мастихином… — с довольной улыбкой вставила Найоми.

— Главное — не жалеть красок, — продолжала герцогиня, — Тяп-ляп — и пожалуйста вам, картина готова! И все говорят: «Ах, как замечательно!» Нет уж, меня этим не проймешь! Я предпочитаю…

— Эдвина Ландсира, — подсказала Найоми. — И чтобы на холсте всякие там лошадки, собачки…

— А почему бы и нет? — вскинулась герцогиня. — Чем тебе не нравится Ландсир?

— Да нет, он мне нравится, — сказала Найоми. — И вы мне нравитесь, герцогиня. И вообще, как поверху глянешь, все в жизни выглядит мило, гладко и лучезарно. Вас, герцогиня, я очень уважаю: вы сильная женщина. В вашей жизни чего только не было — и всякий раз вы выходили победительницей. Зато те, кому довелось быть побежденными, видят жизнь с другой стороны — и это тоже по-своему интересно.

Герцогиня не сводила с девушки озадаченного взгляда.

— Не могу взять в толк, что ты такое говоришь! — объявила она наконец.

Мистер Саттертуэйт все еще рассматривал наброски. В отличие от герцогини, он мог оценить технику и был приятно удивлен.

— Мисс Карлтон-Смит, нельзя ли купить у вас что-нибудь? — подняв глаза, спросил он.

— Берите любую за пять гиней, — равнодушно ответила девушка.

С минуту поколебавшись, он выбрал набросок опунции с цветами алоэ. На переднем плане желтело яркое пятно мимозы, кругом по всему листу были беспорядочно разбросаны алые цветки алоэ, а позади с безжалостной точностью чередовались продолговатые лепестки опунции и зазубренные листья алоэ.

Мистер Саттертуэйт поклонился.

— Мисс Карлтон-Смит, я с огромным удовольствием — и, вероятно, с немалой выгодой для себя — покупаю у вас эту вещь, — сказал он. — Думаю, когда-нибудь я выручу за этот эскиз гораздо больше — если, конечно, надумаю его продать.

Девушка наклонилась посмотреть, что он выбрал, после чего взглянула на него уже с некоторым уважением. Кажется, она вообще впервые заметила его присутствие.

— Это лучший из моих набросков, — сказала она. — Ну что ж, я рада.

— Не знаю, — пожала плечами герцогиня. — Может, вы и правы — вам виднее. Я слышала, что вы разбираетесь в живописи… Только не говорите мне, что вот эта мазня — искусство, я все равно вам не поверю!.. Впрочем, довольно об этом. Я приехала сюда на несколько дней и хочу еще осмотреть остров. Найоми, у тебя ведь есть машина?

Девушка кивнула.

— Прекрасно! — сказала герцогиня. — Вот завтра куда-нибудь и съездим.

— Но в ней только два места. — Ничего страшного! Я думаю, сзади найдется откидное сиденье и для мистера Саттертуэйта.

Мистер Саттертуэйт вздохнул. Сегодня утром он успел испытать на себе, что такое дорога по-корсикански.

— Боюсь, что моя машина вам не подойдет, — задумчиво взглянув на него, сказала Найоми. — Она просто развалюха, я купила ее за бесценок. Меня одну она еще кое-как тащит в горку — да и то со скрипом, — а вот пассажиров уж точно не потянет… Впрочем, здесь можно взять машину напрокат.

— Напрокат? — презрительно переспросила герцогиня. — Вот еще! А кто этот господин с желтоватым лицом, который подъехал перед самым обедом на четырехместной машине?

— По-моему, вы имеете в виду мистера Томлинсона.

Это отставной судья из Индии.

— Тогда понятно, откуда такая желтизна, — кивнула герцогиня. — А я уж забеспокоилась, не желтуха ли. С виду он вроде человек порядочный. Надо с ним поговорить.

Когда мистер Саттертуэйт вечером спустился к ужину, герцогиня в черном бархатном платье и в полном блеске своих бриллиантов уже о чем-то увлеченно беседовала в холле с господином из Индии. Властным кивком она подозвала его к себе.

— Идите сюда, мистер Саттертуэйт. Мистер Томлинсон рассказывает такие интересные вещи! И главное — представьте себе — он собирается свозить нас завтра в своей машине на экскурсию!

Мистер Саттертуэйт посмотрел на нее с искренним восхищением.

— Нам пора на ужин, — сказала герцогиня. — Подсаживайтесь к нашему столику, мистер Томлинсон, и мы с удовольствием дослушаем ваш рассказ!

— Вполне приличный господин, — высказалась она некоторое время спустя.

— У которого к тому же вполне приличная машина, — парировал мистер Саттертуэйт.

— Фу, какой грубиян! — сказала герцогиня и весьма ощутимо щелкнула его по пальцам черным выцветшим веером, который всегда носила с собой.

Мистер Саттертуэйт даже поморщился от боли.

— Найоми тоже едет с нами, — сообщила герцогиня, — на своей машине. Девочка вся словно в скорлупе! Не то чтобы эгоистка, нет, но — вся в себе! Ее как будто никто и ничто не интересует. Вы ведь тоже такого мнения?

— Не уверен, — медленно сказал мистер Саттертуэйт. — То есть, я хочу сказать, интересы людей всегда на что-то направлены. Бывают, конечно, отдельные личности, которые живут только собой, — но, тут я с вами согласен, она не из их числа. Собой она как раз совсем и не интересуется. Однако у нее, кажется, сильный характер — а значит, скорее всего, она натура целеустремленная. Я сначала подумал, что ее цель — живопись, но, по-видимому, нет. И еще у нее такой отрешенный взгляд. Я никогда не встречал людей с таким взглядом. Это весьма опасно.

— Опасно? Что вы хотите этим сказать?

— Дело в том, что она, вероятно, одержима какой-то навязчивой идеей — а это всегда опасно.

— Саттертуэйт, — сказала герцогиня, — перестаньте молоть чепуху — и слушайте меня. Завтра мы с вами…

И мистер Саттертуэйт вернулся к наиболее привычной для себя роли — роли слушателя.

На следующее утро они выехали довольно рано. Все, что было нужно для обеда, прихватили с собой. Найоми — поскольку она прожила на острове уже полгода и все здесь знала — было поручено прокладывать путь. Когда девушка уже находилась в машине, к ней подошел мистер Саттертуэйт.

— Может быть, мне все-таки можно с вами? — с надеждой спросил он.

Она покачала головой.

— Там мягкие сиденья, и вам будет гораздо удобнее. А в моем драндулете придется подскакивать на каждой кочке.

— Да-да, конечно, и на подъеме тяжеловато…

— Да нет, — усмехнулась Найоми. — Подъем тут ни при чем. Просто я не хотела, чтобы вы тряслись на откидном сиденье. Вполне можно было бы нанять машину — герцогиня в состоянии себе это позволить. Но куда там, наверное, скаредней ее никого не сыщешь в Европе!.. Впрочем, она все равно что надо, и я ее очень люблю.

— Значит, мне все-таки можно с вами? — оживился мистер Саттертуэйт.

Она окинула его чуть удивленным взглядом.

— Но почему непременно со мной?

— Ах, нужно ли спрашивать? — Мистер Саттертуэйт отвесил старомодный поклон.

Она улыбнулась, но покачала головой.

— Конечно, я польщена, — сказала она задумчиво. — Но будет все же лучше, если вы поедете с герцогиней. Так что сегодня — нет.

— Что ж, тогда как-нибудь в другой раз, — вежливо согласился мистер Саттертуэйт.

— В другой раз? — Она неожиданно рассмеялась — как ему показалось, довольно странным смехом. — Ну что ж, в другой так в другой! Там будет видно.

Вскоре все расселись по местам и тронулись в путь. Ехали сначала по городу, потом долго огибали бухту, затем петляли по острову, переправились через речку, снова выехали на морское побережье, испещренное мелкими песчаными бухточками. Наконец начался подъем. Дорога вилась серпантином все выше и выше, от крутых поворотов захватывало дух. Голубая бухта осталась далеко внизу, а еще дальше, по другую ее сторону, сверкал на солнце сказочно-белый Аяччо.

Поворот, опять поворот. Пропасть оказывалась то справа, то слева. Постепенно у мистера Саттертуэйта начала кружиться голова, потом его стало подташнивать. Машины ползли все выше и выше по узкой горной дороге.

Похолодало. Ветер дул теперь прямо с заснеженных вершин. Мистер Саттертуэйт поднял воротник пальто и застегнулся до подбородка.

Вскоре стало совсем холодно. Внизу, за гладью голубой бухты, в теплых солнечных лучах нежился Аяччо, но здесь, наверху, все было в серых облаках. Мистеру Саттертуэйту уже расхотелось куда бы то ни было ехать, он затосковал по гостинице с паровым отоплением и уютными креслами.

Впереди упрямо карабкался по серпантину маленький автомобильчик Найоми. Все выше, выше. Весь мир остался далеко внизу: склоны гор, долины между ними. Здесь же — лишь снежные вершины да резкие, как удар хлыста, порывы ветра. Наконец Найоми остановила свою машину и обернулась.

— Все, — сказала она. — Приехали! Конец Света. Кажется, сегодня не лучший день для такой прогулки.

Все выбрались из машин. Перед ними раскинулась маленькая деревушка — в пять-шесть домов — с внушительным названием, запечатленном внушительными буквами на придорожном столбе: «КОТИ ЧЬЯВЕРИ».

Найоми пожала плечами.

— Гораздо лучше подходит: Конец Света. Она шла немного впереди, мистер Саттертуэйт догнал ее и пошел рядом. Вскоре дома кончились, и дорога оборвалась. Как Найоми и говорила, здесь был конец, край земли, за которым начиналась Великая Пустота. Позади вилась белая лента дороги, впереди не было ничего, лишь далеко-далеко внизу синело море…

Мистер Саттертуэйт перевел дыхание.

— Какое странное место. Такое ощущение, что здесь можно увидеть что угодно или… или кого угодно…

Тут он умолк, потому что на большом валуне прямо перед собой заметил сидящего к ним спиной человека. Человек смотрел на море. До этого момента они его не видели, поэтому его появление показалось им чуть ли не волшебством, будто он возник просто из ничего.

— Не могу понять… — начал мистер Саттертуэйт. Но в этот момент незнакомец обернулся и мистер Саттертуэйт увидел его лицо. — Мистер Кин, вы? Ну и чудеса! Мисс Карлтон-Смит, позвольте представить вам моего друга мистера Кина. Поистине замечательный человек!.. Не спорьте, мистер Кин, замечательный! Вы всегда появляетесь в самый критический момент…

Он замолчал, смутно чувствуя, что высказал какую-то страшно важную мысль, но, хоть убей, не мог понять какую.

Найоми чуть снисходительно, как всегда, протянула мистеру Кину руку.

— Мы приехали сюда на пикник, — сообщила она, — но, боюсь, скоро промерзнем здесь до костей.

Мистер Саттертуэйт поежился:

— Хорошо бы где-нибудь укрыться от ветра.

— Боюсь, от него тут нигде не укроешься, — возразила Найоми. — Впрочем, надо поискать.

— Да, думаю, стоит. — Мистер Саттертуэйт обернулся к мистеру Кину. — Знаете, как мисс Карлтон-Смит окрестила это местечко? Конец Света. По-моему, вполне подходяще, да?

Мистер Кин несколько раз медленно кивнул.

— Да, и наводит на размышления. Думаю, каждый человек хоть раз в жизни попадает в такое место, из которого пути нет.

— О чем вы? — резко спросила Найоми.

Он обернулся к ней.

— Обычно ведь у нас всегда есть какой-то выбор, не так ли? Вправо-влево, вперед-назад… Здесь же позади дорога, а впереди — пустота.

Несколько секунд девушка пристально смотрела на него, потом поежилась, как от холода, отвернулась и зашагала обратно по дороге. Мужчины вскоре догнали ее. На ходу мистер Кин продолжал говорить тоном обычной светской беседы:

— Ваша машина та, что поменьше, мисс Карлтон-Смит?

— Да.

— Вы сами ее ведете? Наверное, нужно немало хладнокровия, чтобы быть за рулем на такой дороге. Здесь ужасные повороты. Мгновенье замешательства, неполадка в тормозах — и с обрыва вниз, вниз, вниз… Ведь это так просто!..

Они наконец присоединились к остальным, и мистер Саттертуэйт представил своего друга. Неожиданно кто-то дернул его за руку. Это оказалась Найоми.

— Кто он такой? — требовательно вопрошала она, оттащив его в сторону.

Мистер Саттертуэйт несколько опешил.

— Да я и сам не знаю. То есть знаю-то я его уже давно, несколько лет, и время от времени мы с ним встречаемся, но сказать, чтобы я действительно его знал…

Он замолчал, вконец запутавшись, впрочем, девушка и не слушала его. Она стояла опустив голову, сжав кулаки.

— Он все знает, — сказала она. — Все. Откуда он все знает?

Мистеру Саттертуэйту нечего было ответить. Он лишь безмолвно смотрел на нее, не в силах понять, что с ней такое творится.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Боитесь мистера Кина?

— Боюсь его глаз. Он все видит…

На щеку мистера Саттертуэйта упало что-то влажное и холодное. Он поднял глаза.

— Надо же! — удивленно воскликнул он. — Снег!

— Да, славный мы выбрали денек для пикника, — сказала Найоми.

Ей все-таки удалось взять себя в руки. Однако, что же делать? С неба повалил густой снег, который, по-видимому, и не думал прекращаться. Все заволновались, и каждый начал предлагать, что делать дальше. Наконец мистер Кин предложил то, что как будто бы всем понравилось. За домами виднелась небольшая закусочная, сложенная из грубых камней. Туда все и потянулись.

— Провизия у вас с собой, — сказал мистер Кин. — А там, если повезет, нам заварят по чашечке кофе.

Помещение было маленькое и темное — в единственное окошко свет почти не пробивался, — зато от очага разливалось приятное тепло. Пожилая корсиканка как раз подбросила хворосту, огонь вспыхнул, на миг осветив помещение, и вошедшие увидели, что, оказывается, их успела опередить еще одна компания.

В конце длинного дощатого стола сидели три человека. Вся обстановка показалась мистеру Саттертуэйту какой-то нереальной, а эти трое — в особенности.

Женщина, сидевшая за столом, походила на герцогиню, точнее говоря, на классический образ герцогини. Это была просто-таки идеальная светская дама, каких, принято изображать на сцене. С гордо поднятой аристократической головой, благородными сединами. Мягкая ткань серого платья красивыми складками ниспадала на пол. Одна рука, белая и узкая, подпирала подбородок, в другой она держала круассан[255], намазанный паштетом из гусиной печенки. Справа от седовласой дамы сидел человек, изысканно одетый. У него было очень бледное лицо, очень черные волосы и очки в роговой оправе. В данный момент он сидел, откинув голову и воздев левую руку к потолку, словно намереваясь что-то продекламировать.

Слева от дамы располагался лысый улыбчивый человечек, на которого, раз взглянув, никто больше уже не обращал внимания.

Последовала короткая заминка, после чего герцогиня — настоящая герцогиня — взяла инициативу в свои руки.

— Какая ужасная буря, не правда ли? — выступая вперед, благожелательно произнесла она и улыбнулась особой проникновенной улыбкой, которая очень помогала ей при работе в комитете по борьбе с беспризорностью и тому подобных благотворительных организациях. — Кажется, она и вас застигла в пути? Но все равно, Корсика — чудесный уголок! Я приехала только вчера утром.

Черноволосый встал, и герцогиня тотчас милостиво опустилась на его место.

— А мы здесь уже неделю, — заговорила дама, сидевшая за столом.

Мистер Саттертуэйт вздрогнул. Однажды услышав такой голос, уже невозможно его забыть. Пронизанный волнением и легкой грустью, он шел как будто из самого сердца и тут же заполнил собою все помещение. Мистеру Саттертуэйту показалось, что она произнесла что-то значительное, незабываемое, исполненное тайного смысла.

— Знаете человека в роговых очках? — торопливо шепнул он мистеру Томлинсону. — Это мистер Вайз, продюсер.

Отставной судья взглянул на мистера Вайза с явной неприязнью.

— Продюсер — это значит производитель? — уточнил он. — Он, стало быть, производит детишек?

— О, Господи, каких детишек? — отшатнулся мистер Саттертуэйт, шокированный упоминанием знаменитого имени в столь вульгарном контексте. — Пьесы!

— Я, пожалуй, пойду подышу, — сказала Найоми. — Здесь слишком жарко.

Мистер Саттертуэйт даже вздрогнул от ее резкого хрипловатого голоса. Она пошла к двери, смотря перед собой каким-то невидящим взглядом. По дороге она отодвинула мистера Томлинсона, но на самом пороге путь ей преградил мистер Кин.

— Вернитесь и сядьте, — властно приказал он. К удивлению мистера Саттертуэйта, девушка, немного поколебавшись, подчинилась. Она вернулась к столу и села в противоположном конце, подальше от остальных.

Мистер Саттертуэйт добрался наконец до мистера Вайза.

— Возможно, вы не помните меня, — начал он. — Моя фамилия Саттертуэйт…

— Ну, конечно же! Дорогой вы мой! — Выбросив вперед длинную костлявую руку, продюсер до боли сжал ладошку мистера Саттертуэйта.

— Надо же, где довелось встретиться!.. Да, мисс Нанн вы, разумеется, знаете?..

Мистер Саттертуэйт чуть не подпрыгнул на месте. Неудивительно, что голос показался ему знакомым. Тысячи зрителей по всей Англии трепетали при звуке этого удивительного, божественного голоса. Розина Нанн! Самая эмоциональная актриса Англии! Мистер Саттертуэйт тоже находился под ее неотразимым обаянием. Никто не умел так играть, как она, раскрывать все тончайшие нюансы. Он всегда считал ее интеллектуальной актрисой, способной понять и глубоко прочувствовать каждую роль.

То, что он не узнал ее с первого взгляда, было вполне простительно. Розина Нанн отличалась непостоянством вкусов. Свои первые двадцать пять лет она прожила блондинкой. Из поездки по Штатам вернулась с локонами цвета воронова крыла и серьезно занялась трагедией. По всей вероятности, амплуа «великосветской дамы» было ее последним капризом.

— А вот, знакомьтесь, мистер Джадд, супруг мисс Нанн, — сказал Вайз, небрежно указывая на лысого.

Насколько мистер Саттертуэйт припоминал, супругов у Розины Нанн перебывало несколько. Этот, стало быть, последний.

Мистер Джадд деловито извлекал какие-то пакеты из продуктовой корзины.

— Намазать еще, дорогая? — обратился он к жене. — Тот паштет был, пожалуй, жидковат, этот как будто погуще — как раз такой, как тебе нравится.

Розина Нанн протянула ему свой круассан, пробормотав:

— По части съестного Генри у меня просто чудодей! Все продовольственные вопросы я предоставляю ему.

— Всякую тварь надо кормить! — засмеялся мистер Джадд и похлопал жену по плечу.

— Обращается с ней, как с собакой, — сокрушенно шепнул продюсер на ухо мистеру Саттертуэйту. — Кормит чуть ли не с рук. Все-таки странные существа, женщины!..

Мистер Саттертуэйт с мистером Кином принялись распаковывать свои припасы. На столе появились яйца вкрутую, холодная ветчина и швейцарский сыр. Герцогиня и мисс Нанн негромко вели беседу. Можно было расслышать отдельные фразы, произносимые глубоким контральто актрисы.

— Нужно взять круассан, развернуть его, чуть-чуть поджарить, понимаете? Потом тонюсенький слой мармелада!.. Потом свернуть — и в духовку. На минутку, не больше. Получается просто восхитительно!

— Эта женщина живет, чтобы есть, — шепнул мистер Вайз. — Исключительно ради этого! Ни о чем другом думать она не способна. Помню, когда репетировали «Поездку к морю»[256] — знаете: «И мне там будет так хорошо и спокойно…», — я никак не мог добиться от нее нужного эффекта. Наконец я велел ей думать о мятных сливках — она обожает мятные сливки, — и что же? Представьте себе, все вышло как надо! Появился этот ее нездешний мечтательный взгляд, который так берет за душу.

Мистер Саттертуэйт молчал, припоминая. Сидящий напротив Томлинсон откашлялся, решив поучаствовать в разговоре.

— Вы, говорят, производите пьесы, да? Я, признаться, сам люблю иногда подремать на какой-нибудь пьеске. Вот хотя бы «Писака Джим» — помните? Вот то была вещь!

Мистера Вайза передернуло.

— О, Господи! — застонал он.

— …И маленький зубчик чеснока, — внушала мисс Нанн герцогине. — Расскажите своей кухарке. Прелесть!.. Она счастливо вздохнула и обернулась к мужу.

— Где же, в конце концов, икра, Генри? — спросила она капризно. — Я ее так и не видела!

— Да ты чуть не сидишь на ней, — весело отозвался мистер Джадд. — Ты же сама поставила ее на стул позади себя.

Розина Нанн торопливо водворила икру на стол и лучезарно улыбнулась всей компании.

— Генри у меня просто сокровище! Я такая рассеянная, никогда не помню, куда что кладу.

— Помнишь, как ты однажды засунула свои любимые груши в мешок с банными принадлежностями? — подмигнул Генри. — А потом забыла его в отеле. Да, мне в тот день пришлось попотеть: звонки, телеграммы…

— И, в конце концов, мои груши ко мне вернулись, — мечтательно произнесла мисс Нанн. — А вот мой опал…

По лицу ее пронеслась тень невыразимой печали. Уже не раз в присутствии мистера Кина у мистера Саттертуэйта возникало ощущение, что он словно бы играет роль в какой-то пьесе. И сейчас это ощущение появилось вновь. Все происходящее казалось ему какой-то фантасмагорией[257], реальным было лишь одно: каждому здесь была отведена определенная роль, а после слов «мой опал» должна последовать его собственная реплика. Он наклонился вперед:

— Ваш опал, мисс Нанн?

— Генри, у нас есть масло?.. Спасибо. Да, мой опал. Его ведь у меня украли, да так и не нашли.

— Расскажите, пожалуйста, — попросил мистер Саттертуэйт.

— Понимаете, я родилась в октябре, и опал должен приносить мне счастье. Но мне хотелось, чтобы это был не просто опал, а что-нибудь необыкновенное! Я долго искала — и наконец мне встретился этот камень. Мне сказали, что это один из самых красивых опалов в мире. Возможно, не самый крупный — примерно с двухшиллинговую монетку — но цвет, но блеск!..

Она вздохнула. Мистер Саттертуэйт заметил, что герцогиня почему-то беспокойно ерзает на стуле, но мисс Нанн уже было не остановить. Она продолжала, и благодаря неподражаемому богатству ее интонаций рассказ ее звучал как старинная печальная сага.

— Его украл у меня молодой человек, которого звали Алек Джерард. Он писал пьесы.

— Кстати, весьма недурные, — авторитетно заметил Вайз. — Да что говорить, я сам однажды полгода держал у себя какую-то его пьесу.

— Вы ее произвели? — осведомился мистер Томлинсон.

— Произвел? — удивился мистер Вайз. — Нет, разумеется! Но, представьте, одно время серьезно об этом подумывал.

— Там была прекрасная роль для меня, — вздохнула мисс Нанн. — Пьеса называлась «Дети Рахили» — хотя собственно героини по имени Рахиль в ней не было. Как-то он зашел в театр, чтобы переговорить со мной о роли. Он мне даже понравился — такой приятный, скромный с виду молодой — человек. Помню, — ее прекрасные глаза подернулись мечтательной дымкой, — он купил мне в буфете мятные сливки… Опал лежал на столике в моей уборной. Молодой человек сказал, что бывал прежде в Австралии и немного разбирается в опалах. Он еще поднес его к свету, чтобы получше рассмотреть. Вот тогда-то он, верно, и сунул его в карман. Вскоре после его ухода я заметила, что опал исчез. Тут началась такая шумиха, помните?

Она обернулась к мистеру Вайзу.

— Еще бы не помнить, — буркнул мистер Вайз.

— У него дома нашли пустой футляр, — продолжала актриса. — И потом, он как раз тогда был на мели — и вдруг на следующий день у него, откуда ни возьмись, появилась приличная сумма, которую он внес в свой банк. Он объяснил это тем, что якобы его друг удачно поставил за него на скачках — но друга этого так и не нашли. Насчет футляра он сказал, что, вероятно, прихватил его по рассеянности. Вот уж, по-моему, совершенно бездарное объяснение — можно было бы придумать что-нибудь похитроумнее… Мне пришлось давать показания на суде, мои портреты печатались во всех газетах. Рекламный агент уверял меня, что все прекрасно, что лучшей рекламы вообще не придумаешь — но я бы предпочла свой опал!

И она грустно покачала головой.

— Может, попробуешь консервированных ананасов? — спросил мистер Джадд.

Мисс Нанн просияла.

— Где они?

— Я их только что тебе передал.

Мисс Нанн посмотрела на столе, пошарила у себя за спиной, но нашла лишь серую шелковую сумочку. Тогда она нетерпеливо подняла с пола большую лиловую сумку, тоже из шелка, и, к удовольствию любознательного мистера Саттертуэйта, начала методично выкладывать на стол ее содержимое.

На свет появились: пудреница, губная помада, футлярчик для драгоценностей, моток шерсти, еще одна пудреница, два носовых платка, баночка шоколадного крема, нож с эмалевой ручкой для разрезания бумаги, маленькая темно-коричневая деревянная шкатулочка, пять писем, грецкий орех, лоскуток розового крепдешина, обрывок ленты и недоеденный круассан. Последними явились консервированные ананасы.

— Эврика, — тихонько пробормотал мистер Саттертуэйт.

— Что вы сказали?

— Ничего, — торопливо ответил мистер Саттертуэйт. — Какой красивый нож!

— Да, мне он тоже нравится. Мне его кто-то подарил — не помню кто.

— А это индийская шкатулка, — заметил мистер Томлинсон. — Хитроумная штучка, да?

— Тоже чей-то подарок, — сказала мисс Нанн. — Она у меня уже давно. Она все время стояла на туалетном столике в моей уборной… Впрочем, что в ней красивого?

Шкатулка, выточенная из темного дерева, открывалась сбоку. А сверху помещались две деревянные пластинки, свободно вращающиеся в обе стороны.

— Красивого, может, и мало, — усмехнулся мистер Томлинсон. — Зато, ей-богу, вы ничего подобного не видывали!

Заволновавшись, мистер Саттертуэйт подался вперед.

— Скажите, а почему вы назвали ее хитроумной? — спросил он.

— А что, разве не так? — Судья обернулся к мисс Нанн. Та непонимающе смотрела на него.

— Полагаю, не стоит всем демонстрировать этот фокус, да?

Мисс Нанн все еще не понимала.

— Какой фокус? — спросил мистер Джадд.

— Боже правый, неужто не знаете?

Судья обвел глазами озадаченные лица.

— Подумать только! Ну-ка дайте мне ее на минутку!.. Спасибо.

Он открыл шкатулку.

— Так. Теперь мне нужно что-нибудь не очень большое, что можно в нее положить. Вот, кусочек сыру подойдет. Прекрасно! Кладем его внутрь, закрываем…

Он немного повертел шкатулку в руках.

— Теперь смотрим…

Он снова открыл шкатулку. Она была пуста.

— Вот эта да! — ахнул мистер Джадд. — Как вы это сделали?

— Очень просто. Надо перевернуть шкатулку вверх днем, левую пластину развернуть на сто восемьдесят градусов, а правую установить по центру. А теперь, чтобы сыр появился снова, надо вращать в противоположную сторону — правую пластину на сто восемьдесят градусов, левую по центру, и все это, держа шкатулку вверх дном. И тогда — оп ля!..

Шкатулка открылась — и над столом пролетел вздох изумления. С сыром было все в порядке, он лежал в шкатулке — но рядом с ним лежало что-то еще — что-то круглое, переливающееся всеми цветами радуги.

Послышался волнующий звук чистейшего контральто:

— Мой опал!

Розина Нанн поднялась во весь рост, прижав руки к груди.

— Мой опал! Но как он там оказался?

Генри Джадд смущенно закашлялся.

— Гм-м, Рози, девочка моя, я, честно говоря, думаю, что ты сама его туда положила!

В этот момент кто-то встал в темноте из-за стола и ощупью вышел на улицу. Это была Найоми Карлтон-Смит. За ней вышел мистер Кин.

— Но… Когда я могла?.. Неужели…

Мистер Саттертуэйт наблюдал, как мучительно до нее доходила истина. На это потребовалось минуты две, не меньше.

— Неужели в прошлом году, в театре?

— Ну, Рози, милая, — виноватым тоном говорил Генри. — У тебя ведь действительно есть привычка всегда что-то вертеть в руках! Вспомни хотя бы сегодняшнюю икру…

Мыслительный процесс мисс Нанн продолжался.

— Значит, я машинально сунула его в шкатулку?.. А потом случайно ее перевернула, и тогда… тогда… — До нее дошло наконец. — Но ведь тогда выходит, что Алек Джерард ни в чем не виноват… О! — Душераздирающий возглас разнесся по всей зале. — Какой ужас!

— Ну что ж, — сказал мистер Вайз. — Можно еще все исправить.

— Да, но ведь он уже год как в тюрьме!..

Неожиданно она резко повернулась к герцогине и спросила:

— Кто эта девушка, которая только что вышла отсюда?

— Мисс Карлтон-Смит, она была помолвлена с мистером Джерардом, — сказала герцогиня. — Она очень тяжело пережила эту историю.

Мистер Саттертуэйт незаметно выскользнул за дверь.

Снег перестал. Найоми сидела на низкой каменной оградке. В руке она держала альбом для зарисовок, рядом лежали цветные мелки. Тут же стоял мистер Кин.

Она протянула альбом мистеру Саттертуэйту — и он увидел незаконченный, но, несомненно, талантливый рисунок: в вихре кружащихся снежинок — фигура человека.

— Как хорошо, — сказал мистер Саттертуэйт.

Мистер Кин взглянул на небо.

— Буря кончилась, — сказал он. — Дорога, наверное, все еще скользкая, но, думаю ничего неожиданного быть не должно?

— Ничего неожиданного не будет, — сказала Найоми. В ее тоне чудился какой-то не вполне понятный для мистера Саттертуэйта смысл. Она обернулась — и вдруг одарила его ослепительной улыбкой. — Мистер Саттертуэйт, если захочет, может ехать обратно в моей машине!

Только сейчас он понял, до какой крайности простиралось ее отчаяние.

— Что ж, мне пора, — засуетился мистер Кин.

— Куда же он? — пробормотал мистер Саттертуэйт, растерянно глядя ему вслед.

— Вероятно, туда, откуда пришел, — каким-то странным тоном ответила Найоми.

— Но… Но там же ничего нет, — сказал мистер Саттертуэйт, ибо мистер Кин направлялся к тому самому месту у обрыва, где они недавно его увидели. — Вы же сами говорили, что это Конец Света!..

Он вернул ей альбом.

— Это очень здорово, — сказал он. — Вам удалось ухватить самую суть. Только — гм-м… Только почему вы изобразили его в маскарадном костюме?

Их глаза на секунду встретились.

— Я так его вижу, — сказала Найоми Карлтон-Смит.


1930 г.


Голос из темноты

— Меня немного беспокоит Марджери, — сказала леди Стренли. — Это моя девочка, — пояснила она и печально вздохнула. — Имея взрослую дочь, поневоле начинаешь чувствовать себя старухой.

Мистер Саттертуэйт, на которого изливались эти признания, галантно запротестовал.

— Невозможно поверить! — с поклоном сказал он.

— Вы льстец, — обронила леди Стренли, впрочем, несколько рассеянно, словно голова ее была занята чем-то другим.

Мистер Саттертуэйт окинул одобрительным взглядом стройную фигуру собеседницы. Даже предательское каннское солнце не высвечивало в ее облике ни единого изъяна. С некоторого расстояния она казалась совсем юной, можно было даже усомниться, взрослая ли это женщина или девочка-подросток. Мистер Саттертуэйт, которому вообще очень многое было известно, прекрасно знал, что по возрасту леди Стренли вполне могла бы уже иметь взрослых внуков. Она как бы олицетворяла собою торжество искусства над природой: благодаря труду над ее восхитительной фигурой и цветом лица обогатилось немало салонов красоты.

Леди Стренли закинула ногу на ногу — поза, изящество которой выгодно подчеркивали тончайшие шелковые чулки телесного цвета, — и, закурив сигарету, пробормотала:

— Нет, все-таки меня очень беспокоит Марджери!

— А в чем дело? — спросил мистер Саттертуэйт. — Что случилось?

Леди Стренли обратила на него свои дивные голубые глаза.

— Вы видели ее когда-нибудь? Нет? Ну, дочка Чарльза! — подсказала она.

Если бы в справочниках писалась одна только чистая правда, то статья о леди Стренли в книге «Кто есть кто?»[258] могла бы завершаться такими, например, словами: «Хобби: выходить замуж». Эта женщина шествовала по жизни, теряя мужей одного за другим. С тремя она развелась, четвертый умер сам.

— Будь она дочкой Рудольфа, я бы еще поняла, — размышляла леди Стренли. — Помните Рудольфа? Он всегда был неуравновешенным. Через полгода после нашей свадьбы я уже была вынуждена обратиться в контору брачного чего-то там такого — ну, вы меня понимаете. Слава Богу, теперь все это значительно упростилось… Помню, мне пришлось писать ему глупейшее письмо, которое почти от начала до конца продиктовал мой адвокат. Якобы я прошу его вернуться и сделаю все, что в моих силах, и прочая, и прочая. Но Рудольф был все-таки ненормальный, от него того и жди чего-то непредсказуемого. Он тут же примчался домой — и все испортил, потому что это было совсем не то, что от него требовалось…

Она вздохнула.

— Так что же Марджери? — напомнил мистер Саттертуэйт, тактично возвращая ее к предмету разговора.

— Ах да, я ведь собиралась вам рассказать… Марджери теперь мерещатся какие-то призраки: то ли видятся, то ли слышатся. Никогда бы не подумала, что у нее окажется такое богатое воображение. Она, конечно, хорошая девочка, но — как бы это сказать — немножко скучная.

— Ну что вы, как можно? — невнятно пробормотал мистер Саттертуэйт, вероятно, подразумевая под этим некий расплывчатый комплимент.

— Да, ужасно скучная, — продолжала леди Стренли. — Ей, видите ли, не нужны ни танцы, ни коктейли — ничего из того, чем интересуются приличные молодые девушки, и, вместо того чтобы ездить всюду со мной, она сидит дома и выбирается разве что на охоту.

— Ай-ай-ай! — покачал головой мистер Саттертуэйт. — Значит, с вами она ездить отказывается?

— Ну, я ее, конечно, не заставляю. Честно говоря, не так уж весело разъезжать везде под ручку с дочерью.

Мистер Саттертуэйт попытался представить себе леди Стренли в сопровождении серьезной, вдумчивой дочери, но у него ничего не вышло.

— Я уж не знаю, — оживленно рассуждала леди Стренли, — может, у нее что-то с головой? Мне говорили, что, когда мерещатся голоса, это очень плохой признак… Никаких привидений в Эбботс-Миде сроду не водилось. Старый дом в тысяча восемьсот тридцать шестом году сгорел дотла, и на его месте возвели этакий викторианский[259] особняк. В нем и не может быть никаких привидений — для этого он слишком аляповат и вульгарен!..

Мистер Саттертуэйт кашлянул. Он никак не мог взять в толк, для чего ему все это рассказывают.

— Вот я и подумала, — лучезарно улыбаясь ему, продолжала леди Стренли. — Может быть, вы мне поможете?

— Я?

— Да. Вы ведь, кажется, завтра возвращаетесь в Англию?

— Да, — осторожно подтвердил мистер Саттертуэйт.

— Вы наверняка знакомы с какими-нибудь учеными мужами по этой части? Вы же всех знаете!

Мистер Саттертуэйт улыбнулся. Знать всех было его слабостью.

— Вот и прекрасно! — воскликнула леди Стренли. — Я лично никогда не умела найти общий язык с людьми такого сорта — ну, знаете — серьезные бородатые господа в очках. Они наводят на меня смертельную скуку. В их обществе я и сама выгляжу не лучшим образом.

Мистер Саттертуэйт все больше настораживался. Леди Стренли продолжала лучезарно ему улыбаться.

— Стало быть, решено! — радостно заключила она. — Вы заедете в Эбботс-Мид, встретитесь там с Марджери и все устроите. Я вам буду бесконечно благодарна! Конечно, если окажется, что Марджери действительно помешалась, я сразу же приеду… А вот и Бимбо!

Ее улыбка из лучезарной превратилась в ослепительную. К ним приближался молодой человек лет двадцати пяти, в белом теннисном костюме. Он был очень хорош собою.

— А я везде тебя ищу, Бэбз, — объявил он.

— Как сыграли?

— А!.. Паршиво.

Леди Стренли поднялась и, обернувшись на прощание к мистеру Саттертуэйту, проговорила нежнейшей скороговоркой через плечо:

— Это так великодушно с вашей стороны! Никогда не забуду.

Мистер Саттертуэйт проводил глазами удаляющуюся парочку.

«Интересно, — подумал он, — не собирается ли Бимбо стать номером пятым?»



Проводник вагона люкс показывал мистеру Саттертуэйту место, где несколько лет назад произошла железнодорожная катастрофа. Дослушав его вдохновенный рассказ, мистер Саттертуэйт поднял глаза и увидел над плечом проводника знакомую улыбку.

— Мистер Кин, дорогой вы мой! — воскликнул мистер Саттертуэйт, просияв всеми своими морщинками. — Надо же, как совпало — мы оба с вами возвращаемся в Англию, и одним поездом! Вы ведь в Англию, правда?

— Да, — подтвердил мистер Кин. — Там меня ждет довольно важное дело. Когда вы собираетесь ужинать — с первой очередью или позднее?

— Только с первой! Половина седьмого — время, конечно, для ужина нелепое, зато меньше риска для желудка.

Мистер Кин понимающе кивнул.

— Я тоже с первой, — сказал он. — Мы могли бы сесть вместе.

В половине седьмого мистер Кин и мистер Саттертуэйт сидели друг против друга за столиком вагона-ресторана. Изучив с должным вниманием карту вин, мистер Саттертуэйт наконец обратился к собеседнику:

— Последний раз мы с вами виделись… Где же мы с вами виделись? Ах да, на Корсике! Вы тогда исчезли довольно неожиданно.

Мистер Кин пожал плечами.

— Как всегда. Мое дело, знаете ли, прийти и уйти. Да, прийти и уйти…

Последние слова пробудили в душе мистера Саттертуэйта какие-то смутные воспоминания. По спине пробежали мурашки — нельзя сказать, чтобы неприятные, скорее наоборот: такое бывает иногда в предвкушении чего-то необычного.

Мистер Кин поднес к глазам бутылку с красным вином, рассматривая этикетку. С минуту, пока бутылка находилась между ним и светом, красноватый отблеск плясал на его лице.

Мистер Саттертуэйт снова почувствовал знакомую дрожь предвкушения.

— Я тоже должен выполнить в Англии одно поручение, — вспомнил он и широко улыбнулся. — Вы случайно не знакомы с леди Стренли?

Мистер Кин покачал головой.

— Она из очень старинного рода, — сказал мистер Саттертуэйт. — Стренли — одно из немногих семейств, где титул может наследоваться по женской линии, так что она с полным правом именует себя баронессой. С этим титулом связана довольно романтическая история.

Мистер Кин сел поудобнее. В проходе раскачивающегося вагона появился официант с подносом, и на столике, как по волшебству, возникли чашки с бульоном. Мистер Кин осторожно отпил глоточек.

— По-моему, вы собираетесь одарить меня одной из ваших превосходных зарисовок, — заметил он. — Верно?

Лицо мистера Саттертуэйта засветилось от удовольствия.

— О, леди Стренли действительно замечательная женщина! — сказал он. — Ей, должно быть, уже лет шестьдесят… Да, никак не меньше шестидесяти! Я знал их с сестрой еще девочками. Старшую звали Беатрисой. В те годы они жили в весьма стесненных обстоятельствах — сестры Баррон — Беатриса и Барбара. Господи, как же давно это было! Я и сам был еще юноша!.. — Мистер Саттертуэйт вздохнул. — От титула сестер тогда еще отделяло несколько здравствующих родственников. Сам старый лорд Стренли доводился им, если не ошибаюсь, двоюродным братом. Все складывалось как нельзя более романтично. Сначала один за другим поумирали два брата и племянник старика Стренли. Потом была гибель «Уралии» — помните кораблекрушение неподалеку от Новой Зеландии? Сестры Баррон находились на борту. Беатриса утонула, а младшая, Барбара, оказалась в числе немногих спасенных. Через полгода, когда скончался старый лорд Стренли, титул и все состояние перешли к ней. С той поры она стала жить исключительно для себя, ничем, кроме собственной персоны, не занимаясь. Надо сказать, с годами она ничуть не изменилась, и сейчас я узнаю в ней все то же прекрасное, необязательное и бессердечное создание, что и много лет назад. У нее уже было четыре мужа, и в любой момент может появиться пятый.

Далее он перешел к описанию миссии, которую леди Стренли так ловко на него возложила.

— Думаю, надо все-таки заехать в Эбботс-Мид и познакомиться с девицей, — заключил он. — Придется что-нибудь предпринять, поскольку саму леди Стренли образцовой матерью никак не назовешь. — Он задумчиво посмотрел на мистера Кина. — Вот если бы вы могли поехать со мной… Никак не получится?

— Боюсь, что нет, — ответил мистер Кин. — Хотя… Эбботс-Мид ведь, кажется, где-то в Уилтшире?

Мистер Саттертуэйт кивнул.

— Я так и думал. Значит, все это время я буду неподалеку от Эбботс-Мида, и знаете, где? — Он загадочно улыбнулся. — Помните, там есть одна небольшая гостиница «Наряд Арлекина»?

— Еще бы не помнить! — вскричал мистер Саттертуэйт. — Так вы будете в ней?

— Да, поживу недельку-полторы или, может быть, чуть подольше. Наведаетесь ко мне — буду очень рад.

И от этого самого обычного приглашения на душе у мистера Саттертуэйта почему-то сделалось легко и спокойно.



— Дорогая мисс… мисс Марджери, — говорил мистер Саттертуэйт. — Поверьте, я и не думаю над вами смеяться.

Марджери Гейл слегка нахмурилась. Они сидели в просторном холле Эбботс-Мида. Марджери Гейл, крупная, коренастая девушка, ничем не напоминала свою мать. По всей видимости, она пошла в отца: казалось, в ее родне были одни только сельские сквайры, привычные к верховой езде. Вид у нее был здоровый, цветущий и в общем-то абсолютно нормальный. Однако, размышлял мистер Саттертуэйт, семейству Барронов свойственна некоторая душевная неуравновешенность. Марджери могла унаследовать внешность от своего отца и, вполне возможно, некоторые фамильные заскоки — от матери.

— От миссис Кэйсон не знаю уже, куда деваться, — пожаловалась Марджери. — Я вообще ни в каких духов не верю, но эта миссис Кэйсон — есть тут у нас одна такая ярая спиритка — просто проходу мне не дает: хочет непременно привести сюда медиума.

Мистер Саттертуэйт кашлянул, немного поерзал на стуле и изрек голосом председательствующего на суде:

— Итак, проверим еще раз, все ли вы мне сообщили. Первые — как бы это сказать? — странности начали происходить, как я понимаю, месяца два назад, так?

— Около того, — кивнула девушка. — Я стала слышать иногда шепот, а иногда совершенно отчетливый голос, который повторял одно и то же.

— А именно?

— «Верни чужое! Верни то, что ты украла!» Я каждый раз включала свет и убеждалась, что в комнате никого нет. В конце концов я так издергалась, что даже попросила Клейтон, мамину служанку, переночевать в моей комнате на диванчике.

— Но голос все равно услышали?

— Да, и что меня больше всего смутило — Клейтон его не слышала.

Мистер Саттертуэйт задумался.

— А как он звучал в тот раз — громко или тихо?

— Совсем тихо, еле слышно, — сказала Марджери. — Если Клейтон спала, она, конечно, могла его и не услышать. Она посоветовала мне обратиться к врачу.

Девушка горько усмехнулась.

— Но со вчерашнего вечера даже Клейтон мне верит, — продолжала она.

— А что случилось вчера вечером?

— Я как раз и собираюсь рассказать — об этом я еще никому не говорила. Вчера мы ездили с друзьями на охоту, пришлось много передвигаться верхом. Я страшно устала и очень плохо спала. Мне снился кошмарный сон, будто я падаю на какую-то железную ограду, и острие этой ограды вонзается мне в горло… Проснувшись, я поняла, что так и есть — в шею мне сбоку упирается что-то острое, и кто-то шепчет: «Верни, верни, что украла! Или смерть!..»

— Я закричала и попыталась схватить того, кто шептал, — продолжала Марджери, — но нашарила около себя только пустоту. На крик из соседней комнаты прибежала Клейтон. Так вот, она сказала, что в темноте что-то метнулось мимо нее из комнаты. Она не поняла, что это было, но уверяет, что, во всяком случае, не человек.

Мистер Саттертуэйт в задумчивости глядел на девушку. Да, она несомненно пережила сильное потрясение. На шее с левой стороны он заметил маленький квадратик пластыря. Поймав его взгляд, она кивнула:

— Как видите, это не игра воображения.

— Скажите… Нет ли у вас… скажем, тайного недоброжелателя? — произнес мистер Саттертуэйт.

— Что вы, какие недоброжелатели! — поморщилась Марджери.

— Кто гостил у вас в последние два месяца?

— Вас, вероятно, интересуют постоянные гости, а не те, кто заезжал в Эбботс-Мид только на выходные? В таком случае могу сказать, что все это время у меня жила Марсия Кин — она моя лучшая подруга и, кстати, отличная наездница. И еще частенько наведывался мой кузен Роли Вэйсаур.

Мистер Саттертуэйт кивнул и изъявил желание встретиться с Клейтон, служанкой леди Стренли.

— Наверное, она у вас давно? — предположил он.

— С незапамятных времен, — подтвердила Марджери. — Она прислуживала маме и тете Беатрисе, еще когда они были девочками. Наверное, поэтому мама ее и держит, хотя для себя она давно уже завела другую служанку, француженку. Клейтон только шьет и периодически выполняет кое-какую пустячную работу по дому.

Она отвела его наверх, и вскоре служанка Клейтон предстала перед ними. Это была худая высокая старуха, с аккуратным пробором в седых волосах — воплощение добропорядочности.

— Нет, сэр, — заявила она в ответ на расспросы мистера Саттертуэйта. — Ни разу до сих пор не слышала, чтобы в доме водились привидения. По правде сказать, до вчерашнего дня я вообще думала, что все это фантазии мисс Марджери. Но вчера в темноте мимо меня действительно что-то проскользнуло. И знаете, сэр, это было что угодно. Но не человек!.. И потом — эта рана на шее… Не сама же она ее себе нанесла!

«Действительно, — подумал про себя мистер Саттертуэйт, не сама ли она ее себе нанесла?» Ему вспомнилось, что девушки, с виду не менее нормальные и уравновешенные, чем Марджери Гейл, вытворяют порой самые невообразимые вещи.

— Бедняжка! — сказала Клейтон. — Но ничего, скоро заживет!.. Это не то, что у меня.

Она показала шрам у себя на лбу.

— Уж сорок лет минуло, а до сих пор не проходит.

— Это у нее после гибели «Уралии», — пояснила Марджери. — Ее тогда балка ударила по голове — так, Клейтон?

— Да, мисс.

— А что вы сами об этом думаете, Клейтон? — спросил мистер Саттертуэйт. — Почему, по-вашему, мисс Марджери вдруг подверглась нападению?

— Мне не хотелось бы говорить, сэр.

Такой ответ для вышколенной служанки был вполне естественным, однако мистер Саттертуэйт не отступал.

— Так что же вы все-таки думаете, Клейтон? — настойчиво повторил он.

— Я думаю, сэр, что когда-то в этом доме было совершено какое-то страшное злодеяние, и, пока с ним не будет покончено, покоя не жди.

Все это она произнесла на полном серьезе, строго, почти сурово глядя на мистера Саттертуэйта выцветшими голубыми глазами.

Разочарованный мистер Саттертуэйт спустился вниз. Клейтон, как и все кругом, явно считала, что в результате совершенного некогда зла в доме завелось привидение. Такое объяснение мистера Саттертуэйта никоим образом не устраивало. Ведь все странности начали происходить лишь в последние два месяца — кстати, с того самого времени, как в доме обосновались Марсия Кин и Роли Вэйсаур… Хорошо бы узнать об этих двоих поподробнее. Может, все это просто розыгрыш, шутка? Он с сомнением покачал головой. Это была бы слишком уж недобрая шутка.

Принесли почту, и Марджери занялась письмами.

— Нет! — воскликнула она вдруг. — Моя мать просто невозможная женщина! Вот, почитайте! — И она протянула мистеру Саттертуэйту листок.

Послание оказалось вполне в духе леди Стренли.


«Дорогая Марджери! — писала она. — Я ужасно рада, что рядом с тобой оказался милейший мистер Саттертуэйт. Он такой умница, он знаком с лучшими специалистами по всяким там привидениям. Вот пусть они теперь как следует во всем разберутся! Не сомневаюсь, что в их обществе ты чудесно проведешь время, жаль, что я не смогу приехать: я больна. В этих отелях так скверно готовят! Врачи говорят, что у меня пищевое отравление. И правда, несколько дней я чувствовала себя совсем плохо. Спасибо тебе, милая, за шоколадные конфеты — хотя, по моему разумению, присылать в Канны конфеты — затея довольно-таки нелепая. Право, здесь прекрасный выбор кондитерских изделий!

Пока, милая! Сражайся там с нашими фамильными призраками и не скучай! Бимбо говорит, что я уже играю в теннис гораздо лучше. Море любви!

Целую, Барбара».


— Хочет, чтобы я непременно называла ее Барбарой, — вздохнула Марджери. — По-моему, это просто глупо. Мистер Саттертуэйт улыбнулся: неудивительно, что консервативные взгляды Марджери Гейл иногда очень докучают ее матери. Однако в письме его заинтересовала одна деталь, на которую девушка явно не обратила внимания.

— Вы что, посылали ей коробку конфет? — спросил он.

— Ничего я ей не посылала! — Марджери пожала плечами. — Это, наверное, кто-то другой.

Мистер Саттертуэйт посерьезнел. Странное совпадение: кто-то присылает леди Стренли коробку конфет, и у нее тут же случается пищевое отравление. Сама она, по-видимому, никакой связи между первым и вторым не усматривает. А существует ли она, эта связь? Мистер Саттертуэйт склонен был считать, что существует.

Из гостиной вышла высокая темноволосая девушка — Марсия Кин, как ее представили мистеру Саттертуэйту. Она непринужденно улыбнулась маленькому человечку.

— Вы, говорят, приехали ловить новое эбботс-мидское привидение? — нарочито растягивая слова, спросила она. — Бедная Марджери! Мы все тут над нею немного подтруниваем… О, вот и Роли приехал!

К крыльцу подкатил автомобиль, из него чуть не на ходу выскочил высокий белокурый юноша с порывистой мальчишеской повадкою.

— Привет, Марджери! — с порога крикнул он. — Привет, Марсия! Принимайте пополнение! — В залу вместе с ним входили две женщины. В одной из них мистер Саттертуэйт узнал миссис Кэйсон, о которой только что шла речь.

— Марджери, дорогая, умоляю вас меня простить! — с милейшей улыбкой пропела гостья. — Мистер Вэйсаур обещал, что вы не будете сердиться. И вообще, это он надоумил меня прихватить с собой миссис Ллойд. Знакомьтесь — миссис Ллойд! — провозгласила она, махнув рукой в сторону спутницы. — Миссис Ллойд — самый сильный медиум на свете!

Миссис Ллойд без ложной скромности поклонилась и сцепила перед собой пальцы. Это была ярко накрашенная молодая особа довольно заурядной наружности, одетая немодно, зато с претензией. На шее у нее были бусы из лунного камня, на пальцах сверкали кольца и перстни.

Марджери Гейл, насколько мог судить мистер Саттертуэйт, была явно не в восторге от неожиданного вторжения. Она сердито поглядывала на Роли Вэйсаура, но тот, как видно, и не думал смущаться.

— Наверное, ленч уже готов, — сказала Марджери.

— Вот и прекрасно! — воскликнула миссис Кэйсон. — Сразу же после ленча начнем сеанс! Да, у нас найдутся фрукты для миссис Ллойд? Перед сеансом она предпочитает легкую пищу.

Все перешли в столовую. За ленчем миссис Ллойд съела яблоко и два банана, на редкие замечания хозяйки отвечала вежливо, но несколько односложно, а под конец ленча вдруг откинула голову и принялась принюхиваться.

— В доме что-то неладно. Я это чувствую!

— Она совершенно неподражаема, правда? — с умилением проворковала миссис Кэйсон.

— Да, пожалуй, — суховато подтвердил мистер Саттертуэйт.

Для проведения сеанса выбрали библиотеку. Хозяйка согласилась с явной неохотой, по-видимому, только ради гостей, не скрывавших предвкушения удовольствия.

Подготовительную часть взяла на себя миссис Кэйсон, которая, по-видимому, знала это дело до тонкости и чувствовала себя как рыба в воде. Стулья были сдвинуты в кружок, окна занавешены, и, наконец, миссис Ллойд объявила, что готова.

— Нас шестеро, — оглядевшись, сообщила она. — Это никуда не годится! Должно быть нечетное число, лучше всего семь. Мои самые удачные сеансы проходили в кругу из семи участников.

— Можно позвать кого-нибудь из слуг, — поднимаясь, предложил Роли. — Попробую откопать дворецкого.

— Лучше Клейтон, — сказала Марджери. Мистер Саттертуэйт заметил, что по красивому лицу юноши пробежала тень раздражения.

— Почему обязательно Клейтон? — проворчал он.

— Не любишь ты Клейтон, — упрекнула его Марджери. Роли пожал плечами.

— Это она меня не любит. Просто на дух не переносит. — Он выдержал паузу, но Марджери осталась непреклонна. — Ну хорошо, зовите Клейтон, — сдался он.

Вскоре все уселись в кружок.

Некоторое время тишину нарушало лишь обычное покашливание да поскрипывание стульев. Потом раздался какой-то стук и, наконец, голос индейца чероки, через которого миссис Ллойд сообщалась с миром духов.

— Краснокожий брат хочет говорить дамы и господа добрый вечер. Кто-то здесь очень должен передать сообщение для молодая леди. Дальше краснокожий брат молчать. Говорить дух.

Последовала пауза, потом другой, женский голос тихо спросил:

— Марджери здесь?

Отвечать взялся Роли Вэйсаур.

— Да, здесь.

— Это Беатриса.

— Беатриса? Какая Беатриса?

В ответ, к досаде собравшихся, снова раздался голос индейца чероки:

— Краснокожий брат хочет говорить. Наша жизнь здесь светлый и прекрасный. Мы все много работать. Нужен помогать всем, который еще не здесь.

Снова молчание, и опять тихий женский голос:

— Говорит Беатриса.

— Какая Беатриса?

— Беатриса Баррон.

Мистер Саттертуэйт, волнуясь, подался вперед.

— Беатриса Баррон? Та, что погибла во время крушения «Уралии»?

— Да, я помню «Уралию». Я должна что-то сообщить вам, всему вашему дому. Верните то, что вам не принадлежит!

— Но я не понимаю, — беспомощно сказала Марджери. — Тетя Беатриса, это правда вы?

— Да, это я, твоя тетя.

— Разумеется, это она, — набросилась на Марджери миссис Кэйсон. — Что за неуместная подозрительность? Духи этого не любят.

А мистеру Саттертуэйту вдруг пришло на ум, что это очень легко проверить. Дрожащим от волнения голосом он спросил:

— А вы помните мистера Пербенутти?

В ответ незамедлительно раздался смех.

— Конечно, помню! Бедный Перевернутти!

Мистер Саттертуэйт ошарашенно молчал. Все сходится! Однажды, больше сорока лет назад, он случайно повстречал сестер Баррон на морском курорте. И один их общий знакомый, молодой итальянец, по фамилии Пербенутти, как-то вышел на лодке в море, но не справился с веслами и перевернулся. Беатриса Баррон в шутку окрестила его «мистером Перевернутти». Этот эпизод вряд ли мог быть известен кому-либо из присутствующих, кроме мистера Саттертуэйта.

Миссис Ллойд застонала и беспокойно задвигалась.

— Выходит из транса, — сообщила миссис Кэйсон. — Вряд ли нам сегодня удастся что-нибудь еще из нее вытянуть.

Шторы на окнах были раздвинуты, на участников сеанса снова пролился дневной свет, и стало видно, что по меньшей мере двое из них не на шутку напуганы.

Марджери даже побледнела. Когда наконец удалось спровадить миссис Кэйсон вместе с медиумом, мистер Саттертуэйт попросил разрешения поговорить с хозяйкой наедине.

— Мисс Марджери, хочу задать вам пару вопросов. Скажите, кто должен унаследовать титул и состояние в случае вашей смерти и смерти вашей матери?

— Вероятно, Роли Вэйсаур. Его мать была маминой двоюродной сестрой.

Мистер Саттертуэйт кивнул.

— Он, кажется, часто гостил у вас этой зимой, — мягко сказал он. — Простите, что я спрашиваю, но… он не влюблен в вас?

— Три недели назад он сделал мне предложение, — тихо ответила Марджери. — Я ему отказала.

— Еще раз простите: а вы ни с кем другим не помолвлены?

Девушка зарделась.

— Да, помолвлена! — вызывающе сказала она. — Я собираюсь выйти замуж за Ноэля Бартона. Мама, правда, считает это блажью: ей, видите ли, кажется, что муж-священник — это смешно! А что тут смешного? Священники бывают разные. Посмотрели бы вы на Ноэля, когда он скачет верхом!

— Да-да, — сказал мистер Саттертуэйт. — Да, конечно.

Дворецкий подал телеграмму на подносе. Марджери ее вскрыла.

— О Господи, — вздохнула она. — Завтра приезжает мама. Только ее тут не хватало!..

Мистер Саттертуэйт оставил это излияние дочерних чувств без комментария. Возможно, оно показалось ему вполне естественным.

— Ну что ж, — пробормотал он. — В таком случае я возвращаюсь в Лондон.



Мистер Саттертуэйт был не совсем доволен собой. Загадка-то так и осталась неразрешенной. Конечно, по возвращении леди Стренли он вправе был считать свою миссию законченной, но ведь тайна Эбботс-Мида этим не исчерпывалась! В последнем он нисколько не сомневался.

Однако далее дела неожиданно приняли такой серьезный оборот, к какому мистер Саттертуэйт отнюдь не был готов. О развитии событий он узнал из утренних газет. «Баронесса утонула в собственной ванне!» — извещала «Дейли Мегафон». Остальные газеты, хотя и в несколько более деликатной и сдержанной форме, писали о том же: леди Стренли нашли мертвой в ванне. Доктора полагают, что она неожиданно потеряла сознание, в результате чего ее голова соскользнула под воду и она захлебнулась.

Мистера Саттертуэйта такое объяснение не удовлетворило. Вызвав слугу, он совершил свой туалет с непривычной для себя торопливостью, и уже через десять минут его шикарный «роллс-ройс» увозил его из Лондона.

Однако, как ни странно, направлялся он не в Эбботс-Мид, а в находящуюся милях в пятнадцати от него маленькую гостиницу с несколько непривычным названием «Наряд Арлекина». По прибытии мистер Саттертуэйт с огромным облегчением узнал, что мистер Арли Кин еще здесь, и через минуту он уже стоял перед своим другом.

Схватив мистера Кина за руку, он взволнованно заговорил:

— Я в отчаянии. Вы должны мне помочь! Я боюсь, что уже слишком поздно и что следующей жертвой может оказаться эта славная девушка… Поверьте, она действительно очень славная!

— Может, объясните сперва, в чем дело? — улыбаясь, спросил мистер Кин.

Мистер Саттертуэйт укоризненно взглянул на него.

— Как будто вы сами не знаете, в чем дело! Я абсолютно уверен, что знаете!.. Ну что ж, извольте.

Он подробно описал свею поездку в Эбботс-Мид и, как всегда в присутствии мистера Кина, получил немалое удовольствие от собственного красноречия. Живописал он ярко и выразительно, в деталях был точен до педантичности.

— Вы же видите, этому надо найти какое-то объяснение, — закончил он и устремил на мистера Кина взгляд, исполненный собачьей преданности.

— Эту задачу все равно придется решать вам, а не мне, — сказал мистер Кин. — Потому что я этих людей не знаю, а вы знаете.

— Да, сестер Баррон я знал еще сорок лет назад. — с гордостью сообщил мистер Саттертуэйт.

Собеседник кивал так участливо, что он совсем расчувствовался и мечтательно продолжал:

— Помню, как мы смеялись в Брайтоне над этой глупой шуткой: «Пербенутти-Перевернутти». Боже мой, как же я был тогда молод! Столько делал глупостей! Помню, с ними приехала девушка-служанка. Ее звали Элис, такая была милая наивная малышка… Как-то я поцеловал ее в гостиничном коридоре, и одна из сестер чуть меня не застала за этим. Да, как же давно это было!..

Он снова покачал головой, вздохнул и перевел взгляд на мистера Кина.

— Так вы мне не поможете? — жалобно спросил он. — До сих пор…

— До сих пор вам все удавалось только благодаря вашим же собственным усилиям, — возразил мистер Кин. — Думаю, так будет и на этот раз. На вашем месте я бы немедля отправлялся в Эбботс-Мид.

— Да, конечно, — сказал мистер Саттертуэйт. — Честно говоря, я так и собирался сделать. Вижу, мне не удастся уговорить вас поехать со мной?

Мистер Кин покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я уже закончил здесь все свои дела и вот-вот уезжаю.

В Эбботс-Мид мистера Саттертуэйта сразу же провели к Марджери Гейл. Марджери, с сухими глазами, сидела в утренней гостиной за столом, заваленным бумагами. По тому, как она с ним поздоровалась, мистер Саттертуэйт понял, что она ему рада, и очень растрогался.

— Только что уехали Роли с Марсией. Мистер Саттертуэйт, все было совсем не так, как думают врачи! Я совершенно, абсолютно убеждена, что ее насильно держали под водой. Ее убили! И тот, кто убил ее, хочет расправиться и со мной. Я нисколько в этом не сомневаюсь. Поэтому… — Она кивнула на лежащую перед ней бумагу. — Я составила завещание, — пояснила она, — Значительные суммы и кое-какая недвижимость не наследуется вместе с титулом, к тому же у меня есть еще и отцовский капитал. Все, что возможно, я завещаю Ноэлю. Я уверена, что он распорядится деньгами как надо. Роли же я не доверяю: он живет только ради удовольствий. Вы подпишетесь в качестве свидетеля?

— Но, видите ли, — начал мистер Саттертуэйт, — такой документ следует подписывать в присутствии двух свидетелей, причем они должны ставить свои подписи одновременно с вами…

Однако Марджери эти мелочи показались не стоящими внимания.

— Какая разница! — сказала она. — Клейтон видела, как я подписывала бумагу, а после меня подписалась сама. Я как раз собиралась звонить, чтобы ко мне прислали дворецкого, но тут явились вы.

Мистер Саттертуэйт не нашелся, что возразить. Он отвинтил колпачок своей авторучки и уже собирался начертать внизу свей автограф, как вдруг замер, не донеся пера до бумаги. Имя, написанное строкой выше, вызвало в нем какое-то смутное беспокойство: Элис Клейтон.

Он силился вспомнить: Элис Клейтон — с этим именем что-то связано… Что-то, имеющее отношение к мистеру Кину… Вернее, к тому, что он сам недавно рассказывал мистеру Кину.

Вспомнил! Элис Клейтон — так звали ту малышку, служанку сестер Баррон. Малышку?.. Люди с годами меняются, но не до такой же степени! К тому же у той Элис были карие глаза… Комната как-то странно покачнулась, закружилась, мистер Саттертуэйт нащупал стул, и откуда-то, словно издалека, раздался взволнованный голос Марджери: «Что с вами? Вам дурно? Ах, Господи, вы больны!..»

Но он уже пришел в себя и, взяв ее за руку, заговорил:

— Милая, теперь мне все ясно. Приготовьтесь услышать поразительную весть. Та, кого вы называете Клейтон, вовсе не Клейтон. Настоящая Элис Клейтон утонула вместе с «Уралией».

Марджери в оцепенении глядела на мистера Саттертуэйта.

— Но… кто же она тогда?

— Думаю, ошибки быть не может. Женщина, которую вы называете Клейтон, — сестра вашей матери, Беатриса Баррон. Помните, вы как-то упомянули, что балка ударила ее по голове? Вероятно, в результате сотрясения она потеряла память, и вот ваша матушка, усмотрев в этом удобную возможность…

— То есть возможность присвоить себе титул? — с горечью переспросила Марджери. — Да, она бы не упустила такого случая. Наверное, нехорошо так говорить о покойной, но такой уж она была человек.

— Из двух сестер Беатриса была старшая, — продолжал мистер Саттертуэйт. — После кончины вашего дяди она должна была унаследовать все, а Барбара ничего. И тогда ваша мать решила объявить раненую девушку своей служанкой, а не сестрой. Позже девушка поправилась и, естественно, поверила, что она Элис Клейтон, служанка. Лишь недавно ее память, вероятно, начала восстанавливаться, но тот удар по голове и проведенные в беспамятстве годы все же не прошли даром: рассудок ее поврежден.

Марджери смотрела на него полными ужаса глазами.

— Она убила маму… И хочет убить меня!.. — еле слышно выдохнула она.

— По всей вероятности, это так, — сказал мистер Саттертуэйт. — В ее помраченном сознании живет лишь одна мысль — что у нее украли наследство, что вы и ваша мать отняли у нее то, что по праву принадлежит ей.

— Но… Но Клейтон же старуха!

С минуту мистер Саттертуэйт ничего не отвечал. Перед ним проплывали видения. Седая бесцветная старуха… Сияющая златовласая красавица в лучах каннского солнца… И это — сестры? Возможно ли? Он вспомнил сестер Баррон: они были так похожи друг на друга! И вот, только из-за того, что судьба их сложилась по-разному…

Он тряхнул головой, вновь поражаясь тому, как удивительна и непостижима бывает порой жизнь.

Обернувшись к Марджери, он тихо проговорил:

— Нам, вероятно, следует подняться к ней.

Они нашли Элис Клейтон в ее маленькой швейной мастерской. Она не повернула к вошедшим головы — и скоро стало понятно почему.

— Сердце сдало, — пробормотал мистер Саттертуэйт, трогая окоченевшее плечо. — Что ж, наверное, это к лучшему.


1930 г.


Лицо Елены

Мистер Саттертуэйт приехал в оперу. Он сидел один в просторной ложе первого яруса, на двери которой помещалась табличка с его фамилией. Мистер Саттертуэйт, знаток и почитатель искусств, превыше всего ценил музыку и имел обыкновение ежегодно на весь сезон — по вторникам и пятницам — арендовать ложу в Ковент-Гардене.

Ему, однако, редко приходилось сидеть в ней одному. Будучи человеком общительным, он любил окружать себя людьми из высшего общества, к которому принадлежал, или же аристократами от мира искусства, в котором тоже чувствовал себя как рыба в воде. Сегодня он остался в одиночестве «по милости одной знакомой графини. Графиня эта была не только достойная женщина и признанная красавица, но и заботливая мать. Ее дети подхватили всем известную, но от этого не менее неприятную хворь — свинку, и графиня осталась дома, чтобы вздыхать и переживать в обществе накрахмаленных нянек. Супруг же, одаривший ее упомянутыми уже детьми и графским титулом, но в остальном полное ничтожество, воспользовался случаем и почел за счастье улизнуть: музыка всегда наводила на него смертную тоску.

Итак, мистер Саттертуэйт был один. Давали «Cavalleria Rusticana» и «Pagliacci» но поскольку «Cavalleria Rusticana» его никогда, не прельщала, он явился к самому занавесу, опустившемуся над смертными муками Сантуццы.[260] И прежде чем публика растеклась по ложам знакомых или отправилась в буфет — оспаривать свои права на лимонад и кофе, он успел навести бинокль на партер, окинуть его опытным взглядом и наметить себе подходящую жертву на ближайший антракт. Вставая с места, он уже имел перед собой четкий план действий. Однако этому плану так и не суждено было осуществиться, так как у выхода из ложи мистер Саттертуэйт натолкнулся на высокого темноволосого человека и, узнав его, издал радостный вопль:

— Мистер Кин!

Он вцепился в руку своего знакомого, словно боясь, что иначе тот запросто растворится в воздухе.

— Вы должны перейти в мою ложу! — категорически заявил мистер Саттертуэйт. — Вы один или с друзьями?

— Я один и сижу в партере, — улыбнулся мистер Кин.

— Стало быть, решено! — облегченно вздохнул мистер Саттертуэйт.

Стороннего наблюдателя, если бы таковой случился, его поведение, пожалуй, могло бы позабавить.

— Благодарю, — сказал мистер Кин.

— Ах, да за что же?! Я так рад встрече с вами! Я и не знал, что вы любите музыку.

— Признаться, у меня есть резон питать особое пристрастие к «Pagliacci».

— Ну конечно, — понимающе закивал мистер Саттертуэйт. — Еще бы вам не питать пристрастия к «Pagliacci»! — Хотя, спроси его, почему, собственно, его друг должен питать пристрастие к «Pagliacci», он вряд ли бы дал вразумительный ответ.

После первого звонка они вернулись в ложу и, наклонившись над барьером, смотрели, как зал постепенно заполняется.

— Взгляните, какая прекрасная головка, — заметил вдруг мистер Саттертуэйт.

Девушка, на которую указывал его бинокль, сидела в партере почти под ними. Лица ее не было видно — только золото гладко зачесанных волос да изгиб шеи.

— Греческая головка! — благоговейно произнес мистер Саттертуэйт. — Классические линии! — Он счастливо вздохнул. — Поразительно, как мало женщин, которых волосы по-настоящему украшают. Сейчас, когда в моду вошли короткие стрижки, это стало еще заметнее.

— Вы наблюдательны, — сказал мистер Кин.

— Да, — согласился мистер Саттертуэйт. — Я умею смотреть и видеть. Эту головку, например, я сразу приметил. Интересно было бы взглянуть на лицо! Впрочем, оно наверняка нас разочарует. Ну, разве что один шанс из тысячи…

Не успел он договорить, как свет стал гаснуть, послышался властный стук палочки о дирижерский пульт, и опера началась. Сегодня пел новый тенор, которого называли «вторым Карузо[261]». Газеты с завидной последовательностью объявляли его то югославом, то чехом, то албанцем, то венгром, то болгарином. В Альберт-Холле[262] прошел его концерт, на котором он исполнял песни своих родных гор. Музыкальный лад этих диковинных песен содержал необычно много полутонов — перед концертом пришлось даже специально перестраивать инструменты — и кто-то из критиков уже окрестил их «чересчур загадочными». Настоящие музыканты, однако, воздерживались от оценок, резонно полагая, что сначала слух должен привыкнуть к новому необычному звучанию. Так или иначе, для многих сегодня было огромным облегчением убедиться, что Йоашбим, как и все, умеет петь на обычном итальянском языке, со всеми положенными чувствительными тремоло[263].

Первый акт закончился, занавес упал, грянули аплодисменты. Мистер Саттертуэйт обернулся к своему другу. Он сознавал, что от него ждут авторитетного суждения, и немного рисовался. В конце концов, как критик он не ошибался почти никогда.

— Несомненный талант, — тихонько кивнув, проговорил он.

— Вы так думаете?

— Голос не хуже, чем у Карузо. Публика не сразу это поймет, поскольку у него пока еще не совсем совершенная техника: иногда он неуверенно начинает, кое-где слишком резко обрывает, но голос — голос потрясающий!

— Я был на его концерте в Альберт-Холле, — заметил мистер Кин.

— Правда? А я вот не выбрался.

— Его «Пастушья песня» произвела настоящий фурор.

— Да, я читал; — сказал мистер Саттертуэйт. — Это та, в которой рефрен[264] всякий раз обрывается на высочайшей ноте — где-то между ля и си-бемоль? Любопытно!

Йоашбим еще трижды выходил на аплодисменты и с улыбкой раскланивался. Наконец зажегся свет, и зрители потянулись из зала. Мистер Саттертуэйт придвинулся поближе к барьеру, чтобы еще раз взглянуть на девушку с золотыми волосами. Девушка встала, поправила шарфик и обернулась…

У мистера Саттертуэйта вдруг перехватило дыхание. Он знал, что на свете бывают лица, удел которых — вершить историю… Пока она со своим спутником пробиралась между креслами, мужчины оглядывались и уже не могли отвести от нее глаз.

«Вот она, истинная красота, — сказал себе мистер Саттертуэйт. — Не шарм, не обаяние, не притягательность, не все то, о чем мы так любим порассуждать, — а красота! Вот она, чистота линий. Овал лица, изгиб бровей…»

— «Так вот краса, что в путь суда подвигла»[265], — тихонько пробормотал он. Впервые он почувствовал эту строку по-настоящему.

Мистер Саттертуэйт оглянулся на гостя. Тот следил за ним с выражением такого понимания и сочувствия, что слова, казалось, были излишни.

— Мне всегда хотелось узнать, каковы эти женщины на самом деле, — только и сказал мистер Саттертуэйт.

— Какие женщины?

— Елены, Клеопатры, Марии Стюарт…

Мистер Кин задумчиво кивнул.

— Пойдемте прогуляемся, — предложил он. — Может, что-нибудь и прояснится.

Выйдя из ложи, они вскоре увидели тех, кого искали, в фойе между двумя лестничными пролетами. Только сейчас мистер Саттертуэйт обратил внимание на темноволосого молодого человека, спутника девушки. Его лицо, хотя и некрасивое, было по-своему замечательно. Заостренные черты, широкие скулы, несколько выдающийся вперед подбородок. В глубоко посаженных, неожиданно светлых глазах под темными нависающими бровями горело страстное нетерпение.

«Какое необычное лицо, — сказал себе мистер Саттертуэйт. — Интересно!..»

Молодой человек сидел наклонясь вперед и что-то оживленно говорил, девушка слушала. Оба явно не принадлежали к тому кругу, в котором мистер Саттертуэйт привык вращаться: скорее их можно было отнести к лондонской богеме. На девушке был какой-то бесформенный балахон из дешевого зеленого шелка, на ногах белые атласные туфельки, уже довольно стоптанные. Молодой человек держался так, словно вечерний костюм его стеснял.

Мистер Саттертуэйт с мистером Кином успели несколько раз продефилировать мимо сидящих. Когда они возвращались к ним по четвертому заходу, к тем двоим присоединился еще один собеседник — тоже молодой, но блондин, по виду обыкновенный клерк. Его появление, по-видимому, вызвало некоторую неловкость. Сам он без конца поправлял галстук и явно чувствовал себя не в своей тарелке, прекрасное лицо девушки сделалось вдруг чрезмерно серьезным, а ее спутник бросал на непрошеного гостя свирепые взгляды.

— Обычная история, — вполголоса заметил мистер Кин, когда они снова прошли мимо.

— Да, — со вздохом согласился мистер Саттертуэйт. — Готовы сцепиться, словно собаки за кость. Что ж, вероятно, это неизбежно! Так было во все времена, и так будет. А жаль! Ведь красота…

Он умолк. Красота для мистера Саттертуэйта всегда была непостижимым чудом, но говорить сейчас об этом чуде он не мог. Он поднял глаза на мистера Кина, и тот без тени иронии кивнул в ответ.

И они отправились на свои места. Начался второй акт. Когда занавес упал в последний раз, мистер Саттертуэйт оживленно повернулся к своему другу.

— Сегодня сыровато, правда? Я на машине. Позвольте вас, гм-м… куда-нибудь подвезти.

В этом трогательном «куда-нибудь» проявилась природная деликатность мистера Саттертуэйта. Предложи он подвезти мистера Кина «домой», тот, пожалуй, мог бы заподозрить в нем излишнее любопытство: ведь сам он ни о себе, ни о своем доме никогда ничего не рассказывал. Просто поразительно, как мало мистер Саттертуэйт о нем знал!

— Но, — может быть, вы тоже на машине? — тактично предположил он.

— Нет, — сказал мистер Кин. — Я не на машине.

— Ну, тогда…

Но мистер Кин покачал головой.

— Благодарю вас, — сказал он, — но я предпочитаю добираться самостоятельно. К тому же, — добавил он, загадочно улыбнувшись, — случись что, действовать ведь придется вам, а не мне. Еще раз спасибо — и доброй ночи! Как видите, опять нам с вами пришлось вместе смотреть драму.

Он так быстро ушел, что мистер Саттертуэйт не успел ничего возразить, но в душе почтенного джентльмена зародилось смутное беспокойство. Что за драму имел в виду мистер Кин? «Pagliacci»? Или… другую?

Мастере, шофер мистера Саттертуэйта, обычно поджидал хозяина на одной из близлежайших улиц: мистер Саттертуэйт не любил ждать, пока рассосется толпа перед театром. И сегодня он, как всегда, свернул за угол и быстро пошел в ту сторону, где должна была стоять его машина. Впереди него шли мужчина с девушкой — мистер Саттертуэйт узнал их без труда… Неожиданно рядом с ними появился третий.

Все произошло в одну минуту. Разгневанный мужской голос. Другой голос — оскорбленный, протестующий. И — драка. Удары, тяжелое прерывистое дыхание, опять удары, величественная фигура полицейского, возникшего невесть откуда… Мистер Саттертуэйт быстро догнал девушку, в испуге прижавшуюся к стене.

— Разрешите, — сказал он. — Вам не следует здесь оставаться.

Взяв девушку под руку, он быстро повел ее по улице. Уходя, она оглянулась.

— Может, мне лучше… — неуверенно начала она. Мистер Саттертуэйт покачал головой.

— Не нужно вмешиваться, это может оказаться для вас весьма неприятным испытанием. Вас, вероятно, попросят проследовать вместе с ними в полицейский участок. Думаю, ни один из ваших… друзей не хотел бы этого.

Он остановился:

— Вот моя машина. Если позволите, я с удовольствием отвезу вас домой.

Какое-то время девушка колебалась, испытующе глядя на мистера Саттертуэйта, но несомненная респектабельность немолодого джентльмена ее убедила.

— Благодарю вас, — сказала она, садясь в машину. Мастере придержал перед нею дверцу. Выяснив, куда ехать, — девушка назвала адрес в Челси, — мистер Саттертуэйт сел рядом с нею на заднем сиденье.

Видя, что девушка погружена в себя и не очень расположена к беседе, он тактично молчал — он вообще не любил навязываться. Вскоре, однако, она повернулась к нему и заговорила сама.

— И зачем люди делают столько глупостей! — произнесла она в сердцах.

— Да, бывает, — согласился мистер Саттертуэйт. Его невозмутимость помогла девушке прийти в себя. Ей, видимо, очень нужно было выговориться, и она продолжала:

— Я ведь совсем этого не хотела… Ну вот, послушайте, как получилось. Мы с мистером Истни давно уже дружим — с самого моего приезда в Лондон. Он ужасно много времени и сил посвятил моему голосу, кое с кем меня познакомил и вообще столько для меня сделал, что, ей-богу, всего и не перечесть. Музыку он просто обожает! Я так ему благодарна за то, что он пригласил меня сегодня в оперу, — я ведь понимаю, что для него это весьма ощутимые расходы. А потом к нам подошел мистер Берне и заговорил. Ей-богу же, он ничего такого не сказал, но Фил — ну, то есть мистер Истни — вдруг весь как будто ощетинился. И что он так на него взъелся — ума не приложу! В конце концов, у нас же тут свободная страна! А мистер Берне вообще всегда со всеми вежлив!.. А после, когда мы уже шли к подземке, он опять нас догнал и хотел пойти с нами, но не успел и двух слов сказать, как Филип вдруг ни с того ни с сего набросился на него с кулаками… Ах, как мне все это неприятно!

— Правда? — с невинным видом спросил мистер Саттертуэйт.

Девушка смутилась, но не сильно. По всей видимости, она не была закоренелой кокеткой. Некое приятное волнение оттого, что из-за нее дерутся мужчины, ей, конечно, не чуждо, размышлял мистер Саттертуэйт, и это вполне естественно — однако досада и беспокойство, кажется, тоже несомненно имеют место. Ситуация прояснилась в следующую минуту, когда, без видимой связи с предыдущим, она вдруг сказала:

— Надеюсь, он не сделал ему слишком больно. «Интересно, — улыбаясь в темноте, подумал мистер Саттертуэйт, — кто „он“ и кому „ему“?»

Желая проверить собственные догадки, он уточнил:

— Простите, вы надеетесь, что мистер… Истни не сделал слишком больно мистеру Бернсу?

Она кивнула.

— Ну да. Господи, какой кошмар! Хоть бы узнать, чем там у них кончилось!..

Машина подъехала к ее дому.

— У вас есть телефон? — спросил он.

— Да.

— Если хотите, я могу все выяснить, а потом вам позвоню.

Лицо девушки прояснилось.

— Ах, как хорошо! Вы так добры!.. Если только это вас не очень затруднит…

— О, нисколько!

Еще раз его поблагодарив, девушка назвала свой номер.

— Меня зовут Джиллиан Уэст, — чуть стесняясь, добавила она.

Пока мистер Саттертуэйт, облеченный новым поручением, ехал по ночному Лондону, на губах его играла загадочная улыбка.

«Да, вот вам и „овал лица, изгиб бровей“, — думал он про себя.

Однако обещание свое он выполнил.



В следующее воскресенье после обеда мистер Саттертуэйт отправился в Кью-Гарденс «на рододендроны[266]». Однажды, давным-давно (бесконечно давно, как казалась ему самому), он с одной молодой особой приехал в Кью-Гарденс «на колокольчики» Накануне он очень тщательно продумал, как, какими словами он будет просить означенную молодую особу стать его женой. Но в тот самый момент, когда он в сотый раз мысленно повторял эти самые слова и, вследствие этого, несколько рассеянно отвечал на восклицания спутницы по поведу цветущих колокольчиков, случилось нечто непредвиденное. Молодая особа вдруг прервала свои ботанические восторги и призналась мистеру Саттертуэйту — как истинному другу — в своей любви к другому! Мистеру Саттертуэйту пришлось спешно отложить отрепетированную речь и выудить из глубин собственной души самое искреннее и бескорыстное участие.

Так и закончился роман мистера Саттертуэйта — маленький скромный роман начала викторианской эпохи. Однако в душе мистера Саттертуэйта навсегда осталась сентиментальная привязанность к Кью-Гарденс, и он часто наведывался сюда взглянуть на колокольчики или — если задерживался за границей дольше обычного — на рододендроны, и грустил, и вздыхал про себя, и, несмотря на старомодность всех своих переживаний, бывал по-настоящему счастлив.

Сегодня он уже возвращался к воротам сада, когда за одним из столиков, расставленных на лужайке возле закусочной, увидел Джиллиан Уэст в компании уже знакомого блондина. Они тоже его узнали. Девушка вспыхнула и, обернувшись к своему спутнику, оживленно о чем-то заговорила. Через минуту мистер Саттертуэйт, сдержанно здороваясь с молодыми людьми за руку, уже принимал скромное приглашение посидеть с ними за чашкой чаю.

— Не могу передать, сэр, как я вам благодарен за то, что вы в тот вечер позаботились о Джиллиан, — говорил мистер Берне. — Она мне все рассказала.

— Да-да, это правда, — кивала девушка. — Вы были так добры!

Мистер Саттертуэйт слушал их с удовольствием. Ему нравилась наивная искренность молодых людей. К тому же, общаясь с ними, он мог как бы заглянуть в новый для себя мир: ведь эти двое открывали ему прежде малознакомый слой общества.

Мистер Саттертуэйт, несмотря на присущую ему сдержанность, умел расположить людей к себе — и вскоре он уже выслушивал историю своих новых друзей. Он заметил, что мистер Берне по ходу разговора превратился в Чарли, и не очень удивился, узнав, что Чарли с Джиллиан помолвлены.

— Вообще-то, — в новом порыве откровенности признался мистер Берне, — мы помолвлены только с сегодняшнего дня. Да, Джил?

Берне работал клерком в какой-то судоходной компании. Он получал приличное жалованье, плюс кое-какие собственные сбережения — так что тянуть со свадьбой не было необходимости.

Мистер Саттертуэйт, кивая, все выслушал и поздравил жениха и невесту.

«Вполне заурядный молодой человек, — подумал он про себя. — Ничего выдающегося. Хороший, честный парень, и в нем много положительных качеств: знает себе цену, но не задается, хорош собою, но не чрезмерно… Конечно, ничего из ряду вон выходящего он никогда не совершит — однако она его, кажется, любит…»

Вслух он произнес:

— А мистер Истни?

Он умолк, но и сказанного оказалось достаточно, чтобы последовала реакция, в целом его не удивившая. Чарли Берне заметно потемнел лицом, Джиллиан казалась обеспокоенной. Не просто обеспокоенной, подумал он. Пожалуй, даже напуганной.

— Не нравится мне все это, — тихо произнесла девушка.

Говоря, она обращалась к мистеру Саттертуэйту, словно чувствуя инстинктивно, что он способен понять переживания, недоступные ее возлюбленному. — Знаете, он ведь так много для меня сделал. Уговорил меня заняться пением, во всем помогал… Я, правда, с самого начала понимала, что голос у меня не бог весть какой. Нет, конечно, кое-какие предложения у меня были…

Она замолчала.

— А также кое-какие неприятности! — закончил за нее Берне. — Всякой девушке нужно, чтобы о ней кто-то заботился — иначе ее ждут неприятности! У Джиллиан, мистер Саттертуэйт, их было уже много, я бы сказал, даже слишком много! Вы же видите, какая она красавица, — а для девушки это всегда чревато неприятностями…

Постепенно мистер Саттертуэйт уяснил, какого рода «неприятности» имелись при этом в виду. Самоубийство некоего молодого человека (который застрелился из пистолета), необычное поведение управляющего банком (женатого, к слову сказать, человека!), неистовые страсти какого-то незнакомца (этот, по-видимому, просто спятил), безумства старого художника… — Бесстрастным, будничным тоном Чарльз Берне повествовал о том, какой яркий трагический след оставляла за собою Джиллиан Уэст.

— По-моему, — закончил он, — этот Истни тоже немножко ненормальный. Кто знает, может, не появись я вовремя, у Джиллиан и с ним бы возникли проблемы?

Он рассмеялся, но смех этот показался мистеру Саттертуэйту несколько натянутым и не вызвал ответной улыбки на лице девушки. Она серьезно смотрела на мистера Саттертуэйта.

— Нет, Фил совсем не такой, — раздумчиво сказала она. — Я знаю, он меня любит, я и сама его люблю — но как друга, не более. Просто не могу представить, что с ним будет, когда он узнает про нас с Чарли! Он… Я боюсь, что он…

Она умолкла, так и не сумев выразить своих опасений.

— Если вам понадобится моя помощь, — сказал мистер Саттертуэйт, — можете на меня рассчитывать.

Ему показалось, что Чарли Бернсу его предложение пришлось не по вкусу, но Джиллиан, не задумываясь, ответила: «Спасибо».

И, пообещав в следующий четверг зайти к девушке на чай, мистер Саттертуэйт распрощался со своими новыми друзьями.



Когда четверг наступил, мистер Саттертуэйт еще с утра почувствовал легкий трепет от предвкушения приятной встречи. «Я стар, — думал он, — но не настолько, чтобы не трепетать при виде такой красоты. Да, такой красоты…» И он тряхнул головой, отгоняя дурные предчувствия.

Джиллиан оказалась одна: Чарли Берне должен был подойти позже. «Она выглядит счастливее, — подумал мистер Саттертуэйт, — будто камень с души сбросила». Да она и сама в этом призналась.

— Знаете, я так боялась сообщить Филу о нашей помолвке — и совершенно напрасно! Фил оказался гораздо лучше, чем я о нем думала. Он, конечно, был огорчен, услышав новость, но все равно повел себя как настоящий друг. Да, друг! Посмотрите, что он прислал мне сегодня утром! Это к свадьбе. Роскошный подарок, правда?

Да, для молодого человека, находящегося в стесненных обстоятельствах, подарок был действительно роскошный — четырехламповый радиоприемник самого последнего образца.

— Мы оба любим музыку, — объяснила девушка, — и Фил сказал, что теперь, слушая музыкальные передачи, я буду о нем вспоминать. Ну конечно же, буду! Мы ведь так с ним дружили…

— Вы можете гордиться своим другом, — мягко сказал мистер Саттертуэйт. — По-моему, он принял удар как настоящий мужчина.

Джиллиан кивнула, и на глаза ее, кажется, навернулись слезы.

— Он кое о чем меня попросил. Сегодня годовщина нашей с ним первой встречи, и он хочет, чтобы я вечером никуда не ходила с Чарли, а просто осталась бы дома и послушала музыку. Я была так тронута — и сказала, что, конечно, останусь и буду думать о нем с любовью и благодарностью.

Мистер Саттертуэйт кивнул, хотя и несколько озадачено. Он редко ошибался в людях — а глядя на Филипа Истни, он ни за что бы не подумал, что тот окажется способным на подобные сантименты. Однако девушку эта просьба отверженного возлюбленного, видимо, ничуть не удивила. Мистер Саттертуэйт почувствовал некоторое разочарование. Он, правда, и сам был отчасти сентиментален, но от остального мира ждал большего прагматизма. К тому же сентиментальность была атрибутом его века, теперь же, по его мнению, время ее прошло.

Он попросил Джиллиан спеть, и она не стала отказываться. Дослушав, он сказал, что у нее прекрасный голос — хотя, честно говоря, ему сразу стало ясно, что голос у нее самый что ни на есть заурядный. Возможно, она и добилась бы каких-нибудь успехов на избранной стезе, но только не благодаря своему голосу.

Мистер Саттертуэйт не особенно жаждал видеть мистера Бернса, а потому вскоре захотел уйти. Тут его внимание привлек кубок на камине, который выделялся среди прочих дешевых безделушек, как бриллиант в мусорной куче.

Это был витой кубок тонкого зеленого стекла на длинной изящной ножке, на самом краешке которого повис как бы огромный мыльный пузырь — радужный переливающийся стеклянный шар.

— Это тоже свадебный подарок от Фила, — заметив интерес гостя, пояснила Джиллиан. — По-моему, очень милая вещица… Он работает на какой-то стеклодувной фабрике.

— Превосходная вещь, — с уважением сказал мистер Саттертуэйт. — Такой работой могли бы гордиться даже муранские стеклодувы.

Он ушел, чувствуя, как в нем вновь пробуждается интерес к Филипу Истни. Очень, очень необычный молодой человек! И тем не менее, девушка с прекрасным лицом предпочла ему Чарли Бернса. Как все-таки странен и непостижим этот мир!

По дороге мистеру Саттертуэйту пришло в голову, что, вероятно, благодаря удивительной красоте Джиллиан Уэст последняя встреча с мистером Кином обошлась, как ни странно, без последствий. До сих пор каждое появление этого загадочного господина неизменно влекло за собой что-нибудь странное и неожиданное. И, быть может, в надежде разыскать своего неуловимого друга мистер Саттертуэйт свернул в сторону «Арлекино» — небольшого ресторанчика, в котором он однажды встретил мистера Кина и куда мистер Кин, по его собственным словам, часто заглядывал.

В «Арлекино» мистер Саттертуэйт, озираясь, переходил из зала в зал, но ни в одном из них не заметил смуглого улыбающегося лица мистера Кина. Зато он встретил здесь другое знакомое ему лицо — в одном из залов за маленьким столиком сидел Филип Истни.

В ресторанчике было довольно людно, и мистер Саттертуэйт решил подсесть к молодому человеку. Он вдруг почувствовал странное возбуждение, словно его захватило как нитку и он втягивается в пестрый узор событий. И вот он уже вплетен в эту пока неведомую ткань. Теперь понятно, что за драму имел тогда в виду мистер Кин!.. Да, драма уже началась, и не последняя роль в ней отведена ему, мистеру Саттертуэйту. Надо только не прозевать свой выход и не перепутать реплики.

Он садился за столик едва ли не с сознанием, что исполняет свой долг. Разговорить Истни оказалось делом нетрудным — тот, видимо, и сам был рад случайному собеседнику. А мистер Саттертуэйт, как всегда, выступал в роли благодарного и внимательного слушателя. Разговор зашел о войне, о взрывчатых веществах и ядах — в последних, как выяснилось, Истни неплохо разбирался, поскольку большую часть войны был занят в производстве отравляющих газов.

Мистер Саттертуэйт слушал с интересом.

Кстати, сообщил Истни, один газ во время войны так и не успели испытать — слишком скоро наступило Перемирие. А на него как раз возлагались самые большие надежды: один-единственный вдох его уже смертелен!.. Молодой человек все больше увлекался собственным рассказом.

Дальше мистер Саттертуэйт свернул разговор к музыке. Худощавое лицо Истни оживилось. Он заговорил свободно и взволнованно, как истинный ценитель. Об исполнении Йоашбима молодой человек отзывался с восторгом, и оба они с мистерам Саттертуэйтом сошлись на том, что нет и не может быть ничего прекраснее настоящего тенора. Истни еще мальчиком слышал Карузо, и это детское впечатление осталось на всю жизнь.

— А вы знаете, что от его голоса лопались бокалы? — спросил он.

— Я всегда полагал, что это выдумки, — улыбнулся мистер Саттертуэйт.

— О нет, я уверен, что это чистая правда! Тут нет ничего невозможного. Все дело в резонансе.

И он принялся разъяснять техническую сторону вопроса. Глаза и щеки его загорелись. Вероятно, предмет разговора волновал его и, насколько мистер Саттертуэйт мог судить, был ему хорошо знаком. Постепенно почтенный джентльмен начал осознавать, что говорит с человеком выдающегося интеллекта, человеком исключительным — возможно, гением. Он пока еще колеблется, решает, по какому руслу пустить свои блестящие способности, — но то, что это гений, сомнению не подлежит.

Мистер Саттертуэйт вспомнил Чарли Бернса и снова поразился выбору Джиллиан Уэст. К своему удивлению, он вдруг обнаружил, что уже очень поздно, и потребовал счет. Истни поглядывал на него немного виновато.

— Простите, совсем вас заболтал, — сказал он. — Я так рад, что мы случайно оказались за одним столиком. Знаете, мне очень нужно было с кем-нибудь поговорить, — сказал он с каким-то странным смешком.

В нем еще не погасло оживление от разговора, но во всем его облике проглядывало что-то трагическое.

— Было чрезвычайно интересно с вами побеседовать, — сказал мистер Саттертуэйт. — Я узнал много нового для себя.

И, церемонно раскланявшись, он вышел из ресторанчика. Ночь была темная, и он шел не спеша. Но постепенно у него возникло странное ощущение: ему казалось, что он не один, что кто-то идет с ним рядом. Напрасно он внушал себе, что это самообман, что такого не может быть — наваждение не проходило. Кто-то шел рядом с ним по темной тихой улочке, кто-то, кого видеть он не мог… Почему, почему образ мистера Кина снова маячит перед ним? Зачем его молчаливый друг идет рядом, не отставая ни на шаг, — хотя стоит лишь скосить глаза, чтобы убедиться, что там никого нет?

К этому назойливому ощущению примешивалось еще одно — тягостное предчувствие беды. Что-то необходимо сделать, и немедленно! Случилось что-то неладное, но мистер Саттертуэйт пока еще властен все исправить…

Ощущение было настолько сильно, что мистер Саттертуэйт даже не пытался ему противостоять. Вместе этого он закрыл глаза и попробовал приблизить к себе образ мистера Кина. Ах, если бы он только мог задать мистеру Кину хоть один вопрос! Но, едва подумав, он уже знал, что это бессмысленно. Что толку задавать мистеру Кину вопросы? «Все нити в ваших руках», — вот что ответил бы ему мистер Кин.

Нити… А какие, собственно, нити? Он принялся распутывать клубок собственных ощущений. Вот, к примеру, предчувствие опасности. Кому грозит эта опасность?

Тут же перед его глазами всплыла четкая картина: Джиллиан Уэст, одна, сидит у радиоприемника в своей комнате.

Сунув монетку проходящему торговцу газетами, мистер Саттертуэйт выхватил свежий номер и отыскал в нем программу Лондонского радио. Ага, стало быть, сегодня по радио концерт Йоашбима: сначала «Salve Dimora»[267] из «Фауста», потом подборка народных песен — «Пастушья песня», «Рыбка», «Олененок» и так далее.

Мистер Саттертуэйт скомкал газету. Теперь, зная, что именно слушает Джиллиан, он как будто яснее представлял себе всю картину. У радиоприемника, одна…

Какая странная просьба! И как она не вяжется с образом Филипа Истни! Ведь в нем нет ни капли сентиментальности. Он человек страстный, горячий, быть может, даже опасный…

Стоп! Опасный — для кого? «Все нити в ваших руках…» Как странно, что именно сегодня он встретил Филипа Истни. Случайно, сказал Истни. Случайно ли? Или же их встреча — лишь часть общего замысла, который уже приоткрывался сегодня мистеру Саттертуэйту?

Он начал продумывать все сначала. Должна быть какая-то зацепка в том, что говорил Истни. Должна быть — иначе откуда это неотвязное чувство, что нужно срочно что-то предпринять? О чем они говорили? О пении, о войне, о Карузо.

«Карузо. — Мысль мистера Саттертуэйта неожиданно устремилась в другом направлении. — Голос у Йоашбима почти как у Карузо. И Джиллиан сидит сейчас у радиоприемника и слушает, как этот мощный голос разносится по комнате, заставляя дребезжать бокалы…»

У него перехватило дыхание. Да-да, бокалы! Когда Карузо пел, от его голоса лопались бокалы! Он вдруг явственно представил себе, как Йоашбим поет в Лондонской студии, а в небольшой комнатке в миле от нее лопается — нет, не бокал, а тончайший кубок из зеленого стекла… От него отделяется и падает на пол хрупкий радужный шар, похожий на мыльный пузырь — возможно, не пустой…

И тут мистер Саттертуэйт, по разумению нескольких случайных прохожих, вдруг лишился рассудка. Он рывком расправил скомканную газету и, едва взглянув на программу передач, сломя голову помчался по тихой улочке. Добежав до угла, он поравнялся с тащившимся вдоль обочины такси, с разбегу прыгнул в машину и выкрикнул адрес, по которому водитель должен доставить его — вопрос жизни и смерти — немедленно!.. Водитель, рассудив, что пассажир хоть и не в своем уме, но, видно, при деньгах, нажал на газ.

Мистер Саттертуэйт откинулся на сиденье. В голове его перепутались обрывки каких-то мыслей, забытые сведения из школьной физики, фразы из сегодняшнего разговора с Истни. Резонанс… Периоды собственных колебаний… Если период вынужденных колебаний совпадает с собственным периодом… Что-то насчет подвесного моста, по которому маршируют солдаты, и вызванные их шагами колебания совпадают с колебаниями моста… Истни всем этим занимался. Истни знает. Истни гений.

Концерт Йоашбима должен начаться в 22.45 — то есть сейчас. Но в программе значится сначала «Фауст», а потом уже «Пастушья песня» с мощной трелью в конце рефрена, от которого… От которого что?

Тон, полутон, оберто[268]. У него снова закружилась голова. Он ничего в этом не смыслит — зато смыслит Истни. Господи, только бы успеть!..

Такси остановилось. Мистер Саттертуэйт выскочил из машины и с прытью молодого атлета взлетел по каменной лестнице на третий этаж. Квартира оказалась незаперта, и мистер Саттертуэйт толчком распахнул дверь. Его приветствовал голос великого тенора. Текст мистер Саттертуэйт помнил, он слышал «Пастушью песню» раньше — правда, в более традиционном исполнении.

«Эй, пастух, что конь твой шибко так идет?..»

Значит, успел! Он ворвался в гостиную. Джиллиан сидела в высоком кресле у камина.

«Байра Миша дочку замуж отдает

— Я скачу на свадьбу поскорей…»

Кажется, она приняла его за сумасшедшего. Он схватил ее за руку и, крикнув что-то нечленораздельное, вытащил, точнее сказать, выволок ее из квартиры на лестничную площадку.

«Я скачу на свадьбу поскорей,

Э-гей!..»

Роскошная верхняя нота прозвучала чисто, сильно, в полный голос — любой исполнитель о таком мог только мечтать. И одновременно с нею раздался еще один звук — нежный звон разбившегося стекла.

В приоткрытую дверь квартиры прошмыгнула бездомная кошка. Джиллиан двинулась было за ней, но мистер Саттертуэйт удержал ее за руку, бормоча при этом что-то не очень вразумительное.

— Нет-нет — это смертельно! Никакого запаха — вы даже ничего не почувствуете. Один вдох — и все кончено… До сих пор точно не изучено, насколько смертоносно его воздействие. Ничего подобного в практике еще не было…

Он повторял слева, слышанные сегодня за ужином от Филипа Истни.

Ничего не понимая, Джиллиан уставилась на него.



Филип Истни проверил время по карманным часам. Половина двенадцатого. Вот уже три четверти часа он выхаживал взад-вперед по набережной. Он взглянул на Темзу и, снова обернувшись, увидел перед собою лицо своего давешнего соседа по ресторанному столику.

— Надо же, — рассмеялся он. — Судьба прямо-таки сталкивает нас сегодня!

— Можете считать это судьбой, если угодно, — сказал мистер Саттертуэйт.

Филип Истни взглянул на него повнимательней, и выражение лица его изменилось.

— Что такое? — тихо спросил он.

— Я только что от мисс Уэст, — прямо сказал мистер Саттертуэйт.

— Что такое? — тихо, смертельно тихо повторил тот же голос.

— Мы с ней вынесли из квартиры дохлую кошку.

Некоторое время оба молчали, потом Истни спросил:

— Кто вы?

Настала очередь мистера Саттертуэйта говорить, и он рассказал все от начала до конца.

— Как видите, я успел, — закончил он. Потом, помолчав немного, мягко спросил: — Хотите что-нибудь сказать?

Он ожидал, что сейчас последует взрыв чувств, что начнутся страстные оправдания. Но он ошибся.

— Нет, — тихо сказал Филип Истни и, развернувшись, ушел прочь.

Мистер Саттертуэйт смотрел ему вслед, пока его фигура не скрылась во мраке. Он испытывал невольное уважение к Истни, как художник к художнику, как вечный воздыхатель к истинному влюбленному, как простой смертный к гению.

Наконец, выйдя из оцепенения, он двинулся в ту же сторону, что и Истни. От реки начал подниматься туман. Встретившийся на набережной полицейский оглядел мистера Саттертуэйта весьма подозрительно.

— Вы тут только что всплеска не слыхали? — спросил полицейский.

— Нет, — сказал мистер Саттертуэйт.

Полицейский внимательно вглядывался в речную гладь.

— Видно, опять кто-то в воду сиганул, — мрачно буркнул он. — Ну, народ! Топятся и топятся.

— Возможно, у них есть на то свои причины, — предположил мистер Саттертуэйт.

— Да какие причины? В основном деньги, — сказал полицейский. — Иногда, правда, женщины, — добавил он, поворачиваясь. — Они, может, сами и не виноваты — просто от некоторых женщин кругом одни неприятности.

— Да, бывают такие женщины, — согласился мистер Саттертуэйт.

Когда полицейский ушел, он присел на окутанную туманом скамью и задумался: может, и Троянская Елена была самая обыкновенная женщина, которой — на счастье или на беду — боги даровали прекрасное лицо?


1930 г.


Мертвый Арлекин

Мистер Саттервейт не спеша шел по Бонд-стрит, наслаждаясь ясной солнечной погодой. Одет этот старый джентльмен был со свойственной ему аккуратностью и со вкусом. Он направлялся в Харчестерскую галерею, где проходила выставка работ некого Френка Бристоу, нового неизвестного художника, неожиданно ставшего чрезвычайно популярным. А мистер Саттервейт был меценатом.

В галерее его встретили с доброй улыбкой, как старого знакомого.

— Доброе утро, мистер Саттервейт. Мы знали, что вас не придется долго ждать. Вы еще не знакомы с картинами Бристоу? Замечательные, просто замечательные работы. Очень своеобразный художник.

Мистер Саттервейт купил каталог и, миновав сводчатый проход, вошел в длинный зал, где висели картины Бристоу. Это были акварели, выполненные с таким необычайным изяществом, что напоминали цветные гравюры. Старый джентльмен шел медленно, разглядывая работы. В целом они пришлись по вкусу мистеру Саттервейту. Он решил, что успех художника вполне заслужен: тот действительно обладал оригинальным взглядом на вещи и поистине филигранной техникой исполнения. Не обошлось, конечно, без не совсем удачных картин и, тем не менее, этот Бристоу был едва ли не гениален. Мистер Саттервейт задержался перед небольшой акварелью, на которой был изображен Вестминстерский мост. По нему спешили автобусы, трамваи, толпы людей. Работа называлась «Муравейник». Затем старый джентльмен проследовал дальше и, шумно вздохнув от изумления и неожиданности, застыл на месте.

Его внимание привлекла акварель «Мертвый Арлекин». На полу, выложенном квадратами черного и белого мрамора, лежал, раскинув руки, человек в пестром костюме. На заднем плане картины было изображено окно, и через него на распростертую фигуру смотрел, вроде бы тот же самый, человек. Его силуэт четко выделялся на фоне ярко-красного заката.

Эта работа взволновала мистера Саттервейта по двум причинам. Во-первых, он узнал, или ему показалось, что он узнал, — человека, заглядывавшего в окно. Тот был очень похож на мистера Квина, знакомого Саттервейту по одной — двум встречам в довольно необычных обстоятельствах.

— Несомненно, он, — пробормотал старый джентльмен. — А если так — что все это значит?

Мистер Саттервейт знал, что появление мистера Квина всегда сопровождается драматическими событиями. Вторая причина волнения пожилого джентльмена объяснялась тем, что он узнал на картине место действия.

— Это терраса в поместье Чарнли, — произнес он. — Любопытно, очень любопытно.

Саттервейт уже более внимательно взглянул на акварель и задумался: что же хотел сказать своей картиной автор? Один Арлекин лежит мертвый на полу, а другой смотрит на него через окно. Или это один и тот же Арлекин? Мистер Саттервейт пошел дальше, рассеянно осматривая работы, однако его мысли были заняты той, поразившей его, акварелью. Старый джентльмен разволновался. Жизнь, которая только сегодня утром казалась ему серой и однообразной, серой и однообразной уже не была. Саттервейт подошел к столу, где сидел мистер Кобб, сотрудник Харчестерской галереи. Они были знакомы много лет.

— Я хочу приобрести картину, — заявил мистер Саттервейт. Она в каталоге под номером 39. Разумеется, если она не продана.

— Мистер Кобб заглянул в свой журнал.

— Самая лучшая из его работ, — пробормотал он. — Настоящий шедевр, не так ли? Нет, она не продана. — Мистер Кобб назвал цену и добавил: — Ценное приобретение, мистер Саттервейт. Через год она будет стоить в три раза дороже.

— Вы всегда так говорите, — улыбнулся пожилой джентльмен.

— И что, я хоть раз был не прав? — спросил мистер Кобб. — Если вам когда-нибудь и придется продавать свою коллекцию, мистер Саттервейт, я не верю, что хоть одна из ваших картин будет стоить дешевле той суммы, которую вы заплатили за нее сами.

— Итак, я беру эту акварель, — заявил Саттервейт. — Я выпишу вам чек прямо сейчас.

— Вы не пожалеете, что приобрели ее. Мы верим в талант Бристоу.

— Он молод?

— Лет двадцать семь — двадцать восемь.

— Я хотел бы с ним познакомиться, — сказал мистер Саттервейт. — Может, мы могли бы поужинать с ним как-нибудь вечером?

— Я вам дам его адрес. Думаю, он с удовольствием примет приглашение. Вас хорошо знают в артистических кругах.

— Вы мне льстите… — начал Саттервейт, но мистер Кобб перебил его:

— А вот и сам Бристоу. Я познакомлю вас прямо сейчас.

Он встал из-за кресла, и оба подошли к высокому неуклюжему молодому человеку, который, прислонившись к стене, хмуро, почти свирепо разглядывал окружающий мир. Мистер Кобб представил художнику Саттервейта, и старый джентльмен произнес соответствующую случаю короткую хвалебную речь.

— Я только что имел удовольствие приобрести одну из ваших картин. Она называется «Мертвый Арлекин».

— А! Ну что ж, думаю, что вы не прогадали, — грубовато заметил Бристоу. — Чертовски хорошая работа, хотя я и не должен хвалить сам себя.

— Я сразу увидел руку мастера, — продолжал мистер Саттервейт. — Ваши работы чрезвычайно меня заинтересовали, мистер Бристоу. Они необычайно зрелы для такого молодого человека. Может вы поужинаете со мной сегодня? Доставите мне такое удовольствие, если не заняты вечером?

— Нет, не занят, — ответил художник. В его голосе не слышалось ни чуточки благодарности.

— Тогда давайте встретимся часов в восемь? — предложил старый джентльмен. — Вот моя визитная карточка.

— Ладно, — сказал Бристоу, и с явным опозданием добавил: — Благодарю.

«Молодой человек очень невысокого мнения о себе и боится, что такое же мнение о нем имеют все окружающие», — подумал Саттервейт, выходя на залитую солнцем Бонд-стрит. Он редко ошибался в своих оценках.

Френк Бристоу прибыл в пять минут девятого, и ужин начался. Мистер Саттервейт был не один. Рядом с ним сидел полковник Монктон. Четвертое место за овальным столом красного дерева было свободным.

— Я думаю, что, может быть, подойдет мой друг, мистер Квин, — пояснил Саттервейт. — Вы с ним не знакомы?

— Я никогда ни с кем не знакомлюсь, — проворчал Бристоу.

Полковник Монктон посмотрел на художника с отрешенным интересом, как будто разглядывал редкий вид медузы. Мистер Саттервейт решил приложить все усилия, чтобы беседа протекала в дружеской атмосфере.

— Знаете, мистер Боистоу, я особенно заинтересовался вашей картиной, потому что кажется узнал место, изображенное на ней. Это терраса дома в поместье Чарнли. Я прав? — молодой человек кивнул, и Саттервейт продолжал:

— Очень интересно, Я останавливался там несколько раз. Вы знакомы с кем-нибудь из этой семьи?

— Нет, не знаком! — отрезал Бристоу. — Таким семейкам люди нашего сорта не подходят. Я ездил туда на экскурсию в автобусе.

— Боже мой! — сказал полковник только для того, чтобы что-то сказать. — В автобусе!

Френк Бристоу хмуро посмотрел на него.

— А почему бы и нет? — сердито спросил он.

Бедный Монктон не знал, что ответить. Он с упреком посмотрел на мистера Саттервейта, как бы желая сказать: «Эти примитивные формы жизни могут быть интересны вам, как натуралисту, ну а причем здесь я?»

— Ужасный вид транспорта эти автобусы! — заявил Монктон. — В них всегда так трясет.

— «Роллс-ройсы» нам не по карману, — огрызнулся молодой человек.

Полковник уставился на него во все глаза. Мистер Саттервейт подумал: «Если я не смогу заставить этого молодого человека расслабиться, то вечер у нас будет испорчен».

— Поместье Чарнли всегда вызывает у меня какое-то особое чувство, — сказал он. — Со времени трагедии я был там только один раз. Мрачный дом, как будто населенный призраками.

— Верно, — согласился Бристоу.

— Там и в самом деле обитают два привидения, — заметил Монктон. — Говорят, что на террасу иногда выходит призрак Чарльза I, и что он держит под мышкой собственную голову, только я забыл, почему. И еще там есть Плачущая Леди с Серебряным Кувшином, которая всегда появляется после смерти кого-нибудь из рода Чарнли.

— Чушь, — презрительно фыркнул Бристоу.

— Эту семью преследует злой рок, — торопливо вставил мистер Саттервейт. — Четверо владельцев титула умерли насильственной смертью, а последний лорд Чарнли совершил самоубийство.

— Исключительно неприятное происшествие, — мрачно произнес Монктон. — Когда это случилось, я был там.

— Дайте вспомнить… Это было четырнадцать лет назад, — сказал Саттервейт. — С тех пор в этом доме никто не живет.

— Не удивительно, — отозвался полковник. — Для молодой женщины это, конечно, был ужасный удар. Они были женаты только месяц и как раз вернулись из свадебного путешествия. Решили устроить большой маскарад, чтобы отпраздновать возвращение. Как раз, когда начали собираться гости, Чарнли закрылся в Дубовой Комнате и застрелился. Исключительно странный поступок. Простите… — Монктон резко повернул голову налево и посмотрел на мистера Саттервейта с виноватой улыбкой. — Знаете, Саттервейт, у меня почему-то пошли мурашки по коже. Мне на миг показалось, что в этом кресле сидел какой-то человек и что он что-то мне сказал.

— Да, — продолжал Монктон через пару минут, — это было ужасное потрясение для Аликс Чарнли. Она была одной из самых красивых девушек, которых мне приходилось когда-либо видеть. В ней было много того, что люди называют радостью жизни, а теперь все говорят, что она и сама стала похожей на привидение. Правда, я ее уже много лет не видел. Кажется, она проводит большую часть времени за границей.

— А сын?

— Мальчик учится в Итоне[269]. Не знаю, что он будет делать, когда достигнет совершеннолетия. Не думаю, что он вернется в поместье Чарнли.

— А что, из этого местечка получился бы неплохой парк для отдыха, — насмешливо заметил Бристоу.

Полковник посмотрел на молодого человека с отвращением.

— Нет, нет, вы не должны так говорить, — вмешался мистер Саттервейт. — Если бы вы действительно так считали, то никогда не смогли бы нарисовать вашу картину. Традиции и атмосфера — это тонкие, непостижимые вещи. Они создаются не одну сотню лет и если их разрушить, то восстановить за двадцать четыре часа их невозможно. — Он встал. — Давайте пройдем в комнату для курения. Я хочу показать вам кое-какие фотографии поместья Чарнли.

Одним из хобби Саттервейта была любительская фотография. Старый джентльмен очень гордился своей книгой «Дома моих друзей». Все его друзья были людьми благородного происхождения, и сама книга выставляла Саттервейта большим снобом, чем он был на самом деле.

— Вот снимок террасы, — пояснил мистер Саттервейт и подал фотографию художнику. — Видите, он сделан почти с той же точки, с какой вы рисовали свою акварель. А вот этот чудесный ковер. Жаль, что снимок не передает цветов.

— Я помню его, — отозвался Бристоу. — Красивая вещь, ярко-красная, как пламя. Но все равно там этот ковер был немного не к месту. Он чересчур большой и совсем не смотрится на полу, состоящем из черных и белых квадратов. На террасе только один этот ковер, и он похож на огромное кровавое пятно.

— Наверно, он и подсказал тему этой картины? — поинтересовался мистер Саттервейт.

— Наверное, — задумчиво ответил Бристоу. — Лично мне кажется, что местом трагедии лучше было бы избрать маленькую комнату с панелями, смежную с террасой.

— Она называется Дубовая Комната, — заметил Монктон. — Совершенно верно, о ней ходят нехорошие слухи. Там в стене, за панелью, возле камина есть тайник. Легенда гласит, что в нем когда-то прятался Чарльз I. Еще в этой комнате состоялись две дуэли. И именно в ней застрелился Регги Чарнли.

Полковник взял фотографию из рук художника.

— Да, это бухарский ковер, — продолжал он. — Стоит, я думаю, не менее двух тысяч фунтов. Когда я был в поместье, он лежал в Дубовой Комнате. Там он был как раз на своем месте. А здесь, на террасе, на этих мраморных клетках, он выглядит совсем нелепо.

Мистер Саттервейт посмотрел на пустое кресло и задумчиво произнес:

— Интересно, когда этот ковер перенесли из Дубовой Комнаты?

— Наверное, уже потом. Я помню, беседовал с Чарнли в день трагедии и он сказал, что такие вещи надо вообще держать под стеклом.

Старый джентльмен покачал головой.

— Дом закрыли сразу же после самоубийства, оставив все так, как было.

В их разговор вмешался художник:

— А почему застрелился лорд Чарнди? — осведомился он, оставив свою агрессивную манеру.

Полковник Монктон неловко пошевелился в кресле:

— Никто об этом никогда не узнает, — рассеянно произнес он.

— Я полагаю, — медленно начал мистер Саттервейт, — что это все-таки было самоубийство.

Полковник посмотрел на него с откровенным недоумением.

— Разумеется, это было самоубийство. Мой дорогой друг, я же сам находился тогда в этом доме.

Саттервейт вновь посмотрел на пустое кресло, улыбнулся, как будто вспомнил какую-то шутку, которая была неизвестна его собеседникам, и спокойно сказал:

— Иногда человек по прошествии ряда лет видит события более ясно, чем он видел их в то время.

— Вздор, — фыркнул Монктон. — Сущий вздор! Как это может быть, если со временем события становятся все более туманными?

Но Бристоу неожиданно пришел на помощь мистеру Саттервейту:

— Я знаю, что вы имеете в виду, — сказал художник. — И, по-видимому, правы. Это вопрос пропорций, правда? Даже, наверное, больше, чем пропорций. Теория относительности и все такое.

— Если хотите знать мое мнение, — произнес полковник, — то все эти теории Эйнштейна — настоящая чепуха. И спириты, и привидения — тоже! — он свирепо оглядел собеседников. — Разумеется, это было самоубийство. Практически я своими собственными глазами видел, как все произошло.

— Так расскажите и нам, — попросил мистер Саттервейт, — чтобы мы тоже увидели все собственными глазами.

Удовлетворенно хмыкнув, полковник устроился в кресле поудобней и начал:

— Случившееся было для всех огромной неожиданностью. Чарнли вел себя, как обычно. На маскарад должно было приехать много людей. Никто и представить себе не мог, что хозяин пойдет и застрелится как раз тогда, когда начнут прибывать гости.

— Более тактично было бы, если бы он подождал до отъезда гостей, — заметил Саттервейт.

— Конечно. Чертовски неделикатный поступок.

— Нетипично, — добавил старый джентльмен.

— Да, — согласился полковник. — Совсем нехарактерно для Чарнли.

— И все же это было самоубийство?

— Разумеется. Я и еще двое или трое стояли на втором этаже: служанка Острандеров, Элджи Дарси, ну и еще пара человек. Внизу Чарнли пересек холл и вошел в Дубовую Комнату. Служанка сказала, что выражение его лица было ужасным, глаза выпучены, но это, конечно, чепуха, потому что с того места, где мы стояли, она не могла видеть его лицо. Но Чарнли действительно шел как-то сгорбившись, как будто нес на плечах тяжелую ношу. Одна из девушек позвала его. Кажется, это была чья-то гувернантка, которую леди Чарнли включила в число гостей по доброте душевной. Эта девушка сказала: «Лорд Чарнли, леди Чарнли желает знать…» Он ничего не ответил ей, зашел в Дубовую Комнату, захлопнул дверь. Мы слышали, как в замочной скважине повернулся ключ. Буквально минуту спустя раздался выстрел.

Мы бросились вниз по лестнице. В Дубовой Комнате есть еще одна дверь. Она выходит на террасу. Та дверь тоже была закрыта на ключ. В конце концов мы взломали ее. Чарнли лежал на полу — мертвый — возле его правой руки был пистолет. И что же это, если не самоубийство? Несчастный случай? И не говорите. Другим объяснением может быть убийство, но убийства не бывает без убийцы. Надеюсь, вы согласны с этим?

— Убийца мог скрыться, — предположил мистер Саттервейт.

— Это невозможно. Если у вас найдется листок бумаги и карандаш, я нарисую вам план этой части дома. В Дубовую Комнату ведут две двери: одна выходит в холл, другая — на террасу. Но обе они были закрыты изнутри, и ключи находились в замках.

— А окно?

— Тоже было закрыто и жалюзи опущены.

Воцарилось молчание.

— Вот и все, — торжественно произнес Монктон.

— Похоже на это, — печально согласился Саттервейт.

— Учтите, — продолжал полковник, — хотя я только что смеялся над всеми этими спиритами, должен вам сказать, что в поместье Чарнли была действительно какая-то жутковатая атмосфера, особенно в Дубовой Комнате. В панелях стен имеется несколько дырок от пуль — там состоялось несколько дуэлей. На полу какое-то странное пятно, которое всегда проступает на досках, хотя их меняли несколько раз. А после этого случая, наверное, появилось и второе пятно — кровь бедного Чарнли.

— И много было крови, когда он застрелился? — поинтересовался мистер Саттервейт.

— Очень мало. На удивление мало, как сказал доктор.

— Чарнли выстрелил себе в голову?

— Нет, в сердце.

— Это не так-то просто сделать, — заметил Бристоу. — Попробуй найди точно, где у тебя сердце. Я бы никогда не стрелял в сердце.

Мистер Саттервейт покачал головой. Он был не совсем доволен. Рассказ Монктона должен был, как надеялся старый джентльмен, натолкнуть его… на что? Он и сам не знал.

— Да, мрачноватое это место, — повторил полковник.

— Хотя лично я не видел там ничего особенного.

— А вы случайно не видели там Плачущей Леди с Серебряным Кувшином?

— Нет, сэр, не видел, — с чувством ответил Монктон. — Но все слуги в доме Чарнли клялись, что видели.

— Суеверие было проклятьем средних веков, — заявил художник. — И сейчас его отголоски еще встречаются то там, то здесь, хотя, слава богу, мы постепенно избавляемся от этого.

— Суеверие, — задумчиво повторил мистер Саттервейт, и опять посмотрел на пустое кресло. — Иногда… Как вы думаете, суеверие может оказаться полезным?

Бристоу удивленно уставился на старого джентльмена.

— Полезным — совсем неподходящее слово.

— Ну, теперь-то, я надеюсь, у вас не осталось сомнений, Саттервейт? — спросил полковник.

— Не осталось, — согласился старый джентльмен. — И все равно кажется странным, что недавно женившийся человек, молодой, богатый, счастливый, готовящийся отпраздновать свое возвращение после свадебного путешествия, и вдруг совершает такой бессмысленный поступок. Чрезвычайно странно, но я согласен: от фактов никуда не денешься. Истина — в фактах, — тихо произнес Саттервейт и нахмурился.

— И никто никогда не узнает, что же стояло за этим поступком, — заметил Монктон. — Конечно, ходили слухи, всевозможные слухи. О чем только не судачат люди.

— Но достоверно никто ничего не знал, — задумчиво продолжил Саттервейт.

— На детективный роман совсем не похоже, да? — сказал художник. — Никому не было никакой выгоды от смерти этого человека.

— Никому, кроме неродившегося ребенка, — возразил мистер Саттервейт.

Монктон хмыкнул.

— Какой удар для бедного Хьюго Чарнли, — заметил он. — Как только стало известно, что леди Чарнли ждет ребенка, на его долю выпало чрезвычайно приятное занятие сидеть и ждать, затаив дыхание, мальчик это будет или девочка. Да и его кредиторы тоже поволновались. Когда родился мальчик, разочарование было всеобщим.

— А вдова очень переживала смерть Чарнли? — поинтересовался Бристоу.

— Бедняжка, — произнес полковник. — Никогда этого не забуду. Она не плакала, не впадала в истерику, ничего такого. Она как будто… окаменела. Как я уже сказал, вскоре после этого леди Чарнли закрыла поместье и, насколько я знаю, никогда больше не возвращалась туда.

— Итак, мотив самоубийства окутан мраком, — констатировал художник, слегка улыбнувшись. — Или здесь замешан другой мужчина, или другая женщина — одно из двух, да?

— Похоже, — согласился Саттервейт.

— Скорее всего другая женщина, — продолжал художник, — поскольку вдова так больше и не вышла замуж. Лично я ненавижу женщин, — добавил он хладнокровно.

Мистер Саттервейт слегка улыбнулся. Заметив это, Бристоу набросился на старого джентльмена, как ястреб.

— Можете смеяться, но я действительно ненавижу женщин. Они все только портят. Всюду вмешиваются. Не дают работать. Они… Только один раз я встретил женщину, которая… Ну, в общем, интересного человека.

— Я тоже считаю, что хоть одну можно найти, — заметил Саттервейт.

— Нет, я совсем не в том смысле. Я… Я встретил ее случайно. Это было в поезде. В конце концов, — добавил молодой человек с вызовом, — почему это нельзя знакомиться в поездах?

— Можно, можно, — успокоил его старый джентльмен. — Поезд нисколько не хуже любого другого места.

— Он шел с севера. В купе нас было только двое. Не знаю почему, но мы разговорились. Я даже не спросил, как ее зовут, и, наверное, никогда больше ее не встречу. Не знаю, хотелось бы мне этого. Конечно, я могу… и пожалеть об этом, — художник замолчал, потом вновь заговорил, пытаясь яснее выразить свою мысль: — Эта женщина, знаете, она какая-то нереальная. Призрачная, как будто пришла из кельтских сказок.

Саттервейт понимающе кивнул. Он легко представил себе ситуацию: практичный и рассудительный Бристоу и его спутница, воздушная, почти бесплотная. Призрачная, как сказал он сам.

— Наверное, таким может стать человек, переживший что-то ужасное, почти невыносимое, — продолжал художник. — Такой человек, вероятно, попытается убежать от действительности, укрыться в своем собственном мирке, и через какое-то время он будет уже не в состоянии вернуться к реальной жизни.

— С ней это и случилось? — с любопытством спросил мистер Саттервейт.

— Не знаю, — произнес Бристоу. — Она мне ничего не сказала, и я только предполагаю. Если хочешь прийти к какому-то выводу, надо шевелить мозгами.

— Да, медленно произнес Саттервейт. — Надо шевелить мозгами.

Дверь открылась и старый джентльмен поднял голову. Он с надеждой посмотрел на лакея, но, услышав его слова, был разочарован.

— Леди, сэр. Желает видеть вас по весьма срочному делу. Мисс Аспасия Глен.

Саттервейт в изумлении поднялся из-за стола. Он уже слышал это имя. Да и кто в Лондоне не знал об Аспасии Глен? Моноспектакли Женщины с Шарфом (как рекламировали ее в афишах) захватили столицу буквально врасплох. С помощью обыкновенного шарфа эта актриса пародировала различных людей. Ее шарф становился то чепцом монашки, то платком мельника, то головным убором крестьянки, то еще чем-нибудь, причем все образы, созданные мисс Глеи, были непохожи один на другой. Мистер Саттервейт очень уважал эту женщину как актрису, но — так уж получилось — не имел до сих пор возможности познакомиться с ней. Визит Аспасии Глен в столь неожиданный час заинтриговал старого джентльмена.

Мисс Глен сидела на середине покрытого золотой парчой дивана. Она выглядела хозяйкой комнаты. Мистер Саттервейт сразу понял, что эта женщина хочет стать и хозяйкой ситуации. К своему удивлению он почему-то почувствовал к гостье антипатию, хотя прежде искренне восхищался талантом Аспасии Глен. В свете огней рампы она казалась ему трогательным созданием, вызывала симпатию. На сцене она производила впечатление женщины тоскующей, заставляющей задуматься. Но теперь, когда мистер Саттервейт оказался с ней лицом к лицу, им овладели совершенно иные чувства. В Аспасии Глен было что-то жестокое, вызывающее и упрямое. Это была высокая темноволосая женщина лет тридцати пяти, очень симпатичная. Несомненно, она делала ставку на свою красоту.

— Вы должны простить меня за столь неожиданный визит, мистер Саттервейт, — произнесла она сочным соблазнительным голосом. — Не хочу сказать, что я всегда желала познакомиться с вами, но сейчас я рада такой возможности. Что касается моего визита, — женщина засмеялась, — э-э-э… Мне нужна одна вещь, Я ничего не могу с собой поделать. Когда мне хочется иметь какую-нибудь вещь, она просто должна у меня быть.

— Я приветствую любой повод, который свел меня с такой очаровательной женщиной, — по-старомодному галантно произнес старый джентльмен.

— Вы очень любезны, — сказала Аспасия Глен.

— Моя дорогая леди, — продолжал мистер Саттервейт. — Разрешите мне поблагодарить вас за то удовольствие, которое я получаю каждый раз, когда смотрю ваши спектакли.

Мисс Глен обворожительно улыбнулась.

— Я перейду прямо к делу. Сегодня я была в Харчестерской галерее и увидела там картину, без которой просто не смогу жить. Я хотела купить ее, но оказалось, что она уже куплена вами. Поэтому… — женщина сделала паузу, — в общем, мне очень нужна эта картина. Дорогой мистер Саттервейт, я просто должна иметь ее. Я принесла чековую книжку, — мисс Глен с надеждой взглянула на него. — Говорят, что вы исключительна добрый человек. Знаете, все люди добры ко мне. Меня это портит, но факт остается фактом.

Таковы были методы Аспасии Глен. Мистер Саттервейт внутренне возмутился ее чрезмерным старанием обольстить его своими женскими чарами и этой игрой в испорченного ребенка. Ее манеры вроде должны были вызвать в нем положительный отклик, но этого не произошло. Аспасия Глен сделала ошибку: она посчитала его старым дилетантом, которого может легко обольстить хорошенькая женщина. Но за галантным поведением мистера Саттервейта скрывался проницательный и критичный наблюдатель. Старый джентльмен видел людей такими, какими они были, а не такими, какими казались. И на этот раз он увидел перед собой не очаровательную особу, желающую удовлетворить свой каприз, а безжалостную эгоистку, пытающуюся во что бы то ни стало добиться своего. Причины этого мистер Саттервейт пока не знал. И он решил не уступать: картина «Мертвый Арлекин» останется у него. Старый джентльмен быстро прикинул, как можно ответить отказом и не показаться излишне резким.

— Я уверен, — начал он, — что все вокруг готовы выполнять ваши желания и испытывают при этом огромное.

— То есть, вы уступите мне эту картину?

Мистер Саттервейт медленно и с сожалением покачал головой.

— Боюсь, это невозможно. Видите ли, — он сделал паузу, — я купил эту картину для одной женщины. Это подарок.

— О! Но ведь…

В это время резко зазвонил телефон. Пробормотав извинения, старый джентльмен снял трубку.

— Могу я поговорить с мистером Саттервейтом? — услышал он чей-то слабый, безжизненный голос, доносившийся как будто очень издалека.

— Да, я вас слушаю.

— Я леди Чарнли, Аликс Чарнли. Вы, наверное, не помните меня, мистер Саттервейт. Мы встречались с вами много лет назад.

— Моя дорогая Аликс, ну конечно же я вас помню.

— Я хочу просить вас об одном одолжении. Сегодня я ходила на выставку в Харчестерскую галерею. Там была одна картина, «Мертвый Арлекин». На ней изображена терраса в нашем поместье, Чарнли. Вы, наверное, узнали ее. Я… я бы хотела иметь эту картину, но она была продана вам, — женщина помолчала. — Мистер Саттервейт, по некоторым причинам мне очень нужна эта картина. Может, вы уступите ее мне?

«Вот так чудеса», — подумал мистер Саттервейт и заговорил, радуясь тому, что Аспасия Глен может слышать только половину его беседы с леди Чарнли.

— Я буду счастлив, если, вы примете этот подарок, — старый джентльмен услышал за спиной отрывистое восклицание мисс Глен и поспешил продолжить:

— Я купил эту картину для вас. Именно так. Но послушайте, моя дорогая Аликс, я хочу, чтобы вы выполнили одну мою просьбу.

— Ну, конечно, мистер Саттервейт. Я вам так благодарна.

— Я хочу, чтобы вы прямо сейчас приехали ко мне домой.

Последовала небольшая пауза, затем леди Чарнли ответила:

— Хорошо, я приеду.

Саттервейт положил трубку и повернулся к мисс Глен.

— Так вы об этой картине говорили с ней? — быстро и сердито спросила она.

— Да, — подтвердил старый джентльмен. — Леди, которой я дарю эту картину, приедет сюда через несколько минут.

Неожиданно лицо Аспасии Глен вновь расплылось в улыбке.

— Но вы дадите мне возможность убедить ее уступить картину мне?

— Я даю вам такую возможность.

Странное волнение овладело мистером Саттервейтом. Перед ним разворачивалась человеческая драма, и конец ее был предопределен. Он, Саттервейт, сторонний наблюдатель жизни, играл сейчас в этой драме заглавную роль.

— Давайте пройдем в другую комнату, — обратился он к женщине. — Я хочу познакомить вас с моими друзьями.

Он открыл дверь и пропустил мисс Глен. Они пересекли холл и вошли в комнату для курения.

— Мисс Глен, — произнес Саттервейт, — позвольте представить вам моего старого друга полковника Монктона. А это мистер Бристоу, художник, картина которого так восхитила вас.

Старый джентльмен вздрогнул: из кресла, которое было пустым, когда он уходил, поднялась третья фигура.

— Мне кажется, вы ожидали меня сегодня вечером, — заявил мистер Квин. — Пока вы отсутствовали, я познакомился с вашими друзьями. Я очень рад, что мне удалось навестить вас.

— Мой дорогой друг, — начал Саттервейт. — Я… Я старался продолжать без вас, насколько это в моих силах, но… — и он запнулся под чуть насмешливым взглядом темных глаз мистера Квина. — Позвольте представить. Мистер Харли Квин[270], мисс Аспасия Глен.

Мисс Глен — или это только показалось Саттервейту? — слегка отпрянула. Странное выражение появилось на ее лице и тут же пропало.

— Я понял, — неожиданно громко заявил Бристоу.

— Что поняли?

— Понял, что привело меня в такое замешательство, — художник с любопытством уставился на мистера Квина, затем повернулся к Саттервейту. — Видите? Вы видите, как мистер Квин похож на Арлекина на моей картине — на того человека, который смотрит через окно?

На этот раз старому джентльмену никак не могло почудиться: мисс Глен шумно вздохнула и отступила на один шаг назад.

— Я же говорил вам, что жду еще одного гостя — торжественно заявил мистер Саттервейт. — Должен сказать, что мистер Квин — человек необычных способностей: он раскрывает любые тайны. Он заставляет вас видеть все совершенно в другом свете.

— Вы медиум, сэр? — поинтересовался полковник Монктон, с сомнением оглядывая мистера Квина.

Тот улыбнулся и медленно покачал головой.

— Мистер Саттервейт преувеличивает, — спокойно произнес он. — Пару раз я был свидетелем того, как он провел изумительную дедуктивную работу. Почему он относит свои успехи на мой счет, я сказать не могу. Вероятно, по причине скромности.

— Нет, нет, — взволнованно продолжал пожилой джентльмен. — Все не так. Вы помогли мне увидеть факты. — которые я и сам должен был видеть… Нет, я их видел, но не сознавал этого.

— Должен признаться, чертовски путано вы говорите, — заметил полковник Монктон.

— Нет, все очень просто, — возразил мистер Квин. — Беда в том, что мы просто спешим дать фактам неправильное истолкование.

Аспасия Глен повернулась к Френку Бристоу.

— Я хочу знать, — нервно начала она, — что натолкнуло вас на мысль нарисовать эту картину?

Художник пожал плечами.

— Я и сам это не совсем понимаю, — признался он. — Что-то в этом доме, в поместье Чарнли я имею в виду, захватило мое воображение. Большая пустая комната. Терраса. Наверное, мне пришли в голову всякие сказки о привидениях и прочих подобных вещах. Еще я услышал историю о последнем лорде Чарнли, его самоубийстве. А если человек мертв, но его душа продолжает существовать? Знаете, это была такая странная мысль. И вот душа взирает снаружи на свое мертвое тело и все понимает.

— Что вы имеете в виду «все понимает»? — спросила мисс Глен.

— Ну, понимает, как это произошло. Понимает…

Дверь открылась и лакей объявил, что приехала леди Чарнли.

Мистер Саттервейт отправился встретить ее. Он не видел Аликс Чарнли лет четырнадцать. В его памяти она осталась цветущей и жизнерадостной женщиной. А сейчас… Перед ним стояла Окаменевшая Леди. Бледная, очень красивая, она, казалось, не шла по земле, а плыла, как снежинка, подхваченная ледяным ветром. Такая холодная, такая отрешенная она казалась нереальной.

— Как хорошо, что вы пришли, — сказал мистер Саттервейт.

Он провел гостью в комнату. Увидев Аспасию Глен, леди Чарнли сделала жест, как будто узнав ее, и остановилась, так как актриса никак не отреагировала.

— Извините, — пробормотала Аликс, — мы с вами уже где-то встречались, правда?

— Вероятно, вы видели мисс Глен в театре, — подсказал мистер Саттервейт. — Леди, Чарнли, это мисс Аспасия Глен.

— Очень рада познакомиться с вами, леди Чарнли, — произнесла Аспасия Глен. Ее голос неожиданно приобрел этакий заморский акцент, и старый джентльмен сразу же вспомнил один из ее многочисленных сценических образов.

— Полковника Монктона вы знаете, — продолжал Саттервейт, — а это мистер Бристоу.

Щеки леди Чарнли слегка порозовели.

— С мистером Бристоу я тоже однажды встречалась, — чуть улыбнувшись, заявила она. — В поезде.

— А это мистер Харли Квин.

Старый джентльмен внимательно наблюдал за Аликс, но на этот раз он не увидел в ее глазах ни малейшего признака того, что женщина знала мистера Квина. Мистер Саттервейт пододвинул ей кресло, сел сам. Прочистив горло и немного волнуясь, он начал:

— Я… Это не совсем обычная встреча. Все дело в картине, которую я сегодня купил. Мне кажется, что если бы мы захотели, то могли бы… кое-что прояснить.

— Саттервейт, вы собираетесь устроить спиритический сеанс? — поинтересовался Монктон. — Вы сегодня какой-то странный.

— Нет, не совсем сеанс, — возразил тот. — Но мой друг, мистер Квин верит, и я с ним согласен, что мысленно обратив взор в прошлое, можно увидеть факты такими, какими они были на самом деле, а не такими, какими они всем казались.

— В прошлое? — переспросила леди Чарнли.

— Я имею в виду самоубийство вашего супруга, Аликс. Я понимаю, вам больно вспоминать все это…

— Нет, — сказала Аликс Чарнли, — не больно. Теперь мне уже ничего не страшно.

Мистер Саттервейт вспомнил слова Френка Бристоу: «Эта женщина, знаете, она какая-то нереальная. Призрачная. Как будто пришла из кельтских сказок». Призрачная, — назвал он ее. Именно так. Призрак когда-то жизнерадостной женщины. Так где же та, настоящая Аликс? И старый джентльмен сам ответил на свой вопрос: «В прошлом. Отделенном четырнадцатью годами».

— Моя дорогая, — произнес он, — вы меня пугаете. Вы как та Плачущая Леди с Серебряным Кувшином.

Дзынь! Аспасия зацепила локтем кофейную чашку, она упала на под и разбилась вдребезги. Мистер Саттервейт только махнул рукой в ответ на извинения мисс Глен. Он подумал: «Мы все ближе и ближе — но к чему?»

— Давайте поговорим о событиях четырнадцатилетней давности, — начал Саттервейт. — Лорд Чарнли застрелился. По какой причине? Никто не знает.

Аликс слегка пошевелилась в кресле.

— Леди Чарнли знает, — неожиданно заявил Френк Бристоу.

— Чепуха… — начал Монктон и замолчал. Нахмурившись, он с любопытством взглянул на женщину.

Та посмотрела на актрису. Полковник своим взглядом как будто вынудил говорить леди Чарнли. Она медленно кивнула.

— Да, совершенно верно. Я знаю. — Ее голос был, как снег, холодный и мягкий. — Вот почему я никогда не смогу вернуться в наше поместье. Вот почему, когда мой сын Дик хочет, чтобы мы вернулись в Чарнли, я отвечаю ему, что это невозможно.

— Вы объясните нам причину, леди Чарнли? — спросил мистер Квин.

Аликс взглянула на него. Потом, будто загипнотизированная, заговорила спокойно и естественно, как ребенок:

— Объясню, если хотите. Теперь уже все равно. Среди бумаг моего мужа я нашла письмо. Потом я уничтожила его.

— Какое письмо? — поинтересовался мистер Квин.

— Письмо от девушки, от одной бедной девушки. Она была воспитательницей у Мериамов. Мой супруг… Он был с ней в близких отношениях… Это случилось перед самой нашей свадьбой, мы были уже помолвлены. Та девушка… Она забеременела. Написала ему письмо, грозила, что все расскажет мне. Поэтому он и застрелился.

Аликс устало и рассеянно посмотрела на собравшихся. Она напоминала ребенка, который только что ответил хорошо заученный урок. Полковник Монктон высморкался.

— Боже мой, — произнес он. — Значит, вот в чем дело. Ну что ж, этот факт прекрасно объясняет его поступок.

— Да? — спросил мистер Саттервейт. — Но он не объясняет одну вещь. Он не объясняет, почему мистер Бристоу нарисовал эту картину.

— Что вы хотите этим сказать?

Старый джентльмен взглянул на мистера Квина, как бы ожидая его поддержки. Очевидно, он ее получал, поскольку решил продолжить:

— Да, я знаю, что это покажется всем вам сущей бессмыслицей, но разгадка этой тайны заключена в картине. Мы все собрались здесь из-за этой картины. Эта акварель должна была быть нарисована — вот что я хочу сказать.

— Вы имеете в виду, что Дубовая Комната оказывает на людей какое-то сверхъестественное влияние? — спросил полковник.

— Нет, — возразил мистер Саттервейт. — Не Дубовая Комната. Терраса. Именно она! Душа мертвого человека видит через окно свою собственную оболочку на полу.

— Чего быть не может, — добавил Монктон, — поскольку тело лежало в Дубовой Комнате.

— А если нет? — продолжал старый джентльмен. — А если оно действительно лежало там, где увидел его в своем воображении мистер Бристоу? Я имею в виду на черно-белых клетках террасы, напротив окна.

— Вы говорите чепуху, — заметил полковник. — Если бы труп лежал на террасе, мы бы не нашли его в Дубовой Комнате.

— Его могли туда перенести, — возразил Саттервейт.

— В таком случае, как мы могли видеть, что лорд Чарнли входил в Дубовую Комнату? — спросил полковник.

— Но вы же не видели лица этого человека, правда? — ответил старый джентльмен. — Вы только, видели, что какой-то человек в маскарадном наряде прошел в Дубовую Комнату.

— Да, в парике и парчовом костюме, — согласился Монктон.

— Вот именно. И вы подумали, что это был лорд Чарнли, поскольку та девушка обратилась к нему, как к лорду Чарнли.

— Но когда несколько минут спустя мы вбежали в комнату, там находился только мертвый Регги Чарнли. Уж это вам объяснить не удастся.

— Да, — обескураженно произнес Саттервейт. — Да… Вот если бы там было какое-то потайное убежище.

— Вы вроде бы говорили о каком-то «тайнике монаха»[271] в этой комнате? — обратился к полковнику Френк Бристоу.

— О! — воскликнул мистер Саттервейт. — А если… — он махнул рукой, требуя тишины, затем, прикрыв лоб ладонью, заговорил медленно и нерешительно. — У меня появилась одна идея. Это только предположение, но оно кажется мне вполне логичным. Допустим, что лорда Чарнли застрелили. Убийство произошло на террасе. Затем преступник и его сообщник перенесли тело в Дубовую Комнату и положили рядом с правой рукой пистолет. Далее. «Самоубийство» лорда Чарнли ни у кого не должно вызывать сомнений, мне кажется, это очень легко сделать. Преступник в парчовом наряде и парике пересекает холл и направляется к Дубовой Комнате, а его сообщник, стоя на лестнице, обращается к нему, как к лорду Чарнли для того, чтобы у присутствующих создалось впечатление, что это и есть Регги Чарнли. Затем мнимый хозяин поместья входит в Дубовую Комнату, закрывает изнутри обе двери и стреляет в стену. Не забывайте, что в панели комнаты уже есть следы пуль от дуэлей, так что никто не обратит внимания на еще одну дырку. Затем убийца прячется в «тайнике монаха». Когда двери взломали и в комнату вбежали люди, все они были уверены, что лорд Чарнли совершил самоубийство. Других предположений ни у кого не возникло.

— Мне кажется, все это ерунда, — заявил полковник. — Не забывайте, что у Чарнли был повод лишить себя жизни.

— Да, письмо, которое нашли после его смерти, — продолжал старый джентльмен. — Лживое, жестокое письмо, которое сочинила очень умная, но бессовестная женщина, желавшая сама стать леди Чарнли.

— Кого вы имеете в виду?

— Я имею в виду сообщницу Хьюго Чарнли, — заявил мистер Саттервейт. Знаете, Монктон, всем было известно, что этот человек мерзавец. Он был уверен, что унаследует титул, — резко повернувшись к леди Чарнли, старый джентльмен спросил:

— Как звали девушку, написавшую это письмо?

— Моника Форд, — ответила та.

— Скажите, Монктон, это Моника Форд обратилась к лорду Чарнли, когда он направлялся в Дубовую Комнату?

— Да, теперь, когда вы спросили об этом, я припоминаю, что это была она.

— О, это невозможно, — заявила Аликс. — Я… Я ходила к ней потом по поводу этого письма. Она сказала, что все это правда. После этого я ходила к Монике Форд только один раз, но она же не могла притворяться все это время.

Мистер Саттервейт посмотрел на Аспасию Глен.

— Могла, — спокойно заявил он. — Вероятно, у нее были задатки талантливой актрисы.

— Но вы не объяснили еще одного, — заметил Френк Бристоу. — На террасе должны были остаться следы крови. Обязательно. Преступники не успели бы вытереть их в спешке.

— Не успели бы, — согласился старый джентльмен. — Зато они могли сделать другое, и это заняло бы у них пару секунд: они могли бросить на окровавленный пол бухарский ковер. До этого вечера никто не видел ковра на террасе.

— Думаю, что вы правы, — заявил Монктон. — Но все равно, рано или поздно, кровь надо было вытереть?

— Да, — ответил Саттервейт. — Глубокой ночью. Женщина с кувшином или тазиком могла легко сделать это.

— А если бы ее кто-нибудь заметил?

— Это не имело бы значения, — заявил старый джентльмен. — Я же говорю о том, что произошло на самом деле. Я сказал: женщина с кувшином или тазиком. Если бы я сказал «Плачущая Леди с Серебряным Кувшином», вы бы сразу поняли, за кого ее могли принять в ту ночь. — Саттервейт встал и подошел к Аспасии Глен. — Вы же так и сделали, правда? Теперь вас называют Женщиной с Шарфом, но тогда вы сыграли свою первую роль — роль Плачущей Леди о Серебряным Кувшином. Вот почему вы нечаянно опрокинули сейчас кофейную чашку. Когда вы увидели эту картину, вы испугались. Вы думали, что кто-то обо всем знает.

Леди Чарнли вытянула вперед бледную руку.

— Моника Форд, — прошептала она. — Теперь я узнала тебя.

Аспасия Глен с криком вскочила с кресла. Она оттолкнула тщедушного Саттервейта и приблизилась к мистеру Квину. Сотрясаясь всем телом, актриса начала:

— Значит, я была права: кто-то действительно знал! Вы здесь ломаете комедию, притворяясь, что только сейчас додумались до всего этого. Но меня не обмануть, — она показала на мистера Квина. — Это вы были там. Вы стояли за окном и смотрели в комнату. Вы видели, что мы сделали, Хьюго и я. Я знала, что кто-то смотрит на нас, чувствовала это все время. Но когда я поднимала голову, за окном никого не было. И все же я понимала, что за нами кто-то наблюдает. Один раз мне показалось, что в окне мелькнуло чье-то лицо. Все эти годы я жила в страхе. А потом увидела эту картину и узнала вас. Вы с самого начала знали, что произошло в поместье Чарнли на самом деле. Но почему вы решили заговорить именно сейчас — вот что я хочу знать!

— Наверное, для того, чтобы мертвые спали спокойно, — произнес мистер Квин.

Неожиданно Аспасия Глен метнулась к двери и, остановившись на пороге, с вызовом бросила:

— Делайте, что хотите. Что из того, что вы все слышали мое признание? Мне наплевать. Наплевать! Я любила Хьюго и помогла ему совершить это ужасное преступление, а он потом бросил меня. В прошлом году он умер. Можете сообщать в полицию, если вам угодно. Но, как сказал этот маленький сморщенный джентльмен, я замечательная актриса, так что меня будет не так-то просто найти! — и мисс Глен с силой хлопнула дверью.

Несколько минут спустя все услышали, как стукнула дверь парадного входа.

— Регги, — заплакала леди Чарнли, — Регги! — слезы ручьями катились по ее щекам. — О, мой дорогой, мой дорогой! Теперь я могу вернуться в свое поместье и жить там с Дики. Я могу рассказать ему правду об отце — о самом замечательном, самом прекрасном человеке в мире.

— Надо серьезно подумать о том, что мы можем предпринять в данной ситуации, — заявил полковник Монктон. — Аликс, моя дорогая, если вы разрешите мне проводить вас домой, я буду рад поговорить с вами на эту тему.

Леди Чарнли встала. Она подошла к мистеру Саттервейту, положила руки ему на плечи и очень нежно поцеловала его.

— После того, как я была мертва столько лет, как чудесно снова начать жить, — произнесла она. — Да, все эти годы я была как будто мертвой. Спасибо вам, дорогой мистер Саттервейт!

Женщина вышла из комнаты вместе с полковником. Старый джентльмен пристально смотрел им вслед. Френк Бристоу, о существовании которого Саттервейт и позабыл, проворчал что-то.

— Прекрасное создание, — угрюмо заявил художник и печально добавил:

— Но теперь она не так загадочна, как была тогда.

— В вас заговорил художник, — заметил Саттервейт.

— Да, не так загадочна, — повторил тот. — Наверное, если я когда-нибудь и захотел бы приехать в поместье Чарнли, меня бы ожидал там холодный прием. Так что не стоит ехать туда, где тебя не ждут.

— Мой дорогой, — начал мистер Саттервейт, — я считаю, что вам надо поменьше думать о том, какое впечатление вы производите на окружающих. Это будет мудрее, и вы почувствуете себя значительно лучше. Вам также стоит освободиться от всяких старомодных представлений насчет того, что происхождение человека имеет в наше время какое-то значение. Вы прекрасно сложены, а женщин всегда привлекают такие молодые люди. К тому же вы почти — если не наверняка — гений. Повторяйте себе это по десять раз каждый день перед сном, а через три месяца навестите леди Чарнли в ее поместье. Таков мой совет, а уж я-то пожил в этом мире немало лет.

Неожиданно лицо художника озарилось очень доброй улыбкой.

— Вы чертовски хорошо отнеслись ко мне, — вдруг произнес он и, схватив руку старого джентльмена, сильно сжал ее. — Бесконечно вам благодарен. А сейчас я должен идти. Большое спасибо за этот самый необычный в моей жизни вечер.

Он оглядел комнату, как будто хотел поблагодарить еще кого-то и, вздрогнув, сказал:

— Послушайте, сэр, а ваш-то друг исчез. Я не видел, как он уходил. Странный человек, правда?

— Он всегда приходит и уходит очень неожиданно, — пояснил мистер Саттервейт. — Такая уж у него особенность. Никто никогда не видит, как он появляется и исчезает.

— Невидимый, как Арлекин, — сказал Френк Бристоу, и от души рассмеялся собственной шутке.


1930 г.


Птица со сломанным крылом

Мистер Саттертуэйт выглянул в окно и поежился. Дождь все лил и лил. Как плохо, что в деревенских домах нет приличного отопления, подумал он. Слава Богу, уже через несколько часов поезд увезет его отсюда в Лондон. Да, только после шестидесяти начинаешь в полной мере оценивать все достоинства столичной жизни.

Сегодня мистер Саттертуэйт особенно остро ощущал свой возраст. Все остальные гости в доме были гораздо моложе его. Четверо из них только что отправились в библиотеку проводить «сеанс столоверчения». Его тоже звали, но он отказался: ему доставляло мало удовольствия мучительно долго высчитывать буквы алфавита, а потом разбираться в их бессмысленных сочетаниях.

Да, в Лондоне все-таки намного приятнее! Хорошо, что он не принял приглашения Мейдж Кили — она звонила с полчаса назад, звала его в Лейделл. Она, конечно, славная девушка, но Лондон лучше.

Мистер Саттертуэйт снова поежился и вспомнил, что в библиотеке почти всегда тепло. Приоткрыв дверь, он тихонько пробрался в затемненную комнату.

— Не помешаю?

— Что это, Н или М? Придется пересчитывать!.. Ну что вы, мистер Саттертуэйт, конечно нет. Знаете, тут такое! Дух, по имени Ада Спайерс, говорит, что наш Джон вот-вот должен жениться на какой-то Глэдис Бан.

Мистер Саттертуэйт устроился в глубоком кресле у камина. Вскоре веки его смежились, и он задремал. Время от времени он сквозь сон слышал обрывки разговора.

— Что значит ПАБЗЛ? Это невозможно — разве что он русский… Джон, ты толкаешь столик — нет, я видела!.. Ага, кажется, явился новый дух.

Он снова задремал, но вскоре проснулся как от толчка, когда до его слуха донеслось новое имя.

— К-И-Н. Правильно?

— Да. Стукнуло один раз — значит, «да». Кин, вы хотите кому-нибудь из присутствующих что-то передать? Да. Мне? Джону? Саре? Ивлину? Нет? Странно, ведь здесь больше никого нет… А-а, может быть, мистеру Саттертуэйту? Отвечает «да». Мистер Саттертуэйт, это вам!

— Что он говорит?

Теперь мистер Саттертуэйт сидел в своем кресле, напряженно выпрямившись. Сна не, было ни в одном глазу. Столик затрясся, и одна из девушек принялась считать.

— ЛЕЙД… Нет, не может быть, чепуха какая-то! Ни одно слово не начинается с ЛЕЙД!

— Продолжайте, — приказал мистер Саттертуэйт так властно и уверенно, что сидящие за столиком беспрекословно подчинились.

— ЛЕЙДЕЛ… И еще одно Л. Так… Кажется, все.

— Продолжайте!

— Скажите, пожалуйста, еще что-нибудь. Молчание.

— По-моему, это все. Столик даже не шелохнется. Какая бессмыслица!

— Да нет, — задумчиво проговорил мистер Саттертуэйт. — Не думаю, чтобы это была бессмыслица.

Он встал и, выйдя из библиотеки, направился прямо к телефону. Соединили довольно быстро.

— Я могу поговорить с мисс Кили? Мейдж, милая, это вы? Я передумал. Если позволите, я приму ваше любезное приглашение. Оказывается, мое присутствие в Лондоне не так срочно, как я полагал… Да-да, к ужину успею.

Он повесил трубку. На его морщинистых щеках вспыхнул румянец. Мистер Кин — загадочный мистер Кин!.. Мистер Саттертуэйт мог по пальцам пересчитать все свои встречи с ним, и каждый раз, когда появлялся этот таинственный господин, случалось что-нибудь неожиданное. Интересно, что же произошло — или вот-вот произойдет — в Лейделле?

Но, что бы это ни было, ему, мистеру Саттертуэйту, работа найдется. Он нисколько не сомневался, что в любом случае в развитии сюжета ему отведена не последняя роль.

Лейделл — большой старый дом — был собственностью Дэвида Кили, человека тихого и неприметного. К таким, как он, ближние нередко склонны относиться как к предметам обстановки. Однако их незаметность для окружающих ни в коем случае не означает отсутствия интеллекта — Дэвид Кили был блестящим математиком и автором книги, абсолютно недоступной для девяносто девяти процентов читателей. Как и большинство интеллектуалов, он не отличался особой живостью характера или личным обаянием. Его даже окрестили в шутку «человеком-невидимкой»: за столом лакеи с подносом могли запросто обойти хозяина, гости частенько забывали поздороваться и попрощаться с ним.

Иное дело его дочь Мейдж — натура открытая, полная жизни и кипучей энергии. Любому, кто с ней сталкивался, тут же становилось ясно, что перед ним очень даже нормальная, здоровая девушка, к тому же весьма хорошенькая.

Она-то и встретила мистера Саттертуэйта у дверей.

— Как замечательно, что вы все-таки приехали!

— Замечательно, что вы позволили мне приехать, хоть я и поторопился с отказом. Мейдж, деточка, судя по вашему виду, у вас все в полном порядке!

— Ах, у меня всегда все в порядке!

— Я знаю, но сегодня у вас вид просто исключительный — я бы сказал, цветущий. Что-нибудь случилась? Что-нибудь… особенное?

Она рассмеялась и чуть-чуть покраснела.

— Нет, мистер Саттертуэйт, так нельзя! Вы сразу всегда обо всем догадываетесь.

Он взял ее за руку.

— Ага, значит, вы все-таки нашли своего суженого?

Слово было несовременное, но Мейдж не возражала. Ей даже нравилась несовременность мистера Саттертуэйта.

— Честно сказать, да. Этого никто еще не знает — это тайна! Но вам, мистер Саттертуэйт, я не боюсь ее доверить. Вы всегда все умеете понять правильно.

Мистер Саттертуэйт питал особое пристрастие к чужим романам. Он был по-викториански сентиментален.

— Кто этот-счастливец, полагаю, лучше не спрашивать? Ну, в таком случае мне остается лишь выразить надежду, что он вполне заслуживает чести, которой вы его удостаиваете.

«Старичок просто прелесть!» — подумала Мейдж.

— Знаете, я думаю, мы с ним прекрасно поладим, — сказала она. — У нас одинаковые вкусы, взгляды — это же очень важно, да? Нет, правда, у нас с ним много общего, мы давно уже все-все друг о друге знаем… И от этого на душе делается так спокойно, понимаете?

— Понимаю, — сказал мистер Саттертуэйт. — Хотя лично мне еще не приходилось видеть, чтобы кто-то о ком-то знал абсолютно все — и именно присутствие некоторой тайны, как мне кажется, и помогает супругам сохранить взаимный интерес…

— Ничего, попробую все-таки рискнуть! — рассмеялась Мейдж, и оба отправились переодеваться к ужину.

Вниз мистер Саттертуэйт спустился последним. Он приехал сюда один, и его вещи распаковывал не его слуга, а это всегда его несколько раздражало. Когда он появился, все уже были в сборе, и Мейдж без лишних церемоний, как стало принято в последнее время, объявила:

— А вот и мистер Саттертуэйт. Все, я умираю от голода! Идемте.

Впереди рядом с Мейдж шла высокая седая женщина довольно яркой наружности. У нее был звучный ровный голос и красивое лицо с правильными чертами.

— Здравствуйте, Саттертуэйт, — сказал мистер Кили. Мистер Саттертуэйт чуть не подскочил от неожиданности.

— Здравствуйте, — сказал он. — Простите, я вас не заметил.

— Меня никто не замечает, — печально вздохнул мистер Кили.

В столовой все расселись за невысоким столом красного дерева. Мистера Саттертуэйта поместили между молодой хозяйкой и приземистой темноволосой девушкой, громкий смех которой выражал скорее непреклонную решимость быть веселой, чем искреннее веселье. Кажется, ее звали Дорис. Женщины такого типа меньше всего нравились мистеру Саттертуэйту: на его взгляд, их существование с художественной точки зрения ничем не оправдывалось.

По другую руку от Мейдж сидел молодой человек лет тридцати, в котором с первого взгляда можно было угадать сына красивой седовласой женщины.

А рядом с ним…

Мистер Саттертуэйт затаил дыхание.

Трудно было сразу определить, чем она его так поразила. Не красотой — нет, чем-то иным, неуловимым, ускользающим.

Склонив голову набок, она слушала скучноватые застольные разглагольствования мистера Кили. Она была здесь за овальным столом — и в то же время, как показалось мистеру Саттертуэйту, где-то очень далеко отсюда. По сравнению с остальными она выглядела словно бы бесплотной. Она сидела, чуть отклонясь в сторону, и в позе ее была завораживающая красота — нет, больше чем красота… Она подняла глаза, на секунду встретилась взглядом с мистером Саттертуэйтом — и он вдруг нашел слово: волшебство.

Да, в ней сквозило нечто волшебное — словно у обитателей Полых Холмов[272], лишь отчасти схожих с людьми. Рядом с ней все сидящие за столом казались слишком материальными.

Вместе с тем она возбуждала в нем жалость и умиление — похоже, ее необычайность угнетала ее самое. Мистер Саттертуэйт поискал подходящее определение — и нашел. «Птица со сломанным крылом», — мысленно произнес он. Довольный собой, он вернулся к вопросу участия девочек в скаутском движении, надеясь, что Дорис не заметила его рассеянности. Как только она обратилась к своему соседу справа, в котором мистер Саттертуэйт ничего интересного для себя не нашел, он повернулся к Мейдж.

— Что это за женщина рядом с вашим отцом? — тихонько спросил он.

— Миссис Грэм? Хотя нет, вы, вероятно, имеете в виду Мэйбл! Разве вы не знакомы? Это Мэйбл Эннсли. Ее девичья фамилия Клайдсли — она из того самого злополучного семейства.

Мистер Саттертуэйт замер. Да, он был наслышан об этом семействе. Брат застрелился, одна сестра утонула, другая погибла во время землетрясения — как будто всех их преследовал какой-то злой рок. Это, вероятно, младшая из сестер.

Неожиданно его отвлекли от размышлений — это Мейдж дотронулась под столом до его руки. Пока остальные были заняты беседой, она незаметно кивнула на своего соседа слева.

— Это я вам про него, — не очень заботясь о правильности построения фразы, шепнула она.

Мистер Саттертуэйт понимающе кивнул в ответ. Стало быть, молодой Грэм и есть избранник Мейдж. Что ж, судя по тому, что мистер Саттертуэйт успел увидеть — а смотреть он умел, — вряд ли она могла бы найти лучшую партию. Вполне приятный, располагающий и здравомыслящий молодой человек. Оба они молодые, здоровые, что называется, нормальные — и вообще, прекрасно подходят друг к другу.

В Лейделле заведено было по-старинному: дамы выходили из столовой первыми. Мистер Саттертуэйт подсел поближе к Грэму и заговорил с ним. В целом он утвердился в своем первом впечатлении, однако что-то в поведении молодого человека как бы выпадало из общей картины. Роджер Грэм был рассеян, мысли его, казалось, блуждали, рука, ставившая на стол бокал, заметно дрожала.

«Чем-то он сильно обеспокоен, хотя причина для беспокойства не так серьезна, как он воображает, — сказал себе мистер Саттертуэйт. — И все же — что бы это могло быть?»

После еды мистер Саттертуэйт обыкновенно принимал пару пилюль для улучшения пищеварения. На этот раз он забыл прихватить их с собой, поэтому ему пришлось подняться за ними в комнату.

Возвращаясь обратно, он спустился по лестнице и прошел уже полдороги по длинному коридору первого этажа, когда взгляд его случайно упал в открытую дверь застекленной террасы. Мистер Саттертуэйт застыл на месте.

Комната была залита лунным светом, на полу темнел странный узор от оконного переплета. На низком подоконнике, откинувшись в сторону, сидела женщина. Она тихонько перебирала струны гавайской гитары, но не в ритме современных песенок, а ритме старинном, давно забытом, похожем на перестук копыт волшебных коней по каменистым тропам зачарованных холмов.

Мистер Саттертуэйт смотрел как завороженный. На ней было платье из темно-синего шифона со множеством складок, оборок и рюшей, что создавало впечатление оперения птицы. Склонившись над гитарой, она что-то тихонько напевала.

Он вошел в комнату и стал медленно, шаг за шагом, приближаться к ней. Он был уже совсем рядом, когда она подняла глаза. Увидев его, она, как он заметил, ничуть не испугалась и не удивилась.

— Простите, если помешал… — начал он.

— Пожалуйста, садитесь.

Он присел на полированный дубовый стул возле нее. Она продолжала что-то еле слышно напевать.

— Какая колдовская ночь, — сказала она. — Вы не находите?

— Да, я тоже заметил что-то… колдовское.

— Меня послали за гитарой, — сказала она. — Но когда я проходила мимо террасы, мне вдруг захотелось посидеть здесь в одиночестве, при луне.

— Тогда, может быть, мне лучше… — приподнялся было мистер Саттертуэйт, но она остановила его.

— Останьтесь, не уходите… Вы почему-то не нарушаете общей гармонии.

Он снова сел.

— Сегодня очень необычный вечер, — сказала она. — После обеда я долго бродила по лесу и повстречала там одного человека. Он был такой странный: высокий и темный — как заблудшая душа…

Солнце уже садилось, красные лучи, пробиваясь меж ветвей, падали на него, и от этого он стал похож на Арлекина.

— Да? — Мистер Саттертуэйт наклонился к ней, сердце его забилось.

— Я хотела с ним заговорить — он напомнил мне кого-то из моих знакомых, — но так и не смогла найти его между деревьями.

— Мне кажется, я знаю, кто это был, — сказал мистер Саттертуэйт.

— Вот как? Скажите, он… действительно интересный человек?

— Да, он интересный человек.

Оба замолчали. Мистер Саттертуэйт был недоволен собой. Он чувствовал, что должен что-то предпринять, но не знал что. Он только знал, что это что-то должно иметь отношение к его собеседнице.

— Временами, когда мы чувствуем себя несчастными, нам хочется убежать от окружающих, — заметил он несколько невпопад.

— Да, верно, — начала она, но тут же оборвала себя и усмехнулась. — А, понятно, о чем вы. Но вы ошиблись! Все совсем не так. Мне захотелось сегодня одиночества как раз потому, что я — счастлива!

— Вы… счастливы?

— Да. Страшно счастлива.

Она произнесла это совсем тихо, но мистер Саттертуэйт невольно содрогнулся. Под словом «счастье» это странное создание понимало явно не то, что, например, Мейдж Кили. «Счастье» Мэйбл Эннсли могло, вероятно, означать величайший восторг, порыв, исступление — словом, нечто, лежащее вне понимания обычного человека. Мистер Саттертуэйт смутился.

— Я… не знал, — неловко пробормотал он.

— Разумеется — откуда бы вам это знать? Впрочем, мое счастье пока еще не наступило. Его еще нет — но скоро будет. — Она чуть подалась вперед. — Представьте себе такую картину: вы стоите в густом-прегустом лесу, со всех сторон к вам подступают деревья, от них темно, вам уже начинает казаться, что вы никогда не сможете выбраться отсюда — и вдруг совсем рядом, за деревьями, вам видится страна вашей мечты, сверкающая и прекрасная. Она рядом, надо только выбраться из чащи — и все…

— Многое кажется прекрасным, пока с ним не соприкоснешься вплотную, — сказал мистер Саттертуэйт. — Вещи самые отвратительные могут издали показаться прекраснее всего на свете.

Послышались шаги, мистер Саттертуэйт обернулся. В дверях стоял блондин с туповатым, невыразительным лицом. Это был Джерард Эннсли — за столом мистер Саттертуэйт толком его не разглядел.

— Мэйбл, тебя ждут, — сказал он.

Вся ее одухотворенность мигом погасла.

— Иду, Джерард, — равнодушно отозвалась она, поднимаясь. — Мы немного заболтались с мистером Саттертуэйтом.

Из двери первой вышла Мэйбл Эннсли, за ней мистер Саттертуэйт. В коридоре он покосился через плечо и успел поймать на лице ее мужа выражение безысходной тоски.

«А ведь он все чувствует, — подумал мистер Саттертуэйт. — Он чувствует власть над нею неведомых сил. Бедняга!»

Гостиная была ярко освещена. Мейдж и Дорис Коулз шумно набросились на Мэйбл Эннсли:

— Куда это ты запропастилась, негодница?!

«Негодница» опустилась на низенький табурет, настроила гитару и запела. Все хором подхватили.

«Возможно ли, — размышлял мистер Саттертуэйт, — чтобы „Моей крошке“[273] посвящалось так много идиотских песен?»

Впрочем, он признавал, что их мелодии, изобилующие синкопами[274] и подвываниями, были довольно трогательны, хотя и не шли ни в какое сравнение с любым старомодным вальсом.

В комнате было уже очень накурено, похожие мелодии сменяли одна другую…

«Нет беседы, — подумал мистер Саттертуэйт. — Нет хорошей музыки. Нет покоя». Ему захотелось, чтобы в мире стало поменьше шума и суеты.

Внезапно Мэйбл Эннсли, оборвав какую-то песенку, улыбнулась ему и запела Грига:

«Мой лебедь прекрасный…»

Это была любимая песня мистера Саттертуэйта. Ему нравилось бесхитростное удивление, звучавшее в конце:

«Ужель ты и впрямь был лишь лебедь?..»

После Грига все начали расходиться. Мейдж предлагала гостям напитки, ее отец, подобрав брошенную гитару, рассеянно пощипывал струны. Гости желали друг другу спокойной ночи и постепенно пододвигались к двери. Говорили все одновременно. Джерард Эннсли уже незаметно ретировался.

Выйдя из гостиной, мистер Саттертуэйт церемонно простился с миссис Грэм. Наверх вели две лестницы: одна была рядом с дверью гостиной, другая — в противоположном конце коридора. Мистер Саттертуэйт направился к дальней лестнице, миссис Грэм с сыном к ближней. Сбежавший раньше всех Джерард Эннсли тоже поднялся к себе по ближней лестнице.

— Мэйбл, прихвати сразу гитару, — посоветовала Мейдж, — не то утром непременно забудешь. Вам ведь в такую рань вставать!

— Идемте, идемте, мистер Саттертуэйт! — затараторила Дорис, хватая его под руку и увлекая за собой. — Рано в кровать, рано вставать… — ну, и так далее!

Мейдж подхватила его под другую руку, и они втроем дружно побежали по коридору под звонкий смех Дорис. Возле лестницы они остановились подождать Дэвида Кили, который следовал за ними более степенно, выключая по пути свет. Все четверо поднялись наверх.

На другое утро мистер Саттертуэйт уже готовился спуститься к завтраку, когда в дверь тихонько постучали и вошла Мейдж Кили. Лицо ее было смертельно бледно, она вся дрожала.

— Ах, мистер Саттертуэйт, мистер Саттертуэйт!..

— Деточка, что случилось? — Он взял ее за руку.

— Мэйбл… Мэйбл Эннсли…

— Да?

Что-то случилось. Но что? Что-то страшное, понял он. Мейдж едва могла говорить.

— Сегодня ночью она повесилась… У себя в комнате на притолоке. Это такой ужас! — И она разрыдалась.

— Повесилась?.. Невозможно! Непостижимо!

Он постарался как-то утешить ее в своей старомодной манере, после чего поспешил вниз. Внизу он нашел расстроенного и вконец растерявшегося Дэвида Кили.

— Саттертуэйт, в полицию я уже позвонил — доктор сказал, что это обязательно. Он только что закончил осмотр… осмотр… О Господи, как это все неприятно! Наверное, она была страшно несчастлива, раз так с собой… И эта ее вчерашняя песня — вот уж право, лебединая! Да и сама она была похожа на лебедя. На черного лебедя…

— Да.

— «Лебединая песня», — повторил Кили. — Видно, у нее уже тогда было что-то на уме, да?

— По всей видимости, да. Во всяком случае, очень на это похоже.

Замявшись, он спросил, нельзя ли ему… Если, конечно…

Хозяин угадал, о чем он так сбивчиво просит.

— Да, разумеется, если хотите. Я и забыл, что людские трагедии — ваша penchant[275].

Он повел мистера Саттертуэйта наверх по широкой лестнице. Наверху сразу же возле лестничной площадки с одной стороны находилась комната Роджера Грэма, с другой — комната его матери. Дверь последней была приоткрыта, и из щели выплывала тоненькая струйка дыма.

Мистер Саттертуэйт слегка удивился. Глядя на миссис Грэм, он ни за что бы не подумал, что эта почтенная дама может курить в столь ранний час. Точнее говоря, он вообще до сих пор не подозревал, что она курит.

Они прошли по коридору до предпоследней двери и остановились. Дэвид Кили вошел в комнату первым, мистер Саттертуэйт за ним.

За дверью располагалась небольшая спальня, по видимости, мужская. Боковая дверь вела из нее в смежную комнату. Войдя в эту вторую комнату, они тут же увидели конец веревки, которая все еще болталась на крюке, вбитом в притолоку. А на кровати…

Мистер Саттертуэйт некоторое время глядел на постель, на ворох синего шифона с рюшами и оборками, которые так напоминали птичьи перья. Глянув на лицо, он старался уже ни на что больше не смотреть.

Он перевел взгляд на входную дверь, на которой висел обрывок веревки, а с нее — на боковую дверь.

— Дверь между комнатами была заперта?

— Нет. Во всяком случае, служанка сказала, что нет.

— Эннсли спал? Он что-нибудь слышал?

— Говорит, ничего.

— Трудно представить, — пробормотал мистер Саттертуэйт и еще раз взглянул на лежащее на кровати тело.

— Где он?

— Кто — Эннсли? Внизу, с доктором.

Спустившись вниз, они обнаружили, что прибыл инспектор полиции. Мистер Саттертуэйт был приятно удивлен, узнав в нем своего старого знакомого — инспектора Уинкфилда. Инспектор вместе с врачом поднялся наверх и оттуда через несколько минут передал, что просит всех собраться в гостиной.

Шторы уже были задернуты, и вся комната имела траурный вид. Заплаканная Дорис Коулз-то и дело промокала глаза носовым платком. Мейдж выглядела теперь решительно и настороженно — кажется, она уже вполне овладела собой. Миссис Грэм была спокойна, как всегда, и сидела с лицом серьезным и бесстрастным. Больше всех, по-видимому, трагедия поразила ее сына: он был просто сам не свой. Дэвид Кили, как обычно, маячил где-то на заднем плане.

Овдовевший супруг сидел один, несколько в стороне от остальных. Он пребывал в странном оцепенении и, кажется, не совсем понимал, что произошло.

Мистер Саттертуэйт, внешне спокойный, на самом деле был переполнен чувством ответственности и сознанием долга, который ему вскоре предстояло выполнить.

Инспектор Уинкфилд, в сопровождении доктора Морриса, вошел в гостиную и закрыл за собою дверь. Откашлявшись, он заговорил:

— Произошло печальное событие. Да, очень печальное событие. Поэтому я обязан задать всем вам несколько вопросов. Думаю, возражений не будет. Начну с мистера Эннсли. Простите мой вопрос, сэр, но я хочу знать, не высказывала ли ваша супруга намерения покончить с собой?

Мистер Саттертуэйт открыл уже было рот, но, поразмыслив, закрыл его опять. Время еще есть, решил он. Не стоит спешить.

— Покончить с собой?.. Н-нет, по-моему, нет.

Ответ прозвучал до такой степени нерешительно, что все собравшиеся в гостиной украдкой бросили на Эннсли удивленные взгляды.

— Вы что, не совсем уверены, сэр?

— Нет… То есть уверен… Не высказывала.

— Понятно. А вы знали о каких-либо ее переживаниях?

— Нет. Нет, я… не знал.

— И она вам ничего такого не говорила? Например, что что-то ее угнетает?

— Н-нет… Ничего такого не говорила.

Что бы там инспектор ни подумал, вслух он не сказал ничего. Вместо этого он перешел к следующему вопросу:

— Опишите вкратце события вчерашнего вечера.

— Вечером мы все разошлись по своим комнатам. Я сразу уснул и ничего не слышал. Сегодня утром меня разбудил визг служанки. Я бросился в смежную комнату и увидел, что моя жена… что она…

Голос его совсем замер. Инспектор кивнул.

— Ну-ну, довольно, можете не продолжать. Где и когда вы в последний раз видели свою жену вчера вечером?

— В последний раз… внизу.

— Внизу?

— Да. Мы выходили из гостиной все вместе, но я поднялся к себе, когда остальные еще прощались внизу.

— И вы больше ее не видели? Разве она не пожелала вам спокойной ночи, поднявшись в свою комнату?

— Когда она пришла, я уже спал.

— Но она направилась наверх лишь на несколько минут позже вас, так ведь, сэр? — Инспектор взглянул на Дэвида Кили.

Тот кивнул.

— Ее не было еще, по крайней мере, полчаса, — упрямо заявил Эннсли.

Взгляд инспектора скользнул к миссис Грэм.

— А к вам она не заходила, мадам?

То ли мистеру Саттертуэйту показалось, то ли действительно миссис Грэм на мгновенно замялась и лишь через секунду ответила с обычной уверенностью:

— Нет. Я прошла прямо в свою комнату и заперла за собой дверь. Я ничего не слышала.

— Так вы говорите, сэр, — инспектор снова принялся за Эннсли, — что спали и не слышали никаких звуков. Но ведь дверь между вашими комнатами как будто оставалась открытой?

— Да… кажется, так. Но ей незачем было проходить через мою комнату — в ее спальню из коридора ведет своя дверь.

— Но даже и в этом случае, сэр, вы должны были что-то услышать! Она, вероятно, хрипела, билась об дверь…

— Нет!

Тут уж мистер Саттертуэйт не выдержал. Лица собравшихся удивленно обернулись к нему. Он покраснел и стал даже заикаться от волнения.

— Прошу меня извинить, инспектор… Но… я должен сказать. Вы идете по ложному пути! По совершенно ложному пути. Миссис Эннсли не покончила с собой — я абсолютно в этом уверен. Ее убили!

Воцарилась мертвая тишина, потом инспектор Уинкфилд тихо спросил:

— Что привело вас к такому выводу, сэр?

— Я просто в этом уверен. У меня такое ощущение.

— Но, сэр, чтобы с уверенностью такое утверждать, одних ощущений мало — должны быть и основания.

Надо сказать, что для самого мистера Саттертуэйта вполне достаточным основанием было вчерашнее таинственное послание от мистера Кина. Однако, понимая, что полицейского инспектора этим не убедишь, он принялся торопливо подыскивать подходящее объяснение.

— Видите ли, вчера вечером я беседовал с ней… И она сказала, что очень счастлива. Да, именно так — что она очень и очень счастлива! Разве стала бы она такое говорить перед тем, как покончить с собой?

И, уже чувствуя себя победителем, добавил:

— К тому же она возвращалась в гостиную за гитарой, чтобы не забыть ее утром. Самоубийцы, как правило, о таких вещах не беспокоятся.

— Да, пожалуй, вы правы, — признал инспектор и обернулся к Дэвиду Кили: — Она забрала с собой гитару?

Математик пытался вспомнить.

— Да, кажется, забрала. Наверх она поднималась с гитарой в руке. Точно, она как раз заворачивала по лестнице, когда я выключил внизу свет.

— Как?! — воскликнула Мейдж. — Но вот же она! И в подтверждение своих слов указала на стол, где мирно покоилась гавайская гитара.

— Любопытно, — заметил инспектор и, круто повернувшись, прошагал к звонку.

Дворецкому приказано было разыскать служанку, убиравшую комнаты утром. Служанка вскоре явилась и ответила совершенно однозначно: придя утром в гостиную, она первым делом вытерла пыль с гитары.

Отпустив ее, инспектор сурово сказал:

— Я бы хотел поговорить с мистером Саттертуэйтом наедине. Остальные могут идти, однако прошу всех оставаться в Лейделле.

Едва за вышедшими закрылась дверь, мистер Саттертуэйт торопливо заговорил:

— Инспектор, я… Я уверен, что вы прекрасно владеете ситуацией. Да, прекрасно владеете! Просто мне показалось, что раз у меня, как я уже говорил, возникло такое сильное ощущение…

Инспектор поднял руку, видимо, желая прекратить дальнейшие оправдания.

— Мистер Саттертуэйт, вы совершенно правы. Ее убили.

— Так вы знали?.. — разочарованно произнес мистер Саттертуэйт.

— Есть кое-какие детали, которые насторожили доктора Морриса. — Он взглянул на доктора, присутствующего тут же. Тот кивнул. — На шее оказалась не та веревка, которой она на самом деле была удушена. Та была гораздо тоньше — что-то вроде проволоки, вероятно. Эта проволока прямо-таки врезалась в кожу, а сверху уже наложился след от веревки. Ее попросту удушили, а уже потом повесили, чтобы представить как самоубийство.

— Но кто же мог?..

— Вот именно, кто? — сказал инспектор. — В этом весь вопрос. А что вы скажете о муже, который уснул, даже не пожелав жене спокойной ночи, и ничего не слышал — хотя находился тут же, за стеной? По-моему, нам далеко ходить не придется. Надо только выяснить, как они между собою ладили. Вот в этом-то, мистер Саттертуэйт, вы и должны нам помочь. Вы тут человек свой и можете то, чего не могу я. Так вот, выясните, какие между супругами были отношения.

— Но я не намерен… — гордо выпрямившись, начал мистер Саттертуэйт.

— Это уже будет не первое убийство, которое вы поможете нам раскрыть. Помните дело миссис Стренджуэйз? Поистине, сэр, у вас нюх на такие вещи!

Верно, нюх у него был.

— Постараюсь сделать все возможное, — тихо сказал он.

Неужели действительно Ричард Эннсли убил свою жену? Мистеру Саттертуэйту припомнился его вчерашний жалкий взгляд — взгляд человека, который любил и страдал. А мало ли на что может толкнуть человека страдание?..

Впрочем, у этого дела ведь должна быть и другая сторона. Мэйбл говорила ему, что только-только выбирается из темного леса. Она была переполнена ожиданием счастья — притом не тихого и благопристойного счастья, а счастья самозабвенного, счастья-экстаза…

Если Джерард Эннсли говорил правду, то вечером после его возвращения Мэйбл еще, по крайней мере, полчаса не входила в свою комнату. Однако Дэвид Кили видел, как она поднималась по лестнице. В этом крыле всего две комнаты, мимо которых она должна была пройти: комната миссис Грэм и комната ее сына.

Ее сына? Но ведь они с Мейдж…

Если бы между ними что-то было, Мейдж наверняка бы догадалась. Хотя нет, она не из тех, кто догадывается. В общем нет дыма без огня. Дыма…

Вспомнил! Запах дыма из двери спальни миссис Грэм…

Дальше он действовал не раздумывая. Вверх по лестнице, вот комната миссис Грэм… В комнате никого. Мистер Саттертуэйт запер дверь изнутри.

Он направился прямо к камину. В золе чернел целый ворох истлевших бумажек. Осторожно разглаживая их пальцем, он наконец обнаружил в самом низу несколько уцелевших обрывков, по-видимому, писем.

Несмотря на то, что обрывки были обгоревшие и разрозненные, кое-что можно было прочитать.


«Роджер, милый мой, жизнь может быть так прекрасна… Я и не знала…»

«…думаю, что Джерард знает… конечно, очень жаль, но что я могу поделать? Для меня не существует никого, кроме тебя, Роджер… Скоро мы будем вместе».

«О чем ты собираешься рассказать ему в Лейделле, Роджер? В письме ты выразился как-то странно — но я все равно не боюсь…»


Мистер Саттертуэйт достал конверт из ящика стола и осторожно сложил в него все обрывки. После этого он отпер дверь — и, распахнув ее, столкнулся лицом к лицу с миссис Грэм.

Момент был неприятный, и в первую секунду мистер Саттертуэйт несколько растерялся. Однако он тут же взял себя в руки и принял, вероятно, самое правильное решение, объяснив все как есть.

— Миссис Грэм, я произвел у вас обыск и кое-что нашел. В камине уцелело несколько обрывков писем…

В лице ее мелькнуло тревожное выражение. Мгновение — и все прошло, однако мистер Саттертуэйт успел это заметить.

— …писем миссис Эннсли, адресованных вашему сыну…

Она немного помедлила и ответила довольно спокойно:

— Верно. Я решила, что их лучше всего сжечь.

— Почему?

— Мой сын в ближайшее время собирается жениться. Эти письма — а после самоубийства несчастной их могли предать гласности — принесли бы ему только страдания и неприятности.

— Но ваш сын мог сжечь их и сам.

Она не нашлась, сразу, что ответить, и мистер Саттертуэйт воспользовался моментом, чтобы продолжить наступление:

— Вы увидели их у него в комнате, принесли к себе и сожгли. Почему? Да потому что вы боялись, миссис Грэм!

— Я не имею привычки бояться чего бы то ни было!

— Возможно, но ведь в данном случае положение было безвыходное.

— Я вас не понимаю.

— Вашего сына могли арестовать. За убийство.

— Убийство?!

Она смертельно побледнела. Мистер Саттертуэйт торопливо продолжал:

— Вы слышали, как вчера вечером миссис Эннсли зашла в комнату вашего сына. Он говорил ей раньше о своей помолвке? Насколько я понимаю, нет. Значит, сказал вчера! Они поссорились, и тогда…

— Это ложь!

Оба они так увлеклись словесной перепалкой, что не заметили и не услышали, как сзади подошел Роджер Грэм.

— Мама, все в порядке. Не беспокойся. Мистер Саттертуэйт, зайдите, пожалуйста, ко мне.

И мистер Саттертуэйт, вслед за молодым человеком, шагнул к нему в комнату. Миссис Грэм, даже не делая попыток последовать за ними, ушла к себе. Роджер Грэм закрыл дверь.

— Послушайте, мистер Саттертуэйт, насколько я понимаю, вы думаете, что я убил Мэйбл — что я задушил ее здесь, в моей комнате, а потом, когда все спали, тихонько отнес тело наверх и инсценировал самоубийство?

Мистер Саттертуэйт долго не сводил с него взгляда и ответил несколько неожиданно:

— Нет, я так не думаю.

— Что ж, спасибо и на этом. Я… я не мог бы ее убить. Я любил ее. А может, и нет — не знаю. Все так запутано, что я и сам не могу разобраться. Мейдж… Мейдж мне очень дорога… давно люблю ее. Она такая славная! Мы очень друг к другу подходим. С Мэйбл все было иначе… Она была для меня… как наваждение. По-моему, я даже ее боялся.

Мистер Саттертуэйт кивнул.

— Это было как экстаз, как какое-то безумие… Все равно из этого ничего бы не вышло. Такие порывы — они быстро проходят. Теперь я понимаю, что значит быть в плену у наваждения…

— Да, — задумчиво сказал мистер Саттертуэйт. — Вероятно, так оно и было.

— Я хотел наконец от всего этого избавиться… И вчера вечером собирался сказать об этом Мэйбл.

— Но не сказали?

— Нет, не сказал, — помедлив, ответил Грэм. — Клянусь, мистер Саттертуэйт, что после того, как все мы разошлись из гостиной, я больше ее не видел.

— Я верю, — сказал мистер Саттертуэйт. Он встал. Роджер Грэм не убивал Мэйбл Эннсли. Он мог предать ее, но не убить. Он ее боялся, боялся этого призрачного, загадочного наваждения. Он познал неутолимую страсть — и отвернулся от нее. Неясной мечте, способной завести его бог весть куда, он предпочел надежную, благоразумную Мейдж, с которой, он был уверен, у него все «выйдет».

Он был благоразумный молодой человек и как таковой мало интересовал мистера Саттертуэйта — ибо сей джентльмен воспринимал жизнь как художник и тонкий ценитель.

Оставив Роджера Грэма в его комнате, он спустился вниз. В гостиной никого не было. Гитара Мэйбл лежала на табурете возле окна. Мистер Саттертуэйт взял ее в руки и рассеянно провел по струнам. Он был почти не знаком с гавайской гитарой, но по звуку догадался, что инструмент безбожно расстроен. Он попробовал подкрутить колки.

В этот самый момент в гостиную вошла Дорис Коулз. Она поглядела на мистера Саттертуэйта с нескрываемым осуждением.

— Бедная гитара! — сказала она.

Уловив упрек, пожилой джентльмен почувствовал, как в нем взыграло упрямство.

— Настройте ее, пожалуйста, — попросил он и добавил: — Если, конечно, вы умеете.

— Разумеется, умею! — сказала Дорис, возмущенная предположением, что она чего-то не умеет.

Взяв у него гитару, она проворно провела рукой по струнам, но только повернула колок, как струна с жалобным звуком лопнула!

— Ой, как же так!.. Ах… Странно, это не та струна! Это «ля» — она должна быть следующей. Почему она здесь? Она же не должна стоять здесь! Кто мог поставить ее сюда?! Ну и ну!.. Кто же мог сделать такую глупость?

— Наверное, тот, — сказал мистер Саттертуэйт, — кто считает себя самым умным.

Он произнес это таким тоном, что Дорис недоуменно уставилась на него. Мистер Саттертуэйт забрал у девушки гитару, снял лопнувшую струну и, зажав ее в кулаке, вышел из гостиной.

Дэвида Кили он нашел в библиотеке.

— Вот, — сказал мистер Саттертуэйт и протянул ему струну.

Кили взял ее в руку.

— Что это?

— Струна. — Он помолчал немного, затем спросил: — А что вы сделали с той, другой?

— С какой — другой?

— С той, которой ее задушили! Ловко придумано, ничего не скажешь. Все произошло очень быстро — пока мы все разговаривали у дверей, Мэйбл вернулась в гостиную за своей гитарой. Струну вы сняли еще раньше — пока вертели гитару в руках. Вы набросили петлю ей на шею и задушили. Потом вышли, заперли дверь и догнали нас в коридоре. Позже, ночью, вы еще раз спустились вниз и избавились от трупа, инсценировав самоубийство. Тогда же вы натянули новую струну — да только струна оказалась не той! Вот в чем ваша ошибка.

Кили молчал.

— Почему вы это сделали? — спросил мистер Саттертуэйт. — Ради Бога, скажите мне, почему?!

Мистер Кили рассмеялся, и от его мерзкого хихиканья мистеру Саттертуэйту сделалось не по себе.

— Потому, — сказал он, — что это же было так просто! И еще потому, что на меня никто никогда не обращает внимания. Им нет до меня дела — вот я и решил над ними посмеяться!..

Он опять тихонько захихикал и посмотрел на мистера Саттертуэйта безумным взором.

Мистер Саттертуэйт почувствовал огромное облегчение от того, что в этот момент в комнату вошел инспектор Уинкфилд.

Спустя двадцать четыре часа мистер Саттертуэйт уже сонно покачивался в вагоне лондонского поезда. Очнувшись от дремоты, он обнаружил, что напротив сидит высокий темноволосый человек, но почти не удивился неожиданной встрече.

— Мистер Кин, дорогой, это вы?!

— Да, я.

— Мне стыдно смотреть вам в глаза, — сказал мистер Саттертуэйт. — Я потерпел фиаско.

— Вы думаете?

— Я не смог ее спасти.

— Но вы же разгадали загадку?

— Да, это верно. Конечно, не будь меня, кого-то из этих молодых людей могли бы заподозрить в убийстве или даже осудить… Во всяком случае, возможно, я кого-то спас. Но ее — это странное, волшебное существо… — Голос его дрогнул.

Мистер Кин взглянул на него в упор.

— По-вашему, смерть есть величайшее зло, которое грозит человеку?

— Величайшее зло?.. Нет, не…

Мистеру Саттертуэйту припомнились Мейдж и Роджер Грэм… Лицо Мэйбл в лунном свете, безоблачное, неземное счастье…

— Нет, — согласился он. — Наверное, смерть не есть самое большое зло.

Он снова вспомнил смятые складки синего шифона, похожие на перья.

Птица со сломанным крылом.

Когда он поднял глаза, напротив уже никого не было. Мистер Кин исчез.

Однако кое-что от него осталось.

На сиденье лежала грубо выточенная фигурка птицы из непрозрачного синего камня. Пожалуй, она не представляла большой художественной ценности, и все же…

В ней было что-то магическое.

Так сказал мистер Саттертуэйт — а он кое-что понимает.


1930 г.


Вышедший из моря

Мистер Саттертуэйт чувствовал, что стареет. И не мудрено, ибо в глазах многих он уже давно был стар. Юноши при его упоминании небрежно переспрашивали: «Кто, Саттертуэйт? Да ему уже должно быть, лет сто. Во всяком случае, никак не меньше восьмидесяти». Даже добрейшая из девушек могла снисходительно обронить: «Бедный мистер Саттертуэйт! Он такой старенький… Думаю, ему уже под шестьдесят!» А обиднее всего, что на самом-то деле ему было шестьдесят девять.

Сам он, впрочем, стариком себя не считал. Шестьдесят девять лет — не старость, а, напротив, прекрасная пора, когда перед человеком еще открыты широчайшие возможности и только-только начинает сказываться приобретенный за годы жизни опыт… Однако ощущение старости — это совсем иное. Это усталость, которая постепенно овладевает сердцем, так что хочется с тоскою спросить себя: да кто же я, в конце концов? Ссохшийся старичок, не наживший за свой век ни жены, ни детей — ничего, кроме коллекции, которая в этот момент кажется почему-то не такой уж и ценной? И никому нет дела, жив я или умер…

Тут мистер Саттертуэйт счел за лучшее прервать свои размышления как бесплодные и никуда не ведущие. Уж кому-кому, а ему было лучше всех известно, что, будь у него жена, он ее давным-давно уже мог возненавидеть, что дети явились бы постоянным источником тревог и волнений и что любые посягательства на его время и внимание были бы ему крайне неприятны.

«Комфорт и покой, — твердо сказал себе мистер Саттертуэйт. — Только комфорт и покой!.. Вот все, что мне нужно».

Эта мысль напомнила ему о полученном утром письме. Он вынул его из кармана и перечитал еще раз, смакуя каждое слово. Во-первых, письмо было от герцогини, а мистер Саттертуэйт очень любил получать письма от герцогинь. Данное послание, правда, начиналось с просьбы об изрядном денежном пожертвовании в чью-то пользу и без этой надобности вообще вряд ли было бы написано, не сама просьба облекалась в выражения столь изысканные, что мистер Саттертуэйт готов был забыть, что послужило поводом для обращения к нему.


«Итак, Вы покинули нашу Ривьеру, — писала герцогиня. — Как-то Вам живется на этом Вашем загадочном острове? Надеюсь, все не так дорого, как здесь? У нас тут цены подскочили просто до неприличия — Коннотти совсем совесть потерял. Так что, видно, с того года и я на Ривьеру больше не ездок. Не исключено, что если Вы представите благосклонный отзыв, то я тоже проведу следующий сезон на Вашем островке. Конечно, пять дней на корабле — не шутка, но зато я буду абсолютно спокойна: раз уж Вы что-то рекомендуете, значит, это действительно здорово! Ах, Саттертуэйт, Саттертуэйт, этак Вы скоро превратитесь в изнеженного господина, который печется лишь о соответственных удобствах!.. Спасти Вас от этой участи может разве только одно — Ваш безмерный интерес к делам ближних…»


Мистер Саттертуэйт сложил письмо и живо представил себе герцогиню с ее обычной скупостью и внезапными приступами неуемной щедрости, с ее колким языком и всплесками бьющей через край энергии…

Энергия — вот чего всем нынче так недостает! Он вынул из кармана еще один конверт, из Германии, — от молодой певицы, которой он кое-чем помог.

Письмо ее было полно изъявлений самой искренней признательности.


«Дорогой мистер Саттертуэйт, как мне Вас благодарить? Я просто боюсь поверить, что уже через несколько дней мне предстоит петь Изольду».


Как жаль, что Ольге придется дебютировать в «Тристане и Изольде»! Она славная, старательная девочка, и голос у нее прекрасный, но у нее совсем нет темперамента, нет страсти. «Оставьте нас! Все ступайте прочь! Так желаю я! Я — Изольда!..» Нет, в ней этого нет! Той силы, несгибаемой воли, которая слышится в мощном финальном «Ich Isolde!».[276]

Что ж, во всяком случае, хоть кому-то он помог! Жизнь на острове нагоняла на него тоску. Ах, зачем он покинул Ривьеру — такую знакомую и родную, где он и сам был всем как родной! Здесь же до него никому нет дела… Им даже невдомек, что перед ними тот самый мистер Саттертуэйт — друг графинь и герцогинь, покровитель писателей и певиц. На острове ему не встретилось ни одной мало-мальски значительной фигуры ни из высшего общества, ни из мира искусства. Все здесь расценивали друг друга исключительно по тому, кто какой сезон проводит на острове — седьмой, четырнадцатый или двадцать первый.

Глубоко вздохнув, мистер Саттертуэйт вышел из отеля и свернул в сторону голубеющей внизу бесформенной бухточки. Из-за заборов на дорогу с обеих сторон лезли алые ветки цветущей бугенвиллеи[277], и мистер Саттертуэйт шел между ними, как сквозь строй. Рядом с этим нахальным великолепием сам он казался себе бесконечно старым и седым как лунь.

— Я стар, — бормотал он. — Я стар, и я устал…

Наконец, к облегчению мистера Саттертуэйта, бугенвиллеи кончились. До моря было уже недалеко. Уличный пес, остановившись на солнышке посреди проезжей части, сладко зевнул, потянулся, сел и начал сосредоточенно чесаться. Вдоволь начесавшись, он встал и обозрел окрестность в надежде увидеть что-нибудь интересненькое.

Под забором была свалена куча мусора — к ней, в радостном предвкушении, он и направился. Так и есть, собачий нюх не подвел: вонь от свалки превосходила все ожидания. Он еще раз с вожделением принюхался — после чего, подчиняясь непреодолимому порыву, повалился на спину и стал остервенело кататься по зловонной куче. Да, решительно нынче утром он попал в собачий рай!.. В конце концов, это занятие его утомило, он встал и снова лениво побрел на середину дороги. Вдруг из-за угла без всякого предупреждения на полной скорости вырулил обшарпанный автомобиль, сбил собаку и, не замедляя хода, промчался мимо.

Пес поднялся на ноги, постоял так с минуту, с немым укором глядя на мистера Саттертуэйта, — и упал. Мистер Саттертуэйт подошел, нагнулся: пес был мертв. Размышляя о том, как жестока и печальна бывает жизнь, мистер Саттертуэйт проследовал дальше. Как странно — в собачьих глазах застыл немой упрек! «О мир! — читалось в них. — О добрый прекрасный мир, в который я так верил! За что ты меня так?..»

Мистер Саттертуэйт прошел мимо пальм и беспорядочно разбросанных белых домиков, мимо пляжа из застывшей черной лавы — отсюда когда-то унесло в море знаменитого английского пловца, да и сейчас тут ревел прибой, — мимо естественных каменных ванночек с морской водой, в которых старательно приседали дети и пожилые дамы, воображая при этом, что купаются, мимо всех них, по извилистой дороге, ведущей на вершину утеса. Там, над самым обрывом, одиноко стоял большой белый дом, очень удачно прозванный «La Paz»[278]. Его зеленые выцветшие ставни всегда были наглухо заперты. Кипарисовая аллейка вела через заросший сад к открытой площадке на краю утеса, откуда так хорошо глядеть и глядеть вниз, в синюю морскую пучину…

Сюда и направлялся мистер Саттертуэйт. За время своего пребывания на острове он успел полюбить виллу «La Paz». В самом доме он не бывал — да там, по всей видимости, никто и не жил. Мануэль, садовник-испанец, торжественно приветствовал каждого входящего, поднося дамам букетик, мужчинам цветок в петлицу, и темное морщинистое лицо его освещалось улыбкой.

Иногда, глядя на дом, мистер Саттертуэйт размышлял о том, кому бы он мог принадлежать. Чаще всего он рисовал в своем воображении испанскую танцовщицу, которая некогда очаровывала мир своей красотой, а теперь уединилась здесь, чтобы никто не мог видеть ее увядания.

Он почти зримо представлял, как в сумерках она выходит из дома и спускается в сад. Несколько раз он даже порывался расспросить Мануэля, но сдерживался, предпочитая остаться при собственных фантазиях.

Перекинувшись с Мануэлем несколькими фразами, мистер Саттертуэйт милостиво принял от него оранжевый бутон розы и по кипарисовой аллее направился к морю. Странные ощущения возникали у него здесь — над обрывом, на самом краю бездны. Вспоминались сцены из «Тристана и Изольды»: томительное ожидание Тристана и Курвенала[279] из начала третьего акта, потом Изольда, спешащая с корабля, и Тристан, умирающий у нее на руках. Нет-нет! Ольга славная девочка, но из нее никогда не получится настоящая Изольда — Изольда из Корнуолла, умевшая по-королевски любить — и ненавидеть. Мистер Саттертуэйт поежился. Ему было зябко, он чувствовал себя старым и одиноким. Что дала ему жизнь? Да ничего! Меньше, чем тому безродному псу…

Неожиданно его размышления были прерваны. Шагов он не слышал, но краткое «А, черт!» — донесшееся со стороны кипарисовой аллеи, недвусмысленно указывало на присутствие постороннего.

Обернувшись, он увидел перед собой молодого человека, глядевшего на него с явной досадой. Мистер Саттертуэйт узнал в нем англичанина, который вчера поселился в отеле и сразу чем-то привлек его внимание. Мистер Саттертуэйт мысленно назвал его молодым человеком — поскольку тот был моложе большинства проживающих в отеле стариков, — однако на самом деле ему, вероятно, давно уже перевалило за сорок и где-то не слишком далеко маячил полувековой рубеж. И все же определение «молодой человек» очень ему шло — мистер Саттертуэйт ревниво относился к таким тонкостям. Как у иных собак до самой собачьей старости проглядывает щенячья повадка, так и в незнакомце до сих пор сквозило что-то юношеское, незрелое.

«Вот человек, который так и не повзрослел по-настоящему», — подумал мистер Саттертуэйт.

Впрочем, внешне незнакомец ничуть не напоминал сказочного Питера Пэна[280]. Напротив, это был холеный, раздобревший мужчина, который, по всей видимости, знал толк в удовольствиях и ни в чем себе не отказывал. У него были круглые карие глаза, светлые седеющие волосы, небольшие усики и красноватое лицо.

Чего мистер Саттертуэйт решительно не мог понять, так это что привело его сюда, на остров. Глядя на этого человека, легко было представить, как он, к примеру, скачет верхом на лошади, охотится, или играет в поло, гольф или теннис, или волочится за хорошенькими женщинами. Но охотиться на острове негде, играть, кроме «гольф-крокета», не во что, а единственная женщина, к которой хоть в какой-то мере применим эпитет «хорошенькая», — стареющая мисс Бэба Киндерсли. Будь он художником, можно бы еще заподозрить, что его привлекли местные красоты, однако мистеру Саттертуэйту с первого взгляда было понятно, что перед ним никакой не художник, а самый заурядный обыватель.

Пока мистер Саттертуэйт таким образом недоумевал, до незнакомца, видимо, дошло, что его краткое восклицание с точки зрения хорошего тона не совсем безупречно, и он поспешил загладить неловкость.

— Прошу прощения!.. Это я от неожиданности. Не думал тут кого-нибудь встретить! — И обезоруживающе улыбнулся.

Улыбка у него была хорошая, открытая и дружелюбная.

— Да, место здесь уединенное, — согласился мистер Саттертуэйт и вежливо подвинулся на край скамьи. Молодой человек принял молчаливое приглашение и сел.

— Уединенное? Вот уж не сказал бы! — возразил он. — Все время такое чувство, что тут кто-то есть.

В голосе незнакомца слышалось скрытая досада. «Интересно, с чего бы? — подумал мистер Саттертуэйт. — Он ведь явно человек дружелюбный, зачем же ищет уединения? Может, у него тут свидание? Не похоже!..» Мистер Саттертуэйт еще раз незаметно окинул собеседника проницательным взглядом. Совсем недавно он уже где-то видел точно такое же выражение, такое же немое и горькое изумление в глазах…

— Вы, стало быть, уже поднимались сюда? — сказал мистер Саттертуэйт, просто чтобы что-нибудь сказать.

— Да. Вчера после ужина.

— Вот как? А я думал, что по вечерам ворота заперты.

Молодой человек ответил не сразу и довольно, угрюмо:

— Я перелез через забор.

На этот раз мистер Саттертуэйт взглянул на своего собеседника очень внимательно. Будучи по натуре человеком дотошным, он прекрасно помнил, что тот приехал лишь вчера во второй половине дня, а значит, до темноты не имел времени даже разглядеть виллу на дальнем утесе, в отеле же он ни с кем не разговаривал. И однако, как только стемнело, он направился прямо в «La Paz». Почему? Мистер Саттертуэйт невольно покосился на дом с зелеными ставнями, но дом, как всегда, был нем, а ставни закрыты. Нет, разгадка, видно, не там.

— И что, тут действительно кто-то был?

Молодой человек кивнул.

— Да, был один человек, вероятно, из другого отеля… На нем был маскарадный костюм.

— Костюм? Какой костюм?

— По-моему, это был костюм Арлекина.

— Что?! — вскинулся вдруг мистер Саттертуэйт. Собеседник устремил на него удивленный взгляд.

— А что такого? В отелях ведь часто устраивают маскарады.

— Да, конечно, — сказал мистер Саттертуэйт. — Да, конечно, конечно!..

Он перевел дыхание и добавил:

— Простите мне мое волнение. Скажите, вам известно, что такое катализ?

Молодой человек уставился на него в недоумении.

— Первый раз слышу. А что это такое?

— «Химическая реакция, зависящая от присутствия некоего вещества, называемого катализатором, которое само по себе в реакцию не вступает и не изменяется», — без запинки процитировал мистер Саттертуэйт.

— А-а, — неопределенно протянул молодой человек.

— У меня есть один друг — его фамилия Кин, мистер Кин. Так вот это самый настоящий катализатор. Где бы он ни появлялся, там непременно что-то начинает происходить, делаются самые неожиданные открытия и разоблачения… Но сам он при этом ни в чем участия не принимает. И я чувствую, что именно его вы встретили здесь вчера вечером.

— Во всяком случае, он престранный субъект, этот ваш друг. Он меня просто напугал! Представьте: кругом никого, и вдруг, откуда ни возьмись, — человек. Будто из моря вышел.

Взгляд мистера Саттертуэйта невольно скользнул к обрыву.

— Да нет, это, конечно, чепуха — просто у меня возникло такое ощущение, — поправился молодой человек. — Я же понимаю, что на самом деле по этой отвесной стене и муха не проползет. — Он заглянул вниз. — Если отсюда нечаянно сорваться — все, конец.

— Для убийства место самое подходящее, — любезно заметил мистер Саттертуэйт.

Молодой человек, видимо, не сразу сообразил, о чем речь, а потом взглянул на собеседника и несколько расплывчато пробормотал:

— Ну конечно, конечно.

Он сидел, постукивая тростью о землю и хмурясь. Внезапно мистер Саттертуэйт вспомнил, кого он ему напоминает. Это немое изумление во взгляде… Так смотрел пес, которого сбила машина! В собачьих глазах и в глазах молодого человека читался один и тот же жалобный вопрос, один и тот же упрек: «О мир, в который я так верил! За что ты меня так?»

Впрочем, подумал мистер Саттертуэйт, это не единственное сходство между ними. Оба, кажется, вели одинаково приятное и беспечное существование, оба радостно отдавались жизненным удовольствиям и не обременяли себя лишними вопросами. Оба жили сегодняшним днем, и весь мир для них был источником плотских наслаждений — будь то море, небо, солнце или мусорная куча. И что же? Собаку сбила машина. А что произошло с молодым человеком?

В этот момент предмет философических раздумий мистера Саттертуэйта заговорил — правда, заговорил скорее сам с собой, нежели с собеседником.

— Вопрос: для чего все это? — горестно сказал он.

Знакомые слова. У мистера Саттертуэйта они всегда вызывали улыбку, так как невольно выдавали присущий человечеству эгоизм: люди склонны считать, что всякое жизненное явление задумано специально для того, чтобы либо ублажить, либо огорчить лично их. Он ничего не ответил, и незнакомец, улыбаясь чуть сконфуженно, сказал:

— Говорят, что каждый мужчина должен в своей жизни построить дом, посадить дерево и вырастить сына. — И, помолчав, добавил: — По-моему, я как-то в детстве закопал в землю желудь.

Мистер Саттертуэйт слегка насторожился. Молодой человек пробудил его любопытство, тот самый непроходящий интерес к делам ближних, в коем уличила его герцогиня. Это было нетрудно. Надо сказать, что в характере мистера Саттертуэйта имелась одна чисто женская черта: он умел слушать, а также умел в нужный момент вставить нужное слово. А потому не прошло и нескольких минут, как он уже выслушивал историю незнакомца.

Жизнь Энтони Косдена — так звали молодого человека — складывалась примерно таким образом, как мистер Саттертуэйт и предполагал. Правда, рассказчик из него был неважный, но мистер Саттертуэйт был из тех слушателей, которые легко восполняют пробелы в повествовании. Выходило, что прожил молодой человек жизнь ничем не примечательную: имел небольшой доход, состоял какое-то время на военной службе, переиграл во все игры и перепробовал все развлечения, какие только возможно; было у него множество друзей и немало женщин. Как известно, такого рода жизнь постепенно может вытравить из человека как мысли, так и чувства. Растительное существование, одним словом. «Что ж, — подумал с высоты своего опыта мистер Саттертуэйт. — Хорошего, конечно, мало, но бывает и хуже. Много, много хуже…» Судьба баловала Энтони Косдена. Иногда, правда, он ее поругивал, но скорее для проформы, а не всерьез. И вдруг…

Наконец-то он добрался до главного и хотя очень сбивчиво и неохотно, но выложил все. Как-то он почувствовал недомогание — так, ничего особенного. Встретился со своим врачом, тот уговорил его сходить на Харли-стрит и вот — гром среди ясного неба. Поначалу от него пытались скрыть правду, советовали вести спокойный, размеренный образ жизни, но уже понятно было, что все это ерунда и что ему попросту морочат голову. Приговор был предельно прост и суров: шесть месяцев. Шесть месяцев — вот сколько ему осталось жить.

И круглые карие глаза снова растерянно заморгали. Да, это был страшный удар: И главное — совершенно непонятно, что делать дальше.

Мистер Саттертуэйт понимающе кивал.

Довольно трудно было сразу собраться с мыслями, продолжал Энтони Косден. Как распорядиться оставшимся временем? Не очень-то весело сидеть и дожидаться, когда тебя придут обмывать. Чувствовал он себя пока вполне сносно — пока! Ухудшение, как ему объяснили, должно наступить позже. Какая бессмыслица — ждать смерти, когда ни капельки не хочется умирать! Естественно, лучше всего было бы продолжать жить как жил. Вот только что-то не получается…

Тут мистер Саттертуэйт деликатно вмешался: может быть, есть какая-нибудь женщина, которая?..

Да нет, куда там! Вообще-то женщин у него достаточно, да все не те. Его друзья и подруги — все люди очень жизнерадостные, покойников не любят. У него и у самого не было желания устраивать из последних месяцев своей жизни похоронную процессию. Словом, ситуация складывалась одинаково неприятная для всех, и в конце концов он решил уехать за границу.

— Но почему сюда, на острова? — Мистер Саттертуэйт никак не мог уловить какую-то деталь, какую-то важную подробность, ускользающую от него, но присутствие которой он ощущал всем своим существом. — Вы, вероятно, бывали здесь прежде?

— Да, — неохотно признался Энтони Косден. — Я был тут когда-то давным-давно, в молодости.

Взгляд его, словно против его воли, скользнул через плечо назад — туда, где за деревьями белел дом.

— Мне вспомнилось это место, — отвернувшись снова в сторону моря, — сказал он. — Один шаг — и вечность!

— И за этим вы вчера и приходили сюда, — невозмутимо произнес мистер Саттертуэйт.

Энтони Косден бросил на него полный смятения взгляд.

— Ну, знаете ли, это уж… — начал было он.

— Вчера вам помешало присутствие какого-то человека, сегодня — мое. Итак, вам уже дважды спасали жизнь.

— Можете считать как вам угодно, но — черт побери! — это моя жизнь, и я волен распорядиться ею, как захочу!

— Расхожая фраза, — констатировал мистер Саттертуэйт.

— Впрочем, я вас вполне понимаю, — милостиво согласился Энтони Косден. — Естественно, вам хочется меня отговорить. Я и сам на вашем месте попытался бы любого отговорить, любого, будь я хоть тысячу раз уверен, что он прав… А вы ведь понимаете, что я прав! Уйти быстро, без лишней тягомотины, честнее, чем еще полгода мучиться и обременять своим присутствием окружающих. К, тому же у меня нет ни одного близкого мне человека.

— А если бы был? — перебил мистер Саттертуэйт. Косден глубоко вздохнул.

— Не знаю. Но и тогда, наверное, так было бы лучше. Хотя что об этом говорить, раз нет ни одной живой души… — И он умолк, недоговорив.

Мистер Саттертуэйт взглянул на него с любопытством. Неисправимый романтик, он снова и снова пытался выяснить, нет ли у Энтони Косдена любимой женщины. Нет, твердо повторил тот. Впрочем, сетовать не на что. Он, в общем, прожил неплохую жизнь, жаль, конечно, что она так быстро кончилась, — но что поделаешь! Во всяком случае, у него было все, чего только можно пожелать. Кроме сына. А хорошо бы иметь сына! Приятно сознавать, что после тебя останется жить твой сын. И все-таки, повторял он, он прожил неплохую жизнь.

Тут терпение мистера Саттертуэйта лопнуло. Он заявил, что, пребывая на личиночной стадии развития, человек вообще не вправе судить о жизни. Поскольку выражение «личиночная стадия» его собеседнику явно ничего не говорило, он пояснил:

— Вы ведь еще даже не начали жить! Вы только в самом начале жизни…

Косден рассмеялся.

— Но послушайте, у меня в волосах уже седина. Мне сорок…

— Это не имеет ровно никакого значения, — оборвал его мистер Саттертуэйт. — Жизнь — это комплекс физического и духовного опыта. Мне, к примеру, шестьдесят девять лет — но за эти свои шестьдесят девять я успел испытать все. Лично ли, понаслышке ли — но я познал все, что только выпадает на долю человека. Вы же похожи на ребенка, который рассуждает о временах года, а сам не видел ничего, кроме снега и льда. Ни весеннего цветения, ни летней истомы, ни листопада — ничего не видел и даже не догадывается, что на свете бывает такое великолепие. И вы хотите лишить себя последней возможности узнать все это!

— Вы, верно, забыли, что мне осталось всего шесть месяцев, — суховато заметил Энтони Косден.

— Время, равно как и все прочее, — категория относительная, — возразил мистер Саттертуэйт. — Эти шесть месяцев могли бы стать самыми длинными и наполненными в вашей жизни.

Но Косден, похоже, остался при своем мнении.

— На моем месте вы поступили бы так же, — сказал он. Мистер Саттертуэйт покачал головой.

— Нет, — просто сказал он. — Во-первых, у меня не хватило бы духа. На это нужно мужество, а я не храбрец по натуре. Ну, а во-вторых…

— Что — во-вторых?

— Я для этого слишком любопытен. Мне всегда интересно знать, что будет завтра.

Косден неожиданно рассмеялся и встал.

— Не знаю, сэр, как это вам удалось меня так разговорить!.. Впрочем, не важно. Я, кажется, наболтал лишнего?.. Забудьте.

— И завтра, когда разнесется весть о несчастном случае, мне, вероятно, следует молчать? Чтобы, не дай Бог, кто-нибудь не заподозрил самоубийство?

— Это как вам будет угодно. Но хорошо уже, что вы понимаете: меня вам не остановить.

— Милый юноша, — невозмутимо произнес мистер Саттертуэйт. — Не могу же я к вам прилипнуть, как пресловутый банный лист. Рано или поздно вы все равно от меня отлипнете и выполните свое намерение. Надеюсь, что сегодня вы этого не сделаете… Вы же не захотите, чтобы меня обвинили в том, что я столкнул вас с обрыва?

— Разумеется, — усмехнулся Косден. — Если вы непременно желаете здесь остаться…

— Да, я остаюсь, — твердо сказал мистер Саттертуэйт. Косден добродушно рассмеялся.

— Ничего не поделаешь, видно, на сегодня мне придется свой план отменить. В таком случае, я возвращаюсь в отель. Всего хорошего! Возможно, еще увидимся.

И мистер Саттертуэйт остался сидеть на скамейке.

— Та-ак, — задумчиво пробормотал он. — Что же дальше? А ведь что-то будет дальше…

Он встал со скамейки и подошел к самому обрыву, глядя на волны, танцующие далеко внизу. Но сегодня это зрелище его почему-то не вдохновляло, он отвернулся и не спеша вошел в кипарисовую аллею. Оказавшись снова в саду, перед молчаливым, словно уснувшим домом с запертыми ставнями, он в который уже раз принялся гадать, кто же в нем жил и что происходило за этими безмолвными стенами. Поддавшись внезапному порыву, он поднялся по стертым ступенькам крыльца и потянул на себя одну из высоких, от пола до потолка, ставен с облупившейся зеленой краской.

Ставня, к его удивлению, подалась. Тогда, секунду поколебавшись, он рывком отворил ее — и отступил, смущенно ахнув. Сквозь стеклянную дверь на него смотрела женщина. Она была вся в черном, и на голове — черная кружевная мантилья[281].

Отчаянно путаясь в словах, мистер Саттертуэйт заговорил по-итальянски вперемежку с немецким — второпях ему показалось, что это будет ближе всего к испанскому. Ему невыносимо стыдно, сбивчиво объяснил он. Он просит у синьоры прощения. Затем, поскольку женщина не произнесла ни слова, он спешно ретировался.

Он просеменил уже полпути до ворот, когда сзади послышалось резкое, как выстрел:

— Вернитесь!

Окрик прозвучал по-английски и был похож на команду собаке — столько в нем было властности. Мистер Саттертуэйт тотчас же послушно развернулся и засеменил обратно, причем ему даже в голову не пришло оскорбиться или обидеться: он подчинился чисто по-собачьи. Женщина все так же неподвижно стояла в дверном проеме и невозмутимо оглядывала его с головы до ног.

— Англичанин, — сказала она. — Так я и думала.

Мистер Саттертуэйт снова пустился извиняться.

— Знай я, что вы тоже англичанка, я объяснился бы более членораздельно, — сказал он. — Приношу искренние извинения за мою непростительную выходку. Мне нечем ее оправдать, кроме как излишним любопытством. Просто очень захотелось хоть краем глаза увидеть, каков этот замечательный дом изнутри.

Она вдруг рассмеялась низким грудным смехом и сказала:

— Что ж, раз так захотелось — входите!

Женщина отступила в сторону, и мистер Саттертуэйт, ощущая приятное волнение, шагнул в комнату. Внутри было темно, поскольку ставни были закрыты, но гость успел рассмотреть довольно скудную обстановку и на всем толстый слой пыли.

— Не сюда, — сказала она. — Эта комната нежилая.

Она вышла в коридор и отвела его в комнату на противоположной стороне дома. Отсюда был вид на море, в окна светило солнце. Мебель, как и в первой комнате, была простенькая, зато кругом лежали ковры, некогда, видимо, очень дорогие, стояла огромная ширма из испанской кожи и в вазах — живые цветы.

— Выпьете со мной чаю? — спросила хозяйка. — Не беспокойтесь, — тут же добавила она, — чай у меня хороший, и заварят его как следует.

Выглянув в коридор, она крикнула что-то по-испански, потом вернулась и седа на диван лицом к гостю. Мистеру Саттертуэйту впервые представилась возможность ее рассмотреть.

Прежде всего, рядом с нею он опять почувствовал себя сухоньким и седеньким старичком, еще старее, чем на самом деле. Хозяйка была женщина высокая, черноволосая, очень смуглая и красивая — хотя, вероятно, уже не первой молодости. Казалось, солнце в ее присутствии светило вдвое ярче. Постепенно по всему телу мистера Саттертуэйта разлилось приятное тепло, будто он грел свои морщинистые руки над огнем. «Видно, в ней столько жизни, что хватает и на тех, кто рядом», — подумал он.

Он вспомнил ее давешний властный окрик и пожалел, что Ольга, его протеже, не обладает хоть малой толикой этой внутренней силы. «Вот из кого получилась бы великолепная Изольда, — подумал он. — Впрочем, у нее, может статься, ни голоса, ни слуха. Какая все-таки несправедливая штука — жизнь!» Пожалуй, мистер Саттертуэйт все-таки побаивался хозяйки. Он вообще недолюбливал сильных и властных женщин.

В свою очередь, она, подперев руками подбородок, тоже изучала гостя. По завершении осмотра она кивнула, словно сделала на его счет все необходимые выводы.

— Хорошо, что вы зашли, — заключила она. — Мне как раз хотелось с кем-нибудь поговорить. Вам, ведь, кажется, не привыкать?

— К чему — не привыкать?

— Не притворяйтесь, вы отлично поняли, к чему. К тому, что все изливают перед вами душу.

— Что ж, пожалуй… — сказал мистер Саттертуэйт.

— Вам можно сказать все, — не обращая на его слова никакого внимания, продолжала она. — Вы ведь и сами в душе чуть-чуть женщина и понимаете, как мы думаем, как чувствуем и почему ведем себя порой так нелепо.

Она помолчала. Рослая молодая испанка с улыбкой подала чай — действительно очень хороший, китайский, как с удовольствием отметил мистер Саттертуэйт.

— Так вы здесь живете? — отпив глоточек, поинтересовался он.

— Да.

— Но, видимо, не всегда? Дом ведь по большей части пустует — во всяком случае, так мне объяснили.

— Да нет, я почти все время здесь, просто об этом мало кто догадывается. Я живу только в задних комнатах.

— И давно вы здесь хозяйка?

— Хозяйка уже двадцать два года, а до этого жила здесь еще год.

— Срок немалый, — изрек мистер Саттертуэйт (довольно банальное, как ему самому показалось, замечание).

— Какой срок? Год — или двадцать два года?

— Смотря как их прожить, — чувствуя, что разговор может стать интересным, отвечал мистер Саттертуэйт.

— Вот именно, смотря как, — кивнула она. — Это оказались два совершенно разных времени, никак между собой не связанных. Я даже сейчас не могу сказать, который из них длиннее, а который короче.

С минуту она молча размышляла, потом улыбнулась:

— Я уже очень, очень давно ни с кем не разговаривала. Не стану перед вами извиняться: вы сами сюда пришли, сами захотели приподнять покров… Вы ведь всегда так поступаете, верно? Приоткрываете ставни, заглядываете внутрь и видите людей такими, каковы они есть, без прикрас — если, конечно, они не возражают… А впрочем, хотя бы и возражали! От вас им все равно не скрыться: вы тогда начнете строить догадки — и наверняка доберетесь до сути.

Мистера Саттертуэйта вдруг потянуло на откровенность.

— Мне шестьдесят девять лет, — сказал он. — Но все, что я знаю о жизни, я узнал из вторых рук. Иногда очень горько это сознавать. Но зато мне известно очень многое.

Она задумчиво кивнула.

— Понимаю. Странная штука жизнь! Не представляю, как это — быть всегда только зрителем.

В ее тоне сквозило искреннее недоумение. Мистер Саттертуэйт улыбнулся.

— Вам трудно это представить, потому что ваше место — в самом центре сцены. Вы созданы, чтобы быть примадонной!

— Ах, полно, что вы такое говорите?!

— Но ведь это так! С вами всегда что-то случалось — и всегда будет случаться. Думаю, что в вашей жизни была самая что ни на есть настоящая трагедия… Или я ошибаюсь?

Она сощурилась и пристально посмотрела на него.

— Поживете несколько дней на острове — вам непременно расскажут об одном англичанине, который утонул у подножия этого самого утеса. Расскажут, как он был молод, красив и силен и как его молодая жена смотрела со скалы вниз и видела его гибель.

— Да, мне уже говорили.

— Это был мой муж. Вилла принадлежала ему. Он привез меня сюда восемнадцатилетней девчонкой, а через год волны оттащили его на черные скалы, проволокли по острым камням и изувечили до смерти!..

Мистер Саттертуэйт ахнул. Женщина подалась вперед, не сводя горящих глаз с его лица.

— Трагедия, вы говорите? Попробуйте-ка придумать трагедию ужаснее: молодая жена — всего год как замужем — стоит и беспомощно наблюдает за тем, как ее муж борется за свою жизнь, — и гибнет так… чудовищно.

— Да, это страшно. — Мистер Саттертуэйт был поражен до глубины души. — Я согласен, страшнее действительно ничего не придумаешь.

Запрокинув голову, хозяйка внезапно расхохоталась.

— Ошибаетесь, — сказала она. — Бывает и пострашнее. Это когда молодая жена стоит и смотрит вниз с надеждой — хоть бы он утонул!

— Боже правый! — воскликнул мистер Саттертуэйт. — Не может быть, чтобы вы…

— Не может быть? Может! Именно так и было. Я стояла на коленях на самом краю утеса и молилась, молилась… Слуги-испанцы думали, что я молюсь за его спасение. Как бы не так! Я молила Бога, чтобы он избавил меня от греховных мыслей. Я повторяла без конца: «Господи, помоги мне не желать ему смерти! Господи, помоги мне не желать ему смерти!..» Но Он не помог… Все равно во мне горела одна-единственная надежда… И она сбылась.

Она немного помолчала, потом тихо, уже совсем другим голосом, продолжала:

— Ужасно, да? Всю жизнь буду это помнить. Я была так счастлива, когда узнала, что он мертв и не сможет больше издеваться надо мной!

— Бедная девочка, — вымолвил мистер Саттертуэйт, глубоко потрясенный.

— Наверное, я была еще слишком молода. Будь я постарше, возможно, вся та… мерзость, которую мне пришлось испытать с ним, не была бы для меня таким ужасным испытанием. Понимаете, ведь ни один человек не знал, каков он на самом деле. При первом знакомстве он настолько покорил меня своим обаянием, что, когда предложил мне выйти за него замуж, я была счастлива и горда. Все, однако, вышло не так, как я мечтала. С самого начала он принялся надо мной издеваться. Все ему было не так — хотя, поверьте мне, я из кожи лезла, стараясь ему угодить. А потом он пристрастился меня мучить… запугивать — это он любил больше всего. Каких только гадостей он не выдумывал — не хочу даже вспоминать! В его жестокости было что-то патологическое… Наверное, он все-таки был не совсем нормальный. Да, скорее всего именно так! А я была целиком в его власти. Мучить меня сделалось его любимым занятием. — Ее глаза расширились и потемнели. — Но страшнее всего для меня была смерть моего ребенка. Я ждала ребенка, а он издевался и издевался надо мной… Это из-за него мой малыш родился мертвым!.. Я тогда и сама чуть не умерла — и все же не умерла… А жаль!..

Мистер Саттертуэйт выдавил из себя что-то невнятное.

— А потом — я уже говорила — пришло избавление. Знаете, как это вышло? Приезжие девицы из отеля стали его подначивать. Местные, правда, пытались отговорить, говорили, что нырять в таком месте — чистое безумие, но он разве станет кого слушать? Ему так хотелось покрасоваться!.. И вот — я смотрела, как он тонул, — и ликовала… Господи, как мог ты такое допустить?

Мистер Саттертуэйт протянул свою сухонькую ладошку, чтобы взять ее за руку, — и она вцепилась в его руку, словно ребенок. Печать прожитых лет словно бы спала с ее лица — и теперь он видел ее милой девятнадцатилетней девушкой.

— Первое время я не могла поверить в свое счастье: дом мой, я могу в нем жить, и никто уже не посмеет надо мной издеваться. Я ведь была сирота, близких у меня не осталось. Как я, где я — никого не интересовало. Что ж, тем меньше проблем! Я осталась жить в этом доме и впервые почувствовала себя здесь как в раю. Поверьте, никогда с тех пор я не была так счастлива и никогда уже не буду. Какое блаженство — проснуться утром и знать, что жизнь прекрасна! Ни боли, ни отчаяния, ни ужаса перед тем, что он еще может сделать. Да, это был настоящий рай…

И она надолго умолкла.

— А потом? — напомнил наконец мистер Саттертуэйт.

— Наверное, человек никогда не бывает счастлив тем, что имеет. Поначалу мне довольно было одной моей свободы. Но постепенно я начала чувствовать себя как-то… одиноко. Меня не оставляла мысль о моем умершем ребенке. Ах, если бы он был жив! В своих грезах я видела в нем то ребенка, то… игрушку. Мне постоянно не хватало чего-то или кого-то, с кем можно было бы поиграть. Я знаю, это звучит глупо и по-детски, но это было так.

— Понимаю, — без тени усмешки произнес мистер Саттертуэйт.

— Как все случилось дальше, трудно объяснить. Просто случилось — и все. В отеле тогда остановился один молодой англичанин. Как-то по ошибке он забрел в мой сад. На мне в тот момент была мантилья, и он принял меня за испанку. Мне это показалось забавным, и я решила его разыграть. Испанского он почти не знал, едва мог объясниться. Я сказала ему, что хозяйка виллы, английская леди, сейчас в отъезде и что она немного научила говорить меня по-английски. В подтверждение я заговорила на ломаном английском. Это было так забавно и так весело, что даже и сейчас смешно вспоминать. Он принялся со мною заигрывать. Мы решили притвориться, что вилла — это наш с ним дом, мы только что поженились и собираемся здесь жить. Я предложила ему приоткрыть одну из дверных ставен — как раз ту, через которую вы вошли.

Ставня оказалась незаперта, и мы прокрались внутрь. В комнате было пыльно и не убрано, но нам было очень хорошо. Мы делали вид, что мы у себя дома…

Внезапно она прервала рассказ и умоляюще посмотрела на мистера Саттертуэйта.

— Все это было так чудесно — как в сказке. И чудеснее всего знаете что? Что это была как бы игра.

Мистер Саттертуэйт кивнул. Он понимал ее, быть может, лучше, чем она понимала сама себя — одинокую испуганную девочку, твердившую себе, что все это просто игра, и ничего, — о чем бы пришлось жалеть, с ней случиться не может.

— Наверное, в нем не было ничего выдающегося. Парень как парень, искал приключений, как все, — но все равно с ним было легко и приятно. И мы продолжали нашу игру.

Она умолкла, снова посмотрела на мистера Саттертуэйта и повторила:

— Мы играли. Понимаете?

Немного помолчав, она продолжила:

— На следующее утро он опять пришел. Я была у себя в спальне и смотрела на него в щель между ставнями. Ему и в голову не пришло, что я в доме. Ведь он думал, что я служанка и живу в деревне. Он стоял в саду и озирался. Накануне он уговаривал меня встретиться с ним еще раз, и я обещала, но на самом деле я и не думала к нему выходить. У него был очень встревоженный вид. Наверное, он волновался, не случилось ли чего со мной. Мне было приятно, что он из-за меня волнуется. Вообще приятно было его видеть…

Она опять помолчала.

— На следующий день он уехал. Больше я его не встречала… А через девять месяцев у меня родился ребенок. Я была на седьмом небе от счастья: оказывается, можно иметь ребенка — и при этом над тобой никто не издевается и не унижает. Я даже жалела, что не спросила имя того молодого англичанина. Я бы назвала сына в его честь. А то ведь несправедливо, думала я: он подарил мне то, чего я желала больше всего на свете, а сам об этом даже не узнает… Хотя, конечно, я понимала, что, скорее всего, он отнесся бы к этому иначе — не так, как я — и что мысль о ребенке вряд ли бы его обрадовала. Я ведь для него была лишь мимолетным развлечением, не более.

— А что ребенок?

— О, это был чудный малыш! Я назвала его Джон… Жаль, что я не могу вам его показать. Ему сейчас двадцать, он учится на инженера. Я люблю его больше всего на свете! Я ему сказала, что его отец умер еще до его рождения.

Мистер Саттертуэйт пристально следил за хозяйкой. Любопытная история, но какая-то словно недосказанная. Всем существом он чувствовал, что должно быть продолжение.

— Двадцать лет — это много, — осторожно сказал он. — Вам не хотелось снова выйти замуж?

Она покачала головой. По загорелым щекам разлился медленный румянец.

— Вам что, хватало ребенка?

Она подняла глаза, и мистер Саттертуэйт с удивлением увидел, что взгляд ее полон нежности.

— Странные вещи происходят на свете, — задумчиво произнесла она. — Очень странные. Наверное, вы даже не поверите… Хотя нет, вы как раз можете поверить. Отца Джона я не любила — во всяком случае, двадцать лет назад. Думаю, я вообще тогда не понимала, что такое любовь. Я, конечно, рассчитывала, что ребенок будет похож на меня. Увы! Ничего от меня в нем не было. Он оказался вылитый отец. И вот — через ребенка — я узнала этого человека, через ребенка полюбила его. И теперь я люблю его и буду любить всегда. Вы скажете, что я просто фантазерка, — но нет! Я его на самом деле люблю. Появись он тут завтра — я сразу узнаю его, хоть мы и не виделись больше двадцати лет. Любовь к нему превратила меня в женщину. Я люблю его, как женщина любит мужчину. С этой любовью я прожила уже двадцать лет, с ней я и умру.

Внезапно она спросила, и в голосе ее слышался вызов:

— По-вашему, я сумасшедшая, что такое говорю?

— Ах, милая вы моя! — сказал мистер Саттертуэйт и снова взял ее за руку.

— Значит, вы меня понимаете?

— Думаю, что да. Но, мне кажется, вы чего-то недоговариваете. Ведь это еще не все? Она нахмурилась.

— Да, не все. А вы мастер угадывать! Я сразу поняла, что от вас ничего не скроешь. Но остального я вам рассказывать не стану — просто потому, что вам лучше этого не знать.

Он внимательно посмотрел ей в глаза, и она не отвела взгляда.

«Сейчас проверим, — сказал он себе. — Все нити в моих руках. Я в этом обязательно должен разобраться! Надо только все расставить по своим местам».

Помолчав, он медленно заговорил:

— Думаю, случилось непредвиденное. Ее веки чуть заметно дрогнули, и он понял, что находится на верном пути.

— Да, после стольких лет случилось что-то непредвиденное, — повторил он. Ему казалось, что он осторожно, ощупью пробирается по темным закоулкам ее души, где она пытается скрыть от него свою тайну. — Сын… Это связано с сыном! Ничто другое не взволновало бы вас так.

По тому, как она затаила дыхание, мистер Саттертуэйт догадался, что нащупал больное место. Он сознавал, что выполняет важную, хотя и не очень приятную миссию. Сидящая напротив женщина сопротивляется, противопоставляя ему свою непреклонную волю. — Ну что ж! Мистеру Саттертуэйту, при всей его кажущейся кротости, тоже упрямства не занимать. К тому же ему помогает святая уверенность человека, делающего нужное, важное дело. В его сознании промелькнула презрительная жалость к тем, кому по долгу службы приходится заниматься раскрытием преступлений. Как они выстраивают версии, как собирают улики, докапываясь до истины, как потом радостно потирают руки в предвкушении скорой разгадки… Ему же единственной подсказкой служит страстное стремление его хозяйки утаить истину: чем ближе он к этой истине подбирается, тем заметнее она нервничает.

— Вы говорите, мне лучше этого не знать? Мне — лучше? И вас это заботит? Надо сказать, вы довольно непоследовательны. Признайтесь, вас ведь не очень смущает, когда посторонний человек испытывает из-за вас некоторую неловкость? Стало быть, дело не только в этом. Может, узнав что-то лишнее, я стану невольным соучастником? Чего — не преступления ли? Но это абсурд! Мысль о преступлении с вами никоим образом не совместима… Разве что речь идет о преступлении особого рода — о преступлении против собственной жизни.

Веки ее дрогнули и опустились. Наклонясь к собеседнице, мистер Саттертуэйт поймал ее запястье.

— Так, значит, вы действительно задумали себя убить?

Она тихонько вскрикнула.

— Господи! Как вы догадались?

— Но почему?! Разве вы устали от жизни? Чушь! Да какая усталость! Вы полны жизни, как никто другой!

Она встала и, отбросив непослушную темную прядь, подошла к окну.

— Хорошо, раз уж вы сами догадались, расскажу остальное. Не надо было вас впускать! Я сразу почувствовала, что вы необыкновенный человек… Да, вы правы, все дело в сыне. Он, конечно, ни о чем не догадывается, но в прошлый приезд он рассказывал мне историю одного своего приятеля, и вот что я поняла. Если он вдруг узнает, что он незаконнорожденный — это его убьет. Ведь он такой гордый! У него есть девушка. Не буду вдаваться в подробности, но скоро он приедет домой и захочет узнать все об отце — согласитесь, родители девушки имеют право знать, с кем хочет связать свою судьбу их дочь. Когда он услышит правду, они с ней наверняка расстанутся, он порвет со своими прежними друзьями, замкнется в одиночестве и в конце концов разрушит свою жизнь. О, я знаю, вы сейчас скажете, что нечего делать из этого такую трагедию и что он еще несмышленый юнец и мало что в жизни понимает. Но стоит ли разбираться во всем этом? Люди таковы, каковы они есть. Да, это убьет его… Но если, незадолго до его приезда, со мною произойдет несчастный случай, горе все спишет. Он, конечно, пересмотрит мои письма, ничего там не найдет и посетует, что я так мало успела ему рассказать. Зато он не узнает правды!.. Так будет лучше всего. За счастье надо платить, а мне в жизни выпало так много счастья! Да и цена, в общем-то, невелика — немного мужества, чтобы сделать последний шаг, потом, возможно, еще минута-другая страданий…

— Но, дитя мое!..

— Не спорьте со мной! — вскинулась она. — Мне не нужны ваши доводы. Моя жизнь — это моя жизнь. До сих пор она была важна для моего сына. Но теперь я ему уже не так нужна. У него будет жена… И его еще сильнее потянет к ней, если меня не будет. Жизнь моя бесполезна — зато смерть может принести пользу. Я имею право распорядиться своей жизнью как мне заблагорассудится.

— Вы уверены?

Суровость его тона несколько озадачила ее.

— Раз моя жизнь никому не нужна, — произнесла она, запнувшись, — а я точно знаю, что это так…

Он снова ее перебил:

— Вы не можете этого знать!

— То есть?

— Слушайте. Приведу вам один пример. Человек приходит в некое место, решив покончить с собой. Но, по случайности, в этот же самый момент в этом самом месте находится другой человек. Самоубийца отказывается от своего плана и, таким образом, остается в живых. И вот один человек спас жизнь другому не потому, что был ему очень нужен или много для него значил, а просто потому, что физически присутствовал в нужный момент в нужном месте. И если вы сегодня решите свести счеты с жизнью, то, возможно, когда-нибудь, лет через пять или семь, кто-то другой погибнет или попадет в беду, потому что в тот момент вас не окажется на месте. Скажем, понесет чья-то лошадь — но, увидев вас на пути, свернет в сторону и не затопчет ребенка, играющего на обочине. Ребенок вырастет и станет великим музыкантом или найдет лекарство от рака… Впрочем, последнее не обязательно: он может просто прожить счастливую жизнь.

Женщина в изумлении смотрела на него.

— Странный вы человек. Говорите такие вещи… мне это и в голову не приходило.

— Вы говорите, что ваша жизнь принадлежит только вам, — продолжал мистер Саттертуэйт. — Но разве вы можете с уверенностью утверждать, что вам не отведена некая роль в самой великой пьесе самого великого драматурга? Возможно, вам предстоит появиться лишь под занавес в маленьком незначительном эпизоде, но от вашего выхода в конечном итоге может зависеть исход пьесы, потому что другой актер, не услышав вашей реплики, тоже не выйдет на сцену — и весь стройный замысел творца рухнет!.. Я допускаю, что вы — лично вы — и впрямь не интересны ни одному человеку на свете, но как лицо, появляющееся в нужный момент в нужном месте, вы можете сыграть очень важную роль.

Все еще не сводя с него глаз, она опустилась на свое прежнее место.

— Чего вы от меня хотите? — просто спросила она. Это была победа мистера Саттертуэйта. Теперь слово было за ним.

— Я хочу, чтобы вы пообещали мне хотя бы одно: не совершать ничего безрассудного в ближайшие двадцать четыре часа.

Некоторое время она ничего не говорила, потом ответила:

— Обещаю.

— Хочу попросить вас еще… кое о чем.

— Да?

— Не запирайте окно и будьте сегодня вечером в той комнате.

Она посмотрела на него озадаченно, но все же кивнула.

— Ну вот, а теперь мне пора! — Чувствуя, что напряжение спадает, мистер Саттертуэйт заторопился. — Благослови вас Господь, милая!

Он вышел из комнаты. Рослая испанка, подававшая им чай, проводила его по коридору до боковой двери и некоторое время с любопытством смотрела вслед.

Когда он вернулся в отель, уже начало темнеть. На террасе перед входом сидел лишь один человек — к нему-то и направился мистер Саттертуэйт. Он очень волновался, сердце его колотилось. Он сознавал, как много от него сейчас зависит. Один неверный шаг…

Однако он постарался как мог скрыть свое волнение и заговорил с Энтони Косденом тоном естественным и небрежным.

— Тепло сегодня, — заметил он. — Я, пока был на утесе, совсем забыл о времени.

— Так вы все это время были там?

Мистер Саттертуэйт кивнул. В эту минуту кто-то вошел в отель, и луч света, отразившись от вращающейся двери, на миг осветил лицо Косдена, полное страдания и бесконечного недоумения.

«Ему совсем плохо, — подумал мистер Саттертуэйт. — Мне на его месте было бы легче. Все-таки работа ума и воображения немало значит — она хоть отчасти смягчает боль. Но тупое, беспросветное, животное страдание — что может быть хуже!»

— После ужина я собираюсь на прогулку, — вдруг хрипло проговорил Косден. — Вы… поняли? В третий раз должно повезти. Только, ради Бога, не вмешивайтесь! Я знаю, что вы желаете добра и всякое такое, но уж увольте! Все равно так будет лучше.

Мистер Саттертуэйт выпрямился.

— Я никогда не вмешиваюсь, — отчеканил он, сформулировав таким образом основной принцип и смысл своего существования.

— Я знаю, что вы думаете… — продолжал Косден, но мистер Саттертуэйт перебил его.

— Прошу меня извинить, но я имею основания в этом сомневаться, — сказал он. — Никто не может знать, что думает другой человек. Некоторые, правда, полагают, что знают, — но они почти всегда ошибаются.

— Ну, возможно, не берусь утверждать, — несколько стушевавшись, пробормотал Косден.

— Содержание наших мыслей принадлежит только нам, — продолжал его собеседник. — И никому не дано указывать, как и о чем нам думать… Но давайте поговорим о чем-нибудь более приятном. Например, о той старой вилле, что стоит на отшибе, вдали от всего света. Бог весть какие тайны кроются за ее сонным очарованием. Сегодня я даже не удержался и подергал одну из ставен…

— Да? — Косден поднял голову. — И она, конечно, оказалась заперта?

— Нет, открыта, — сказал мистер Саттертуэйт и добавил вполголоса: — Третья с краю.

— Что? — воскликнул Косден. — Это же та самая…

Он умолк, но мистер Саттертуэйт успел заметить вспыхнувший в его глазах огонек. Вполне удовлетворенный, он встал и распрощался с собеседником.

Он все-таки немного волновался. Выражаясь театральным языком, он беспокоился, не переврал ли он текст — ведь в этой пьесе ему достались ключевые реплики.

Однако, мысленно проиграв все еще раз, он остался доволен. По дороге на утес Косден непременно захочет проверить, заперта ли ставня. Пройти мимо было бы выше человеческих сил. Раз уж воспоминания двадцатилетней давности привели его сюда, на далекий остров, то эти же воспоминания подтолкнут его к заветной ставне, и тогда… Что тогда?

«Завтра узнаю», — решил мистер Саттертуэйт и пошел переодеваться к ужину.

На другое утро около десяти часов мистер Саттертуэйт снова входил в ворота сада «La Paz». Улыбчивый Мануэль, пожелав ему доброго утра, вручил положенный бутон. Мистер Саттертуэйт заботливо вставил его в петлицу, после чего повернул к дому. Несколько минут он стоял, разглядывая белые стены, увитые лианой с оранжевыми цветами, зеленые облупившиеся ставни. Какая тишина!.. Может, ему все это просто померещилось?

Но в этот момент одна из ставен распахнулась, и в проеме появилась та, чья судьба занимала сейчас мистера Саттертуэйта больше всего, и направилась прямо к нему. Она шла легкой стремительной походкой, чуть покачивая бедрами, — казалось даже, не шла, а летела, подхваченная радостной волной. Да она и сама была похожа на аллегорическую[282] фигуру радости, какие встречаются на фризах[283] старинных домов, — глаза ее сияли, щеки горели. Ни тени колебаний или сомнений. Она подошла к мистеру Саттертуэйту, положила руки ему на плечи и поцеловала, потом еще раз, и еще, и еще, и еще. Позже, при воспоминании об этом, ему представлялись крупные темно-красные розы с нежными бархатистыми лепестками. Горячий вихрь из лета, солнца и пения птиц. Жаркая радость и неведомое прежде ощущение силы.

— Я так счастлива! — сказала она. — Вы чудо! Откуда вы узнали? Как вы могли догадаться? Вы просто добрый волшебник из сказки!

От захлестнувшего ее счастья она какое-то время не могла говорить.

— Мы договорились сходить сегодня в консульство и зарегистрировать наш брак, — сказала она после недолгого молчания. — Когда Джон приедет, его отец будет здесь. Мы скажем, что много лет назад произошло недоразумение. Он не станет задавать лишних вопросов! О, я так счастлива, так счастлива, так счастлива!..

Действительно, счастье вздымалось в ней мощным приливом. Его горячая опьяняющая волна подхватила и мистера Саттертуэйта.

— Энтони узнал, что у него есть сын! Оказывается, это для него такое чудо! А ведь я думала, что ему будет все равно. — Она доверчиво заглянула мистеру Саттертуэйту в глаза. — Удивительно, как все прекрасно и счастливо закончилось, правда?

В эту минуту он ясно видел ее — маленькую девочку, верящую в сказки со счастливым концом, где «двое с тех пор жили долго и счастливо».

Он тихо сказал:

— Если вы наполните счастьем последние месяцы его жизни — это действительно будет прекрасно.

Ее глаза расширились от удивления.

— Послушайте, — сказала она. — Вы что же, думаете, что я дам ему умереть? Теперь, когда он вернулся ко мне через столько лет? Да мало разве людей, от которых доктора давно отказались, а они до сих пор живы? Умереть?.. Ну нет, он не умрет!

Он взглянул на женщину, лучившуюся красотой, силой, энергией и неукротимым мужеством. Да, он тоже слышал, что доктора иногда ошибаются… Кто знает, какую роль в жизни Энтони Косдена может сыграть так называемый субъективный фактор?

— Так вы и правда думаете, что я дам ему умереть? — повторила она, снисходительно усмехнувшись.

— Нет, милая, — очень тихо сказал наконец мистер Саттертуэйт. — Нет, я почему-то так не думаю.

И он пошел по кипарисовой аллее к скамейке над обрывом и увидел там того, кого ожидал увидеть. Мистер Кин, улыбающийся, печальный и непостижимый, как всегда, поднялся ему навстречу.

— Ожидали меня? — поздоровавшись, спросил он.

— Ожидал, — ответил мистер Саттертуэйт. Они сели на скамейку.

— Судя по вашему виду, вам, кажется, опять выпала роль Провидения? — произнес наконец мистер Кин. Мистер Саттертуэйт укоризненно взглянул на него.

— Как будто вам не было известно все с самого начала!

— Ну вот, опять вы обвиняете меня во всеведении, — с улыбкой сказал мистер Кин.

— А если вы ничего не ведали, тогда почему были здесь позавчера вечером — подкарауливали? — парировал мистер Саттертуэйт.

— Ах, вы об этом…

— Да, об этом.

— Я должен был выполнить одну… миссию.

— Что за миссию?

— Помните, вы как-то сами окрестили меня «заступником мертвых»?

— Мертвых? — несколько озадаченно повторил мистер Саттертуэйт. — Я не совсем вас понимаю.

Мистер Кин ткнул длинным тонким пальцем вниз — туда, где у подножия утеса бурлило море.

— Двадцать два года назад здесь утонул мужчина.

— Я знаю. Но я не вижу…

— А что, если этот мужчина все-таки любил свою молодую жену? Любовь способна превратить человека в ангела — или в дьявола… Она по-детски обожала его, но он никак не мог разбудить в ней женщину — и сходил из-за этого с ума. Он терзал ее, потому что любил. Так бывает — и вы не хуже меня это знаете.

— Да, — признал мистер Саттертуэйт, — я сталкивался с чем-то подобным, хотя очень, очень редко.

— Зато вы, наверное, сталкивались с таким явлением, как раскаяние, непреодолимое желание загладить свою вину, чего бы это ни стоило.

— Да, но смерть наступила слишком быстро…

— Смерть! — В голосе мистера Кина послышались явственные нотки презрения. — Но ведь вы верите в жизнь после смерти? Так можете ли поручиться, что те же самые страсти и желания, которые управляют людьми здесь, не движут ими и в той, другой жизни? И если желание очень, очень сильно — найдется и посредник, который поможет его осуществить.

Голос его стал постепенно затихать, словно удаляясь.

Мистер Саттертуэйт поежился и встал.

— Мне пора возвращаться в отель, — сказал он. — Если нам по пути.

Но мистер Кин покачал головой.

— Нет, — ответил он. — Я вернусь той же дорогой, какой пришел.

Взглянув через плечо, мистер Саттертуэйт успел увидеть, как его друг подходит к обрыву.


1930 г.


Улица Арлекина

Мистер Саттертуэйт так до конца и не понимал, что заставляет его ездить к Денменам. То были люди не его круга. Они не принадлежали ни к высшему свету, ни к артистической элите — словом, самые заурядные обыватели. Мистер Саттертуэйт познакомился с ними в Биарицце и принял их приглашение. Приехав в гости, он тут же смертельно заскучал, однако вскоре почему-то приехал опять и вот теперь едет снова.

Почему? — спрашивал он себя двадцать первого июня, выезжая из Лондона на своем «роллс-ройсе».

Джону Денмену, человеку солидному и в деловом мире весьма уважаемому, было около сорока. Ничто не сближало его с мистером Саттертуэйтом — ни общество, в котором они общались, ни, тем более, взгляды на жизнь. В сфере своей деятельности он, пожалуй, был весьма неординарным человеком, однако вне ее был малоинтересен и начисто лишен воображения.

«Зачем я туда еду?» — опять спросил себя мистер Саттертуэйт, и единственный пришедший на ум ответ показался ему столь туманным и незначительным, что он почти не удостоил его вниманием. Ответ этот заключался всего-навсего в следующем: его заинтересовала одна из комнат большого добротного дома Денменов, а именно гостиная миссис Денмен.

Нельзя сказать, чтобы она выражала индивидуальность своей хозяйки. Точнее, насколько мистер Саттертуэйт мог судить, — у этой женщины не было индивидуальности. Ему вообще до сих пор не встречались лица, до такой степени лишенные какого бы то ни было выражения. Он знал, что по происхождению она русская. В начале Первой мировой Джон Денмен оказался в России, воевал вместе с русскими, после революции едва успел унести ноги, привез с собой в Англию русскую беженку, оставшуюся без гроша, и, невзирая на недовольство родни, таки женился на ней.

Комната миссис Денмен сама по себе была ничем не примечательна. Она была обставлена крепкой, добротной мебелью стиля «хепплуайт»[284] и подошла бы скорее мужчине, чем женщине. Лишь один предмет в ней решительно не соответствовал остальной обстановке: китайская лаковая ширма с росписью, выполненной в кремовых и розоватых тонах. Таким экспонатом мог бы гордиться любой музей. То была поистине редкостная вещь, мечта коллекционера.

Здесь, на сугубо английском фоне, она казалась совершенно неуместной. Ей бы служить главным украшением комнаты, в которой все прочие детали дополняли бы ее и перекликались бы с ней. И, однако же, мистер Саттертуэйт не мог упрекнуть Денменов в отсутствии вкуса: все остальное в доме было продумано до мелочей, все прекрасно сочеталось между собой.

Мистер Саттертуэйт тряхнул головой. Этот, казалось бы, пустяк почему-то не давал ему покоя. Именно он, и ничто другое, по-видимому, и заставлял мистера Саттертуэйта снова и снова возвращаться в этот дом. Может, эта китайская ширма в английской гостиной — всего лишь женская прихоть? Однако, вспоминая миссис Денмен, флегматичную женщину с несколько резковатыми чертами лица, правильно и без малейшего акцента говорящую по-английски, мистер Саттертуэйт никак не мог связать ее образ с подобными капризами.

Машина наконец подкатила к дому, и мистер Саттертуэйт выбрался из нее, все еще размышляя о загадке китайской ширмы. Дом Денменов назывался «Эшмид» и занимал около пяти акров Мелтонской пустоши, что милях в тридцати от Лондона, на высоте около пятисот футов над уровнем моря. В этих краях оседают люди преимущественно солидные и респектабельные.

Дворецкий встретил мистера Саттертуэйта с надлежащим почтением. Мистер и миссис Денмен в настоящий момент отсутствуют, сообщил он, они на репетиции, но просят мистера Саттертуэйта до их возвращения чувствовать себя как дома.

Мистер Саттертуэйт кивнул и, вняв просьбе хозяев, направился в сад. Рассеянно оглядывая цветочные клумбы, он не спеша брел по тенистой дорожке и вскоре оказался возле каменной ограды с калиткой. Калитка была не заперта, мистер Саттертуэйт шагнул на улицу и огляделся.

Перед ним лежала прелестная улочка — зеленая, тенистая, с высокой живой изгородью по обе стороны — классическая сельская улочка, петляющая то вправо, то влево. Мистер Саттертуэйт припомнил штемпель на конверте: «Эшмид, улица Арлекина» — и местное ее название, когда-то вскользь упомянутое миссис Денмен.

— Улица Арлекина, — тихонько пробормотал он. — Интересно…

Он свернул за угол.

Впоследствии он не раз спрашивал себя, почему, встретив за поворотом своего загадочного друга мистера Арли Кина, он почти не удивился. Они пожали друг другу руки.

— Стало быть, и вы здесь, — сказал мистер Саттертуэйт.

— Да, я тоже в гостях у Денменов, — ответил мистер Кин.

— Вы — в гостях?

— Да. Вас это удивляет?

— Н-не то чтобы… — запнувшись, проговорил мистер Саттертуэйт. — Но мне кажется, вы нигде не гостите подолгу.

— Ровно столько, сколько нужно, — без улыбки сказал мистер Кин.

— Понимаю, — кивнул мистер Саттертуэйт. Несколько минут оба шли молча.

— Эта улочка — она… — начал мистер Саттертуэйт и смолк.

— Она моя.

— Я почему-то так и подумал, — торопливо сказал мистер Саттертуэйт. — Но здесь называют ее еще и по-другому: улица Влюбленных — слышали?

Мистер Кин кивнул.

— Впрочем, — мягко заметил он, — думаю, что улица Влюбленных найдется в каждой деревне.

— Вероятно, — вздохнул мистер Саттертуэйт. Внезапно он почувствовал, что сам он — старомодный, сморщенный, отживший свое человечек — лишний на этой улице, где с обеих сторон буйно разрастается и зеленеет молодая поросль.

— Куда же, интересно, она ведет? — неожиданно для себя спросил он.

— Куда ведет? А вот сюда.

За последним поворотом открылся обширный пустырь, а почти у самых их ног зияла глубокая мусорная яма. Там, на дне, блестели на солнце консервные банки, под ними виднелись, уже не блестящие, ржавые банки, старые ботинки, грязные обрывки газет и всякий ненужный хлам.

— Свалка! — негодующе воскликнул мистер Саттертуэйт и от волнения тяжело задышал.

— Иногда на свалке можно увидеть поистине прекрасные вещи, — усмехнулся мистер Кин.

— Знаю, знаю, — закивал мистер Саттертуэйт и чуть смущенно процитировал: — «И сказал Господь: принесите мне две вещи, самые прекрасные в этом городе…» Помните продолжение?

Мистер Кин кивнул.

Мистер Саттертуэйт перевел взгляд на полуразрушенный домик, прилепившийся над обрывом на самом краю ямы.

— Надо же было кому-то построить дом в таком месте, — заметил он. — Представляю, какой у них был вид из окна.

— Думаю, в те годы свалки еще не было, — возразил мистер Кин. — По-моему, здесь как раз жили Денмены, когда они только-только поженились. Они перебрались в большой дом лишь после того, как родители умерли. А бывший их домик разрушился, когда здесь, на пустыре, начали разрабатывать карьер — но, как видите, так ничего и не разработали.

Они повернулись и пошли в обратную сторону. Мистер Саттертуэйт улыбнулся.

— Наверное, и правда, теплыми летними вечерами по этой улочке, обнявшись, бродят влюбленные…

— Вероятно.

— Влюбленные, — задумчиво повторил мистер Саттертуэйт. В тоне его не было традиционного смущения англичанина, рискнувшего заговорить о любви: очевидно, сказывалось присутствие мистера Кина. — Вы ведь немало сделали для влюбленных, да, мистер Кин?

Тот молча поклонился в ответ.

— Вы спасали их от страданий, более того — от смерти. И даже мертвых умели защитить.

— Все это делали вы — вы, а не я.

— Какая разница! — сказал мистер Саттертуэйт. — Какая разница! — настойчивее повторил он, ибо собеседник молчал. — Просто, — не знаю уж почему, — но вы предпочитаете действовать через меня, моими руками, и никогда не действуете напрямую.

— Иногда бывает, — сказал мистер Кин, и в голосе его послышались какие-то новые, незнакомые нотки.

Мистер Саттертуэйт невольно поежился. «Похолодало, что ли?» — подумал он, однако солнце светило по-прежнему ярко.

В этот момент из-за поворота показалась девушка в розовом ситцевом платье — светловолосая, голубоглазая и очень миленькая. Мистер Саттертуэйт признал в ней Молли Стэнуэлл, которую встречал здесь и раньше. Она приветственно помахала ему рукой.

— Джон с Анной только что вернулись, — издали крикнула она. — Они знали, что вы должны вот-вот приехать, но никак не могли пропустить репетицию.

— А что за репетиция? — спросил мистер Саттертуэйт.

— Сегодня вечером будет маскарад, или не знаю уж, как его назвать, — но с песнями и танцами, как положено. Мистер Мэнли — вы его, кажется, видели, у него тенор — так вот, он будет петь Пьеро, а я Пьеретту. Приедут двое профессиональных танцоров — на роли Арлекина и Коломбины, как вы понимаете… И еще будет большой хор девочек. Леди Рошеймер занималась с деревенскими девчонками — у нее просто талант по этой части. И музыка неплохая, хотя, по-нынешнему, почти без мелодий… Клод Уикем — знаете такого композитора?

Мистер Саттертуэйт кивнул, ибо, как уже говорилось, он знал всех. Он многое знал и о Клоде Уикеме — восходящей звезде в мире музыки, и о леди Рошеймер — дородной еврейке, питавшей слабость к молодым людям от искусства. Он также все знал о сэре Леопольде Рошеймере, который хотел, чтобы его жена была счастлива, но, в отличие от большинства мужей, не мешал ей быть счастливой так, как ей самой хочется.

Клода Уикема они нашли за чаем у Денменов. Он непрерывно что-то говорил, при этом запихивая в рот все без разбору и беспорядочно размахивая длинными белыми руками, которые у него, казалось, сгибались в обе стороны. Глаза композитора близоруко щурились из-за больших очков в роговой оправе.

Джон Денмен, крепкий цветущий мужчина, разве что чуточку расположенный к полноте, тоскливо выслушивал его рассуждения. С появлением двух друзей музыкант переключился на мистера Саттертуэйта как более благодарного слушателя. Анна Денмен тихо сидела за чайником. Лицо ее, как всегда, ничего не выражало.

Мистер Саттертуэйт украдкой взглянул на хозяйку. Высокая, худощавая, даже чересчур. У нее были черные волосы с пробором посередине, широкоскулое лицо без тени косметики, обветренная кожа, — видно, что эта женщина не привыкла с утра до вечера заниматься своей наружностью. С виду безжизненная, неподвижная, как манекен, — и все же…

«У нее совсем не простое лицо, — подумал мистер Саттертуэйт. — В нем что-то есть… Есть — и в то же время нет! Что-то тут не так! Что-то не так».

— Прошу прощения, что вы сказали? — спросил он у Клода Уикема.

Клод Уикем, обожавший звук собственного голоса, с удовольствием начал свою тираду сначала.

— Россия, — заявил он, — вот единственная страна в мире, достойная внимания. Они не побоялись, пошли на эксперимент! Да, пусть это был эксперимент над человеческими жизнями — но ведь эксперимент же! И это прекрасно!.. — Он затолкал в рот бутерброд целиком и тут же закусил его шоколадным эклером, которым только что оживленно размахивал. — Взять хотя бы русский балет, — с набитым ртом продолжал он. Тут, вспомнив о хозяйке, он обернулся к ней. Вот что она, к примеру, думает о русском балете?

Этот вопрос, очевидно, был всего лишь прелюдией к пункту более важному, а именно к тому, что сам Клод Уикем думает о русском балете, однако ответ ее оказался столь неожиданным, что оратор начисто сбился с мысли.

— Я его ни разу не видела.

— Что?! — Он уставился на нее, открыв рот. — Но… Как же…

— Я сама танцевала до замужества, — тем же монотонным, невыразительным голосом продолжала она. — А теперь…

— Не вариться же, право, всю жизнь в одном котле! — вставил ее муж.

— Балет! — Она повела плечом. — Я знаю все его секреты. Он мне неинтересен.

— О!..

Клоду Уикему понадобилось некоторое время, чтобы вновь обрести свой апломб, после чего он продолжил прерванные рассуждения.

— Кстати, о человеческих жизнях, — сказал мистер Саттертуэйт, — и об экспериментировании над ними. Все-таки этот эксперимент дорого обошелся России!

Клод Уикем круто развернулся в его сторону.

— Я знаю, кого вы сейчас вспомнили! — вскричал он. — Карсавину! Бессмертную, единственную Карсавину! Вы видели, как она танцевала?

— Трижды, — сказал мистер Саттертуэйт. — Два раза в Париже и один в Лондоне… Ее невозможно забыть!

Он произнес это чуть ли не с благоговением.

— Я тоже видел ее на сцене, — сказал Клод Уикем. — Мне было десять лет, и дядя как-то взял меня с собой в театр. Она была божественна! Я буду помнить ее до конца дней своих!.. — И он в сердцах зашвырнул в клумбу недоеденную булочку.

— В одном берлинском музее есть ее статуэтка, — сказал мистер Саттертуэйт. — Отличная работа, передает ощущение этой ее необыкновенной хрупкости — будто она может рассыпаться от одного-единственного прикосновения. Я видел, как она танцевала в «Лебедином озере», видел ее Коломбину и умирающую нимфу…[285] — Он помолчал, качая головой. — Это была гениальная балерина! Пройдут годы и годы, прежде чем родится другая такая… И ведь она была еще так молода! А погибла нелепо и бессмысленно в первые же дни революции.

— Безумцы! Дураки! Обезьяны!.. — захлебываясь чаем, рычал Клод Уикем.

— Я училась вместе с Карсавиной, — сказала миссис Денмен, — и довольно хорошо ее помню.

— Она была… прекрасна, да? — спросил мистер Саттертуэйт.

— Да, — тихо сказала миссис Денмен. — Она была прекрасна.

Когда Клод Уикем наконец отбыл, Джон Денмен вздохнул с таким облегчением, что его жена рассмеялась.

— Я вас понимаю, — кивнул мистер Саттертуэйт. — Но, несмотря ни на что, этот юноша умеет писать настоящую музыку.

— Да? — сказал Денмен.

— Несомненно. Другое дело, надолго ли его хватит.

— То есть? — не понял Денмен.

— К нему слишком рано пришел успех — юношам это, как правило, вредит. Я не прав? — Он обернулся к мистеру Кину.

— Вы всегда правы, — сказал мистер Кин.

— Пойдемте в мою комнату, — пригласила миссис Денмен. — Там нам будет удобнее.

Она первая направилась к лестнице, остальные последовали за ней.

При виде китайской ширмы у мистера Саттертуэйта перехватило дыхание. Он поднял глаза и обнаружил, что миссис Денмен наблюдает за ним.

— Вы, говорят, всегда правы, — задумчиво кивнув, проговорила она. — Что вы скажете о моей ширме?

В ее вопросе ему вдруг послышался некий потаенный смысл, и, отвечая, он слегка волновался.

— Она… — он запнулся, подыскивая слова, — восхитительна. Более того, она бесподобна.

— Вы правы! — Сзади подошел Денмен. — Мы ее купили вскоре после нашей женитьбы. Она досталась нам за десятую часть настоящей стоимости, и все равно нам пришлось потом год выкарабкиваться из долгов. Помнишь, Анна?

— Да, — сказала миссис Денмен. — Помню.

— Собственно говоря, нам вообще не стоило ее покупать — во всяком случае, тогда. Теперь, конечно, другое дело. На днях на аукционе Кристи распродавали прекрасные китайские вещицы, тоже лаковые. Как раз то, что надо для этой комнаты — можно было бы обставить ее всю в китайском стиле, а старую мебель убрать. Так представьте, Саттертуэйт, моя жена даже слышать об этом не захотела!

— Мне нравится моя комната именно такой, — сказала миссис Денмен и посмотрела на мужа.

Мистеру Саттертуэйту опять почудилось, что эти слова — и этот взгляд — таят в себе некий скрытый смысл, но он опять не смог его разгадать. Оглядевшись, он впервые обратил внимание на то, что в комнате нет ничего личного — ни фотографий, ни цветов, ни безделушек — вообще никаких признаков того, что она принадлежит живому человеку. И если бы не китайская ширма, так явно ни с чем не вязавшаяся, ее можно было бы принять за образец меблировки гостиной в каком-нибудь мебельном магазине.

Когда он поднял глаза, хозяйка, чуть наклонясь вперед, смотрела на него с улыбкой.

— Слушайте, — сказала она. На секунду в ней проступило что-то не английское, чужестранное. — Говорю это вам, потому что вы поймете. Когда мы покупали эту ширму, мы платили за нее не только деньгами — любовью. Мы любили ее за то, что она была такая восхитительная и бесподобная — и ради этой своей любви отказывались от многого другого, в чем мы тогда очень нуждались — и чего у нас не было… А за те китайские вещицы, о которых говорит Мой муж, мы можем заплатить только деньгами — потому, что больше у нас ничего нет.

Денмен рассмеялся.

— Ну, как знаешь, — сказал он, однако тон его выдавал легкую досаду. — Все равно среди английской мебели она не смотрится. Мебель, конечно, хорошая, добротная и настоящая — как-никак, «хепплуайт», а не какая-нибудь подделка! — но в общем-то ничего особенного.

Она кивнула.

— Особенного ничего. Добротная, настоящая и английская, — тихо произнесла она.

Мистер Саттертуэйт пристально взглянул на нее. Кажется, он начинает улавливать за ее словами упрямо ускользающий смысл. Английская мебель… Яркая красота китайской ширмы… Ах нет, он снова упустил нить.

— На улице мне встретилась мисс Стэнуэлл, — заметил он между прочим. — Она сказала, что собирается петь Пьеретту в вашем сегодняшнем представлении.

— У нее, кстати, отлично получается, — сказал Денмен.

— У нее смешные ноги, — сказала Анна.

— Глупости! — оборвал ее муж. — Все женщины одинаковы, Саттертуэйт, — не выносят, чтобы при них хвалили другую. А Молли девушка красивая — так что, понятно, каждая женщина норовит вонзить в нее жало.

— Я говорила о том, как она танцует, — чуть удивленно сказала Анна Денмен. — Да, она очень хорошенькая, но ужасно смешно перебирает ногами. И не пытайтесь меня переубедить — слава Богу, я кое-что в этом понимаю.

Мистер Саттертуэйт тактично вмешался.

— Насколько я понял, к вам приезжают настоящие танцоры?

— Да, ведь в спектакле есть чисто балетные сцены. Князь Оранов должен привезти их на своей машине.

— Сергей Оранов?

Это Анна Денмен удивленно подняла голову.

— Ты знаешь его? — обернулся к ней муж.

— Да, знала… В России.

Джон Денмен, как показалось мистеру Саттертуэйту, забеспокоился.

— А он тебя узнает?

— Да. Он меня узнает.

Она тихо и торжествующе засмеялась. Странно, но теперь в ней не было ничего от безжизненного манекена. Она без смущения смотрела на мужа, затем сказала:

— Значит, танцоров привезет Сергей. Что ж, он всегда увлекался балетом.

— Понятно, — резко сказал Джон Денмен и, повернувшись, вышел ит комнаты.

Мистер Кии последовал за ним. Анна Денмен прошла к телефонному аппарату, сняла трубку и назвала номер. Мистер Саттертуэйт собирался незаметно уйти, но она сделала ему рукой знак остаться.

— Я могу поговорить с леди Рошеймер? Ах, это вы! Это Анна Денмен. Скажите, князь Оранов еще не приехал?.. Что?.. Что?! О Боже! Какой ужас!..

Некоторое время она слушала, потом тихо повесила трубку и обернулась к мистеру Саттертуэйту.

— С ними произошел несчастный случай. Да и неудивительно, раз Сергей был за рулем! Он, видимо, ничуть не изменился за эти годы… Балерина не сильно пострадала, у нее только ушибы, но она слишком взволнована и не сможет сегодня танцевать. А у ее партнера сломана рука. Сам Сергей в порядке — воистину черт бережет своих.

— А как же сегодняшний спектакль?

— Да, вы правы, друг мой!.. Придется это решать. Анна села на стул и задумалась. Лишь через некоторое время она подняла глаза на своего гостя.

— Я плохая хозяйка, мистер Саттертуэйт, — совсем вами не занимаюсь.

— Уверяю вас, в этом нет необходимости! Хотя… Мне хотелось бы вас кое о чем спросить.

— Да?

— Откуда вы знаете мистера Кина?

— Он часто бывает здесь, — медленно проговорила она. — Кажется, у него тут неподалеку какие-то владения.

— Да, он мне сегодня говорил…

— Он… — Она замолчала. Глаза хозяйки и гостя встретились. — Думаю, что вы лучше меня знаете, кто он такой, — закончила Анна Денмен.

— Я?

— А разве нет?

Мистер Саттертуэйт опять ощутил беспокойство. Эта женщина определенно вносила разлад в стройную гармонию его души. Она, казалось, ждала от него каких-то признаний, к которым он еще не был готов.

— Да, знаете, — повторила она. — Думаю, вы почти все знаете, мистер Саттертуэйт.

Лесть всегда опьяняла мистера Саттертуэйта, однако на сей раз слова хозяйки его почему-то не тронули. Он смиренно покачал головой.

— Что может знать человек? — сказал он. — Немного. Почти ничего.

Она молча кивнула в ответ и вскоре, не глядя на него, заговорила задумчиво, словно сама с собой.

— Если я вам что-то скажу — вы не будете смеяться? Впрочем, нет, вы не будете… Представьте себе, что вам, для того чтобы заниматься своим… делом, своим ремеслом, пришлось бы вообразить нечто такое, чего на самом деле не существует, — вообразить некоего человека. Вы понимаете, это всего лишь выдумка, полет фантазии, не более. Но однажды…

— Что — однажды?

Мистер Саттертуэйт почувствовал живейший интерес.

— Однажды ваша фантазия оживает! То, что вы раньше себе лишь представляли, чего на самом деле не может быть, оказывается реальностью… Что это, безумие? Скажите мне, мистер Саттертуэйт, безумие это — или вы тоже верите, что такое возможно?

— Я… — По какой-то непонятной причине он не мог выдавить из себя ни звука. Слова как будто прилипли к гортани.

— Впрочем, все это глупости, — сказала Анна Денмен и стремительно вышла из комнаты, оставив мистера Саттертуэйта наедине с его невысказанным ответом.

Когда он спустился к ужину, миссис Денмен беседовала с гостем — высоким темноволосым мужчиной средних лет.

— Князь Оранов — мистер Саттертуэйт.

Они поклонились друг другу. У мистера Саттертуэйта мелькнула мысль, что его появление, кажется, прервало какой-то разговор, который уже не возобновится. Однако никакой неловкости из-за этого не возникло. Русский гость легко и естественно рассуждал о близких и понятных мистеру Саттертуэйту вещах. У него был прекрасный художественный вкус, а вскоре к тому же выяснилось, что у них с мистером Саттертуэйтом много общих знакомых. Появился Джон Денмен, и разговор перекинулся на более конкретные вопросы. Оранов выразил свое сожаление по поводу несчастного случая.

— И все-таки знаете — я не виноват! Я люблю ездить быстро — что верно, то верно, — но я неплохо вожу. Просто так уж вышло. Судьба!.. — Он пожал плечами. — Все под Господом ходим!

— Это в вас говорит русский характер, Сергей Иванович, — заметила миссис Денмен.

— А в вас откликается, Анна Михайловна, — парировал гость.

Мистер Саттертуэйт обвел глазами всех троих. Джон Денмен держится отчужденно. Светлые волосы, бледное лицо — типичный англичанин. Двое других до странности похожи друг на друга — оба худощавые, смуглые, темноволосые… Эта сцена что-то ему напоминает, но что? А, вспомнил! «Валькирия»[286], первый акт. Зигмунд и Зиглинда, такие похожие друг на друга — а рядом, словно чужой, Хундинг. В голове мистера Саттертуэйта зашевелилась догадка: так вот почему мистер Кин сегодня здесь?.. Он твердо верил: где появляется мистер Кин, там неизбежно что-то произойдет. Что ж, стало быть, намечается банальный любовный треугольник?..

Мистер Саттертуэйт почувствовал смутное разочарование. Пожалуй, он ожидал большего.

— Как вы договорились, Анна? — спросил Денмен. — Спектакль, вероятно, придется отложить? Я слышал, ты звонила Рошеймерам?

Она покачала головой.

— Нет. Ничего откладывать не будем.

— Но как же — без балета?..

— Ты прав, Джон, Арлекинады без Арлекина с Коломбиной, конечно, не получится, — суховато согласилась Анна Денмен. — Коломбину станцую я.

— Ты? — Он был явно удивлен и, как показалось мистеру Саттертуэйту, даже раздосадован. Она спокойно кивнула.

— Не беспокойся, Джон, я тебя не подведу. Ты забываешь — все-таки это была моя профессия.

«Какая сложная штука человеческий голос, — подумал мистер Саттертуэйт. — Одно говорит, другое недоговаривает. Знать бы что!»

— Ладно, — нехотя согласился Джон Денмен. — Это решает половину проблемы. Но как насчет второй половины? Где ты найдешь Арлекина?

— А я его уже нашла. Вот он!

И она указала рукой на дверь, где как раз в этот момент появился мистер Кин. Он улыбнулся ей в ответ.

— Боже правый, Кин! — воскликнул Джон Денмен. — И вы туда же! Ни за что бы не подумал, что вы что-нибудь в этом смыслите!..

— Мистер Кин может представить рекомендации знатока, — сказала Анна. — За него поручится мистер Саттертуэйт.

Она улыбнулась мистеру Саттертуэйту, и тому волей-неволей пришлось что-то отвечать.

— Да-да, я ручаюсь за мистера Кина, — растерянно забормотал он.

Денмен переключился на другие вопросы:

— После спектакля будет костюмированный бал. Вот еще морока! Придется ведь и вас во что-нибудь нарядить, Саттертуэйт.

Тут уж мистер Саттертуэйт решительно замотал головой.

— Думаю, мой почтенный возраст меня извинит. — Но тотчас у него возникла блестящая мысль, и он накинул на руку салфетку. — Перед вами, господа, немолодой лакей, знававший лучшие времена! — И рассмеялся.

— Что ж, неплохое занятие, — заметил мистер Кин. — Можно многое увидеть.

— А мне придется напялить какое-нибудь дурацкое тряпье, — обреченно произнес Денмен. — Слава Богу, сегодня хоть не жарко… Ну, а вы? — Он взглянул на Оранова.

— У меня с собой костюм Арлекина, — сказал князь и на секунду задержал взгляд на лице хозяйки.

Последовала неловкая пауза — или, возможно, она лишь показалась неловкой мистеру Саттертуэйту.

— Этак, пожалуй, мы все втроем можем нарядиться Арлекинами! — рассмеялся Денмен. — У меня тоже есть старый костюм Арлекина. Мне сшила его жена вскоре после свадьбы, тоже для какого-то маскарада. — Он оглядел собственную грудную клетку. — Правда, я не очень уверен, что смогу теперь в него влезть.

— Да, — сказала его жена. — Ты уже не сможешь в него влезть. — И снова тон ее говорил гораздо больше, чем слова. Она взглянула на часы.

— Если Молли сейчас не появится, не будем больше ждать.

Но в этот момент дворецкий сообщил, что девушка здесь. Она уже переоделась в свое белое с зеленым платье Пьеретты. «Что ж, оно ей к лицу», — подумал мистер Саттертуэйт.

Молли была полна энтузиазма по поводу своего предстоящего выступления.

— Я так волнуюсь! — объявила она, когда после обеда подали кофе. — А вдруг я забуду слова? Или у меня голос задрожит?

— У вас прелестный голос, — сказала Анна. — Я бы на вашем месте о нем не беспокоилась.

— А я все равно беспокоюсь! Хорошо, хоть о танцах не нужно переживать: в конце концов, в собственных ногах мудрено запутаться, ведь правда?

Вопрос был обращен к Анне, но та лишь посоветовала ей:

— Спойте что-нибудь мистеру Саттертуэйту. Вот увидите, он вас успокоит.

Молли прошла к пианино и запела старинную ирландскую балладу. В гостиной зазвенел ее свежий мелодичный голосок.

«Ax, милая Шийла, что смотришь в огонь так уныло, Скажи мне, моя смуглянка, скажи, кого ты там видишь?»

— «Того, кто меня любит, и того, кто меня разлюбит. И за ними тень еще одного — того, кто меня погубит…»

Песня продолжалась. Когда Молли кончила петь, мистер Саттертуэйт ободряюще закивал.

— Миссис Денмен права: у вас прелестный голос, может быть, не хватает техники, зато сколько чувства, непосредственности..

— Верно! — согласился Джон Денмен. — Так что вперед, Молли, и не трусь! И вообще, пора уже нам отправляться к Рошеймерам.

Все разошлись по своим комнатам — переодеться. Решили идти пешком, благо вечер был восхитительный, а до дома Рошеймеров не больше двухсот ярдов Мистер Саттертуэйт ненадолго остался в гостиной вдвоем со своим другом.

— Странная вещь, — начал он, — но ее песня почему-то напомнила мне о вас. «И за ними тень еще одного…» В этом есть какая-то тайна, а сталкиваясь с тайной, я всякий раз думаю о вас.

— Неужто я такой таинственный? — улыбнулся мистер Кин.

Мистер Саттертуэйт убежденно закивал.

— Даже очень. Представьте, до сегодняшнего дня я и не подозревал, что вы профессиональный танцор!

— Правда? — сказал мистер Кин.

— Вот послушайте! — сказал мистер Саттертуэйт и тихонько напел любовную тему из «Валькирии». — Вот что крутилось у меня в голове, когда я за обедом наблюдал за этой парочкой!

— За какой парочкой?

— Как — за какой? За князем Орановым и миссис Денмен. Вы разве не заметили, как она сегодня преобразилась? В ней… В ней будто ставни внезапно распахнулись, и показался свет…

— Да, — сказал мистер Кин. — Вполне возможно.

— Сюжет давно известный, — заметил мистер Саттертуэйт. — Разве не так? Этих двоих слишком многое объединяет. Они из одного и того же мира, к ним приходят одинаковые мысли, одинаковые сны… Нетрудно догадаться, как все получилось. Десять лет назад Денмен был, вероятно, молод, смел, хорош собою — одним словом, фигура вполне романтическая. К тому же он спас ей жизнь — так что, думаю, все произошло само собой. А что теперь? Теперь он сорокалетний мужчина, респектабельный и вполне добропорядочный, но — как бы это сказать?.. Ничего особенного. Примерно как его хваленая хепплуайтовская мебель, «английская и добротная». Он такой же заурядный англичанин, как эта хорошенькая девушка с ее непоставленным, но звонким голоском… Ах, мистер Кин, можете улыбаться, но вы не станете отрицать, что я прав!

— Я ничего не отрицаю В том, что вы видите, вы всегда правы. И все же…

— Все же что?

Мистер Кин склонился к собеседнику, и его темные печальные глаза встретились с глазами мистера Саттертуэйта.

— Неужели жизнь вас так ничему и не научила? — едва слышно выдохнул он.

Этот разговор оставил мистера Саттертуэйта в таком смущении и в такой задумчивости, что, когда он наконец выбрал для себя подходящий галстук и спустился вниз, выяснилось, что остальные, не дождавшись его, уже ушли. Он прошел через сад и уже ступил было за знакомую калитку, когда прямо перед собой, на залитой лунным светом улочке, увидел мужчину и женщину, слившихся в объятьях.

В первую секунду он подумал…

Но потом он разглядел. Это были Джон Денмен и Молли Стэнуэлл. До его слуха донесся хриплый, страдающий голос Денмена:

— Я не могу жить без тебя… Что нам делать?

Мистер Саттертуэйт развернулся, чтобы тихо уйти, но чья-то рука легла ему на плечо. У калитки рядом с ним оказался еще кто-то, кто тоже все видел.

Ему довольно было раз взглянуть на ее лицо, чтобы понять, как глубоко он заблуждался во всех своих выводах.

Она крепко вцепилась в его плечо и не разжимала пальцев, пока те двое не ушли и не скрылись за поворотом. Потом он услышал собственный голос как бы со стороны. Он говорил ей что-то утешительное, бормотал какие-то глупости, просто смехотворные рядом с муками, которые он угадывал за ее молчанием. Она произнесла всего несколько слов.

— Пожалуйста, — сказала она, — не оставляйте меня.

Мистер Саттертуэйт был очень растроган. Стало быть, и он кому-то нужен. И он продолжал говорить нелепые, ничего не значащие слова, потому что это все же было лучше, чем ничего не говорить. Они вместе дошли до дома Рошеймеров. Пальцы ее то и дело сжимались на его плече, и он видел, что она рада его обществу. Она убрала руку, только когда они уже совсем пришли.

— А теперь, — сказала она, высоко подняв голову — я буду танцевать. Не бойтесь за меня, друг мой. Я буду танцевать!

И, круто повернувшись, она ушла. Мистера Саттертуэйта перехватила леди Рошеймер, вся в заботах и в бриллиантах, и передала его Клоду Уикему.

— Это провал! Полный провал! Проклятье, каждый раз одно и то же! Все эти деревенские клуши воображают, что умеют танцевать… Со мной даже никто не посоветовался!.. — Он наконец нашел слушателя, который кое-что понимает в искусстве, и теперь говорил и говорил не умолкая. Эта необузданная вакханалия жалости к самому себе прервалась лишь с первыми звуками музыки.

Мистер Саттертуэйт отбросил все посторонние мысли и был теперь только настороженным критиком. Уикем, конечно, невыносимый дурак, но он умеет писать музыку легкую, нежную, таинственную, как сказочная паутина, и при этом без тени слащавости.

Декорации были прелестные: леди Рошеймер никогда не скупилась для своих протеже. Сцена выглядела как настоящий кусочек Аркадии, световые эффекты придавали действу требуемый оттенок нереальности.

На сцене, как в незапамятные времена, танцевали два персонажа. Изящный Арлекин в маске взмахивал волшебной палочкой, блестки на его костюме переливались в лунном свете… Белая Коломбина кружилась, как бессмертная, неувядаемая мечта…

Мистер Саттертуэйт выпрямился в кресле. Однажды он все это уже видел. Да, несомненно…

И вот он уже далеко от гостиной леди Рошеймер — в берлинском музее, возле статуэтки бессмертной Коломбины…

Арлекин с Коломбиной продолжали свой танец. Им принадлежал весь мир, и они танцевали в нем.

Лунный свет. Появляется еще одна фигура. Это Пьеро бредет по лесу и поет, обращаясь к луне. Он видел Коломбину и потерял покой. Двое танцующих исчезают, но Коломбина успевает оглянуться. Она услышала живой голос человеческого сердца.

Пьеро бредет прочь, его песня стихает вдали.

Следующую сцену танцуют деревенские девочки: это пьеро и пьеретты. Появляется Молли в роли Пьеретты. Танцевать она не умеет, тут Анна Денмен права, зато голосок ее свеж и звонок. Она поет «Танцуй, Пьеретта, на лугу».

Хорошая мелодия, одобрительно кивнул мистер Саттертуэйт. Уикем не считал для себя зазорным сочинять время от времени и песенки, коль в них бывала нужда. Искусство деревенских девочек по большей части вызывало у почтенного критика лишь содрогание, однако он по достоинству оценил самоотверженные труды леди Рошеймер.

…Они пытаются втянуть Пьеро в свой танец. Он отказывается и бредет дальше — влюбленный, вечно жаждущий соединиться с предметом своей любви. Вечереет. Танцующие Арлекин с Коломбиной то появляются, то снова исчезают, но пьеро и пьеретты не замечают их: эти двое невидимы для толпы. Наконец все расходятся, утомленный Пьеро засыпает на зеленом берегу. Арлекин и Коломбина танцуют над Ним. Внезапно он просыпается и видит Коломбину. Он упрашивает, уговаривает, умоляет ее…

Она замирает в растерянности. Арлекин манит ее за собой — но она его уже не видит. Она слушает Пьеро, его зазвучавшую с новой силой любовную песню… Она падает в его объятья, занавес опускается.

Второй акт, домик Пьеро. Коломбина сидит у очага. Она кажется бледной и усталой. Она прислушивается — к чему? Пьеро поет ей, он пытается вновь обратить к себе ее сердце и мысли. Сумерки сгущаются. Слышен гром… Коломбина оставляет свою прялку. Она в смятении, она уже не слушает Пьеро. В ней звучит ее собственная музыка — музыка Арлекина и Коломбины… Она очнулась!.. Она все вспомнила.

Раскат грома. В двери стоит Арлекин. Пьеро не видит его, но Коломбина с радостным смехом вскакивает со своего места. К ней подбегают дети, но она отталкивает их. С новым раскатом грома стены рушатся и Коломбина, кружась, уносится в ночь вместе с Арлекином…

…Темнота, и в этой темноте слышна мелодия песенки, которую пела когда-то Пьеретта. Медленно светлеет. Снова домик Пьеро. Пьеро и Пьеретта, седые и состарившиеся, сидят в креслах перед очагом. Звучит счастливая, но приглушенная музыка. Пьеретта кивает в такт. Через окно падает сноп лунного света, и вместе с ним появляется мотив давно забытой песенки Пьеро. Пьеро тревожно вздрагивает во сне.

…Волшебная тихая музыка. Возле домика появляются Арлекин и Коломбина. Дверь распахивается, и Коломбина, танцуя, попадает в дом. Наклонясь над спящим Пьеро, она целует его в губы.

Снова удар грома… Коломбина уже кружится снаружи. В центре сцены освещенное окно, через которое видно, как танцующие фигуры Арлекина и Коломбины медленно растворяются во тьме. Они все дальше, дальше…

Падает бревно. Пьеретта в гневе вскакивает со своего места, бросается к окну и задергивает занавеску. Этим неожиданным диссонансом все заканчивается.

Мистер Саттертуэйт неподвижно сидел среди выкриков и аплодисментов. Наконец он встал и вышел из зала. На пути ему встретилась взволнованная, разгоряченная Молли Стэмуэлл — она принимала комплименты, — потом Джон Денмен, который пробирался сквозь толпу с по-новому горящими глазами. Молли подошла к Джону, но он, едва ли сознавая, что делает, отстранил ее: он искал другую.

— Моя жена… Где моя жена?

— Кажется, она вышла в сад.

Однако отыскал ее в конце концов не он, а мистер Саттертуэйт. Она сидела на каменной скамье под кипарисом. Приблизившись к ней, престарелый джентльмен повел себя по меньшей мере странно. Он встал перед нею на колени и поднес ее руку к губам.

— Ах, — сказала она. — Вам понравилась, как я танцевала?

— Вы танцевали так, как вы танцевали всегда, мадам Карсавина.

Она затаила дыхание.

— Значит, вы догадались?

— На свете есть лишь одна Карсавина — и, однажды увидев, ее уже невозможно забыть… Но почему? Скажите, почему?..

— А что еще я могла сделать?

— То есть?.. Объясните!

— Мне кажется, вы должны понять — вы ведь знаете жизнь. — Она говорила очень просто. Теперь все для нее было просто. — Видите ли, великая балерина может, конечно, иметь друзей, возлюбленных — только не мужа. А Джон… Он ни о чем таком даже слышать не хотел. Он хотел, чтобы я принадлежала ему вся целиком, как никогда не могла бы принадлежать Карсавина.

— Я понимаю вас, — сказал мистер Саттертуэйт. — Я вас понимаю. И вы подчинились?

Она кивнула.

— Вы, должно быть, очень сильно любили, — тихо сказал он.

— Вы так решили, потому что я пошла ради него на такую жертву? — рассмеялась она.

— Не только поэтому. Еще потому, что вы пошли на нее с таким легким сердцем.

— Да… Возможно, вы правы.

— И что же теперь? — спросил мистер Саттертуэйт. Улыбка сошла с ее лица.

— Теперь? — Она немного помолчала, потом, повысив голос, сказала куда-то в темноту: — Это вы, Сергей?

Князь Оранов вышел из-под деревьев на освещенную луной лужайку. Он взял ее за руку и без смущения улыбнулся мистеру Саттертуэйту.

— Десять лет назад я скорбел по Анне Карсавиной, — просто сказал он. — Для меня она была как… мое второе «я». Сегодня я снова ее нашел — и больше уже с ней не расстанусь.

— Ждите меня через десять минут в конце улицы, — сказала Анна. — Я приду.

Оранов кивнул и снова отступил в темноту. Балерина обернулась к мистеру Саттертуэйту. На губах ее трепетала улыбка.

— Друг мой, вы как будто чем-то недовольны?

— Кстати, — не отвечая на вопрос, сказал он, — вы не видели своего мужа? Он искал вас.

Легкая тень пробежала по ее челу, однако голос звучал твердо:

— Что ж… Очень возможно.

— Я видел его глаза. В них… — Он осекся.

Но Анна не дрогнула.

— Ничего удивительного. Волшебная музыка и лунный свет пробудили ушедшие воспоминания… Но это лишь минутная слабость — не более. Скоро пройдет.

— Стало быть, мне не нужно ничего говорить? — Он почувствовал себя старым и утомленным.

— Десять лет я жила с тем, кого любила, — сказала Анна Карсавина. — Теперь я ухожу с тем, кто все эти десять лет любил меня.

Мистер Саттертуэйт ничего не сказал. Ему действительно больше нечего было сказать. К тому же такое решение представлялось ему самым простым… Вот только оно ему почему-то совсем не нравилось… На плечо ему снова легла ее рука.

— Вы правы, друг мой… Но третьего не дано. Каждый хочет повстречать идеальную, вечную любовь. Но звучит музыка Арлекина… Ни один возлюбленный не идеален, потому что все смертны. А Арлекин — он невидим, он всего лишь миф, фантазия, разве только…

— Что? — спросил мистер Саттертуэйт. — Разве только что?

— Разве только имя его — Смерть.

Мистер Саттертуэйт вздрогнул. Она отступила в сторону и растворилась в темноте.

Неизвестно, сколько он так просидел, но внезапно до него дошло, что он теряет драгоценные минуты. Он вскочил и засеменил по дорожке. Он не задумывался, куда направиться: его влекло туда помимо воли.

Выбежав на улицу, он проникся странным ощущением нереальности. Волшебный лунный свет, волшебная ночь… И две фигуры, медленно идущие по улице в его сторону.

Оранов в костюме Арлекина — так мистер Саттертуэйт подумал в первое мгновение. Но когда они проходили мимо него, он понял, что ошибся. Этот стройный силуэт, эта легкая раскачивающаяся походка могла принадлежать лишь одному человеку — мистеру Кину.

Легко, словно не касаясь земли, они прошли дальше по улочке. Вскоре мистер Кин оглянулся, и мистер Саттертуэйт, к своему изумлению, увидел не лицо мистера Кина, а чужое, незнакомое… Хотя нет, не совсем незнакомое. Ах да! Таким, вероятно. Могло быть лицо Джона Денмена до того, как он был избалован и обласкан жизнью. Лицо, в котором горит нетерпение и безрассудство и угадываются черты мальчишки — и возлюбленного…

До него долетел ее счастливый звенящий смех. Он глядел им вслед и видел вдали огни маленького домика над обрывом. Он глядел, глядел и, как во сне, не мог отвести взгляда…

От сна его пробудила чья-то рука. Кто-то, подошедший сзади, схватил его за плечо и развернул к себе лицом. Это оказался Сергей Оранов. Он был бледен и сильно взволнован.

— Где она? Где? Она обещала прийти — но ее нет.

— Мадам только что прошла по этой улице, одна. Это ответила служанка миссис Денмен, стоявшая в тени за калиткой. Она поджидала свою хозяйку с шалью.

— Я стояла тут и видела, как она прошла мимо, — пояснила она.

— Одна? — хрипло спросил мистер Саттертуэйт. — Вы сказали — одна?

Глаза служанки расширились от удивления.

— Ну да! Разве не вы, сэр, только что говорили с ней?

Мистер Саттертуэйт вцепился в руку Оранова.

— Скорее, — прошептал он. — Я… я боюсь. Они вместе поспешили по улочке, князь по дороге торопливо что-то говорил:

— Она удивительное существо. Ах, как она сегодня танцевала! И этот ваш друг — кто он?.. Впрочем, все равно, но он замечательный, прекрасный танцор. Раньше, когда она танцевала Коломбину Римского-Корсакова, она так и не нашла для себя идеального Арлекина. Ни Моргунов, ни Кваснин — никто ей не подходил. И тогда она знаете что придумала? Она мне как-то призналась… Она стала танцевать не с настоящим партнером, а с неким воображаемым Арлекином, которого на самом деле никогда не было. Она говорила, что это сам Арлекин пришел танцевать с ней. Вот эта ее фантазия и делала ее Коломбину такой прекрасной.

Мистер Саттертуэйт кивал. В голове его трепетала одна мысль.

— Скорее, — сказал он. — Мы должны успеть. Обязаны успеть!

Они миновали последний поворот и остановились у глубокой мусорной ямы. В яме они увидели то, чего там прежде не было, — тело женщины. Поза ее была прекрасна. Она лежала с запрокинутой головой, широко раскинув руки. Мертвое лицо в лунном свете сияло победной красотой.

Как из тумана выплыли давешние слова мистера Кина: «на свалке можно увидеть поистине прекрасные вещи»… Теперь-то мистер Саттертуэйт их понял.

Оранов бормотал что-то бессвязное. По его лицу катились слезы.

— Я любил ее. Я всегда любил ее… — Он почти слово в слово повторял то, о чем сегодня думал мистер Саттертуэйт. — Мы с ней были из одного и того же мира. У нас были одинаковые мысли, одинаковые сны. Я любил бы ее всегда.

— Откуда вы знаете?

Князь глядел на него молча, видимо, смущенный резким тоном собеседника.

— Откуда вы знаете? — повторил мистер Саттертуэйт. — Все влюбленные думают так, и все так говорят! Но лишь один…

Обернувшись, мистер Саттертуэйт едва не наткнулся на мистера Кина. В величайшем волнении он схватил своего друга за руку и оттащил в сторону.

— Так это были вы? — сказал он. — Вы только что шли с ней рядом?

Мистер Кин немного помолчал и тихо ответил:

— Считайте так, если вам угодно.

— Но служанка вас не видела!..

— Да. Служанка меня не видела.

— Но я же видел! Как это могло быть?

— Возможно, благодаря цене, которую вы заплатили, вы можете теперь видеть то, чего не видят другие.

Мистер Саттертуэйт с минуту остолбенело глядел на него, потом вдруг задрожал как осиновый листок.

— Где мы? — прошептал он. — Что это за место?

— Я уже говорил вам сегодня: это моя улица.

— Это улица Влюбленных, — сказал мистер Саттертуэйт. — И по ней проходят люди.

— Да, рано или поздно большинство людей проходит по ней.

— И что же они находят в конце?

Мистер Кин улыбнулся и указал на полуразвалившийся домик на краю ямы.

— Свалку — или дом своей мечты… Кто знает? — вкрадчиво сказал он.

Мистер Саттертуэйт внезапно вскинул голову, ему хотелось кричать, протестовать, он чувствовал себя обманутым.

— Но ведь я… — Голос его дрогнул. — Я так и не прошел по вашей улице…

— Вы жалеете об этом?

Мистер Саттертуэйт затрепетал. Его друг вырос, казалось, до неимоверных размеров. Что-то страшное, угрожающее замаячило перед мистером Саттертуэйтом… Удовольствие, скорбь, отчаяние. Его душа, такая маленькая и уютная, в ужасе сжалась.

— Вы жалеете? — повторил свой вопрос мистер Кин. От него повеяло чем-то пугающим.

— Нет, — простонал мистер Саттертуэйт, — н-нет.

И вдруг, овладев наконец собой, крикнул:

— Но я умею видеть. Может, я и в самом деле только зритель Драмы Жизни — но я вижу то, что невидимо для других. Вы же сами только что это сказали, мистер Кин.

Но мистер Кин исчез.


1930 г.


Чайный сервиз «Арлекин»

Мистер Саттертуэйт был вне себя. Сбывались самые его худшие опасения. Самое обидное, он ведь прекрасно знал, что доверять можно только старым машинам: надежным и испытанным. Конечно, у них свои недостатки, но они, по крайней мере, известны, предсказуемы и, как следствие, не фатальны. А эти новые автомобили! Сплошные окошки и куча непонятных приспособлений! Чего стоит одна панель! Блестит, конечно, здорово, но пока разберешься, что там к чему… Руки лихорадочно мечутся между бесчисленными переключателями: противотуманные фары, дворники, глушитель и так далее и тому подобное. При этом все — в самых неожиданных местах. И когда это сверкающее совершенство вдруг выходит из строя, механик флегматично цедит сквозь зубы: «Отличная машина, сэр, просто замечательная! Последнее слово техники. Только еще не обкатана. Я бы сказал, сэр, ха-ха, у нее просто режутся зубки».

Ха-ха. Очень смешно. Ничего себе младенец! Дожив до преклонного возраста, мистер Саттертуэйт вовсе не собирался нянчиться с новорожденными. Если вы покупаете машину, считал он, это должна быть надежная и проверенная машина, уже обкатанная машина, можно сказать, взрослая машина.

Мистер Саттертуэйт ехал за город к друзьям, чтобы провести у них выходные, но, едва его новенькая машина выбралась из Лондона, как мотор начал сдавать и пришлось срочно сворачивать в ближайшую авторемонтную мастерскую — выяснять, что с ним такое.

Пока его шофер неспешно беседовал с механиком, мистер Саттертуэйт, точно тигр, метался поодаль. Вчера он клялся по телефону, что будет ровно в четыре и ни минутой позже: нет ничего хуже, чем откладывать из-за опаздывающего гостя вечерний чай.

Он мрачно хмыкнул и попытался думать о чем-нибудь приятном. Что толку расхаживать взад и вперед, многозначительно поглядывая на часы, и кудахтать, точно снесшая яйцо наседка?

О чем-нибудь приятном… Было ведь что-то такое совсем недавно. Что-то, промелькнувшее за окном… Что-то, что очень ему понравилось и наверняка запомнилось бы, не начнись тогда вся эта суета с машиной.

Что же это было? Слева — нет, кажется, справа. Да, точно справа, они еще ехали тогда по деревне. Как раз проезжали почту. Он еще подумал, что надо бы позвонить Эдисонам предупредить, что опаздывает. Почта как почта. А вот рядом… Соседняя дверь — нет, скорее, через одну. Что-то до боли знакомое. Он еще вспомнил тогда… что же он вспомнил? Господи, вот мучение! Какой-то цвет… даже несколько цветов. Да-да, именно сочетание цветов. И слово. Оно напомнило ему о прошлом. О чем-то очень приятном. Не просто увиденном, а пережитом. Но о чем же, о чем? Где это было? Ответ так и просился на язык. Да повсюду же! На островах, на Корсике; в Монте-Карло, когда он наблюдал, как крупье крутит колесо рулетки; за городом, наконец. В разных-разных местах. С ним еще был кто-то… Да, кто-то еще. Без кого ничего бы и не случилось…

Наконец-то! Он вспомнил. Если бы можно было… Его мысли прервал появившийся шофер. За ним следовал механик.

— Это не займет много времени, сэр, — бодро заявил шофер. — Минут десять — двадцать… Около того.

— Ничего серьезного, — сообщил механик тягучим голосом деревенского жителя. — Просто машина еще не обкатана. Я бы сказал, сэр, ха-ха, у нее режутся зубки.

Мистер Саттертуэйт даже не хмыкнул. Изданный им звук был самым настоящим скрежетом зубовным. Выражение довольно распространенное, но истинное его значение он понял только с годами — когда разболталась верхняя пластинка. Зубы: молочные, потом постоянные, затем больные, под конец и вовсе искусственные, а теперь — вот — машинные. Поистине, вся жизнь вертится вокруг зубов.

— Отсюда до Довертон-Кингсбурна рукой подать, — сообщил шофер, — Возьмите такси, сэр, они здесь есть. А я пригоню машину, как только будет готова.

— Нет! — неожиданно взорвался мистер Саттертуэйт. Его глаза горели, а в голосе звучали такая власть и сила, что механик с шофером невольно попятились.

— Пойду, — уже спокойнее продолжил мистер Саттертуэйт, — прогуляюсь. Когда сделаете, найдете меня в трактире «Арлекин». Мы его проезжали по дороге. Он ведь так называется? — повернулся он к механику.

— Да, сэр, только… Только это не очень хорошее место, — пробормотал тот.

— Тем лучше, — величественно изрек мистер Саттертуэйт и, развернувшись, решительно зашагал прочь.

Оставшиеся проводили его недоуменными взглядами.

— Вообще-то он у меня тихий, — извиняющимся тоном проговорил шофер. — Просто не понимаю, что на него нашло, Лучшим в селении Кингсбурн, определенно, было его название. Остальное представляло из себя маленькую деревеньку с одной улицей, несколькими домами и парой магазинов, причем разницы между всеми этими сооружениями, не считая вывесок, не было ни малейшей. Обычная мирная деревенька. Ни красот, ни достопримечательностей. Естественно, любое яркое пятно сразу бросается в глаза и надолго запоминается. Мистер Саттертуэйт подошел к почте. Ничего особенного: ящик для писем, стандартный набор газет и открыток. Но рядом… Рядом было то, что привлекло его внимание раньше и привело сюда теперь. Трактир «Арлекин». Неожиданно мистер Саттертуэйт занервничал и сам себе удивился. Так разволноваться из-за какого-то там названия! Что-то уж больно впечатлительным стал он под старость. «Арлекин». Ну, собственно, и что?

Механик оказался прав. Внутреннее убранство трактира совершенно не способствовало аппетиту. Пожалуй, там еще можно было перекусить или выпить кофе — но не более того. Мистер Саттертуэйт хотел уже было развернуться и уйти, как что-то привлекло его внимание. Половина помещения была отдана под магазин керамики. Не унылый и серый антикварный магазин с никому не нужными вазочками, пылящимися на стеклянных прилавках, а вполне современный магазин с выходящей на улицу витриной, переливающейся всеми цветами радуги. Среди прочего там красовался чайный сервиз. Большие разноцветные чашки и блюдца: синие, красные, желтые, зеленые, розовые, фиолетовые.

— Настоящий парад красок, — подумал мистер Саттертуэйт.

Так вот что отпечаталось в его памяти, когда они проезжали по этой улице! На ценнике значилось: «Чайный сервиз „Арлекин“.

Ну конечно же: «Арлекин»! Именно это слово он и пытался вспомнить. Веселые цвета, цвета арлекина.

«Уж не знак ли это?» — подумалось вдруг ему.

Знак свыше. Глупо, конечно, но как увлекательно! А вдруг здесь и вправду окажется его старый друг, мистер Арли Кин? Сколько же воды утекло с тех пор, как они виделись в последний раз? Ох, много! Тогда мистер Кин исчез, растворился на неприметной сельской тропинке, которую все называли «Дорогой влюбленных». Мистер Саттертуэйт давно уже привык, что судьба дарит ему одну — иногда две — встречи с мистером Кином в год. В этом году надеяться на встречу, похоже, уже не приходилось.

И тут, в убогом трактире, в глухой деревушке Кингсбурн им вдруг овладело предчувствие, что он может все-таки встретить мистера Арли Кина.

«Глупость какая, — сказал он себе. — Даже странно. Вот уж действительно: с годами начинаешь потихоньку выживать из ума».

Он никогда не скрывал от себя, что ему мучительно недостает мистера Кина, олицетворявшего для него чуть не все лучшее и значительное из прожитой жизни. Ему не хватало этого человека, который мог появиться где угодно, когда угодно, и чье появление всегда означало, что с мистером Саттертуэйтом вот-вот произойдет нечто захватывающее. В общем-то не совсем даже с ним, но что без него никогда бы и не случилось. Это-то и было самое интересное.

Рядом с этим человеком мистер Саттертуэйт чувствовал себя… совсем другим. Благодаря одному только слову, оброненному мистером Кином, ему в голову приходили великолепные идеи. Он начинал замечать, сопоставлять, думать. И, в результате, делать именно то, что единственно и следовало предпринять.

Мистеру Кину стоило только усесться напротив, ласково улыбнуться, и в голове мистера Саттертуэйта начинали роиться мысли и образы, в которых он сам, Саттертуэйт, представал уже совершенно иным. Это был Саттертуэйт, обладающий множеством друзей, среди которых попадались и герцогини, и епископы — и прочие люди с немалым весом в обществе. Саттертуэйт всегда был немножко снобом, и ему льстило общение со знатными семьями, многие века неофициально властвовавшими в Англии. Впрочем, молодые люди, не обладающие весом в обществе, тоже могли рассчитывать на его участие, но для этого они должны были предварительно попасть в беду или влюбиться — в общем, тем или иным образом нуждаться в его помощи. И он, Саттертуэйт, действительно мог им помочь. Благодаря мистеру Кину.

Сейчас же, когда того не было рядом, мистер Саттертуэйт был вынужден, как последний обыватель, разглядывать витрину сельского магазинчика, продающего современный фарфор, чайные сервизы и, разумеется, керамические кастрюльки.

— Ладно, — сказал себе мистер Саттертуэйт, — зайду. Не зря же я тащился в такую даль. Все равно машину будут чинить еще бог знает сколько. Уж наверное, здесь интереснее, чем в мастерской.

Еще раз взглянув на витрину, он неожиданно для себя решил, что это очень хороший фарфор. Качественный и добротный. Как в старину.

Его мысли тут же устремились в прошлое. Герцогиня Лейтская. Старая добрая герцогиня! Как добра она была тогда к своей служанке: они плыли на Корсику, и у несчастной разыгралась морская болезнь. Никогда до этого он не представлял, что эта женщина может быть кротка как ангел. Уже на следующий день к ней вернулся ее буйный нрав, который, кстати сказать, ее домочадцы переносили без единого звука протеста. Мария, Мария. Старая добрая Мария Лейтская… Умерла несколько лет тому назад. Ах, вот оно что! У нее тоже был сервиз «Арлекин». Такие же большие разноцветные чашки. Черные, желтые, красные и мрачноватого, на его взгляд, красновато-коричневого оттенка — ее любимого. У нее даже был рокингемский чайный сервиз с золотой росписью по красновато-коричневому фону.

— Да, — вздохнул мистер Саттертуэйт, — вот это было время! Выпить, что ли, здесь кофе? Разумеется, он на три четверти будет состоять из молока, а остальным окажется сахар, но все лучше, чем ничего.

Он вошел внутрь. Трактир был почти пустым.

— Видимо, — решил мистер Саттертуэйт, — для любителей чая еще не пришло время. Впрочем, оно, похоже, и вовсе уже прошло. Кто теперь пьет чай? Разве что старики, да и те у себя дома. В углу шепталась какая-то парочка, за столиком у стены лениво сплетничали две женщины.

— А я ей говорю, — важно и мрачно изрекла одна из них, — что так не годится. «Я этого не потерплю», — так ей прям и сказала. Вот и Генри со мной согласен.

— Бедный Генри, — подумал мистер Саттертуэйт. — Попробовал бы он не согласиться. На редкость отталкивающая особа. Подружка, впрочем, не лучше.

Он отвернулся и подошел к прилавку магазина.

— Можно взглянуть?

— Конечно, сэр, — услужливо ответила продавщица. — У нас как раз очень хороший товар.

Мистер Саттертуэйт принялся рассматривать разноцветные чашки. Повертел в руках одну, вторую, снял с полки молочный кувшин, полюбовался фарфоровой зеброй; провел пальцем по очень даже недурной пепельнице… Услышав звук отодвигаемых стульев и обернувшись, он увидел, что сельские леди, продолжая сплетничать, расплатились и двинулись к выходу. Как только они вышли, в дверь вошел высокий мужчина в темном костюме и уселся за освободившийся столик спиной к мистеру Саттертуэйту. Со спины человек казался стройным и сильным. Впрочем, из-за скудного освещения трудно было сказать с уверенностью. Обычная фигура, возможно, немного мрачная. Мистер Саттертуэйт снова повернулся к прилавку.

«Надо бы купить что-нибудь, — подумал он, — а то неудобно перед продавщицей».

И в этот момент солнце наконец вышло из-за туч. До этого мистеру Саттертуэйту как-то не приходило в голову, что магазин кажется мрачным из-за недостатка солнечного света. Он вспомнил, что за все время поездки солнце так ни разу и не выглянуло. Теперь же, когда в разноцветное, похожее на церковный витраж, окно ворвались лучи солнечного света, фарфор заиграл всеми цветами радуги.

«Сейчас такие уже почти и не встретишь», — подумал мистер Саттертуэйт, разглядывая окно.

Солнце, залившее трактир, сыграло странную шутку с костюмом сидевшего у стены мужчины, расчертив темную ткань светлыми ромбами красного, синего, зеленого и желтого цвета. И неожиданно для себя мистер Саттертуэйт осознал, что перед ним тот, кого он надеялся найти. Интуиция не подвела его. Теперь он знал, кто сидит за столиком. Знал настолько хорошо, что ему не нужно было даже взглянуть ему в лицо, чтобы убедиться в своей правоте. Он повернулся спиной к прилавку, подошел к столику и, обойдя его, уселся напротив мужчины.

— Доброе утро, мистер Кин, — сказал он. — А я ведь знал, что это вы.

— Вы всегда все знаете, — улыбнулся тот.

— Давненько не виделись, — заметил мистер Саттертуэйт.

— Разве время имеет значение? — осведомился мистер Кин.

— Нет, наверное. То есть конечно нет.

— Позвольте предложить вам что-нибудь прохладительное.

— А оно, думаете, здесь есть? — с сомнением спросил мистер Саттертуэйт. — И только не говорите мне, что пришли сюда за этим.

— Откуда человеку знать, зачем он пришел куда-то?

— Знаете, — улыбнулся мистер Саттертуэйт, — а я уж почти и забыл вашу манеру общаться. Как вы меня вечно подталкиваете и заставляете думать. Или делать.

— Я? Заставляю? Помилуйте! Вы и сами всегда прекрасно знали и что делать, и почему делать именно это.

— Да, но только когда вы были рядом.

— О нет, — небрежно отмахнулся мистер Кин. — Я здесь ни при чем. Вы же знаете: я просто проходил мимо — только и всего. Прохожу и сейчас.

— Мимо Кингсбурна.

— Мимо Кингсбурна. А вот вы — нет. У вас есть цель. Верно?

— Ну да. Собираюсь навестить старого друга — не видел целую вечность. Теперь он уже совсем старик, недавно у него был удар — едва оправился. Так что кто знает…

— Он живет один?

— К счастью, уже нет. Его семья вернулась из-за границы. Точнее, то, что от нее осталось. Так что вот уже несколько месяцев они живут вместе. Знаете, я так рад, что наконец их увижу! Я ведь не всех даже знаю.

— Вы имеете в виду детей?

— И внуков.

Мистер Саттертуэйт вздохнул. На мгновение ему стало жаль, что у него самого нет ни детей, ни внуков, ни правнуков. Обычно он об этом не думал.

— Здесь делают хороший кофе, — сказал мистер Кин. — Действительно хороший. Все остальное, как вы и догадались, лучше не пробовать. Но чашечку хорошего кофе всегда можно выпить, не правда ли? Давайте так и поступим, тем более что вскоре, полагаю, вам придется продолжить свое путешествие.

В дверях появилась маленькая черная собака. Она подошла, села рядом со столиком и посмотрела на мистера Кина.

— Ваша? — спросил мистер Саттертуэйт.

— Да. Это Гермес. Познакомьтесь.

Он погладил собаку по голове.

— Скажи Али, пусть сделает кофе, — проговорил он. Собака направилась к двери и скрылась в подсобке. Послышался отрывистый звонкий лай. В дверях тут же показался смуглый молодой человек в зеленом свитере.

— Кофе, Али, — сказал мистер Кин. — Два.

— По-турецки, если не ошибаюсь? — улыбнулся Али и исчез.

Собака вернулась и устроилась рядом с хозяином.

— Рассказывайте, — начал мистер Саттертуэйт. — Где были, что делали? Что-то давно вас не было видно.

— Но ведь я уже говорил, что время несущественно. Я запоминаю только обстоятельства. Надеюсь, вы тоже не забыли, при каких обстоятельствах мы встречались в последний раз?

— Ужасно, — вздохнул мистер Саттертуэйт. — Не хочется даже вспоминать.

— Вы про смерть? Но она вовсе не обязательно трагедия. Я уже как-то говорил об этом.

— Да, — согласился мистер Саттертуэйт. — Та смерть, о которой мы говорим, может, и не была трагедией. Но все-таки…

— Но все-таки жизнь лучше. Здесь вы, разумеется, правы, — согласился мистер Кин. — Абсолютно правы: жизнь лучше. Никто не хочет, чтобы умирал тот, кто молод, счастлив или мог бы таковым стать. Никто не желает этого. Вот почему мы и должны спасать жизнь, когда предоставляется такая возможность.

— И вы хотите ее мне предоставить?

— Я? Вам?

Длинное печальное лицо Арле Кина осветилось улыбкой.

— Я никогда и ничего не предоставлял вам, друг мой. Вы сами прекрасно знаете, что должны делать, и всегда это делаете. При чем же тут я?

— Э, нет, — возразил мистер Саттертуэйт. — Меня не проведешь. Но все-таки, где вы пропадали все это… что я называю временем?

— Можно сказать: везде и нигде в особенности. Какие-то города, страны, приключения. Но я ведь, как обычно, просто проходил мимо… Скорее, рассказывать должны вы. Нет-нет, не о том, что делали, а о том, что собираетесь… Вот, например, сейчас. Куда вы едете? Кого увидите? Кто они, эти ваши друзья?

— Конечно, я расскажу, и расскажу с удовольствием, поскольку только об этом и думаю. Когда долго кого-то не видишь, всегда волнуешься, как пройдет встреча.

— Конечно, — кивнул мистер Кин.

Появился Али, улыбаясь, поставил перед ними кофе в маленьких чашечках с восточным узором и удалился. Мистер Саттертуэйт с удовольствием сделал первый глоток.

— Сладок как любовь, черен как ночь, горяч как ад. Так, кажется, говорят арабы?

Мистер Кин улыбнулся и кивнул.

— Итак, куда я еду… Ну хорошо, хоть и сомневаюсь, что это имеет какое-то значение. Как я уже говорил, намерен повидать старого друга и познакомиться с его новой семьей. Зовут его Том Эдисон. В юности мы были очень дружны, но потом жизнь, как это бывает, разбросала нас в разные стороны. Он пошел по дипломатической линии, уехал за границу, работал в разных странах. Изредка я ездил к нему в гости, иногда мы встречались, когда он приезжал в Англию. В самом начале карьеры он оказался в Испании и женился там на местной девушке. Такая темноволосая красавица. Пилар ее звали. Он безумно ее любил.

— У них были дети?

— Двое. Обе — дочки. Светленькую, похожую на отца, назвали Лили. Я был ее крестником. Вторая, Мари, была вылитая мать. Впрочем, с детьми я виделся редко. Два или три раза в год устраивал вечеринки в честь Лили, иногда навещал ее в школе. Это был прелестный, совершенно очаровательный ребенок. Она была очень привязана к отцу, а уж тот от нее и вовсе без ума. Потом началась война (не мне вам о ней рассказывать), и мы встречались все реже. Лили вышла замуж за военного, летчика-истребителя. До недавнего времени я даже не знал его имени. Саймон Джиллиат. Командир эскадрильи Джиллиат.

— Он погиб?

— Нет-нет. Жив. Ушел в отставку и вместе с Лили уехал в Кению — как и многие другие. Они обосновались там и жили счастливо. Вскоре у них появился сын, мальчик по имени Роланд. Потом, когда он уже учился в школе в Англии, я видел его пару раз. В последнюю нашу встречу ему было, думаю, лет двенадцать. Славный малыш. Волосы рыжие, как у отца. Безумно хочется посмотреть, что из него получилось. Сейчас ему двадцать три — двадцать четыре. Время летит так быстро…

— Женат?

— Нет. Пока нет.

— Собирается?

— Кажется, да. Том писал о какой-то девушке, кажется, кузине. Ну, а младшая дочь, Мария, вышла за местного врача. Я с ними, к сожалению, так и не сошелся. Умерла при родах. Бабушка назвала ее малышку Инесс. Испанская кровь… Я вас еще не утомил?

— Нет-нет, продолжайте. Все это очень интересно.

— Разве? — удивился мистер Саттертуэйт, с внезапным подозрением всматриваясь в лицо мистера Кина. — Но почему вас так интересует эта семья?

— Просто хочется составить о ней представление.

— Ну что ж. Очи живут, как я уже говорил, в Довертон-Кингсбурне. Их особняк называется так же. Такой красивый старый дом. Впрочем, ничего особенного. Туристов, например, туда не заманишь. Ну, вы понимаете. Именно такой дом строит себе англичанин, хорошо послуживший стране и теперь наслаждающийся заслуженным отдыхом. А Том всегда любил деревню. Он же заядлый рыболов и охотник. Ох, и славно же мы с ним проводили время в юности! А в Довертон-Кингсбурне я мальчишкой проводил все школьные каникулы. До сих пор вспоминаю. Другого такого места нет. И дома тоже. Знаете, каждый раз, подъезжая к нему, я нарочно делаю крюк… Там есть такая большая аллея… И в просвет между деревьями вид совершенно незабываемый. Посидишь у речки, вспомнишь былые деньки. Том всегда был заводилой. Таким и остался. А я… Что я? Обычный холостяк.

— Это совершенно не так, — возразил мистер Кин. — Вы, скорее, друг. Человек, который умеет дружить.

— Хорошо бы. Но, боюсь, вы мне просто льстите.

— Отнюдь. Вы на редкость дружелюбный человек. А для этого нужно не так уж мало: и собственный опыт, и способность им поделиться, и многое-многое другое. О вас, кстати, можно было бы написать целую книгу.

— Только главным героем в ней стали бы вы.

— Вряд ли, — отозвался мистер Кин. — Я всего лишь тот, кто проходил мимо. Не более. Однако же продолжайте.

— Это начинает напоминать настоящую семейную хронику. Так вот, я уже говорил, что мы могли годами не видеться, оставаясь при этом друзьями. Иногда я заезжал к Тому с Пилар — до того, как она умерла. К сожалению, это случилось слишком рано. Навешал Лили, свою крестницу, виделся с Инесс. Тихая скромная девушка, живущая вместе с отцом (вы помните, он доктор) в деревне.

— А ей сейчас сколько?

— Думаю, девятнадцать — двадцать. Надеюсь, мы с ней подружимся.

— Итак, в целом, это счастливая хроника?

— Не совсем. Моя крестница Лили, уехавшая в Кению с мужем, погибла там в автомобильной катастрофе, оставив после себя годовалого Роланда. Саймон, ее муж, был убит горем. Это была по-настоящему счастливая пара. Во второй раз он женился на молодой вдове. Думаю, оно и к лучшему. Она была вдовой командира эскадрильи, его погибшего друга. У нее тоже остался ребенок, примерно того же возраста, что и Роланд, — может, месяца на три постарше. Похоже, второй брак Саймона тоже оказался счастливым. Я, конечно, с ними не виделся, поскольку они продолжали жить в Кении. Мальчиков воспитывали как братьев. В Англии они ходили в одну школу, а каникулы обычно проводили в Кении. Мы много лет не виделись. Потом… Вы же знаете, что произошло в Кении. Некоторым удалось там остаться, многие уехали в Западную Австралию и обосновались там. Некоторые же вернулись домой, в Англию.

Саймон Джиллиат с женой и двумя детьми тоже вынуждены были, уехать из страны, вдруг ставшей для них чужой. Старый Том Эдисон давно уже звал их к себе, и теперь они решили принять его приглашение. И вот они приехали: зять Тома с новой женой и их двое детей — хотя, какие они теперь дети? Молодые люди! Они вернулись, живут все вместе, и они счастливы. Внучка Тома, Инесс Хортон, как я уже говорил, живет в деревне с отцом-врачом и много времени проводит в Довертон-Кингсбурне с дедом. У них прекрасные отношения. Кажется, они все там счастливы. Том уже много раз приглашал меня приехать повидаться с ними. Ну, и вот я наконец сумел выбраться на выходные. Страшновато, конечно, после стольких лет увидеть старого друга… Все думаешь: а вдруг в последний раз? Однако, как я понимаю, сам он не унывает. И потом, я сильно скучаю по Довертон-Кингсбурну: с этим домом у меня связано столько воспоминаний… Если прожил жизнь зря и остался в итоге ни с чем, как это случилось со мной, только и остается, что старые друзья и воспоминания о счастливой юности… Вот только…

— Что такое? Вас что-то тревожит?

— Честно говоря, очень боюсь разочароваться. Вдруг того, что я помню, уже нет? За это время дом мог стать совсем другим: могли пристроить новое крыло, вырубить сад — да мало ли что? Столько лет минуло!

— Думаю, этого не случится, — сказал мистер Кин. — В любом случае, у вас останутся воспоминания. Думаю, это хорошо, что вы туда едете.

— А знаете, что я тут придумал? — воскликнул вдруг мистер Саттертуэйт. — Поедемте со мной! Составьте мне компанию. Поверьте: это совершенно удобно. Том Эдисон — самый гостеприимный человек на свете. Мои друзья — его друзья. Поедемте! Вы просто должны поехать. В конце концов, я настаиваю.

Разволновавшись, он чуть не столкнул со стола чашку и лишь чудом успел ее подхватить.

Услышать ответ ему помешал звон подвешенного над дверью колокольчика. Вошедшая женщина была уже немолода, но все еще привлекательна: каштановые волосы, тронутые сединой, и та изумительно гладкая кожа цвета слоновой кости, которая часто встречается у рыжеволосых женщин с голубыми глазами. Заметно было, что она тщательно следит за фигурой. Окинув посетителей трактира небрежным взглядом, она стремительно направилась к прилавку.

— О! — воскликнула она, не совсем еще отдышавшись. — Вы его еще не продали?

— Сервиз? Да, миссис Джиллиат, вчера как раз привезли новую партию.

— Как удачно. Я все волновалась, что не успею. Даже мотоцикл у мальчиков взяла. Слава Богу, никого из них не было дома. Представляете: сегодня гости, а утром разбивается несколько чашек. Будьте добры, подберите мне синюю, зеленую, ну и, пожалуй, красную. Думаю, этого будет достаточно.

— Конечно, миссис Джиллиат. Прямо беда с этими сервизами. Так трудно подобрать нужный цвет…

Мистер Саттертуэйт с интересом наблюдал за этой сценой. Когда продавщица упомянула имя Джиллиат, он тут же сообразил. Ну конечно! Как он сразу не догадался? Поколебавшись, он поднялся с места и подошел к женщине.

— Простите, — обратился к ней он, — вы ведь миссис Джиллиат из Довертон-Кингсбурна?

— Да. Верил Джиллиат. А вы? — спросила она в свою очередь, нахмурившись.

Мистер Саттертуэйт решил, что она ему нравится. Возможно, лицо слишком уж волевое для женщины, но зато умное. Вот, значит, кто занял место Лили. Не так, конечно, красива, но, бесспорно, хороша. И энергии, ей, кажется, не занимать…

На лице миссис Джиллиат появилась улыбка.

— Ах да, конечно. У Тома же есть ваша фотография. Вы, должно быть, тот самый гость, которого мы ждем. Мистер Саттертуэйт?

— К вашим услугам, — любезно подтвердил тот. — Вы не ошиблись. Кстати, сразу должен извиниться за опоздание. Представляете, сломалась машина, сейчас над ней колдуют в гараже.

— Сочувствую. Но волноваться совершенно не из-за чего. До ужина еще уйма времени, а, если понадобится, мы его и отложим. Я тут случайно. Может, вы слышали… я тут говорила… у нас разбилось несколько чашек, так что пришлось приехать за новыми. Обычная история: стоит пригласить гостей, и непременно произойдет что-нибудь непредвиденное.

— Ваша покупка, миссис Джиллиат, — вернулась продавщица. — Упаковать?

— Да нет, заверните получше в бумагу — и достаточно.

— Если нам по дороге, я вас подвезу, — предложил мистер Саттертуэйт. — Машину вот-вот починят.

— Как мило с вашей стороны. Я бы с радостью, но, понимаете, мотоцикл… Мальчики собирались на нем куда-то вечером. Жутко расстроятся, если не пригнать его обратно.

— О, позвольте представить вам, — спохватился мистер Саттертуэйт. — Мой старый друг, мистер Кин. Случайно встретил его здесь и как раз пытаюсь уговорить поехать со мной. Как вы думаете. Том ведь сможет его устроить?

— О да, разумеется, — ответила Берил Джиллиат. — Уверена, он будет только рад новому знакомству. Или они уже знакомы?

— Нет, — впервые подал голос мистер Кин, — не имею счастья быть знакомым с мистером Эдисоном, хотя много о нем слышал.

— Тогда приезжайте, доставьте нам удовольствие. Мы будем очень рады.

— К сожалению, — ответил мистер Кин, — у меня назначена встреча.

И, посмотрев на часы, добавил:

— На которую, похоже, я уже начинаю опаздывать. Вот так всегда и бывает, когда встречаешь старого друга.

— Пожалуйста, миссис Джиллиат, — сказала продавщица. — Уверена, довезете их в целости.

Берил Джиллиат осторожно положила пакет в сумку и повернулась к мистеру Саттертуэйту.

— Ну, тогда до встречи. Чай подадут не раньше четверти шестого, так что можете не спешить. Очень рада, что наконец-то познакомилась с вами. Столько слышала о вас от Саймона и свекра!

Она небрежно попрощалась с мистером Кином и быстро вышла из магазина.

— Спешит, — заметила продавщица. — Как всегда, впрочем. Просто невероятно, сколько она всего успевает за день.

С улицы донесся треск мотоцикла.

— Интересная женщина, — проговорил мистер Саттертуэйт. — Правда?

— Не без того, — отозвался мистер Кин.

— Так вы едете?

— Я только прохожу мимо, — напомнил мистер Кин.

— Но мы еще увидимся?

— И очень скоро. Вы меня узнаете.

— И вы больше ничего не хотите мне сказать? Объяснить?

— Объяснить что?

— Ну, хотя бы, почему я встретил вас именно сейчас?

— Вы уже столько знаете, — улыбнулся мистер Кин, — что добавить практически нечего. Впрочем, думаю, одно слово может вам пригодиться.

— Какое еще слово?

— Дальтонизм, — ответил мистер Кин, улыбаясь.

— Что-что? — нахмурился мистер Саттертуэйт. — Да нет, я знаю, только никак не могу вспомнить…

— Ну что ж, до свидания, — сказал мистер Кин. — Вон ваша машина.

Обернувшись, мистер Саттертуэйт увидел, что у дверей трактира действительно остановился его автомобиль. Как ни грустно ему было расставаться с мистером Кином, но он не хотел больше заставлять своих друзей ждать.

— Я могу что-то для вас сделать? — грустно спросил он.

— Для меня? — удивленно переспросил мистер Кин. — Разумеется, ничего.

— Возможно, для кого-то другого?

— Думаю, да. Весьма вероятно.

— Кажется, я догадываюсь, о чем вы.

— Очень на это надеюсь. Очень, — сказал мистер Кин. — Помните: я в вас верю. Вы много знаете и способны наблюдать и проникать в суть явлений. И вы нисколько не изменились, уверяю вас.

Его рука на мгновение задержалась на плече мистера Саттертуэйта. Затем он вышел и быстро зашагал по деревенской улице в направлении, противоположном Довертон-Кингсбурну. Мистер Саттертуэйт в свою очередь вышел и сел в машину.

— Надеюсь, проблем больше не будет, — сказал он. Шофер пообещал, что нет.

— Тут уж рукой подать, сэр. Мили три, максимум — четыре. Все идет как по маслу.

Они проехали до конца улицы и свернули на дорогу.

— Три, максимум четыре мили, — зачем-то повторил шофер.

— Дальтонизм, — не слушая его, пробормотал мистер Саттертуэйт.

Слово совершенно ничего ему не говорило, хоть он и чувствовал, что слышал его раньше.

— Довертон-Кингсбурн, — тихонько проговорил он, прислушиваясь к своим ощущениям.

Ничего не изменилось: это название означало для него то же, — что и всегда: место, где тебя ждут и где тебе всегда рады. Куда всегда приятно приехать — даже теперь, когда там нет многих, кого он знал. Но старый Том все еще там. Старина Том. Сразу вспомнились трава, озеро, речка и далекое детство.



Чай пили в саду. Между ливанским кедром и красноватым буком, расположившимся у подножия ведущей с веранды лестницы, накрыли два белых резных столика и расставили плетеные стулья с мягкими разноцветными сиденьями и шезлонги для тех, кто любит устроиться поудобней. Зонтики от солнца отбрасывали на них густую тень.

Солнце начинало уже клониться к закату, смягчая сочную зелень аккуратно подстриженной лужайки и обводя золотой каймой листья старого бука. Огромный кедр величественно раскинул свои ветви на фоне розовеющего неба.

Том Эдисон ждал своего друга, расположившись в большом плетеном кресле. В глаза мистеру Саттертуэйту бросилось, что на его немного отечных подагрических ногах надеты разноцветные тапочки: один красный, другой зеленый.

«Старина Том все такой же, — подумал мистер Саттертуэйт. — Совершенно не изменился».

И тут его осенило. Конечно же, он знал, что означает то слово. Как он мог забыть?

— А я уж думал, ты так никогда и не явишься, старый хрыч, — проворчал Том Эдисон.

Это был статный старик с широким лицом и глубоко посаженными серыми живыми глазами. Широкие плечи говорили о все еще недюжинной силе. Его улыбающееся лицо лучилось радушием.

«Все такой же», — снова подумал мистер Саттертуэйт.

— Будем здороваться сидя, — заявил Том Эдисон. — Чтобы выбраться из этого кресла, мне нужны трость и двое здоровых парней. Ты ведь уже знаком с нашей компанией, так? Саймона, конечно, тоже помнишь?

— Да, разумеется. Столько лет прошло, как мы виделись, а вы практически не изменились, — вежливо обратился мистер Саттертуэйт к Саймону Джиллиату — стройному симпатичному мужчине с копной рыжих волос.

— Жаль, что вы не успели навестить нас в Кении, — сказал тот. — Вам бы понравилось. Там было на что посмотреть. Впрочем, кто знал, что все так обернется? Я-то думал, мои кости останутся в той земле.

— Да у нас и здесь неплохое кладбище, — вмешался Том Эдисон. — И реставраторы до церкви не добрались, и строители пока тоже. Так что места на всех хватит — это вам не город, соседей подкладывать не станут.

— Ну что за мрачные разговоры? — укоризненно перебила его Берил Джиллиат. — А вот и наши мальчики. Вы ведь уже знакомы с ними, мистер Саттертуэйт, правда?

— Боюсь, надо знакомиться заново, — вежливо улыбнулся тот.

Последний раз он видел их, когда забирал из подготовительной школы. Родства между мальчиками не было, но тогда их часто принимали за братьев. Оба рыжеволосые, почти одного роста… Роланд, вероятно, унаследовал цвет волос отца, Тимоти — матери. Друзья не разлей водой.

Теперь же, когда им было, по прикидкам мистера Саттертуэйта, лет двадцать — двадцать пять, отчетливо проявились различия. Роланд совершенно не походил на своего дедушку, как, впрочем, не считая рыжих волос, и на отца. Не был он похож и на Лили, свою мать. Если уж на то пошло, на нее куда больше походил Тимоти. Тот же высокий лоб, светлая кожа, тонкая кость…

— А я Инесс, — раздался приятный глубокий голос. — Вы меня, наверное, уже и не помните. Так давно это было…

«Красивая девушка, — решил мистер Саттертуэйт. — Смуглая-то какая!»

Он вспомнил, как много лет назад был шафером на свадьбе Тома Эдисона и Пилар.

«Испанская кровь заговорила, — подумал он. — Да, тут не ошибешься. Этот горделиво вскинутый подбородок, смуглая кожа, аристократизм».

Ее отец, доктор Хортон, стоял рядом. Этот сильно сдал со времени их последней встречи.

«Приятный, доброжелательный человек. И врач хороший. Скромный, надежный. Очень привязан к дочери, — подумал мистер Саттертуэйт. — Сразу видно, как он ею гордится».

Мистер Саттертуэйт почувствовал, как на него нахлынуло ощущение огромного счастья. Все эти люди, даже те, кого он не знал раньше, казались ему старыми добрыми друзьями. Красивая темноволосая девушка, два рыжих парня, Берил Джиллиат, хлопотавшая над чайным подносом… Сейчас она расставляла чашки с блюдцами и отдавала распоряжения служанке, чтобы та несла из дома печенье и бутерброды. Замечательный стол! Продумано все до мелочей.

Молодые люди предложили мистеру Саттертуэйту сесть между ними. Тот с готовностью согласился. Ему давно уже хотелось поговорить с ними, посмотреть, есть ли в них что-нибудь от старого Тома Эдисона. Лили… Как бы он хотел, чтобы и Лили была сейчас здесь!

«Вот я и вернулся в свою молодость, — подумал мистер Саттертуэйт. — В то время, ему, мальчишке, здесь всегда были рады. И родители Тома, и его тетя, и другие родственники, и даже двоюродный дедушка. Сейчас членов семьи поубавилось, но все же это та же семья. Том в своих дурацких домашних тапочках, красном и зеленом. Совсем уже старый, но веселый и совершенно счастливый. Еще бы: с такой-то семьей! И дом — такой же или почти такой же, каким был всегда. Может, не такой ухоженный, однако лужайка превосходна. Деревья разрослись, но сквозь листву вдалеке все так же видна река. Возможно, стоило бы покрасить дом заново. В конце концов, Том далеко не бедняк. Земли у него — дай бог каждому. Вкус у него неприхотливый, тратит он мало… За границу почти не ездит, не путешествует. Иногда устраивает небольшие приемы для приезжающих погостить друзей, как правило, старых — и все. Гостеприимный дом.

Мистер Саттертуэйт немного развернул стул, чтобы лучше видеть пространство между домом и рекой. Внизу виднелась мельница, на другом берегу реки — поле с традиционным соломенным пугалом. На какое-то мгновение мистеру Саттертуэйту показалось, что оно как две капли воды похоже на его друга мистера Арле Кина.

«А может быть, — неожиданно подумал мистер Саттертуэйт, — это он и есть?»

Мысль, конечно, дикая, но все же… Создателю пугала удалось как нельзя лучше передать присущую мистеру Кину элегантность, без которой прекрасно обходилось большинство виденных мистером Саттертуэйтом огородных пугал.

— Разглядываете наше страшилище? — спросил Тимоти. — У него даже имя есть. Арли. Арли-Барли.

— Да ну? — переспросил мистер Саттертуэйт. — Как интересно.

— Что интересно? — заинтересовался Роланд.

— Больно уж оно похоже на одного моего знакомого. Его, кстати, тоже зовут Арле..

Молодые люди переглянулись и затянули:

Арли-Барли строг и суров,

Арли-Барли не любит воров.

Арли-Барли велик и ужасен

И для воришек страшно опасен.

— Бутерброд с огурцом, кусочек пирога? — предложила Берил Джиллиат.

Мистер Саттертуэйт выбрал домашний пирог и положил его рядом со своей чашкой Красновато-коричневого цвета — того самого, которым так восхищался в магазине. Сервиз изумительно смотрелся на столе. Желтый, красный, синий, зеленый…

«Наверное, у каждого своя любимая чашка», — подумал мистер Саттертуэйт.

Он уже заметил, что Тимоти пьет из красной, а Роланд — из желтой. Возле чашки Тимоти лежал какой-то предмет, в котором мистер Саттертуэйт не сразу узнал пенковую трубку. Заметив, что гость разглядывает ее, Роланд сказал:

— Тим привез ее из Германии и курит днями напролет. Помяните мое слово, он наживет себе рак!

— А ты не куришь, Роланд?

— Нет уж, спасибо. Ни сигарет, ни травки.

Инесс подошла к столику и села напротив Роланда. Молодые люди наперебой принялись ее угощать. Завязался веселый разговор.

Мистер Саттертуэйт чувствовал себя совершенно счастливым среди этой молодежи. Они, правда, не собирались общаться с ним больше, чем того требовала обычная вежливость, но он к этому и не стремился. Ему просто нравилось слушать их и пытаться понять каждого. Вскоре у него появилось подозрение — а потом и уверенность, — что оба молодых человека неравнодушны к Инесс.

«Ничего удивительного, — подумал он. — Собственно, иначе и быть не могло. Они же соседи. Симпатичные молодые люди, красивая девушка…»

Он обернулся. На холме за деревьями виднелся дом доктора Хортона. Совершенно такой же, каким он его запомнил в свой последний приезд сюда лет семь или восемь тому назад.

Он посмотрел на Инесс. Кого же из молодых людей она выбрала? Или есть кто-то третий? Собственно говоря, с чего он взял, что она обязательно должна была влюбиться в одного из них?

С возрастом мистер Саттертуэйт ел все меньше, и вскоре он уже отодвинул свой стул от стола, чтобы спокойно наблюдать за окружающими.

Берил Джиллиат все еще хлопотала.

«Слишком уж она суетится, — подумал он, — Посидела бы хоть минутку спокойно — всем было бы лучше. В конце концов, я и сам не без рук».

Берил Джиллиат действительно не сиделось на месте. Она то и дело вскакивала, предлагала гостям печенье, уносила и наполняла чашки, обносила всех по кругу пирожными.

«Что-то уж больно она нервничает», — подумал мистер Саттертуэйт.

Он взглянул в сторону кресла, на котором устроился Том Эдисон. Тот исподлобья наблюдал за хозяйкой.

«Недолюбливает, — решил мистер Саттертуэйт. — Точнее, откровенно не любит. Впрочем, чего и ожидать? Ведь она заняла место его дочери. Лили… Моя прекрасная Лили!»

Неожиданно ему показалось, что она здесь, что она тоже присутствует за столом. Нет, конечно, ее здесь не было, и все же… Все же он чувствовал ее присутствие.

«Наверное, возраст, — вздохнув, подумал мистер Саттертуэйт. — Хотя, что ж тут такого, если она спустилась посмотреть на сына?»

Он с нежностью посмотрел на Тимоти и тут же опомнился. Сыном Лили был Роланд. Тимоти — сын Берил.

«Интересно, а Лили знает, что я здесь? Наверное, ей бы хотелось со мной поговорить, — подумал мистер Саттертуэйт и тут же оборвал себя: — Ну что за глупости лезут мне нынче в голову!»

Искоса взглянув на пугало, он лишний раз убедился, что оно выглядит в точности как его друг Арле Кин. Закатный свет, игра теней и красок… И маленькая черная собака, что-то очень уж похожая на Гермеса, гоняется за птицами.

«Все дело в цвете, — подумал мистер Саттертуэйт и снова повернулся к столу. — Но почему я здесь? Зачем? Есть ведь какая-то причина…»

Он был почти уверен, что ощущает за столом напряжение, источником которого могли быть как все сразу, так и кто-то один. Вот Берил Джиллиат, миссис Джиллиат… Явно нервничает. Чуть не на грани срыва. Том? Ничего такого. Но его ничем и не прошибешь. Счастливчик… Владеть такой красотой, Довертоном. Иметь внука, которому можно будет все это оставить. Интересно, что бы он сказал, женись Роланд на Инесс? Многие считают, что брак столь близких родственников нежелателен. Хотя, если взять историю, братья и сестры веками женились друг на друге без всяких последствий.

«Да полно! — успокаивал себя мистер Саттертуэйт. — Что может случиться? И потом, я здесь… Лезет же всякое в голову! Более мирной сцены трудно и представить. Чай, цветные чашки. Да, сервиз „Арлекин“. Белая пенковая трубка возле красной чашки».

Берил что-то сказала Тимоти. Тот кивнул, встал и пошел к дому. Берил убрала несколько стульев, пошепталась с Роландом и предложила доктору Хортону глазированное пирожное.

Мистер Саттертуэйт наблюдал за ней. Он чувствовал, что должен наблюдать. Проходя мимо стола, она взмахнула рукой, и красная чашка, упав со стола, разбилась о железную ножку стула. Берил огорченно вскрикнула и принялась убирать осколки. Потом направилась к подносу с чаем, вернулась назад и поставила на стол голубую чашку с блюдцем. Передвинула пенковую трубку, положив ее рядом с чашкой. Принесла чайник и налила чай. Ушла.

Инесс тоже ушла и теперь беседовала с дедушкой. За столом остался один мистер Саттертуэйт.

«Господи, — терзался он. — Ну что здесь может произойти?»

Стол с разноцветными чашками… Вернувшийся Тимоти… Волосы в точности такие же рыжие и вьющиеся, как у Саймона Джиллиата, горят на солнце. Недоуменно посмотрел на стол и пошел к месту, где лежала пенковая трубка — возле голубой чашки.

Подошедшая Инесс рассмеялась.

— Тим, оставь мою чашку в покое. Твоя — красная.

— Не мели чепухи, — возмутился тот. — Что я, свою чашку не знаю? Может, скажешь, и трубка не моя?

Внезапно в мозгу мистера Саттертуэйта что-то вспыхнуло. Разрозненные части сложились в одно целое. Все было предельно ясно. Он надеялся только, что это он сошел с ума, а не мир, позволивший сотворить такое.

Он стремительно поднялся и, подойдя к столу, резко сказал Тимоти, уже поднесшему чашку к губам:

— Поставь на место! Поставь, тебе говорят!

Тимоти недоуменно поднял на него глаза. Тут же подоспел доктор Хортон:

— Что такое, Саттертуэйт?

— Чашка. С ней что-то неладно. Из нее нельзя пить.

Хортон поднял брови:

— Послушайте…

— Я знаю, что говорю, — упорствовал мистер Саттертуэйт. — У него была красная чашка. Она разбилась, и ее заменили голубой. Он ведь не различает цветов, так?

Доктор Хортон слегка замялся.

— Вы имеете в виду… Ну, как и Том?

— Да. Вам, надеюсь, известно, что Том не различает цветов?

— Ну да, естественно. Все это знают. Стоит взглянуть на его тапочки.

— Вот и парень такой же.

— Но… Да нет, что вы. Это же наследственное. Если с кем и могло быть то же, так это с Роландом. Но он в порядке.

— Дальтонизм, — сказал мистер Саттертуэйт. — Так это, кажется, называется?

— Ну да.

— Женщины ей не подвержены, но способны передавать по наследству. Лили дальтоником не была, а ее сын мог бы.

— Но, дорогой мой, ее сын — Роланд. Я понимаю, что они очень похожи. И возраст, и цвет волос… Вы, часом, не перепутали?

— Нет, — ответил мистер Саттертуэйт. — Не перепутал. И сходство, поверьте, тоже от меня не укрылось. Но теперь я знаю точно: матерью Тима была вовсе не Берил. Ею была Лили. Настоящий сын Берил — это Роланд. Мальчики были совсем маленькими, когда Саймон женился во второй раз, не так ли? Женщине, растящей двух младенцев, очень легко поменять их местами, особенно, если оба они рыжие. Тимоти — сын Лили, а Роланд — сын Берил. Берил и ее первого мужа, Кристофера, и он никак не может быть дальтоником. Поверьте, я знаю, что говорю!

Он видел, как Хортон переводит взгляд с одного на другого. Тимоти, не понимая, в чем дело, с озадаченным видом смотрел на свою чашку.

— Я видел, как она ее покупала, — продолжал мистер Саттертуэйт. — Выслушайте меня, дружище. Вы обязаны меня выслушать. Мы давно знакомы. Разве я когда-нибудь ошибался?

— Ну, нет, в общем. Что-то не припомню.

— Заберите у него чашку. Отнесите ее в лабораторию и проверьте, что в ней. Я видел, как Берил покупала ее в деревенском магазинчике. Она уже тогда знала, что разобьет красную чашку и заменит ее голубой. А Тимоти никогда не узнает, что они были разного цвета.

— Полагаю, вы сумасшедший, Саттертуэйт. Но я сделаю то, о чем вы просите. Не знаю уж почему.

Хортон приблизился к столу и потянулся к чашке.

— Позволь взглянуть.

— Пожалуйста, — растерянно ответил Тимоти.

— Она, кажется, треснула. Ну да, точно.

По лужайке к ним быстро шла Берил. Подойдя, она резко остановилась.

— Что… что вы делаете? Что тут происходит?

— Да ничего, — невозмутимо ответил доктор, глядя ей прямо в глаза. — Хочу вот показать мальчикам небольшой эксперимент с чашкой чаю.

Ее лицо окаменело. В глазах застыл ужас.

— Пойдете со мной, Саттертуэйт? — продолжил доктор. — Это быстро. Проверка качества современного фарфора. Недавно было сделано очень интересное открытие.

Ни на секунду не умолкая, он пошел к дому. Мистер Саттертуэйт последовал за ним. Молодые люди, переговариваясь, потянулись следом.

— Как думаешь, Ролли, что это док затеял? — спросил Тимоти.

— Понятия не имею, — отозвался тот. — Вид у него какой-то странный. Ну да ладно. Потом узнаем. Пошли за мотоциклом.

Берил Джиллиат резко повернулась и быстро пошла к дому. Том Эдисон окликнул ее:

— Что-то случилось, Берил?

— Да нет, ничего, — ответила она. — Забыла кое-что.

Том Эдисон вопросительно посмотрел на Саймона.

— Что это с твоей женой?

— С Берил-то? Да ничего, по-моему. Забыла, наверное, что-то к столу.

— Тебе помочь? — крикнул он ей вслед.

— Нет-нет. Я скоро.

Проходя мимо сидящего в кресле старика, она громко и внятно проговорила:

— Старый идиот. Снова перепутал тапки. Один красный, другой — зеленый. Кошмар какой-то!

— Опять я провинился, — сокрушенно вздохнул Том Эдисон. — А мне казалось, они одинаковые. Странная штука, правда?

Берил быстро прошла мимо.

Подойдя к воротам, мистер Саттертуэйт и доктор Хор-тон услышали звук удаляющегося мотоцикла.

— Уехала, — сказал доктор Хортон. — Точнее, сбежала. Вам не кажется, что нам следовало ее остановить? Вдруг она вернется?

— Нет, — ответил мистер Саттертуэйт. — Думаю, не вернется.

— Может, — задумчиво добавил он, — так оно и лучше.

— Кому?

— Это старый дом, — медленно проговорил мистер Сатервей, — и старая семья. Хорошая семья. Вряд ли им захочется огласки и скандала. Я думаю, лучше позволить ей уйти.

— А ведь Том ее не любил, — заметил доктор Хортон. — Никогда не любил. Всегда был вежлив и добр, но никогда не любил ее.

— Думайте лучше о парне, — посоветовал мистер Саттертуэйт.

— О парне? Вы имеете в виду…

— Да, второго, Роланда. Вряд ли ему нужно знать, кто его настоящая мать и что она пыталась сделать.

— Но зачем ей это? Чего ради?

— Значит, вы больше не сомневаетесь?

— Нет. Теперь нет. Я видел ее глаза. Вы правы, Саттертуэйт. Но в чем же причина?

— Деньги, полагаю, — ответил мистер Саттертуэйт. — Скорее всего, у нее не было своих денег. Ее первый муж. Кристофер Идеи, был славным парнем, но без гроша за душой. А к сыну Лили, прямому наследнику Тома Эдисона, переходит большое состояние. Действительно большое. Недвижимость сильно выросла в цене. И мало кто сомневается, что большая ее часть перейдет к внуку. Вот Берил Джиллиат и решила, что этим внуком должен быть ее сын. Обычная жадность.

Мистер Саттертуэйт обернулся.

— Там что-то горит, — воскликнул он.

— Бог ты мой, действительно горит! А-а, это просто пугало в поле. Какой-нибудь сорванец поджег. Ничего страшного. Стогов там поблизости нет. Сгорит и погаснет.

— Да, — протянул мистер Саттертуэйт. — Вы, пожалуй, идите, доктор. Думаю, в лаборатории я вам не помощник.

— Я и так уже почти уверен, что именно обнаружу. Я не про химическую формулу, я про содержимое. В голубой чашке — смерть.

Мистер Саттертуэйт вышел за ворота и направился к горящему пугалу. Солнце уже клонилось к горизонту, все вокруг было окрашено в цвета заката.

— Вы снова проходили мимо, — тихо проговорил он и вздрогнул, заметив рядом с догорающим пугалом стройную женскую фигурку в бледно-жемчужном одеянии. Она двинулась навстречу мистеру Саттертуэйту, и он застыл, не в силах двинуться или оторвать от нее глаз.

— Лили, — прошептал он. — Лили…

Он видел ее так ясно… Лили. Правда, слишком далеко, чтобы можно было разглядеть лицо, но он и так знал, что это она. Только, подумал он, окажись сейчас кто-нибудь рядом, вряд ли бы он увидел ее тоже. Тихо, почти шепотом, он произнес:

— Все хорошо, Лили. Твой сын в безопасности.

Она остановилась и поднесла к губам руку. Он не видел ее улыбки, но знал, что она улыбается. Она послала ему воздушный поцелуй, медленно повернулась и пошла прочь.

— Снова уходит, — прошептал мистер Саттертуэйт, — и уходит с ним. Конечно, они ведь принадлежат одному миру. Приходят только, когда дело касается любви или смерти. Или того и другого вместе.

Он знал, что больше не увидит Лили. Но, возможно, еще повстречает мистера Кина? Он повернулся и пошел по лужайке к чайному столику с оставленными на нем разноцветными чашками, к ждавшему его другу. Он был уверен, что Берил не вернется. Довертон-Кингсбурну больше ничто не угрожало.

По лужайке пронеслась маленькая черная собачка. Задыхаясь и виляя хвостом, она подбежала к мистеру Саттертуэйту. Из-за ошейника торчал клочок бумаги. Мистер Саттертуэйт наклонился, вытащил его и расправил. Цветным карандашом там от руки было написано:

«Поздравляю! До следующей встречи.

А. К.»

Собака убежала.

— Спасибо, Гермес, — растроганно проговорил мистер Саттертуэйт, глядя, как она мчится через поле, догоняя тех, кто уже скрылся из виду, но кто, он знал точно, недавно прошел совсем рядом.


1930 г.


Любовные перипетии

Мистер Саттертуэйт задумчиво поглядывал на своего собеседника. Странная дружба связывала этих двоих. Полковник — как всякий уважающий себя сельский джентльмен — главнейшим делом своей жизни почитал охоту. В Лондоне, куда ему иногда приходилось выбираться по долгу службы, он с трудом выдерживал две-три недели. Мистер Саттертуэйт, напротив, был жителем сугубо городским, знатоком французской кухни, дамских нарядов и всегда был в курсе последних столичных сплетен. Этот господин всегда со страстью предавался изучению человеческой натуры, у него был дар совершенно особого рода, а именно дар наблюдателя жизни.

Словом, с полковником Мелроузом — которого дела ближних не очень-то занимали, а всяких там эмоций и прочих сантиментов вообще терпеть не мог — их как будто ничто не объединяло. Тем не менее они дружили: в первую очередь потому, что в свое время дружили их отцы. Кроме того, у них было много общих знакомых и одна общая нелюбовь к выскочкам-нуворишам.

Было уже около половины восьмого, друзья сидели в уютном кабинете полковника Мелроуза. Хозяин увлеченно и обстоятельно рассказывал своему гостю об едином из прошлогодних выездов на верховую охоту. Мистер Саттертуэйт, чьи знания о лошадиных статях черпались в основном из воскресных визитов на конюшню — эта освященная веками традиция еще сохранилась в отдельных сельских домах, — внимал со своей всегдашней вежливостью.

Резкий телефонный звонок прервал занимательную беседу. Мелроуз подошел к столу и снял трубку.

— Полковник Мелроуз слушает. — Голос и весь облик хозяина тут же изменился: вместо вдохновенного охотника у аппарата стоял страж закона, взыскательный и суровый. — В чем дело?

Некоторое время он слушал молча, после чего решительно закончил разговор:

— Все ясно, Кертис. Сейчас буду. — Он обернулся к своему гостю. — Убит сэр Джеймс Дуайтон. Тело найдено в библиотеке его собственного дома.

— Что?! — Мистер Саттертуэйт оторопел от неожиданности.

— Я должен немедленно ехать в Олдеруэй. Не хотите составить мне компанию?

«Ну да, Мелроуз ведь начальник полиции графства», — вспомнил мистер Саттертуэйт.

— Боюсь, не помешаю ли… — неуверенно начал он.

— Никоим образом. Звонил инспектор Кертис. Хороший, честный малый, но дурак. Соглашайтесь — я буду только рад. Дело, судя по всему, прескверное.

— Убийцу уже задержали?

— Нет, — лаконично ответил Мелроуз, и за этой лаконичностью чуткое ухо мистера Саттертуэйта уловило что-то недосказанное.

Мистер Саттертуэйт постарался припомнить все, что когда-либо слышал о Дуайтонах.

Покойный сэр Джеймс немного не дотянул до шестидесяти. Седые жидкие волосы, красное, в прожилках, лицо. Чванливый старикашка — заносчивый и бесцеремонный. Врагов у такого могло оказаться сколько угодно. Поговаривали, что к тому же он был скуп сверх всякой меры.

А леди Дуайтон? Образ ее послушно всплыл перед мысленным взором мистера Саттертуэйта: стройная красавица, юная и золотоволосая. В памяти закопошились обрывки каких-то сплетен, намеков… «Ах, вот, значит, отчего полковник Мелроуз так сразу помрачнел. Впрочем, — тут же одернул себя мистер Саттертуэйт, — нечего давать волю воображению».

Пять минут спустя он уже сидел рядом с Мелроузом, и двухместный автомобиль полковника уносил их в ночную темень.

Полковник был человек немногословный. Они успели проехать не меньше полутора миль, когда он наконец заговорил.

— Полагаю, вы их знаете? — без всяких предисловий осведомился он.

— Дуайтонов? Не очень хорошо. Но, разумеется, кое-что о них слышал. — Впрочем, такого человека, о котором бы мистер Саттертуэйт не слышал, надо было еще поискать. — С сэром Джеймсом я встречался лишь однажды, а вот жену его приходилось видеть не раз.

— Она недурна собой, — заметил Мелроуз.

— Красавица! — авторитетно заявил мистер Саттертуэйт.

— Вы так считаете?

— Чисто ренесанссный тип! — воодушевляясь, заговорил мистер Саттертуэйт. — Прошлой весной я видел ее в любительских спектаклях — ну, вы знаете, ежегодная благотворительная деятельность, — так вот, я был поражен. Ничего современного — чистый Ренессанс! Так легко представить ее во дворце какого-нибудь дожа — прямо Лукреция Борджиа…

Тут машину слегка тряхнуло, и мистер Саттертуэйт осекся. «Странно, — подумал он, — отчего это мне вдруг вспомнилась Лукреция Борджиа? И именно сейчас, когда…»

— А Дуайтона случайно не отравили? — неожиданно для самого себя брякнул он.

Мелроуз кинул на него искоса несколько удивленный взгляд.

— С чего вы взяли?

— Да в общем, сам не знаю, — смешался мистер Саттертуэйт. — Так как-то, подумалось.

— Нет, его не отравили, — мрачно усмехнулся Мелроуз. — Ему, если вам угодно знать, проломили череп.

— Вот оно что, — глубокомысленно кивнул мистер Саттертуэйт. — Тупым тяжелым предметом.

Мелроуз досадливо поморщился.

— Послушайте, Саттертуэйт, вы прямо как сыщик из дешевого детективчика. Сэра Джеймса просто ударили по голове. Бронзовой статуэткой.

— А-а, — протянул мистер Саттертуэйт и умолк.

— А Поля Делангуа вы случайно не знаете? — спросил Мелроуз после паузы, растянувшейся еще на несколько минут.

— Знаю. Красивый юноша.

— Да уж, — проворчал полковник. — Красавчик. Дамский любимчик.

— А вам, я вижу, он не по душе?

— Не по душе.

— Странно, что он вам не нравится. Он ведь прекрасный наездник.

— Трюкач он, а не наездник. Кривляется в седле, будто иностранец какой.

Мистер Саттертуэйт едва сдержал улыбку. Бедняга Мелроуз! Вот что значит англичанин до мозга костей! Сам мистер Саттертуэйт гордился широтою собственных взглядов и смотрел на британский консерватизм со снисходительностью истинного космополита.

— Так он сейчас гостит в ваших краях? — спросил он.

— Гостил, — поправил Мелроуз. — У Дуайтонов. Но неделю назад сэр Джеймс, говорят, выставил его из Олдеруэя.

— Почему?

— Вероятно, застал со своей женой… Что за черт?! Резкий поворот — сокрушительный удар.

— Здешние перекрестки самые опасные во всей Англии, — проговорил Мелроуз, переведя дух. — Но все равно, тот парень должен был просигналить, мы ведь ехали по главной дороге… Впрочем, ему, кажется, пришлось хуже нашего.

Полковник выбрался из машины, пассажир другой машины тоже вышел. Обрывки их разговора доносились до Саттертуэйта.

— Да, это, конечно, моя вина, — говорил незнакомец. — Но дело в том, что я не очень хорошо знаю эти места, а тут, как нарочно, кругом ни одного указателя — видите, нигде нет, что впереди выезд на главную дорогу.

Полковник, явно смягчившись, что-то ответил. Они вместе склонились над пострадавшей машиной, в которой уже копался шофер, и дальше разговор принял сугубо технический характер.

— Что ж, тут возни на полчаса, не меньше. — заключил наконец незнакомец. — Но не стану вас задерживать. Хорошо хоть, с вашей машиной ничего серьезного.

— Собственно говоря… — начал было полковник, но ему не дали закончить.

Мистер Саттертуэйт неожиданно выпорхнул из машины, как птаха из клетки, и в величайшем волнении схватил незнакомца за руку.

— Так и есть! То-то мне ваш голос сразу показался знакомым! — восклицал он. — Это поразительно! Просто поразительно!..

— Что поразительно? — спросил полковник Мелроуз.

— Мелроуз, это же мистер Арли Кин. Вы наверняка о нем слышали — я столько раз рассказывал!

Полковник Мелроуз явно не мог припомнить никаких рассказов, но любезно решил не уточнять. Мистер Саттертуэйт тем временем продолжал весело щебетать:

— Сколько же мы с вами не виделись? Позвольте, позвольте…

— С того вечера в «Наряде Арлекина», — подсказал мистер Кин.

— В наряде арлекина? — удивился полковник.

— «Наряд Арлекина» — это такая гостиница, — пояснил мистер Саттертуэйт.

— Странное название для гостиницы.

— Скорее старинное, — возразил мистер Кин. — В прежние времена, говорят, этот пестрый наряд гораздо чаще можно было встретить в Англии, чем сегодня.

— Да, прежде очень может быть, — несколько неопределенно пробормотал Мелроуз. Он растерянно моргнул. Из-за причудливой игры света — белого от фар одной машины и красного от заднего фонаря другой — ему вдруг померещилось, что и сам мистер Кин одет в какие-то пестрые лоскутья. Но это была, конечно, только игра света.

— Однако не можем же мы бросить вас на дороге, — волновался мистер Саттертуэйт. — Вы поедете с нами! У нас хватит места для троих, — правда, Мелроуз?

— Гм-м, конечно. — Голос полковника звучал не совсем уверенно. — Вот только, — заметил он, — вы не забыли, Саттертуэйт? Мы же едем по делу.

Мистер Саттертуэйт замер на месте. Возбуждение его, видимо, достигло апогея, мысли в голове с лихорадочной быстротой сменяли друг друга.

— О да! — воскликнул он. — Как же я сразу не догадался? Наше столкновение на ночной дороге отнюдь не случайно! Уж поверьте, мистер Кин! Где вы, там нет места случайностям.

Мелроуз в немом изумлении глядел на своего друга.

— Помните, — вцепившись в локоть полковника, продолжал мистер Саттертуэйт, — я как-то рассказывал вам историю своего приятеля Дерека Кейпела? Ну, что никто не мог разобраться в мотивах его самоубийства? Это же мистер Кин тогда все распутал — а сколько других дел было с тех пор!.. Он заставляет людей видеть то, что как будто у всех на виду, но без него этого почему-то никто не видит. Удивительнейший человек!

— Дорогой мистер Саттертуэйт, вы заставляете меня краснеть, — с улыбкой проговорил мистер Кин. — Насколько мне помнится, все эти дела распутали вы, а не я.

— Только благодаря вам, — с видом непоколебимой убежденности заявил мистер Саттертуэйт.

— Гм-да. — Полковник Мелроуз, начинавший терять терпение, откашлялся. — Мы не можем больше задерживаться. Пора ехать, — и решительно направился к машине.

Нельзя сказать, чтобы он был в восторге от того что Саттертуэйт, в своей непонятной лихорадке, навязывал ему совершенно незнакомого человека — но веских возражений в голову как-то не приходило, к тому же им действительно пора было спешить.

Мистер Саттертуэйт галантно предоставив мистеру Кину место в середине, сам сел возле дверцы. Места и правда оказалось достаточно для всех троих, так что им даже не пришлось особенно тесниться.

— Так вас, мистер Кин, интересуют преступления? — спросил полковник, стараясь быть любезным.

— Не совсем.

— Что же тогда?

Мистер Кин улыбнулся.

— Спросим мистера Саттертуэйта. Знаете, он ведь тонкий наблюдатель.

— Думаю… — медленно проговорил мистер Саттертуэйт, — то есть, возможно, я ошибаюсь, но… думаю, что мистера Кина больше всего интересуют любовники.

На последнем слове — коего ни один англичанин не произнесет без смущения — мистер Саттертуэйт залился краской, и сакраментальное слово прозвучало у него как-то виновато, словно в кавычках.

— О-о, — озадаченно сказал полковник и умолк, решив про себя, что этот приятель Саттертуэйта, кажется, подозрительный субъект.

Он незаметно покосился на мистера Кина. Да нет, с виду вроде человек как человек, довольно молодой. Смугловат, правда, но в целом нисколько не похож на иностранца.

— А теперь, — торжественно объявил мистер Саттертуэйт, — я должен изложить вам наше сегодняшнее дело.

Он говорил около десяти минут. Едва различимый в темном углу мчащегося сквозь ночь авто, он наслаждался пьянящим чувством собственного могущества. Что из того, чти в жизни он всего лишь зритель? В его распоряжении слова. Они ему подвластны. Он волен сплести из них узор, причудливый узор, в котором оживет и красота Лоры Дуайтон — белизна обнаженных рук, золото волос, — и темная, загадочная фигура Поля Делангуа, любимца дам. Фоном же пусть послужит древний Олдеруэй, незыблемо стоящий на английской земле со времен Генриха VII, если не раньше; Олдеруэй, обсаженный стрижеными тисами, за которыми тянутся хозяйственные постройки и темнеет пруд — в былые времена по пятницам монахи вытаскивали из него жирных карпов.

Всего несколько точных, четких штрихов — и готов портрет сэра Джеймса Дуайтона, прямого потомка старинного рода де Уиттонов. Эти де Уиттоны всегда славились своим умением выкачивать деньги из всей округи и складывать их в кованые сундуки, так что, когда наступили черные времена и многим английским семействам пришлось потуже затянуть пояса, богатство Олдеруэя ничуть не оскудело.

И вот финал! С самого начала и до конца мистер Саттертуэйт был уверен в благосклонности слушателей. Теперь он смиренно ждал заслуженной похвалы, и она не заставила себя ждать.

— Вы настоящий художник, мистер Саттертуэйт.

— Я… — Блестящий рассказчик неожиданно стушевался. — Я просто старался быть точным.

Они уже несколько минут, как миновали главные ворота олдеруэйского парка и теперь подъезжали к парадному крыльцу. По ступенькам навстречу машине спешил констебль.

— Добрый вечер, сэр. Инспектор Кертис в библиотеке.

Мелроуз взбежал на крыльцо, его спутники последовали за ним. В просторном вестибюле их встретил насмерть перепуганный старик дворецкий. Мелроуз на ходу кивнул ему:

— Добрый вечер, Майлз. Печальное событие.

— Вы правы, сэр, — заметно дрожащим голосом отвечал дворецкий. — Просто не укладывается в голове. Как подумаю, что какой-то злодей…

— Да-да, конечно, — не дослушал Мелроуз. — После поговорим, — и, не останавливаясь, прошагал дальше.

В библиотеке его почтительно приветствовал инспектор, огромный детина солдафонского вида.

— Скверное дельце, сэр. До вашего приезда я ничего не трогал. Отпечатков нет, чисто сработано. Так что убийца, судя по всему, не новичок.

Мистер Саттертуэйт скользнул взглядом по сгорбленной фигуре за огромным письменным столом и торопливо отвел глаза. Удар был нанесен сзади, со всего размаху, череп раздроблен — в общем, зрелище малопривлекательное.

Само орудие убийства валялось на полу: бронзовая статуэтка высотой около двух футов, в пятнах невысохшей крови на основании. Мистер Саттертуэйт наклонился, чтобы рассмотреть ее получше.

— Венера, — вполголоса сообщил он. — Стало быть, Венера явилась виновницей его гибели.

Образ был не лишен поэзии, есть о чем поразмышлять на досуге.

— Все окна заперты, — продолжал докладывать инспектор, — изнутри.

Последовала многозначительная пауза — Значит, все-таки кто-то из своих, — неохотно заключил начальник полиции. — Ну что ж, будем разбираться Убитый был одет в костюм для гольфа, сумка с битами небрежно брошена на широкую кожаную кушетку.

— Прямо с поля пришел, — пояснил инспектор, проследив за взглядом шефа. — В пять пятнадцать закончил игру — и прямо сюда. Дворецкий подал ему чай, а после чая он позвонил, чтобы лакей принес тапочки. Пока что выходит, что этот самый лакей как раз и видел его последний — живого.

Мелроуз кивнул и вернулся к изучению письменного стола.

От сильного сотрясения многие из настольных украшений опрокинулись, некоторые разбились. Заметно выделялись большие часы темной эмали, лежавшие посреди стола.

Инспектор откашлялся.

— А вот тут нам, что называется, повезло так повезло. Видите — стоят. Ровно половина седьмого, сэр! Вот вам и время совершения преступления. Редкостная удача, сэр!

Полковник долго всматривался в лежащие на боку часы.

— Да уж точно, редкостная, — сказал он наконец и, помолчав немного, добавил: — Даже чересчур редкостная. Не нравится мне это, инспектор.

Он обернулся к своим спутникам.

— Нет, черт возьми, больно уж все гладко получается — догадываетесь, о чем я? — Он заглянул в глаза мистера Кина, словно ища поддержки. — В жизни так не бывает.

— Вы хотите сказать, — уточнил мистер Кин, — что часы так не падают?

Мелроуз озадаченно уставился на него, потом снова обернулся к часам. Часы, как всякий предмет, неожиданно лишившийся привычного достоинства, имели вид жалкий и виноватый. Полковник бережно поднял их и поставил на ножки, после чего изо всей силы стукнул кулаком по краю стола.

Часы покачнулись, но устояли. Мелроуз нанес столу еще один сокрушительный удар, и часы — медленно, словно нехотя — завалились назад.

Мелроуз решительно обернулся к инспектору:

— В котором часу было обнаружено тело?

— Около семи, сэр.

— Кем?

— Дворецким — Позовите его, — приказал Мелроуз. — Мне нужно с ним поговорить. Кстати, а где леди Дуайтон?

— У себя в комнате, сэр. Служанка говорит, что она просто убита горем и никого не хочет видеть.

Мелроуз кивнул, и инспектор Кертис отправился выполнять приказ шефа. В ожидании дворецкого мистер Кин задумчиво глядел в камин, и мистер Саттертуэйт последовал его примеру. Некоторое время он щурился на тлеющие поленья, потом его внимание привлек какой-то блестящий предмет у самого края каминной решетки. Наклонившись, он подобрал узенький осколок изогнутого стекла.

— Сэр, вы меня звали? — послышался от двери дрожащий голос дворецкого.

Мистер Саттертуэйт опустил осколок в жилетный карман и обернулся.

Старик дворецкий неуверенно топтался на пороге.

— Садитесь, садитесь, — приветливо встретил его Мелроуз. — Э-э, голубчик, да у вас все поджилки трясутся! Вижу, вы еще не оправились от потрясения.

— Это верно, сэр.

— Ну ничего, я вас надолго не задержу. Так вы говорите, хозяин вернулся после гольфа в начале шестого?

— Да, сэр, и сразу приказал подать ему чай в библиотеку. А когда я зашел за подносом, велел прислать Дженнингса — это его лакей, сэр.

— Не помните, который тогда был час?

— Минут десять седьмого, сэр.

— Так, и что потом?

— Потом я передал, что было ведено, Дженнингсу, сэр, и ушел. А в семь часов захожу сюда, чтобы закрыть окна и задернуть портьеры, а тут уже…

— Ну-ну, об этом не надо, — поспешно прервал его полковник. — Скажите лучше, вы не касались тела? Ничего в комнате не трогали?

— Что вы, сэр! Я тут же бросился к телефону, звонить в полицию.

— Так. А что вы потом делали?

— Потом я велел Жанетте — это служанка ее милости, сэр, — сообщить ее милости о случившемся.

— А что, сами вы хозяйку нынче вечером вовсе не видели? — спросил полковник как бы между прочим, но чуткий слух мистера Саттертуэйта уловил в его голосе неприязнь.

— Во всяком случае, не говорил с ней. После этого страшного известия ее милость не выходила больше из своей комнаты.

— Это понятно. А до того вы ее видели? Вопрос был задан, что называется, в лоб, и все заметили, что дворецкий замялся, прежде чем ответить.

— Разве что мельком, сэр… Когда она спускалась по лестнице.

— Она заходила в библиотеку?

Мистер Саттертуэйт затаил дыхание.

— Думаю… кажется, да, сэр.

— В котором часу?

Тишина сделалась почти оглушительной. «Интересно, осознает ли старик, как много зависит сейчас от его ответа?» — успел подумать мистер Саттертуэйт.

— Где-то в половине седьмого, сэр.

Полковник Мелроуз глубоко вздохнул.

— Спасибо, достаточно, Майлз. И пожалуйста, пришлите ко мне Дженнингса, лакея.

Лакей явился по вызову без промедления. Кошачья походка. Узкое длинное лицо. Похоже, хитроватый и скрытный тип.

«А парень-то, кажется, себе на уме, — подумал мистер Саттертуэйт. — Такой запросто укокошит хозяина — лишь бы все было шито-крыто».

Пока лакей отвечал на вопросы полковника, мистер Саттертуэйт ловил каждое слово, но все как будто сходилось: Дженнингс принес хозяину мягкие кожаные тапочки, забрал спортивные ботинки и ушел.

— Куда вы направились потом?

— Вернулся в комнату для прислуги, сэр.

— В котором часу вышли от хозяина?

— Думаю, в четверть седьмого или чуть позже, сэр.

— Где вы были в половине седьмого?

— В комнате для прислуги, сэр.

Кивком отпустив лакея, полковник Мелроуз вопросительно взглянул на Кертиса.

— Все правильно, сэр. Я проверял. Примерно с шести двадцати до семи он находился в комнате для прислуги.

— Значит, он отпадает, — не без сожаления произнес Мелроуз. — Да и какой у него может быть мотив?

Все выжидающе смотрели друг на друга. Молчание было прервано стуком в дверь.

— Войдите, — отозвался полковник. На пороге стояла обмирающая от страха служанка леди Дуайтон.

— Прошу прощения, но… Ее милость только что узнала о приезде господина полковника и хочет его видеть.

— Разумеется, — сказал Мелроуз. — Я немедленно иду к ней. Проводите меня.

Но тут чья-то рука отодвинула девушку в сторону, и в дверном проеме возникла совершенно иная фигура.

Всем присутствующим Лора Дуайтон показалась пришелицей из другого мира. На ней было длинное облегающее платье из тускло-голубой парчи, сшитое в средневековом стиле. Длинные золотисто-рыжие волосы расчесаны на прямой пробор и собраны в простой узел на затылке: найдя свой стиль еще в ранней юности, леди Дуайтон никогда не стригла волос.

Одной рукой она держалась за дверной косяк, чтобы не упасть; я другой у нее была книга. «Как мадонна с полотна какого-нибудь представителя позднего Дученто», — пронеслось в голове у мистера Саттертуэйта.

Она слегка качнулась, и полковник Мелроуз тут же подскочил к ней.

— Я пришла, чтобы сообщить вам… Чтобы сообщить… — низким грудным голосом начала она.

Мистер Саттертуэйт смотрел как завороженный. Сцена была так драматична — он даже забыл, что все это происходит в жизни, а не на театральных подмостках.

— Не волнуйтесь, мадам, прошу вас! — Заботливо поддерживая леди Дуайтон за талию, Мелроуз увлек ее в маленькую проходную комнатку, смежную с вестибюлем. Кин и Саттертуэйт последовали за ними.

Стены комнатки были задрапированы старинным выцветшим шелком. Леди Дуайтон опустилась на низкий диванчик терракотового цвета и, закрыв глаза, бессильно откинулась на подушки. Мужчины терпеливо ждали. Наконец она открыла глаза, села прямо и тихо, еле слышно, сказала:

— Это я убила его. Вот что я пришла вам сообщить. Это я его убила.

В напряженной тишине мистеру Саттертуэйту на миг почудилось, что сердце у него в груди перестало биться.

— Леди Дуайтон, — заговорил Мелроуз. — Вы пережили тяжелое испытание и, видимо, еще не вполне владеете собой. Вряд ли вы сейчас понимаете, что говорите.

«Может, одумается, пока еще не поздно?» — подумал мистер Саттертуэйт.

— Нет, я прекрасно понимаю, что говорю. Это я застрелила своего мужа!

У двух из присутствующих в маленькой комнатке мужчин вырвалось невольное «ах», третий не проронил ни звука. Лора Дуайтон упрямо расправила плечи.

— Надеюсь, все слышали мои слова? Я спустилась в библиотеку и застрелила своего мужа. Я признаю себя виновной.

Книга, которую она все еще держала в руке, скользнула на пол. Из нее выпал нож для разрезания страниц, в форме старинного кинжала с каменьями на рукоятке. Мистер Саттертуэйт машинально поднял его и положил на столик. «Опасная игрушка, — подумал он про себя, — таким и убить можно».

— Итак? — В голосе Лоры Дуайтон уже слышалось нетерпение. — Что вы намерены делать? Арестуете меня? Увезете в тюрьму?

Полковник Мелроуз не сразу обрел дар речи.

— Ваше заявление, леди Дуайтон, слишком серьезно.

Я вынужден просить вас побыть некоторое время у себя в комнате, пока я… Гм-м, пока я не отдам необходимых распоряжений.

Леди Дуайтон кивнула и поднялась с дивана. Она шагнула было к двери, когда послышался голос мистера Кина:

— Леди Дуайтон, а что вы сделали с револьвером?

На миг холодная уверенность, кажется, покинула ее, она озадаченно остановилась.

— Я уронила его на пол. Хотя нет, наверное, я выбросила его в окно… Впрочем, не помню. Да и какая разница? Я вряд ли соображала, что делаю. Теперь ведь это уже не важно, правда?

— Да, пожалуй, не важно, — не стал настаивать мистер Кин.

Во взгляде леди Дуайтон как будто промелькнула тревожная тень — но она лишь выше подняла голову и величественно удалилась. Мистер Саттертуэйт, беспокоясь, как бы она не лишилась чувств, поспешил следом. Однако, пока он семенил к двери, леди Дуайтон успела подняться до середины лестницы: от ее неуверенности не осталось и следа. Перепуганная служанка все еще торчала за дверью.

— Позаботьтесь о своей хозяйке, — строго сказал ей мистер Саттертуэйт.

— Да, сэр. — Девушка послушно двинулась за златовласой красавицей, но тут же снова обернулась. — Умоляю вас, сэр, скажите: они его подозревают?

— Кого — его? — не понял мистер Саттертуэйт.

— Дженнингса, сэр. Поверьте, сэр, он и мухи не обидит!

— Дженнингса? С чего вы взяли? Нет, конечно. Ну ступайте же, ступайте за ней!

— Да, сэр. — И девушка резво взбежала вверх по лестнице, а мистер Саттертуэйт возвратился в комнату с шелковыми драпировками.

— Провалиться мне на этом месте, — мрачно рассуждал полковник Мелроуз. — Что-то здесь не так. Прямо как в романе каком-нибудь!

— Все как-то ужасно не правдоподобно, — согласился мистер Саттертуэйт. — Похоже на сцену из спектакля.

Мистер Кин кивнул.

— Да, вы же большой любитель театра, верно, мистер Саттертуэйт? Вы сумеете оценить хорошую игру.

Мистер Саттертуэйт посмотрел на него очень внимательно. В комнате повисла тишина. Где-то вдалеке послышался резкий отчетливый звук.

— Похоже на выстрел. — Полковник Мелроуз поднял голову. — Наверное, сторож. Видно, и она, скорее всего, что-нибудь такое услышала, спустилась вниз посмотреть… Близко к телу подходить не решилась — вот и подумала, что…

— Мистер Делангуа, сэр!

Это был голос старого дворецкого.

— А? — Мелроуз обернулся. — Что такое?

— Пришел мистер Делангуа, сэр, — виновато повторил дворецкий. — Просит разрешения с вами поговорить.

Мелроуз откинулся на спинку стула и хмуро сказал:

— Пригласите.

Уже через минуту Пол Делангуа стоял в дверях маленькой комнатки. Полковник оказался прав: в нем действительно было что-то от иностранца: слишком изящные жесты, слишком смуглое лицо, слишком близко посаженные глаза. В нем тоже было что-то от Ренессанса — это, видимо, и сближало их с Лорой Дуайтон.

— Добрый вечер, господа.

Вошедший картинно поклонился.

— Не знаю, что за дело вас сюда привело, мистер Делангуа, — не очень любезно начал полковник. — Но, думаю, вряд ли оно имеет отношение к сегодняшнему…

Делангуа рассмеялся.

— Ошибаетесь, полковник! Имеет, и самое непосредственное.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, — теперь голос Делангуа звучал тихо и серьезно, — что я пришел сдать себя в руки правосудия — это я убил сэра Джеймса Дуайтона.

— Вы отдаете себе отчет в том, что говорите? — еще угрюмее спросил Мелроуз.

— Вполне.

Взгляд молодого человека задержался на столике возле дивана.

— Но что… — начал полковник.

— Что заставило меня явиться с повинной? Раскаяние, угрызения совести — называйте, как хотите! Главное, что я его заколол — можете в этом не сомневаться. — Он кивнул на столик. — Вот и орудие убийства. Леди Дуайтон случайно оставила его в книге, чем я и воспользовался.

— Минуточку, — вмешался полковник Мелроуз. — Так вы утверждаете, что закололи сэра Джеймса вот этим? — Он поднял кинжал для всеобщего обозрения.

— Совершенно верно. Как вы понимаете, в библиотеку я проник через окно. Все оказалось очень просто — он как раз сидел ко мне спиной. Удалился я тем же путем.

— Тоже через окно?

— Разумеется.

— В котором часу?

— В котором часу? — Делангуа поколебался. — Со сторожем я разговаривал в четверть седьмого — да, в этот момент как раз ударил церковный колокол. Значит, из окна я выпрыгнул, по всей видимости, где-то около половины седьмого.

На губах полковника заиграла мрачноватая усмешка.

— Вы правы, молодой человек, — сказал он. — Половина седьмого — это как раз то, что надо. Вы ведь уже слышали об этом от прислуги? М-да, тем не менее мы имеем престранное убийство!

— Почему?

— Слишком много людей в нем признается…

Молодой человек явственно затаил дыхание.

— Кто еще в нем признался? — Он, видимо, старался сдержать дрожь в голосе, но это ему не вполне удалось.

— Леди Дуайтон.

Делангуа откинул голову и рассмеялся несколько деланным смехом.

— Леди Дуайтон просто несколько истерична! — беспечно объявил он. — На вашем месте я бы не придавал значения ее словам.

— Пожалуй, я так и поступлю, — кивнул Мелроуз. — Но тут есть еще одна загвоздка.

— Какая же?

— Видите ли, леди Дуайтон призналась в том, что она застрелила сэра Джеймса, вы — что закололи его кинжалом. Однако, к счастью для вас обоих, его не застрелили и не закололи. Ему попросту раскроили череп.

— Боже правый! Но ведь это невозможно! Разве женщина… — Он вдруг прикусил губу. Мелроуз удовлетворенно кивнул.

— Столько раз читал о таком, — заметил он, пряча ухмылку. — Но воочию сталкиваться пока не приходилось.

— О чем вы?

— О чем? Да вот о таких полоумных парочках! Он, видите ли, думает на нее, она на него — и ну выгораживать друг друга!.. Однако придется нам с вами начать все сначала.

— Лакей! — осенило вдруг мистера Саттертуэйта. — Ведь служанка мне только что… А я и внимания не обратил! — Он запнулся, стараясь привести мысли в порядок. — Она волновалась, не подозреваем ли мы лакея. Возможно, у него все-таки был мотив — просто мы о нем не знаем. А она знает.

Полковник Мелроуз насупился и позвонил в колокольчик.

— Пожалуйста, — сказал он явившемуся дворецкому, — попросите леди Дуайтон оказать нам любезность и явиться сюда еще раз.

Все молча дожидались прихода хозяйки.

При виде Поля Делангуа она покачнулась и словно протянула руку, пытаясь за что-то ухватиться. Полковник Мелроуз тотчас поспешил ей на помощь.

— Все в порядке, леди Дуайтон. Пожалуйста, не волнуйтесь.

— Я не понимаю… Зачем здесь мистер Делангуа?

Делангуа шагнул к ней.

— Лора, Лора! Зачем ты это сделала?

— Зачем что?

— Я все знаю. Ты пошла на это ради меня. Ты ведь думала, что это я… В конце концов, это было бы естественно. И все же… О, мой ангел!

Полковник Мелроуз многозначительно кашлянул. Он вообще не любил разных там эмоций, а уж подобных представлений тем более терпеть не мог.

— Если мне будет позволено вмешаться, леди Дуайтон, вы с мистером Делангуа счастливо отделались. Он, видите ли, тоже явился «признаваться» в совершении убийства, — да не волнуйтесь вы так, не совершал он его! А теперь — хватит играть в кошки-мышки, пора наконец выяснить истину. Итак, леди Дуайтон, дворецкий утверждает, что в половине седьмого вы направились в библиотеку, — верно ли это?

Лора кинула быстрый взгляд на Делангуа, тот кивнул.

— Говори правду, Лора, — сказал он, — Это единственное, что нам остается.

— Хорошо, я скажу, — сказала она, глубоко вздохнув, и опустилась на стул, который едва успел пододвинуть мистер Саттертуэйт.

— В половине седьмого я действительно спустилась вниз. Войдя в библиотеку, я увидела…

Она судорожно сглотнула.

— Так, — мистер Саттертуэйт, наклонившись, легонько похлопал ее по руке. — Стало быть, вы увидели?..

— Мой муж сидел спиной к двери, навалившись всем телом на письменный стол. Его голова… И эта лужа крови… Ах, нет!

Она закрыла лицо руками. Начальник полиции сочувственно склонился вперед.

— Простите, леди Дуайтон. Так вы решили, что мистер Делангуа его застрелил?

Она кивнула.

— Прости меня, Поль, — проговорила она. — Но ведь ты сам говорил, что… что…

— Что пристрелю его как собаку, — угрюмо закончил за нее Делангуа. — Помню даже день, когда я это сказал. Тогда я впервые узнал о том, как он над тобой издевается.

Полковник Мелроуз, однако, упорно гнул свою линию.

— Если я вас правильно понял, леди Дуайтон, из библиотеки вы поднялись к себе и… гм-м… никому ничего не сказали. Не спрашиваю вас сейчас, почему, — меня интересует другое. Вы подходили к письменному столу? Трогали тело?

Она содрогнулась.

— Нет! Нет. Я тут же выбежала из комнаты.

— Так, понятно. Вы можете точно назвать время, когда это было?

— К себе в спальню я вернулась ровно в половине седьмого.

— Ну что ж. — Мелроуз обвел глазами собравшихся. — Значит, где-то в шесть двадцать пять сэр Джеймс был уже мертв. Так что время на часах было совсем другим — как мы и подозревали с самого начала. К тому же убийца допустил одну оплошность — бросил часы совсем не так, как они должны были упасть на самом деле. Стало быть, остаются дворецкий и лакей. Насчет дворецкого у меня лично нет и тени сомнения: это не он. Скажите, леди Дуайтон, а у Дженнингса, лакея, с вашим мужем не было никаких конфликтов?

Лора Дуайтон отняла руки от лица.

— Не знаю, можно ли назвать это конфликтом… Но как раз сегодня утром Джеймс сказал мне, что увольняет Дженнингса. Он поймал его на мелком воровстве.

— Ага! Кажется, подбираемся к сути. Значит, Дженнингсу грозило увольнение без письменной рекомендации? Для прислуги это серьезно.

— Вы говорили что-то о часах, — сказала Лора Дуайтон. — Может быть… Если вы хотите уточнить время… Не уверена, что это поможет, но все-таки… Джеймс, когда играл, всегда имел при себе карманные часы. Может, они разбились, когда он упал?

— Это мысль, — медленно проговорил полковник. — Боюсь… Кертис!

Инспектор кивнул и мигом исчез за дверью. Вернулся он через минуту, держа на ладони серебряные часы: когда играют в гольф, игроки, как правило, носят такие в кармане для мячей, и на крышке у них выгравированы такие же линии, как на мячах.

— Вот, сэр. — Он предъявил добычу шефу. — Только вряд ли они нам помогут. Видно, что сделаны на совесть, такие еще поди разбей.

Полковник забрал у него часы и поднес к уху.

— Гм-м, тем не менее они стоят.

Он отщелкнул крышку, и все увидели под ней вдребезги разбитое стекло.

— Вот оно! — торжествующе произнес полковник. Стрелки часов показывали ровно четверть седьмого.



— Превосходный портвейн, полковник, — похвалил мистер Кин.

Было половина десятого, запоздалый обед в доме полковника Мелроуза только что завершился. Мистер Саттертуэйт прямо-таки сиял.

— Вот видите, мистер Кин, я оказался совершенно прав, — посмеиваясь, сказал он. — Вы сегодня выехали на нашу дорогу отнюдь не случайно! Вы спасли двух безумцев, которые чуть было не влезли головой в петлю.

— Вы ошибаетесь, — возразил мистер Кин. — Я и не думал их спасать.

— Так вышло, что это не понадобилось, — согласился мистер Саттертуэйт. — Но все ведь висело на волоске. Никогда не забуду, как леди Дуайтон произнесла: «Я убила его». Того, как они были сказаны, я и на сцене никогда не слышал.

— Тут, пожалуй, я вынужден с вами согласиться, — заметил мистер Кин.

— Я думал, такое бывает только в романах, — повторил полковник, кажется, в двадцатый раз за сегодняшний вечер.

— А разве нет? — спросил мистер Кин.

Полковник удивленно уставился на него.

— Но вы же все видели своими глазами…

— И заметьте, — мистер Саттертуэйт, с бокалом портвейна в руке, откинулся на спинку стула, — леди Дуайтон была великолепна — просто великолепна! — но в одном все же ошиблась: решила с чего-то, что ее супруга не иначе как застрелили. И Делангуа тоже хорош: думает, раз на столе лежит какой-то нож, то им непременно сэра Джеймса и закололи? Но ведь это чистая случайность, что нож вообще выпал из книги леди Дуайтон.

— Думаете? — сказал мистер Кин.

— А представьте, — продолжал мистер Саттертуэйт, — если бы каждый из них просто признался в убийстве, не уточняя, чем оно было совершено, — что тогда?

— Тогда бы им, чего доброго, поверили, — как-то странно улыбнулся мистер Кин.

— Ну точно как в каком-нибудь романе, — опять изрек полковник.

— Да, — согласился мистер Кин. — Вероятно, оттуда они и почерпнули свою замечательную идею.

— Очень возможно, — оживился мистер Саттертуэйт. — Прочитанное возвращается к нам порой самым неожиданным образом. Разумеется, часы с самого начала не внушали нам доверия, — продолжал он, обращаясь к мистеру Кину. — Ведь яснее ясного, что их можно перевести вперед или назад.

— Вперед, — повторил мистер Кин, и после паузы: — Или назад.

Его тон словно бы подбадривал мистера Саттертуэйта, как и взгляд его темных блестящих глаз.

— Но стрелки часов были переведены вперед, — сказал мистер Саттертуэйт. — Это-то мы уже выяснили.

— Думаете? — снова спросил мистер Кин. Мистер Саттертуэйт все пристальнее вглядывался в смуглое лицо.

— Вы хотите сказать, — медленно заговорил он, — что кто-то, наоборот, отвел назад стрелки карманных часов? Позвольте, но зачем? Нет, это совершенно невозможно!

— Отчего же невозможно? — пробормотал мистер Кин.

— Ну, во всяком случае, бессмысленно. Кому, по-вашему, это было нужно?

— Полагаю, тому, у кого есть алиби на это время.

— Черт меня подери! — взревел вдруг полковник. — Ведь Делангуа же нам как раз и показал, что в шесть пятнадцать он разговаривал со сторожем!

— Да, он назвал именно это время, — подтвердил мистер Саттертуэйт.

Они с полковником переглянулись, и у обоих одновременно возникло странное чувство, будто твердая почва уходит у них из-под ног. Все факты и события, казавшиеся такими понятными, стремглав понеслись по кругу, при этом оборачиваясь к ним какими-то новыми, неожиданными гранями, — а в самом центре этого калейдоскопа темнело смуглое, улыбающееся лицо мистера Кина.

— Но в таком случае… — начал Мелроуз, — в таком случае…

— Все было наоборот, — опередил его мистер Саттертуэйт, отличавшийся большей гибкостью ума. — Все так или иначе оказалось подстроено — против лакея… Да нет, не может быть, — спохватился он. — Ерунда какая-то! Тогда зачем им вообще было брать вину на себя?

— Вот именно, зачем?.. Однако, пока они этого не сделали, оба были под подозрением, верно? — В голосе мистера Кина появилась некая мечтательная умиротворенность. — Вы точно подметили, полковник, — все как в романе. Именно из романа они и позаимствовали весь этот сюжет. Они ведь поступили так, как всегда поступают невиновные герой и героиня. Неудивительно, что и полковник сразу же счел их невиновными — как-никак, за ними сила литературной традиции. Мистер Саттертуэйт, со своей стороны, без конца сравнивал происходившее с театром. И оба вы, несомненно, были правы. Все это мало правдоподобно и не имеет отношения к реальной жизни — вы оба, сами того не сознавая, повторяли эту мысль снова и снова. Если бы они добивались правдоподобия, им пришлось бы выдумать что-нибудь получше.

Полковник и мистер Саттертуэйт слушали его с самым безутешным видом.

— Да, им надо было бы быть поумнее, — проговорил наконец мистер Саттертуэйт. — И кстати, я припоминаю, в семь часов дворецкий ведь спускался в библиотеку, чтобы закрыть окна? Стало быть, им полагалось быть открытыми…

— Они и были открыты, когда через одно из них проник Делангуа, — кивнул мистер Кин. — Он одним ударом убил сэра Джеймса, а потом — уже вдвоем — они довели дело до конца…

Он взглянул на мистера Саттертуэйта, как бы приглашая его дорисовать картину убийства, и тот заговорил — поначалу не очень уверенно:

— Пожалуй, прежде всего они разбили большие часы и уложили их на стол… Да, вероятно, так. Потом перевели стрелки на карманных часах и разбили стекло. Потом он выбрался наружу, а она заперла все окна изнутри. Я только одного не пойму: чего ради они разбили карманные часы? Разве недостаточно было настольных…

— Такой ход был чересчур очевидным, — возразил мистер Кин. — Его легко можно разгадать.

— Зато с карманными часами чересчур заумный. Мы ведь и подумали-то о них совершенно случайно…

— Разве? — сказал мистер Кин. — Помнится, нам очень помогла подсказка ее милости.

Мистер Саттертуэйт застыл с открытым ртом.

— Тем не менее, — мечтательно продолжал мистер Кин. — есть один-единственный человек, который ни за что не забыл бы о карманных часах, — лакей. Лакею лучше всех прочих известно, что лежит в карманах у его хозяина. Но он ничего не сказал. Переведи лакей стрелки на больших часах — он бы уж не забыл и про карманные… Нет, эти двое не знатоки человеческой натуры! Им далеко до мистера Саттертуэйта.

Мистер Саттертуэйт горестно качал головой.

— Как же я ошибся! — пробормотал он. — Решил, что вы явились спасать влюбленных!..

— Так оно и есть, — улыбнулся мистер Кин. — Только не этих двоих — других. Вы, возможно, не обратили внимания на служанку ее милости? Она, правда, не шуршала парчой и не разыгрывала трагических сцен — но все же она очень милая девушка и, кажется, по-настоящему любит своего Дженнингса. Думаю, господа, что спасение ее возлюбленного теперь целиком в ваших руках.

— Но мы не можем представить никаких доказательств, — мрачно буркнул полковник.

Улыбка озарила лицо мистера Кина.

— Мистер Саттертуэйт может.

— Я? — изумленно переспросил мистер Саттертуэйт.

— Смешно. Вы можете доказать, что часы сэра Джеймса разбились отнюдь не в его кармане. Прежде всего, нельзя вдребезги разбить стекло, не открыв при этом крышку. Не верите — попробуйте сами. Кто-то вытащил их из его кармана, откинул крышку, отвел стрелки назад, ударил по стеклу, а потом уже закрыл часы и вернул их на место. Вот только он не заметил, что один осколок при этом выпал.

— О Боже! — вскричал мистер Саттертуэйт. Рука его сама дернулась к жилетному карману, в глубине которого он нащупал заостренный осколок изогнутого стекла.

Наконец-то наступила его минута.

— Это стеклышко, — провозгласил мистер Саттертуэйт, — поможет мне спасти человека от виселицы.


1930 г.


Загрузка...