Вся жизнь - поход

- Ну, ты о самых отъявленных говоришь, - я показал на флажки. - А тут еще резерв человек в десять...

- Так кто им мешает? - Овчинников подошел к стенду. - Смотрите: вот, вот и вот - эти всего на неделю отстают, а эти на две. Захотят - сдюжат.

Мы проговорили долго и приняли предложение Суркова.

Когда ребята собрались после каникул, я рассказал о нашем решении, предупредив, что обсуждать его не будем.

- Это нечестно! - зашумели те, которым уже ничего не светило.

- Честно, честно! - закричали те, у кого появилась надежда.

Я не позволил разгореться новой ссоре, но видел, что многие остались недовольны: одно дело, когда в горы никто не пойдет - все-таки не так обидно. И другое, когда пойдут избранные.

- Вы нарочно так сделали, - сказала девочка, отстающая на две недели. Раньше надо было предупредить. А теперь поедут только ваши любимчики.

- Какие любимчики?! О чем ты?

- Ни о чем! Я все знаю! - зло сказала девочка и, не дослушав меня, выбежала из класса.

Последняя четверть была для меня мучительной. Те, кто уверенно приближался к 15 мая, радовались успехам догонявших товарищей, другие тоже радовались, но тогда, когда кто-нибудь срывался и не переходил на следующий день.

- Не догонишь, не догонишь,

Посреди реки утонешь! - распевали они новую дразнилку и разбегались, когда к ним медленно подходили - руки в карманах - Юрка Овчинников и Мишка.

Меня уже мало волновали результаты последней четверти. Все, что я успел сделать за два года работы с классом, рухнуло за несколько месяцев, и рухнуло с таким треском, что восстановить утраченное было невозможно. Мальчишки как-то быстро успокоились: нет похода - и не надо. После нашего туристкого лагеря поедут в обычный пионерский - там тоже совсем неплохо.

Зато девочки смотрели на меня с открытой враждебностью, не отвечали на вопросы, только при крайней нужде цедили "Да" или "Нет" и тут же поворачивались спиной. Выдержать такое было очень нелегко, и Лена Гусева, не только начальник Штаба лагеря, но и командир будущего похода, как могла успокаивала меня.

В горы набралась команда из 16 человек. Пятеро ребят заранее предупредили, что на Кавказ поехать не смогут - значит, за бортом оказалось восемь неудачников. Я было заикнулся, не взять ли их тоже, но ребята наотрез отказались. И не только потому, что были недополучены нужные очки, а потому, что это были их враги, которые смеялись над догонявшими и распевали разные дразнилки.

Я не хочу подробно анализировать причины случившегося

это увело бы в сторону от разговора. Достаточно открыть работы по психологии личности и социальной психологии, как многие вопросы отпадут. Я внимательно читал о детерминантах активности, о целенаправленном привлечении и притяжении к деятельности, о внутренних затрудненных условиях поведения, о редукции отрицательной модальности, но читал, как теперь понимаю, не так и не с той стороны. Внешняя правильность моих рассуждений не учитывала побочных моментов, а они-то как раз и стали главенствовать в отношениях между ребятами и по отношению к цели, которую я поставил перед ними.

Из педагогического дневника:

" 17 мая 1961 г.

Мой теоретический багаж, скорее всего, достаточен для осмысливания крупных блоков деятельности, которой занимаюсь. И совершенно непригоден для тех нюансов, тех кирпичиков, из которых складывается целое. То, что произошло с классом, - не организационная, а психолого-педагогическая ошибка. Я рассматривал класс как коллектив - и не более того. А то, что в этом коллективе есть не только Гусева, Сурков и Овчинников, учитывалось вторым параграфом. Отсюда не только общая цель, но и общие требования при движении к ней. Отсюда организация взаимозависимости, когда невиновный отвечает за виновного. Флотская команда "Поворот все вдруг!" стала превалирующей, а то, что "все вдруг" может далеко не каждый, опускалось за незначительностью. Даже при индивидуальном соревновании конфликты в группе, особенно детской, более чем вероятны: отстающие начнут завидовать товарищам и постепенно найдут средства, как эту зависть опредметить. А дальше консолидация по враждующим микрогруппам и деление класса на чистых и нечистых. Все это можно было предусмотреть...

... Соревнования по жизненно значимым моментам внутри одной группы недопустимы. Ни между звеньями, ни между спальнями, ни между отдельными людьми. Соревнование всегда предполагает победителей и побежденных, а таких в одной группе не должно быть. В ситуативных мероприятих можно соревноваться сколько угодно - подвижные и спортивные игры, эстафеты - звено на звено, команда на команду. Проиграли, выиграли - огорчились, порадовались - и до следующей встречи!

Можно соревноваться индивидуально: настольный теннис, шахматы, бег, лыжи, викторины - результат тот же. Но выдвигать перед всей группой значимую цель, достижение которой связано с наличием у ее членов определенных и далеко не равных качеств, ни в коем случае нельзя. Я взял за критерий учебу. А почему не токарное мастерство? Или швейное? А еще лучше - бег по пересеченной местности. По крайней мере, он полезней для горного путешествия, чем знание басен Крылова. Вместо того чтобы мучить слабых учеников непривычными нагрузками, выставляя перед всем классом их несостоятельность, надо было просто помогать им. Я нахватался каких-то теоретических знаний и не смог правильно распорядиться ими. Ведь сформированная у детей потребность, лежащая в районе средней перспективы (Кавказ), позволяла заниматься с отстающими без сопротивления с их стороны. Им надо было только помочь (целенаправленное привлечение, преодоление внутренних затрудненных условий поведения). А я своими эксперементами поставил их в положение изгоев, востановил против них вчерашних товарищей. Какого же результата, кроме того, что получился, можно было еще ожидать?

... А сплочение класса и улучшение успеваемости надо было организовать так:

1. На Кавказ едут все желающие.

2. Каждый ученик берет обязательство закончить четверть с определенными оценками.

З. Обеспечивается помощь слабым ученикам со стороны товарищей и воспитателя. Хвалить отстающих за малейший успех.

4. Обязательства контролируются еженедельно и только внутри звена. Никаких негативных последствий для не выполнивших обязательства, кроме группового обсуждения, не должно быть.

5. Сплоченность достигается за счет единства цели и подготовки к ее достижению: технические умения, физические качества, краеведческая работа, ремонт снаряжения - там, где нужно - по сводным отрядам и без всякой оглядки на успеваемость.

6. Различные дежурства - сводными отрядами и под руковод-ством дежкома.

7. Участие в интернатских мероприятиях - под руководством назначенных ребят.

8. Успеваемость достигается за счет нежелания отстающих быть постоянно под прицелом негативной общественной оценки и закрепляется одобрением всей группы.

Больше ничего не надо!"

Сейчас, по истечении многих лет, я бы подписался под этими строчками, может быть, что-то добавив и чуть изменив формулировки.

Мы выехали на Западный Кавказ, в Теберду, сделали несколько радиальных выходов в горы, перешли в Домбай и через Клухорский перевал спустились в Сухуми. Конечно, все поражало ребят - и горы, и море. Но для меня путешествие было нерадостным. То и дело вспыхивали какие-то мелкие ссоры, пустяковые обиды, и самое неприятное - появились маленькие группки, почти не общавшиеся между собой. Посторонний человек, скорее всего, ничего бы и не заметил. Дежурства проходили нормально, на маршруте ребята помогали отстающим, вечерами долго и с удовольствием пели у костра. Но не было того оптимистического тона, который звенел в нашем туристком лагере, не было шуток и дружеских подначиваний, потому что в ответ на шутку можно было услышать что-то раздраженно-презрительное, и Лена Гусева шепотом рассказала мне, что две девочки плакали в палатке и хотят поскорее вернуться домой. Не думаю, что это были только плоды моего дурацкого соревнования, хотя кто знает. Погоня за очками вымотала ребят. Правда, после окончания учебного года прошло больше месяца, все вроде бы должно забыться, утрястись. Но, возможно, тогдашняя недоброжелательность к тем, кто едва не сорвал путешествие, все же сохранилась. Во всяком случае, сплоченности группе она не прибавила.

Кроме того, многие ребята уставали на маршруте - и опять же по моей вине: дополнительных занятий по физической подготовке в учебном году и в лагере не проводилось. А когда человек изо дня в день устает, ему уже не до шуток и не до дружеского общения.

Конечно, не все было так плохо. Ребята слушали мои рассказы о взметнувшихся перед ними вершинах и о том, что находится по другую сторону хребтов. Я давал время для рисования, и девочки обещали, что в интернате они переведут свои рисунки в краски и развернут целую картинную галерею.

Несколько дней на привалах вся группа отрешенно смотрела вдаль и склонялась над тетрадками - это ребята проверяли свои литературные способности. Есть в Домбае вершина под названием Сулахат, очень напоминающая лежащую на спине женщину. Я рассказал легенду о злом волшебнике, полюбившем красавицу Сулахат. Девушка бежала от него в горы и прилегла отдохнуть на гребне хребта. И злой волшебник, видя, что не сможет догнать Сулахат, превратил ее в камень.

Я предложил желающим написать об этом, но не как школьное изложение, а что-то вроде красивой сказки, пофантазиров и добавив свое. Возможно мне, преподавателю физкультуры, не следовало вторгаться в чужую епархию, но ведь литератора с нами не было, а мой помощник - учительница математики трудилась вместе с ребятами. Мне приносили смятые тетрадки - чаще всего шедевров не получалось, и я как мог объяснял почему. Никто не обижался на замечания, но зато были споры с поисками новых слов и созвучий, и даже те, кто напрочь отказался от литературной славы, приходили на творческие семинары и предлагали что-то свое.

Когда закатное солнце окрасило алым снега на вершинах гор и мягкие сумерки спустились в долину, я прочел вслух несколько ребячьих работ. Мы по-доброму обсудили их, и я взял последнюю тетрадь.

- Прошел день и еще половина, - чуть нараспев, чтобы сохранить дух горной легенды читал я. - Прохладный ветер разбросал волосы Сулахат и высушил слезы на прекрасном лице...

... "Вот он, гребень хребта, а позади - никого, а там, по другую сторону и далеко внизу, за темным лесом и белой полоской реки, живут сильные и красивые люди - они примут и защитят меня", - думала Сулахат.

Ребята слушали так, будто сами не писали об этом. Ритмичные волны строк делали легенду какой-то новой, совсем не похожей на ту, которую рассказывал я.

- ... И легла Сулахат отдохнуть на холодные камни. Вечерний туман, клубясь, потянулся в ущелья, и первые звезды несмело и неярко замерцали над ней.

Я перевернул страницу и тихо закончил:

- Так и осталась лежать на горе красавица Сулахат, глядя в небо камеными глазами.

Ребята молчали. Таинственная сила слова объединила таких разных и часто недружных тринадцатилетних людей - я никогда не понимал, почему и как это происходит, но знал, что в эти короткие минуты ребята становятся лучше и добрее.

- Хорошо! - сказал Мишка и удивленно посмотрел на девчонку, сотворившую маленькое чудо. - Как это у тебя получилось?

И все удивленно смотрели на девочку, обычно раздражительную и грубоватую, которую не каждый мальчишка в классе рискнул бы задеть. А девочка ломала тоненький прутик и растерянно улыбалась...

Мы вернулись домой, ребята разъехались кто куда, и собрались в интернате только в сентябре. Никто не вспоминал о конфликтах прошлого года, но я чувствовал, что какие-то нити между мной и воспитанниками оборвались навсегда. Скоро в интернат пришла новая учительница, и меня спросили, не соглашусь ли передать ей свой класс. Работа в спортзале и выездные соревнования требовали все больше времени. Я согласился, сожалея и радуясь, потому что для многих ребят стал чужим, а без взаимной любви в нашем ремесле ничего сделать нельзя.

Потом у меня были еще неудачи, но такого провала, как этот, который я сотворил своими руками и с самыми благими намерениями, уже не было никогда.

Однажды ко мне на урок зашла Элеонора Самсоновна Кузнецова, доцент педагогического института, руководившая у нас студенческой практикой. Несколко раз мы беседовали о разных вещах, но все это так, мимоходом. Полная и очень энергичная женщина, она молча наблюдала за акробатикой малышей, а когда прозвенел звонок и зал опустел, сказала:

- Я присматриваюсь к вам целый месяц и знаю вас лучше, чем вы меня. Ближе мы познакомимся потом. Я ничего не понимаю в физкультуре, но вижу, что дети аккуратно одеты, у всех одинаковая форма и что занимаются они с удовольствием. Будем считать, что на этом преамбула закончилась. Я предлагаю вам читать курс педагогики в группах историко-литературного факультета. Как вы на это посмотрите?

- Но я никогда не читал лекции студентам...

- Все мы когда-то и что-то не делали, - оборвала меня Элеонора Самсоновна. - Так как же?

- Но я даже не знаком с программой...

- А вам и не надо с ней знакомиться. Для начала возьмем тему "Воспитательная работа в туризме и краеведении". Это, надеюсь, вам знакомо? Ну и чудесно. Программу составите сами и можете мне ее не показывать. Через две недели приступайте к занятиям. Желаю успеха!

Через две недели разъяренная Элеонора Самсоновна ворвалась в спортивный зал:

- Это что за фокусы?! Почему вы не явились на лекции?

- Простите, но мы ни о чем конкретно не договаривались... Ни о расписании, ни о группах...

- А вам нужны дипломатические договоры с подписанием протоколов на уровне правительства? - Элеонора Самсоновна тяжело опустилась на стул. Послушайте, молодой человек, раз я сказала через две недели, то это не через две недели и два дня!

Вы что, рассчитывали, что расписание вам курьер принесет? Я, между прочим, вполне заметная женщина и бываю в интернате три раза в неделю, могли бы потрудиться подняться на этажи и выяснить, что там для вас неясно. У вас свободный день в четверг? Значит, в четверг и отправляйтесь на лекции. И чтобы такие разговоры у нас не повторялись. Всего хорошего!

Так я взобрался на кафедру в педагогическом институте, а Элеонора Самсоновна стала моим добрым гением на многие годы. С ее подачи я начал выступать на различных педагогических конференциях, вплоть до всероссийских, бывал на ее домашних педагогических средах, где познакомился с людьми, о которых только читал в газетах; она пригласила меня в авторский коллектив, работавший над новым учебником педагогики, и вела по тропам нашей профессии строго, не делая скидок на мое неумение и постоянную занятость. Когда я вошел в зрелый возраст, я тоже начал помогать студентам и молодым учителям, и на моих домашних посиделках собирался народ, вплотную рассаживаясь на полу, потому что стульев и табуреток на всех не хватало. Я не пытался сравнивать наши занятия с тем, что делала Элеонора Самсоновна - не тот уровень и не тот масштаб, - но сколько ее учеников продолжают собирать вокруг себя молодежь! А это и есть преемственность поколений - незримая цепочка, имеющая начало и не имеющая конца.

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

Разновозрастной отряд

Прошел еще год работы в интернате, и нас предупредили, что он последний - здание передается детскому дому. И когда начали трудоустраивать учителей, мне позвонил Михаил Владимирович Кабатченко, о котором я уже упоминал и обещал рассказать подробней.

Мы познакомились в первый день моего прихода в интернат. Михаил Владимирович и Сергей Михалович Голицын только вернулись с воспитанниками из путешествия по Ярославской области и теперь отчитывались перед Валентиной Ивановной о всяких приключениях в пути. Через два года вышла книга "Сорок изыскателей", а пока Михаил Владимирович громыхал на весь директорский кабинет:

- Я работал как вол, а наш глубокочтимый писатель возился с бумажками, зарабатывая себе всесоюзную славу! - Михаил Владимирович влюбленно смотрел на Голицына и раскатисто хохотал, как это может делать очень уверенный в себе человек.

С первых же минут я позавидовал его шумной раскованности, веселости, какой-то внутренней силе: я никогда не умел так держаться даже с очень небольшим начальством, а тут передо мной сидел человек, не умеющий быть ведомым - прирожденный лидер так и выпирал из него. Высокий и атлетичный, с глазами чуть навыкате, он сразу притягивал к себе, но, как я потом увидел встать вровень с ним удавалось немногим. По крайней мере, из тех, кого я знал.

Мне дали пятый класс, а Михаил Владимирович руководил седьмым. Мы были ровесниками, скоро подружились и перешли на "ты". Я любовался его работой и не скрывал этого. Блестящий педагог с великолепным даром убеждения, Михаил Владимирович был кумиром воспитанников. Со стороны его работа казалась естественной и легкой, и хотя в долгих вечерних беседах Михаил Владимирович азартно обосновывал свое педагогическое кредо, я понимал, что талант его от Бога и потому неповторим. Эти вечерние бдения были полезны обоим. Мы определяли побудители активности личности, искали перспективные линии развития коллектива в конкретных условиях, оттачивали теоретические формулировки. Видимо, в каких-то вопросах я был в то время подкован получше, но его цепкий ум сразу же ухватывал проблему, дробил на части и раскрывал с самой неожиданной для меня стороны.

Кабатченко не признавал дилетантизма в работе, считая, что каждое действие воспитателя, если оно логически обоснованно, должно приводить к запланированному результату. Мне это не казалось абсолютным, и я ссылался на американских социологов, обобщивших наиболее типичные внешние признаки (атрибуты) руководителя, позволяющие ему, при прочих данных, расчитывать на успех. Сюда входили возрастные и антропологические показатели, манера поведения и речи, стиль одежды. Большинство параметров были буквально списаны с Михаила Владимировича и, к сожалению, никак не подходили ко мне. Михаил Владимирович соглашался, что внешние данные педагога могут играть значительную роль, и что молоденькая учительница, используя влюбленность класса, порой достигает известных результатов, практически не утруждая себя. Но строить на этом всю работу нельзя, поскольку такая ситуация непредсказуема и непрочна. Отсутствие внешних данных должно компенсироваться знаниями и умениями педагога и, конечно же, организаторскими способностями. Все это А. С. Макаренко определял как мастерство.

- Если человек с педагогическим дипломом, - жестко заканчивал тираду Михаил Владимирович, - не овладеет через пять-шесть лет основами мастерства, он должен оставить работу с детьми.

Как-то Михаил Владимирович заметил:

- Я думаю, что воспитателя можно определить по очень простому признаку: кто к кому бежит - он к детям или дети к нему.

Излишне говорить, что Кабатченко был ортодоксальным приверженцем идей А. С. Макаренко, и за год до закрытия нашего интерната, получив директорство в только что отстроенной школе-интернате No 40, одним из первых в бывшем СССР ввел там разновозрастную систему, где класс рассматривался как учебная мастерская, а вся жизнь воспитанников проходила в отрядах с возрастными рамками от 9 до 18 лет.

Вот в этот, всего год проработавший интернат, и пригласил меня Михаил Владимирович: воспитателем ли, преподавателем физкультуры или то и другое вместе - на выбор.

Предстояло совершенно новое дело. По моей просьбе я был назначен воспитателем отряда, прочно занимавшего в интернатском соревновании последнее место. Итоги соревнования подводились еженедельно, и победивший за полугодие отряд награждался поездкой в Ленинград.

Система соревнования переводила в очки всю деятельность воспитанников: учебную, трудовую, культурную, спортивную и т. д. Причем не имело значения из каких достижений склады-вается сумма очков - важно, чтобы она была наибольшей. При таком раскладе и слабый ученик за свои трудовые подвиги мог притащить отряду столько очков, сколько не снилось и отличнику.

Я сразу увидел разницу между своим неумным эксперимеитом в шестом классе и нынешним соревнованием, которое проводилось между отрядами, а не внутри их. Соревнование исключало деление воспитанников на способных и неспособных: каждый член отряда мог бросить на алтарь победы личный вклад в меру своих возможностей, а пассивность отдельных ребят должна покрываться творческим напряжением всего первичного коллектива. Если такой коллектив будет создан. Этим я и предполагал заняться в своем отряде.

Встретили меня новые воспитанники сдержанно - я бы сказал с холодком. За год у них сменились два воспитателя; что ж, теперь будет третий - без разницы. Чужие хмурые лица старших ребят, равнодушные - малышей. Чтобы по первости было на кого опереться, я взял к себе трех девочек из закрывшегося интерната, и среди них, к великому моему счастью, теперь уже восьмиклассницу Лену Гусеву.

Одним из первых вопросов, который я задал своим новым воспитанникам, был такой:

- В Ленинград поедет один из отрядов. Объясните, почему это должен быть не наш. Объясните как можете, я пойму.

Ребята начали говорить о плохой учебе, о грязи в спальнях и в отрядной комнате, о нарушении режимных моментов, но видя, что слушаю их невнимательно, стушевались и замолчали.

- Все это чепуха, - сказал я. - Все это чепуха, потому что исправимо. В Ленинград поедем мы. А так как мы едем в Ленинград, неподготовленным людям там делать нечего. Мы начинаем изучать историю живописи и архитектуры. Это во-первых. Старшие должны уметь фотографировать. Это во-вторых. И в-третьих - пока в-третьих - вы должны научиться правильно говорить, потому что слушать вас тошно. Мы организуем занятия по риторике, будем становиться цицеронами. И еще. Уборкой я заниматься не буду, мне неинтересно. За чистоту отвечаете вы. Работу организуем в парах с младшими. На малышей не орать и не щелкать их - вот за этим я прослежу лично.

Через пару дней воспитанники 8-10 классов собрались на первое занятие по истории живописи, а еще через день мы заперлись с ними в фотолаборатории.

- А кто будет следить в это время за младшими? - спросил я.

И тогда у нас получилась такая картина: с малышами - их было четверо на прогулку отправлялись воспитанники 5-6 классов.

Они же вели кружок "Умелые руки" - что-то там вырезали, вышивали и клеили. Авиамодельным кружком для 5-6 классов руководил семиклассник. Швейным делом с девчонками 6-8 классов занималась девятиклассница. На мою долю осталось всего ничего: занятия философией, историей искусств, риторикой, фото, гимнастикой и, конечно же, туризмом.

Скоро мы начали занимать первые места по различным видам соревнования, а в ноябре окончательно и с большим отрывом от остальных отрядов вышли в лидеры.

Группировавшиеся вокруг меня старшие ребята, для которых Ленинград стал желанной и, главное, реальной целью, отвечали за все дела в отряде, и это ни у кого не вызывало ни сомнений, ни

споров - на то они и старшие. Но и остальные, начиная с четвертого класса, постоянно меняли свои роли, становясь, в зависимости от ситуаций, ведомыми или ведущими. Мы ввели должность дежурного командира, и я договорился со старшими о безусловном подчинении ему.

- Вы взрослые люди, и вас не убудет, если какая-нибудь кнопка скажет, что кровать застелена небрежно или коридор плохо вымыт, - говорил я. - Эти глазастые девчонки видят лучше нас, мужиков. И первое место за чистоту обеспечат нам именно малыши. Поэтому не спорьте с ними и следите, чтобы не спорили

другие.

Семнадцатилетним девушкам и юношам ничего не надо было долго объяснять. Малыши оказались полностью защищенными не только у себя в отряде, но и в интернате - со здоровяками-десятиклассниками ни у кого не было охоты связываться. Так макаренковский принцип взаимоотношения старших и младших получил у нас предметное воплощение, причем на таком высоком уровне, которого я даже не ожидал.

Хуже обстояло дело с учебой. С малышами мы разобрались быстро: каждую возрастную группу курировали воспитанники двумя классами выше. Сложнее было со старшими. Несколько человек настолько отвыкли учиться, что с превеликим трудом наверстывали упущенное. Между тем каждая двойка снимала с отряда 50 очков, и я представлял, каково было авторитетнейшим старшеклассникам выслушивать на ежевечерних собраниях, что их учеба зачеркивает все наши дневные достижения. Такие собрания-отчеты за прожитый день я считал крайне важными. Одно дело - когда мы видим на стенде соревнования, что за чистоту в спальнях нам поставлена тройка. Остается только принять к сведению. За что тройка, за какую именно спальню, кто виноват - неизвестно: санитарная комиссия проводит обход во время уроков, когда в жилых корпусах никого нет. А к собранию отряда дежком непременно все выяснит, и тогда можно поднять старосту спальни и спросить: как это он не заметил пыли на подокойниках или смятых подушек. Проверяли нас, постоянных лидеров, сверхстрого. Попробуй небрежно бросить в тумбочку книгу - сразу замечание. Книги должны лежать у стенки стопочкой. Книги отдельно, тетради отдельно. А в ящичке - туалетные принадлежности, и тоже не вразброс.

Собственно, никто не устанавливал, что, где и как должно лежать. Просто отмечали: в тумбочке беспорядок. И сразу галочка. Несколько галочек получайте тройку. Поэтому и полотенца мы вешали на спинки кроватей по линеечке, и подушки девочки научили мальчишек взбивать особым способом. Обычно никаких предложений наказать провинившихся на собраниях не было, но даже четверка по санитарии воспринималась как провал. Ребята не делали разницы между малышами и старшими: нет пятерки, значит, виноват - десять очков потеряно. Говорили об этом резко, с настоящей обидой за отряд. После одного такого обсуждения Лена Гусева подошла ко мне:

- Если бы я знала, что меня поднимут на общем собрании, я бы сбежала домой. Пусть лучше потом к директору, чем стоять перед ребятами.

Единственное, на что мы пока смотрели сквозь пальцы, - это на учебу старших. Пахали они по-черному, но ведь нельзя за месяц или два наверстать то, что упущено в прошлые годы. Я ободрял ребят, но они говорили, что дело не только в учебе, а в том, что им неловко распекать за двойки других получается, что на чужом горбу в Ленинград поедут.

Однажды я подсмотрел такую сценку.

На коленях у командира отряда покойно устроился один из малышей.

- Толик, - нежно ворковал командир, - ты же умный мальчик, ты же можешь помочь всему отряду. Давай я с тобой позанимаюсь, а ты на каждом уроке поднимай руку. Четыре урока - это же четыре пятерки. Сколько это будет очков? Правильно, двести. Разве я могу столько заработать? Ты знаешь, какая программа в десятом классе? Ого!

И малыши таскали в отряд победные очки, восхищая старших воспитанников.

С великовозрастными неучами пришлось заниматься мне, хотя мои школьные знания по математике выветрились основательно. Мы совместно продирались сквозь математические дебри, споря и подтрунивая друг над другом, но все-таки двигались вперед. Для себя я запомнил, что незачем казаться энциклопедистом во всех областях, и что пробелы в собственном образовании можно тоже использовать: втолковывая мне математические премудрости, старшеклассники сами усваивали их.

Мысль Яна Амоса Каменского о том, что для прочного усвоения знаний надо найти слушателя даже за деньги, пришлась здесь как нельзя кстати. В дальнейшем, уже в туризме, я требовал от ребят, усвоивших какие-то технические приемы, учить этому новичков, и польза от такой учебы была обоюдной.

Меня не тревожило, что борьба за оценки на уроках, за чистоту и примерное поведение на самом деле была только погоней за победными очками, открывавшими путь в Ленинград. Пусть для начала это будет ведущим мотивом, раз другого у нас не было. Ребята преспокойно могли жить и в неубранных спальнях, и учиться как уж там выйдет. Но Ленинград манил своими дворцами и музеями - здесь уж я постарался, - и ради этой поездки стоило попотеть. Ну и конечно, то, что с последнего места мы за один месяц перескочили на первое, тоже нельзя сбрасывать со счета. Гордость за свои дела - не такое уж плохое качество, если есть чем гордиться по-настоящему.

Когда в интернат зашла бывшая воспитательница отряда, пятиклассник бросился к ней с криком:

- А мы теперь на первом месте!

Не "Здравствуйте!", не "Вы будете у нас работать?", а "Мы на первом месте!" И эту появившуюся гордость за отряд я мысленно записал в свой актив.

Погоня за очками иногда приобретала самые невероятные формы. На собрании командир отряда сообщает, что по его подсчетам за неделю мы окажемся на втором или даже на третьем месте - перебор с двойками, а тут еще наш третьеклассник несся по коридору, кого-то сшиб и врезался в старшую воспитательницу, вот ему и навесили сотню штрафных очков. А до подведения недельных итогов остается два дня. Как исправлять положение? И мы договариваемся с завхозом - и ночью перекладываем метров пять выбитого кафеля в коридоре на подходе к столовой. Ночью же наша умница-десятиклассница срочно готовит доклад для какой-то коференции, добивается выхода на сцену - и мы снова впереди.

Постепенно я начал замечать, что мои скромные познания в области педагогики и социальной психологии реализуются на практике. Отдельные моменты жизни отряда можно было хоть и с небольшими погрешностями, но прогнозировать.

Как и ожидал, борьба за поездку в Лениград, оставаясь целью нашей работы, перестала требовать чрезмерных усилий: вопрос о поездке был решен никто догнать нас в соревновании уже не мог. Но жизнь в отряде не затихала. Я не говорю о рабочих моментах, таких, как дежурство по столовой или уборка помещений - это выполнялось в полуавтоматическом режиме, а в оборудованную нами отрядную комнату в стиле "интернатский модерн" водили все заезжие делегации. Я говорю о досуге ребят, об их учебе и главное - о взаимоотношениях. Возрастные рамки в отряде как бы раздвинулись. Теперь не только семиклассники свободно общались со старшими ребятами - это было понятно: у них появились общие дела. Но и малыши не боялись тормошить семнадцатилетних, чтобы те поиграли с ними. А ведь совсем недавно третьеклассники на всякий случай уступали дорогу старшим ребятам, опасаясь получить хотя и незлобливый, но ощутимый тычок. Я видел, что взрослым парням нравилось возиться с малышами. Возможно, впервые старшие почувствовали свою нужность этим несмышленышам, влюбленно крутившимся у их ног. Чуть грубоватая забота о младших напоминала отношения в семье.

- А ну, бегом к умывальнику - посмотри, на что у тебя руки похожи!

- Завяжи шнурок, а то грохнешься, возись потом с тобой!

- Настя, пришей ты этому лапоухому пуговицу, он же ее к вечеру потеряет!

Малыши даже начали терять чувство меры, наглели и приставали к старщим в самое неподходящее время - во время приготовления домашних заданий или наших философских бесед. Одно время у малышни появилось что-то вроде новой игры: они прятались возле коридорной двери, ожидая прихода своих шефов с уроков, и с визгом повисали у них на спинах. Так и шли здоровенные парни к своим спальням с подпрыгивающими за плечами седоками. А я отворачивался, чтобы никто не видел моего идиотски счастливого лица...

Наши авиамодели и змеи кружились над интернатом, фотоработы украшали холлы, а вышивки - спальные комнаты. На занятия по истории живописи и философского кружка приходили старшеклассники из других отрядов, и дежурные воспитатели, устав ругать, за долгие сидения после отбоя, махнули на нас рукой. Иногда на наши занятия приходил Михаил Владимирович и тут же включался в дискуссии, громогласно отстаивая свою правоту. Когда на шум снова прибегала дежурная воспитательница, Михаил Владимирович с дурашливой серьезностью пресекал ее возмущение, прикладывал

палец к губам и таращил глаза - не мешайте, у нас тут важное дело! Дежурная улыбалась: обижаться на директора, вдруг становившегося большим ребенком, было невозможно.

- А как же с макаренковскими принципами точности и определенности в режиме? - ехидно спрашивал я, когда мы оставались одни.

Непробиваемый Михаил Владимирович разваливался в кресле и довольно хохотал:

- Знаешь, кто ты есть? Ты самый настоящий начетчик! Посмотри у Макаренко в пятом томе - там после этих принципов оговорены исключения!

- Оговорены! - не сдаюсь я.

- А мы их тоже оговорим, - смется Кабатченко. - Завтра же скажу, что воспитатели могут заниматься после отбоя со старшими. Думаешь, таких много найдется? - Михаил Владимирович становится серьезным. - Режим - не самоцель, и нарушать его так приятно. Если для пользы дела, конечно.

"Польза дела" у Кабатченко могла быть своеобразной.

Он мог заглянуть в класс до прихода учительницы:

- У вас какой урок?

- Геометрия, - отвечают семиклассники.

- Ребята, у меня свободный час. Погода хорошая, айда в футбол погоняем. Только бегом и на цыпочках, чтобы не застукали. А девчонки - болеть!

Минут через десять на площадку прибегает взволнованная учительница и видит директора в закатанных брюках и майке, выделывающего финты в куче ребят.

- Михаил Владимирович! Я вас обыскалась, у меня урок сейчас!

- А-а, - огорчается Кабатченко, - что вы мне под ногу кричите! Из-за вас такой мяч потерял!

- Урок у меня!

- Ну и отдыхайте, раз нет урока! - кричит Кабатченко. Он отбивает мяч головой, перебегает на дальний край поля, принимает пас, обводит одного защитника, отталкивает другого и бьет мимо ворот. - Не мешайте работать! кричит он издали.

Смеются ребята, смеется учительница - что взять с такого директора!

- Все! - смотрит на часы Михаил Владимирович. Конец! Быстро сполоснуться - и в класс! А ты, - он щелкает мальчишку по носу, - если будешь лягаться, я тебе в следующий раз две ноги отобью!

Оба хохочут, и мальчишка бросается догонять ребят.

После обеда вместо прогулки футболисты и болельщики собираются в классе. Михаил Владимирович - в белой рубашке и при галстуке.

- Какая у вас тема сегодня ? Так. Что ж, начнем.

Михаил Владимирович - историк по специальности - ведет урок геометрии свободно, будто ничем иным никогда и не занимался.

После урока он остается в классе и ждет, пока ребята выполнят домашнее задание, которое он получил от учительницы еще на перемене. Ну, и кто после этого бросит в нашего директора камень?

Мы часто засиживались с Михаилом Владимировичем после отбоя.

- Тут ведь какая штука, - устало откинувшись в кресле и вытянув большие ноги, рассуждал он. - У ребят не очень радостные судьбы, а мы их постоянно заталкиваем в монотонный режим. Понимаешь - изо дня в день, изо дня в день одно и тоже! Подъем по горну, уборка, потом уроки от звонка до звонка. Даже в столовую надо приходить в точное время. И вот так - одиннадцать лет! Ты бы смог выдержать?

- А как иначе?

- Никак, - вздыхает Кабатченко. - Иначе никак не получается.

Он грохает кулаком по подлокотнику кресла и хватается за ушибленную руку:

А, черт! Так надо же дать ребятам выбраться из этого одуряющего однообразия! Парню хочется дочитать книгу, а его усаживают готовить уроки. Да знаю, знаю! - останавливает меня Кабатченко. - Режим приучает к точности, к ответственности, к этому... Ну, подскажи - забыл.

- Это все из области ля-ля, - говорю я. - У тебя есть какие-то предложения?

- Нет. Нету у меня никаких предложений. Но уверен: в каких-то моментах режим может нарушаться. Да не кивай ты на свой лагерь! - взрывается он. "Режим дня не меняется ни при каких условиях"! Подумаешь! Там совсем другое дело. Вы за счет режима увеличиваете свободное время ребят. Свободное! Когда каждый занимается чем хочет. А здесь... - Кабатченко замолкает и осторожно стучит кулаком по креслу. - Вот я прихожу на ваши занятия по философии. А почему? Потому что в спорах ребята орут на меня. На меня, на директора! Я же нарочно их завожу.

А когда я сдаюсь и поднимаю руки - в радость им это или нет?

В радость. И черт с ним, с режимом! А на футболе? Были бы у них отцы, они бы с ними играли. А здесь из воспитательниц дамский батальон сколотить можно. Кто с пацанами будет гонять?

- В футбол можно и во время прогулки, - говорю я.

- Можно. Но не так интересно, - Михаил Владимирович устало потягивается. - Интернат не должен становиться казармой, вот о чем надо подумать.

- Ловлю на слове. У меня есть кое-какие наметки. Но это уже со второго полугодия.

- Ну-ну, - Михаил Владимирович поднимается. - Уже час. Здесь ночевать будешь?

- Здесь.

- Давай.

Михаил Владимирович уходит в свою квартиру при интернате, а я - к себе в закуток возле отрядной комнаты.

До конца полугодия оставался месяц. К этому времени я несколько ослабил вожжи, позволяя старшим воспитанникам самостоятельно распоряжаться своим временем и готовить уроки, когда сочтут нужным.

Персональный контроль за учебой начал сменяться контролем общественной оценки: получать двойки стало зазорно. И еще я поставил перед старшими новую цель - готовиться к поступлению в институты, о чем никто из них не думал, расчитывая отсидеться в интернате до дня выпуска.

Поначалу это вызвало даже не недоверие, а возмущение.

- Кто нас примет?! - истерично кричал командир отряда Саша Салазкин. Рассказываете тоже! Что не знаете, везде и все по блату, а мы...

- Ты еще рубашку на себе порви, - подсказал я. - Хватит! И нечего козырять - мы безотцовщина, мы такие, мы сякие! Ах, запугал. Я тоже рос без родителей - ну, чем вы можете меня удивить? А теперь слушайте. Вам повезло, что учитесь в нашем интернате. То что обуты, одеты, накормлены - это само собой.

Но вам здесь предоставлена полная свобода. Цыц! - оборвал я чей-то смешок. - Полная свобода планировать свободное от уроков время. А как вы используете его? Шатаетесь без толку с этажа на этаж, девчонки по часу судачат в спальнях. А потом бьете себя в грудь - мы, мы! Мы интернатские, мы обездоленные! Вот я сейчас разрыдаюсь.

И мы договорились: я приношу программы вступительных экзаменов в институты, и десятиклассники занимаются по ним до одурения. Естественно, кто хочет. Но свободное время надо будет подсократить.

- В школах выпускники сидят в библиотеках до закрытия и жертвуют многим. А у вас еще одинадцатый класс впереди. Успеем.

- А как же наши кружки и все остальное?

- Ничего не отменяется. Ложитесь часов в двенадцать, вот вам и лишние полтора часа.

- Так ведь спать хочется.

- Ну, мало ли!

Забегая вперед, скажу, что трое из четверых наших первых выпускников в институты поступили. Не на дневные, а как и расчитывали - на вечерние отделения.

Так, начав борьбу за поездку в Ленинград, мы пришли к положению, когда многие наши дела, и в первую очередь учеба, сделались самоценными и не особенно нуждались во внешнем поддержании. Получилось прямо по науке: целенаправленное привлечение трасформировалось в целенаправленное притяжение.

Неделю мы провели в Ленинграде. Посещение по одному разу Эрмитажа и Русского музея, как указывалось в путевке, нас не устраивало, и ребята на другой день, после экскурсионной программы, снова занимали очередь в кассы. Интернатские занятия по истории живописи не пропали даром: ребята издали узнавали знакомые полотна и подолгу стояли возле них, сравнивая с репродукциями в нашей отрядной комнате.

- Это поздний Дега, - объяснял мне шестиклассник, как только мы входили в новый зал.

- По-моему, ранний, - нерешительно говорил я.

- Да что вы, конечно, поздний, - упорствовал свежеиспеченный знаток живописи и обращался за поддержкой к товарищам.

- Тебя разыгрывают, - улыбались старшие и поднимали за спиной пацана большие пальцы: мол, знай наших!

- Разыграешь меня, как же! - довольно говорил шестиклассник. - А давайте еще на Рембрандта сходим. Там знаете как старик написан!

На улицах мы останавливались возле прекрасных зданий и спорили об архитектурных стилях. А старая наша игра - определять ордера колон по базам и капителям - уже не получалась: ребята сразу говорили - это дорический, это ионический, а вон коринфский ордер.

Зато у нас появилась другая игра. Я расчитывал занять ею 6-8 классы, но к нам тут же пристроились старшие, и после ужина около часа мы проводили в ожесточенных спорах.

- Сегодня мы отправляемся из Москвы в Хабаровск, - объявляю я. Самолет отменяется. Идем по крупным городам, без всяких там железных дорог. - Я высыпаю на стол конфеты "Снежок". - Начали!

- Горький! - тут же кричит кто-то.

- Бери конфету, - говорю я. - Дальше.

- Казань!

- Конфету.

- Куйбышев!

- Получишь фантик.

Старшие делают вид, что их путешествие не интересует, но долго не выдерживают.

- Челябинск, - равнодушно говорит командир отряда.

- Спорно, но можно допустить, - я покачиваю перед носом командира конфеткой. - Точнее было бы Свердловск. Ну что,

путешественники, подкормим начальство?

- Подкормим! - кричат ребята.

- Получай! Дальше!

Еще в Москве я по линеечке промерил с десяток маршрутов и теперь пользуюсь шпаргалкой, но ребятам ни за какие коврижки ее не показываю.

- Новосибирск!

- Правильно! Дальше!

А дальше народ безмолствует.

- Приехали, - злорадствую я и демонстративно сую конфету в рот. Вкусно!

Старшие сбиваются в кучку и начинают бурное совещание.

Ого, уже образовались две команды! Малыши пуляют все, что придет в голову:

- Алма-Ата!

- Мимо!

- Ташкент!

Я берусь за вторую конфету.

- Может быть, Иркутск? - неуверенно говорят старшие.

- Правильно! Ну, еще два города. За каждый по три конфеты!

- Владивосток! - кричат малыши, - Якутск! Магадан!

- За казенный счет туда поедете! - смеются старшие. Но сами они тоже выдохлись. Я набавляю цену:

- Четыре конфеты! Пять! Пять конфет хотя бы за один город!

Нет, больше никто не помнит. И когда я называю Читу и Благовещенск, старшие хватаются за головы.

Сначала мы путешествовали по Союзу, а потом перешли на дальние страны. В мальчишечьей спальне игра продолжалась даже в постелях.

- Давайте, - предложил я, - чтобы скорее уснуть, каждый самостоятельно отправится в какой-нибудь город. Предположим, в Дели. Договорились? Поехали. Спокойной ночи!

Около часа меня разбудил пятиклассник.

- Что случилось?

- Ничего. А в Дели с какого вокзала? ..

После Ленинграда мы повесили в отрядной комнате политическую карту мира, и игра продолжалась еще несколько месяцев. Теперь маршруты разрабатывали сами ребята, и часто малыши сажали в лужу и старших, и меня. Потом мы изменили игру и начали спрашивать, какие страны лежат на экваторе в Южной Америке или с какими государствами граничит Иран.

Так, начав в Ленинграде свои незамысловатые путешествия, ребята все лучше знакомились с картой.

Все свои тощие сбережения воспитанники растрачивали на книги, даже малыши жалели деньги на дешевые леденцы. Мне пришлось напомнить, что надо привести какие-нибудь сувениры домашним. Ужасно, но я не мог сказать родителям: большинство ребят жили только с мамами или у дальних родственников...

Во втором полугодии интернатское соревнование продолжалось - теперь все боролись за поездку на теплоходе по Волге. Но нам это было ни к чему: еще в ноябре мы начали подготовку к путешествию по Южному Уралу, создав для этого небольшую туристскую группу. В том, 1963 году, выводя в походы по 10-12 человек, я, конечно, не думал, не предполагал во что превратится эта группа через несколько лет - просто мы решили, что путешествие по тайге интересней параходной экскурсии. Поэтому мы договорились с Михаилом Вдадимировичем, что если снова займем первое место, на теплоходе с другим отрядом поедут наши третьи классы и те, кто не пойдет на Урал. А то, что мы будем победителями, в отряде не сомневались - редко в какую неделю мы оказывались не впереди.

Но однажды мы откатились по санитарии даже на четвертое место.

Вечером я молча сидел в старинном, с высокой прямой спинкой кресле, притащенном специально для меня ребятами с какой-то свалки. Все ждали, что я скажу, и когда начнем вытряхивать душу из дежурного командира и старост спален. Но говорить было не о чем - четвертого места у нас не было давно, и все, что надо сказать, было уже сказано тогда.

- Разбирайтесь сами, - сказал я и ушел в свою каморку.

Через неделю командир отряда принес с общей линейки очерелные вымпела победителей. Выложив их передо мной, он взял вымпел по санитарии и насмерть приколотил его к дверям спальни.

- Все. Так он у нас до конца года провисит!

Больше я чистотой в отрядных помещениях не занимался.

То, что мы постоянно были впереди, радовало меня и отряд, но не Михаила Владимировича.

Как-то после отбоя я заглянул в директорский кабинет. Михаил Владимирович и Людмила Яковлевна Новикова - бывшая пионервожатая, а ныне учительница математики и старшая воспитательница, просматривали результаты соревнования за неделю.

- Легок на помине, - сказал Михаил Владимирович. - Садись.

Мы с Люсей тут потолковали и решили тебя в соревновании немного притормозить.

- Это как?

- Придумаем как, - хмыкнул Кабатченко. - Но на первом месте ты больше не будешь!

- Почему?

- Да потому, что из-за тебя соревнование дышит на ладан! - озлился Михаил Владимирович. - Отряды перестают бороться, раз победитель известен заранее.

- Пусть подтягиваются.

- Не понимаю, он действительно тупица или только прикидывается, повернулся Кабатченко к Людмиле Яковлевне.- Пойми ты, движение вперед будет, только когда большинство отрядов идут почти вровень, когда у каждого есть возможность вырваться в лидеры! Я не упрекну отряд, идущий последним, если от первого его отделяет допустимое количество очков. Последним ведь кто-то должен быть. Но это не значит - худшим!

- А знаете, друзья, - сказал я, - такой разговор уже был.

- Когда? - удивился Михаил Владимирович.

- Да не с вами, умниками. Еще в том интернате ко мне заехала директор детской туристской станции. Не участвуйте, говорит, больше в городских слетах, а то из-за вас никакой борьбы не получается. А мы вам почетный кубок приподнесем. Я успокоил ее, сказав, что мы закрываемся. Так она хоть кубок предлагала, а вы что нам подарите?

Кабатченко весело перемигнулся с Людмилой Яковлевной:

- А вот это уже деловой разговор. И мы подарим, не беспокойся.

Для начала возьмешь в отряд Рыкова. Чем не подарочек?

Эти злодеи обо всем договорились заранее, и я не стал спорить. Тем более что Михаил Владимирович был прав - к соревнованию начал пропадать интерес, и только два отряда еще пытались догнать нас.

- Это еще не все, - сказала Людмила Яковлевна. - Мы забираем у вас Моисеенкова.

- Да вы что?! - возмутился я. - Витьку не отдам! Он отрядный завхоз, какого поискать - раз. Я его планирую завхозом в Штаб туризма - два...

- И будет командиром девятого отряда - три, - рассмеялся Кабатченко. Ты поднял пацана - спасибо. Что ж тебе, орден за это? За полгода пусть немного подтянет отряд, а в восьмом классе из него такой командир получится!

- Как хотите, а Витьку не отдам!

- Еще как отдашь! - грохнул по столу кулаком Михаил Владимирович. - Он же должен расти. А у вас ему выше завхоза хода нет.

- Да вы хоть соображаете, что делаете?!

Ладно, - рассмеялся Кабатченко и повернулся К Людмиле Яковлевне. Давай сегодня на этом закончим, а то его кондрашка хватит. Поставь чайник.

На отрядном собрании я передал просьбу директора, сказав, что полностью согласен с ним.

- Конечно, жалко отдавать Маиса, но в девятом полный развал. А кто должен помочь, если не мы? Разумеется, Моисеенков остается в нашем отряде, будем считать, что он в командировке. И пусть не сомневается - во всем будем ему помогать.

- А Витька согласен?

- Согласен. Мы уже поговорили.

Мы перенесли вещи Моисеенкова в другой отряд, а его место в спальне занял Сережа Рыков, тоже семиклассник и авторитетнейший в интернате двоечник.

Михаил Владимирович слов на ветер не бросал. Прошло две недели, и нам дали теперь уже шестиклассника-переростка, да не какого-нибудь, а самого Толю Калякина! Это был подарочек!

Учиться Калякин не хотел по принципиальным соображениям:

- А на кой мне? Что я, в академики, что ли, лезу?

- В академики не обязательно. Но девять классов надо закончить.

- Ха! Перекантуюсь у вас, а там на работу. Еще больше вас всех, больно ученых, загребать буду.

Толю побаивались ребята и постарше его. И не только потому, что мог звездануть между глаз. Были и другие причины.

Играют ребята в футбол. Калякин бьет , вратарь ловит.

- Ну, гад, погоди! - говорит Калякин.

С вечерней прогулки вратарь приходит с расквашенным носом и синяком под глазом. Рубашка в крови.

- Что случилось?

- Так...

Ребята рассказывают, что на вратаря налетело несколько незнакомых парней, повалили и начали бить ногами. Пока сбегали за старшими, те смылись. А Толя стоял рядом и ухмылялся.

Калякина, естественно, к директору.

- Твоя работа?! - нависает над ним Михаил Владимирович, и глаза бешеные.

А Калякин, чуть скособочась, руки в карманы и носочком так по коврику:

- А вы докажите.

Идет "Огонек" в отряде, где тогда подвизался Толя. Мы - гости. Вдруг гаснет свет. Выглядываем в коридор - никого. Включаем свет, а через минуту он снова гаснет. Выглядываем - никого. У дверей становится восьмиклассник. Снова гаснет свет, восмиклассник тут же выглядывает и хватает за руку Толю.

- Ну зачем ты? - говорит восьмиклассник. - Лучше заходи, послушаешь.

- Еще чего! - Калякин вырывает руку. - А ты, гад, смотри!

Следующим вечером восьмиклассника приводят к директору с разбитой головой.

Михаил Владимирович прячет за спину свои кулачища:

- Что теперь скажешь? - спрашивает он Калякина.

Толя - в своей обычной позе, и снова носочком по коврику:

- А вы докажите.

- Я его когда-нибудь убью! - шипит Михаил Владимирович, когда мы остаемся одни. - Сяду, но убью. Увидишь!

Невероятно, но у Калякина был высокий покровитель - сама Людмила Яковлевна Новикова, старший воспитатель! Она свято верила, что Толю можно исправить, что этот, в общем, неплохой мальчик озлоблен на весь мир, потому что с детства лишен домашнего тепла.

Мы с Михаилом Владимировичем откровенно хохотали над ее рассуждениями, но уж такая была наша Людмила Яковлевна, что если втемяшится ей что-нибудь в голову, то переубеждать ее - только время терять.

Вечерами она приглашала Толю в свой кабинет, занималась с ним математикой и вела душеспасительные разговоры под чаек с печеньем. Толя снисходил до таких приглашений, но, как бы это помягче сказать - чихал он на все эти дополнительные занятия и разговоры за жизнь.

Когда Новикова подарила ему на день рождения часы, он вышел из кабинета и, показывая подарок ребятам, громко сказал:

- Вот дура!

Теперь Толю отдали в наш отряд со строгим наказом перевоспитать его.

Хорошая у нас началась жизнь! Наши новые товарищи, Рыков и Калякин, ежедневно приносили за учебу не меньше двухсот штрафных очков. Мы перекрасили ночью плиту на кухне, в другой раз вставили разбитые стекла в коридоре, но разве поможешь этим! Одна неделя - второе место по учебе, потом - третье. Кабатченко и Новикова довольно улыбались, а я сатанел.

Ну, Сережа Рыков хоть стеснялся своих двоек и добросовестно отрабатывал их на ином поприще. А Калякин просто сбегал с самоподготовки, и я посылал старших разыскивать его по трем интернатским корпусам.

Ежедневно я помогал Сереже готовить домашние задания - это была поразительная запущенность. Ни складывать, ни вычитать он толком не умел, не говоря уже о более сложных арифметических действиях. Но он старался. И когда через месяц Сережа принес первую четверку, отряд торжественно и даже в стихах поздравил его.

Зато Калякину можно было кол на голове тесать.

- Давай проверю алгебру, - предлагает одноклассник.

- А в морду хочешь?

Однажды застаю Толю, хлюпающего носом в коридоре.

- Ты что? - спрашиваю.

- А чего он...

- Кто - он?

- Командир ваш, Салазкин... Сильный, да?

Иду к Салазкину:

- Что там у вас с Калякиным произошло?

- Мало я ему, подлецу, съездил.

- Может быть, все-таки объяснишь?

- Так понимаете, он дежурный по коридору. Я ему раз сказал, чтоб вымыл пол, два сказал, а он - " Сейчас, сейчас ". Я ушел на уроки, а он - не знаю куда. Только пол за него другие вымыли. Ладно. А после обеда захожу в спальню прямо перед санитарным обходом, а этот ваш Калякин...

- Наш, - поправляю я.

- Хорошо, наш. Так он по кроватям прыгает и подушки ногой сшибает. Ну, я и врезал... Позвал девчонок, и пока комиссия их спальни проверяла, они у ребят порядок навели. Едва успели.

Что можно сказать Салазкину ? Что надо было провести с Толей разъяснительную беседу ? Так глупо же.

- Не знаю, командир, не знаю. Знаю только, что битье - не метод.

Слушай, а может, ты все-таки извинишься перед ним...

- За что ? - изумился Салазкин.

- Не знаю, за что. Но человек же он...

На вечернем собрании Салазкин сказал:

- Ты, Калякин, извини, что я тебе врезал. Извини... Но ты все-таки подлец.

А вот еще.

Заканчивается отрядное собрание. И тут малыш, покойно устроившийся на коленях Салазкина, тыкает в сторону Калякина пальцем:

- Он опять сегодня по кроватям бегал.

- Ну, гад, - приподнялся Калякин.

- Сидеть! - резко сказала Лена Гусева.

- Что, опять морду бить будете?

- Да нет, - спокойно сказал Салазкин, - морду бить не будем. Но ты его, пожалуйста, даже случайно не задень.

А малыш сидел на коленях у командира и поглядывал в окно, словно все это нисколько его не касалось.

Калякин понимал, что никакие уличные друзья ему не помогут: наши старшеклассники могли сами навешать кому угодно. Приходилось подчиняться. Но как был он чужим в отряде, так и остался до самого своего исключения из интерната. Случилось это через год.

Перед ужином Михаил Владимирович проходил по застекленному переходу. И тут сквозь брызнувшее стекло над головой директора пролетел кусок кирпича. Кабатченко оглянулся и при свете фонаря увидел убегающего за угол Толю Калякина.

- А вы докажите, - нагло улыбался Калякин, когда его вызвали на Совет командиров.

- Так я же тебя сам видел!

- А вы докажите.

- Что будем делать? - спросил Михаил Владимирович.

И тут понеслось:

- Исключить! - сказали командиры. - Хватит! Сколько с ним можно возиться!

- Как это - исключить? - Кабатченко, всегда сидевший на Совете в углу кабинета, встал и перешел к своему столу. - Вы думаете, что говорите? Куда он денется?

- В школу пойдет или в ПТУ, - сказали командиры. - А на следующий год, если одумается, пусть приходит. Тогда и поговорим.

Кабатченко и я пытались урезонить ребят, но ничего не получилось.

- Будем голосовать, - сказала председатель Совета.

Я на Совете командиров голоса не имел, да это ничего б не решило. Михаил Владимирович остался в меньшинстве, и как он утрясал вопрос с районным начальством, не знаю, но Калякин из интерната ушел. Людмила Яковлевна в это время была в загранкомандировке и перед отъездом умоляла нас проследить за Толей, чтобы он чего не натворил. Мы обещали, но ...

Через несколько лет нам сказали, что он ограбил таксиста и получил срок. А потом Людмила Яковлевна встретила его уже взрослого. Разговор не склеился, но Толя благодарил Новикову за все доброе, что она делала для него. Больше о Калякине я ничего не слыхал.

Из педагогического дневника:

" 4 мая 1966 года.

Кто виноват, что Калякина исключили? По нашей педагогической логике, конечно, я - его воспитатель. Но почему, разве я мало с ним возился? Или виноват только потому, что не сумел сделать то, что мне по должности полагается уметь? Но я не умею, не научился. Я действительно не знаю, как быть с такими, как Калякин! В прошлом году в Прибалтике он в троллейбусе, на глазах вежливых рижан, саданул кулаком по лицу одноклассника. Вечером у костра мы хором втолковывали ему, что драться - ах, как нехорошо. А Толя сидел на пеньке и ухмылялся:

- А вы отправьте меня домой.

Людмила Яковлевна чуть ли не на коленях умоляла Толю поехать с нами, а он кочевряжился - чего я там не видел!

А теперь он смотрит на Новикову и ухмыляется.

Я прокручиваю два года жизни Калякина в нашем отряде - нет, ничего иного, чем то, что делал индивидуально и через коллектив, придумать не могу. Но ведь если нет результата, значит, где-то допущена ошибка. Но где?.."

Потом у меня случались еще неудачи, когда не мог довести человека до ума. Но там я хотя бы находил причины, видел недоработку, а Толя Калякин так и остался для меня загадкой, тем педагогическим браком, который, наверное, бывает у каждого, кто занимается нашим ремеслом.

"Дети" и "взрослые"

А пока только начался 1964 год. Несмотря на происки Кабатченко и Новиковой, отряд снова шел впереди и не уступал первого места никому в дальнейшем. Михаил Владимирович уговорил двух наших девушек перейти в отряд, наступавший нам на пятки - был в интернате такой Юрьев день, когда разрешалось менять отряды, - а нам подкинул пятиклассника с пушистым хвостом приводов в милицию. Подкинул и через неделю сказал:

- Хватит, переборщили. Больше никого не дадим. Живите спокойно.

Но жить спокойно мы не хотели. Я напомнил Михаилу Владимировичу наш разговор о нарушениях режима и сказал, что буду водить ребят по музеям и театрам вместо самоподготовки. Ожидая возражений, я приготовил сокрушительные аргументы, но директор, не дослушав, спокойно сказал:

- Что ж, води, если надо.

Кабатченко умел схватывать идею на лету!

Теперь разика два в месяц я занимал очередь на какую-нибудь выставку, звонил в интернат и просил к телефону командира.

- Саша, я возле Пушкинского музея. Знаешь где?

- Знаю.

- Вези всех, начиная с пятого класса. Через час жду.

После выставки мы не торопясь гуляли по вечерней Москве. Однажды мы остановились возле ограды Александровского сада.

Тихо падал крупный снег, чуть серебрясь у неярких фонарей.

Тяжелая кремлевская стена притемняла дальнюю часть сада, и только внизу под нами высвечивалась безлюдная аллея с редкими скамейками у припушенных снегом деревьев.

- Посмотрите, - сказал кто-то. - Если бы на скамейке сидела девушка в короткой шубке, опираясь рукой о скамейку - помните, как у Беклемишева - и еще чтобы негромкая музыка...

- Какая? - тихо спросил я.

Ребята долго молчали.

- Может быть, "Сентиментальный вальс"?.. И назвать это...

- Не надо названия. Здесь для каждого свое...

- А если назвать "Состояние"?

Даже негромкие реплики нарушали тончайшую атмосферу непонятной печали. Ребята почувствовали это и снова замолчали надолго.

Только у входа в метро я спросил, знают ли они, с чем повстречались.

- С чем? - не поняли ребята.

- С прекрасным. Такие встречи не часты, их надо сохранять в душе и в памяти.

С той поры у нас повелось:

- Готовьтесь, - говорил я. - Через неделю мы идем на "Лебединное

озеро". Будет встреча с Прекрасным.

Потом, когда мы начали ездить в горы, ребята останавливались перед панорамой снежных вершин и говорили: "Еще одна встреча..."

За оставленных в интернате малышей мы не беспокоились.

Знали - уроки будут приготовлены и перепроверены, и на полдник малыши пойдут самостоятельно, и замечаний от дежурного воспитателя не получат. Такое доверие малыши ценили и одергивали друг друга: Виктору Яковлевичу попадет, если что!

Кстати, меня в этот год перестали называть Виктором Яковлевичем, а постепенно и осторожно перешли на "Вэ-Я".

Это прозвище почему-то прилипло ко мне на всю жизнь. Зато других кличек я никогда не имел.

После ужина и оставленного нам полдника старшие садились за уроки, и никаких проблем из-за нарушения режима не возникало. Но мне нужно было дать ребятам еще большую самостоятельность.

- Слушай, - сказал я Михаилу Владимировичу, - хотелось бы пойти с ребятами в поход в учебный день.

- Рехнулся?

- Ты послушай. В каждом классе из нашего отряда - по два-три человека. Какая беда, если они пропустят уроки? А вечером они возьмут домашние задания у товарищей и все выполнят. Гарантирую.

Михаил Владимирович молчал, и я начал тихонечко давить на него:

- Представляешь, какая ответственность ложится на малышей - весь день провести одним и без всяких замечаний. А старшие? Им ведь надо после похода готовить уроки. А они нашагались, надышались, им спать хочется. Вот тебе и дополнительный тренаж на пересиливание себя.

- А в воскресенье пойти в поход никак нельзя?

- Можно, но так интересней, - напомнил я Михаилу Владимировичу наш разговор о нарушениях режима. - И кроме того, надо же ребятам побывать в воскресенье дома и отдохнуть от надоевшего меня.

- Михаил Владимирович расмеялся:

- У вас получаются нарушения режима как система, а соблюдение его как частность! Ты подумал, что скажут учителя?

- Большинство поймет, остальным ты объяснишь. Дело стоящее.

- Хорошо, - сказал Михаил Владимирович. - Быть по сему! Но только раз в месяц, а еще лучше в два.

Мы уже начали подготовку к путешествию по Южному Уралу и потому не только отмеряли километры на лыжах. Еще в походах первого полугодия заработали группы краеведов, топографов, геологов, синоптиков и ориентировщиков. Ребята переходили из одной группы в другую, пока не находили то, что им больше по вкусу. Теперь у нас появились хорошие специалисты во многих областях. После каждого похода составлялся сводный отчет с картой маршрута, с указанием азимутов, мест для отдыха и краеведческими описаниями.

Отчеты хранились в Штабе туризма и краеведения - специально выделенной нам большой комнате, - и теперь любой отряд, собираясь в поход, пользовался ими и получал у дежурного консультанта нужную информацию.

Штаб туризма был нашей гордостью. Мы оборудовали его так, что знакомство с интернатом всех делегаций, своих и иностранных, начиналось только с него. Стенды по туристской технике и с туристскими советами, фотоотчеты, карта Подмосковья с маршрутами походов занимали все стены. А между стендами - грамоты, вымпела и кубки за победы в различных соревнованиях. Ответственный за кабинет Витя Моисеенков, а попросту Маис, уже серьезно поглядывал на потолок, примериваясь, нельзя ли разместить грамоты и на нем. На каждого члена нашего отряда была заведена специальная карточка с указанием маршрутов и пройденных километров. По этой картотеке оформлялись значки "Турист СССР" и спортивные разряды. Скоро к нам начали приходить воспитанники из других отрядов - и так, неожиданно для меня, образовалась туристская секция. Новички сразу приняли стиль отношений, сложившийся в нашем отряде: никаких покрикиваний на младших, полное подчинение дежкому, помощь уставшим. О такой группе я мечтал в своих первых выходах со школьниками. Конечно, гладко не все получалось, но я видел, какие возможности таятся в разновозрастном туристском коллективе, и неизбежные на первых порах огрехи воспринимал достаточно спокойно. Как и в интернате, старшие - а это девятые, десятые, а через год и одиннадцатые классы задавали тон в походах, и попробуй теперь ослушаться дежкома-пятиклассника, когда за ним вся мощь и авторитет старших ребят. И никаких проблем с установкой лагеря: в каждой палатке рядом с малышами - ребята по 16-17 лет.

Уютней стало и у нашего костра. Ни визга, ни толкотни. Старшие рассаживают малышей между собой, и теперь они не мешают негромкой беседе и охотно поют со всеми туристские песни. Оказалось, что в походах можно не поднимать темы, которые скучны малышам. Я пересказываю новеллу Цвейга об ощибке маршала Груши, и четвертые классы слушают с не меньшим интересом, чем старшие. Или стихи К. Симонова. Здесь только разный уровень восприятия. Но я чередую симоновскую лирику со стихами военных лет и любуюсь внимательными лицами малышей.

Хотели того старшие или нет, но они вынуждены играть роли старших. На привалах они затевали возню с младшими, в палатках укладывали их по центру, согревая своими телами, водили умываться к реке. Я видел, как девушки слюнявят платочки и вытерают сажу с лиц малышни, что-то поправляют в их одежде или просят снять ботики и щупают, сухие ли носки.

Там, где позволяет дорога, малыши всегда рядом со старшими: идут, держась за руки, и серьезно беседуют о чем-то.

Вторые и третьи классы оставались на время походов в интернате под присмотром одного из старших ребят. Придавленные грузом доверия, малыши демонстрировали чудеса ответственности: спальни и отрядная комната блистали чистотой, и уроки приготавливались сверхстарательно. Кроме того, малыши знали, что с туристов причитается: на следующий после похода день старшие организовывали им катание на специально сколоченных огромных санях.

Как раз в это время в педагогических журналах развернулась дискуссия о целесообразности разновозрастных групп. Было у них много противников, упиравших на несовместимость интересов школьников 12 и 17 лет и на то, что старшие непременно будут эксплуатировать малышей.

Доказательность этих статей была невелика, создавалось впечатление, что авторы никогда не работали со смешанными группами или, потерпев неудачу, не искали ее причин.

Сторонники же разновозрастных объединений ссылались на собственный опыт и опыт А. С. Макаренко; но так получилось, что дискуссия постепенно заглохла, не дав никаких результатов.

О разновозрастных группах в туризме речь, сколько помню, вообще не шла. Только через много лет появились диссертационные исследования, обосновывающие эффективность совместного выхода на маршруты младщих и старших школьников. Мне казалось, что достаточно взглянуть на нашу туристскую группу, как всякие сомнения в ее полезности отпадут. Я не учитывал, что мне тут же укажут на возможность единичных случаев, которые нельзя обобщать. Например, на удачный подбор ребят или на влияние личных качеств руководителя.

С личными качествами, как я уже говорил, у меня всегда были напряженные отношения. Понимая, что педагог должен обладать определенной волей, организаторскими способностями и профессиональными знаниями, я не ощущал в себе этого в избытке. Если что-то мне и удавалось, то прежде всего потому, что я научился соединять теоретический багаж с практикой, научился просчитывать последствия своих деяний. К сильным своим сторонам я относил умение убеждать ребят и ставить перед ними заманчивые цели, достижение которых требовало самодисциплины, хорошей учебы, деловых и дружеских связей. Но ведь это умеет делать практически каждый учитель! Следовательно, речь должна идти не столько о личных качествах руководителя, сколько об организации системы его работы, нацеленной на запланированный результат. И вот здесь я и другие сторонники разновозрастных групп часто наталкивались на полнейшее непонимание. Тем более когда речь шла о туристских отрядах.

Сакраментальный вопрос: "а что будет, если..." задавался на всех семинарах и совещаниях:

- А если младшим не под силу проходить столько километров, сколько проходят старшие...

- А если старшие будут помыкать младшими...

- А если старшие научат младших чему-нибудь дурному...

Спорить на таком уровне было бесполезно, и я отвечал:

- А если не научат? А вдруг научат хорошему?

Но этому не верили и потому не принимали всерьез.

По существу, те, кто боялись подпускать старших к младшим, расписывались за брак в собственной работе. Ну, воспитайте старших нормальными людьми - без матершины в разговоре и без звякающих бутылок в рюкзаках, такими, чтобы были примером для малышей, тогда и не нужно будет возводить между поколениями бетонную стену!

Я уже в то время мог, что называется, навскидку перечислить многие сильные стороны групп разного возраста. Возьмем хотя бы преемственность поколений. Классная руководительница ведет школьников пять-шесть лет. Никто не измерял, сколько труда вложила она в своих питомцев. И вот они уже на выпускном вечере - красивые, культурные, многознающие. Между ними прекрасные отношения, которые сохранятся на годы. Но затихли последние аккорды "Школьного вальса" - и прощай, учительница добрая моя! А ей, доброй учительнице, все начинать сызнова. Снова вокруг нее несмышленыши-четвероклассники, и получится ли с ними так же, как с прошлым выпуском - неизвестно. Это ведь новое поколение, иная возрастная когорта. Здесь и понятия о жизни несколько иные, и другие песни. А те старшие, выпестованные, которые могли бы помочь и передать малышам все лучшее от себя - где они? Да, они не забывают свою "классную" и заглядывают к ней. Но только к ней, а не к ее ученикам - ведь они их не знают!

А в смешанной группе выпускники приходят к своим вчерашним подшефным. У них есть общие дела и общие интересы. А те, кто занял место старших, готовятся к этому несколько лет, теперь они у руля и на них лежит ответственность за сохранение всего лучшего, что было и есть в группе. Это не значит, что руководитель стоит в стороне и наслаждается своими трудами прошлых лет. Но работа его качественно иная: совершенствование системы, отсекание отжившего, раскрытие новых перспектив.

Я соглашался со своими опонентами: интернат и школа - вещи разные. Но во внеклассной работе, в том числе и туристской, объединение возрастов и в прикладном, и в нравственном планах

позволяет достигнуть результатов значительно больших, чем в группах одного возраста. В этом я убеждался не единожды, наблюдая за туристскими отрядами на различных соревнованиях и при встречах в пути. Позднее я познакомился с исследованием Е. Дымова о результативности взаимодействия школьников в группах одного и разных возрастов. Эксперименты в лабораторных и естественных условиях показали значительно большую эффективность в деятельности смешанных групп. И обеспечивалось это лидерством старших ребят.

Мне, при подготовке к уральскому путешествию, любые выводы из экспериментов ничего бы не дали: в секции теперь занимались 4-10-е классы, и не взять с собой кого-то по малолетству было бы несправедливо. Старший воспитатель Людмила Яковлевна тоже считала, что отсеивать никого не надо. Формально в маршрутных документах Людмила Яковлевна Новикова числилась помощником руководителя. Но и на Урале, и во многих-многих других путешествиях работа Людмилы Яковлевны не вписывалась ни в какие должностные рамки. Все организационные и хозяйственные вопросы мы решали совместно, и я редко что предпринимал, не посоветовавшись с ней. Единственное, во что Людмила Яковлевна никогда не вмешивалась, - это в обучение ребят туристской технике и в мои распоряжения на маршруте. Так в группе появился второй руководитель, прошагавший рядом со мной около тридцати лет.

На Урал мы выезжали после нашего туристского лагеря, все оборудование которого я перетащил из прежнего интерната в нынешний. Это был мой последний лагерный сезон: налаженная работа могла быть передана другим людям. А я занялся подмосковными походами, подготовкой команд к районным и городским слетам и дальними путешествиями.

Структура лагеря осталась прежней, но теперь отряды были разновозрастные, и командирами в них, естественно, оказались старшие воспитанники. Это значительно облегчило работу руководителей походов. Все-таки в прежнем лагере, при всей организованности туристов из четвертых-пятых классов, они многого не умели, да и многое им было просто не по силам. Завалить сушину или быстро поставить в непогоду палатки - с этим у малышей всегда были трудности. И нести продукты даже на четыре дня они не могли. А теперь в каждом отряде было несколько человек по 15 - 17 лет. У них самые тяжелые рюкзаки, они помогут отстающим, приструнят озорников - в общем, сделают все, как положено взрослым людям.

Но лагерь с разновозрастными отрядами запомнился не только этим.

Мне сказали, что километрах в шести от нас, в деревне Дютьково, есть какой-то музей с потрясающим экскурсоводом.

Я привел туда один из отрядов. Нам указали на обычную деревенскую избу с табличкой "Народный музей на общественных началах имени А.П. Чехова, И.И. Левитана и С.И.Танеева". Встречает нас невысокий плотный мужчина, уже в достаточных летах. Застиранная серая рубашка, поношенные брюки - видно, оторвали мы его от огородных дел или строительных работ.

- Павел Федорович Колесов, - представляется он. - Директор, хозяйственник и смотритель всего этого. Проходите, пожалуйста, в дом, осмотритесь, присаживайтесь, а я буду через несколько минут.

Ребята входят в большую комнату и удивленно оглядываются на меня. На бревенчатых стенах - репродукции картин в самодельных рамках, множество переснятых фотографий незнакомых людей, какие-то документы. Такие музеи, и даже побогаче, мы видели во многих школах. Незаметно вошел Павел Федорович в парадном синем костюме и тихо встал у окна. Я прошу ребят рассаживаться по лавкам, потому что сейчас начнется вступительная беседа. Но я ошибся: не было вступительной беседы, а был необыкновенный рассказ влюбленного в свое дело человека.

- Итак, мы находимся в музее имени Чехова, Левитана и Танеева, голосом доброго сказочника начинает Павел Федорович. И постепенно раздвигаются стены бревенчатого дома, и перед нами старая Москва с извозчиками, дремлющими под газовыми фонарями. Снег искрится на их черных армяках, фыркают и тихо вздрагивают лошади. Мимо снуют лотошники, гуляет "чистая публика"...

Вместе с Павлом Федоровичем мы идем темными коридорами Строгановского училища, где под лестницей ночует мальчишка Исаак Левитан, потому что в Москве ему жить негде. А вот суровый сторож, - Павел Федорович горбится и берет с подокойника тяжелый подсвечник, - а вот суровый сторож шаркает валенками по паркету. "Исаак", говорит он, заглядывая под лестницу, "а ну выходи!"

Павел Федорович прикрывает свечу рукой, наклоняется - и мы вместе с ним вглядываемся в воображаемую темноту...

... - Динь, динь, динь, - Павел Федорович трясет колокольчиком, - это едет к Танееву в гости Антон Павлович Чехов...

... Мы входим в торжественный зал московской консерватории, сидим на репетициях Художественного театра, и те, кого мы только видели на портретах - Чайковский, Шаляпин, Саврасов, Станиславский - становятся ближе и понятнее нам...

Не знаю, сколько времени длилось это волшебство. Павел Федорович закрывет глаза, склоняет голову - и мы снова очутились в большой комнате, где на бревенчатых стенах теснятся репродукции в самодельных рамках...

С давних лет скромный бухгалтер Павел Федорович собирал репродукции левитановских картин, а выйдя на пенсию, купил заброшенный дом в деревне, где летом отдыхал Танеев, и открыл бесплатный, ни от кого не зависящий музей.

Я начал отправлять к Павлу Федоровичу отряд за отрядом, а после музея ребята брались за лопаты, грабли и молотки - чинили крышу, приводили в порядок участок. Через год на стенде с перечнем друзей музея был вписан и номер нашего интерната, а у меня сохранился пожелтевший от времени документ: приглашение приходить с ребятами в музей без очереди, которая часто выстраивалась вдоль деревенской улицы. Дружба с Павлом Федоровичем Колесовым продолжалась до его кончины. Мы помогали строить большой амбар, торжественно именуемый концертным залом - выступать в нем почитали за честь многие известные музыканты. Павел Федорович бывал у нас в интернате, ездил с ребятами в Ленинград, и тогда не надо было томиться у касс Эрмитажа директора ленинградского и дютьковского музеев обеспечивали нам зеленую улицу.

У меня всегда был пунктик: отчаянное стремление приобщить ребят к литературе, истории, театру и живописи. Поэтому знакомство с таким людьми как Павел Федорович Колесов и Сергей Михайлович Голицын, я принимал как подарок судьбы. Мне же, дремучему дилетанту, приходилось вертеться. Ночами я готовился к экскурсиям, просматривая альбомы с репродукциями

и перечитывая нужные книги. Обычно я сам вел ребят по музеям, поэтому выглядеть неподготовленным было никак нельзя.

В Третьяковке и в Пушкинском музее мы не только лицезрели картины: по манере письма мы старались определять художественный почерк авторов и спорили, к какому направлению они принадлежат. В лексиконе туристов появились такие слова, как импрессионизм, дадаизм, экспрессионизм. Часто я останавливал ребят и говорил:

- Эту картину вы не видели. Кто автор?

И радовался почти безошибочным ответам: Ренуар, Манэ, Пикассо, Робер...

Когда в походах ребята любовались подмосковными пейзажами, я почти всегда спрашивал:

- Красиво?

- Красиво.

-А почему?

Туристы смотрели сквозь сделанную из пальцев рамку, чтобы найти завершенность сюжета, и говорили об уравновешенности кадра, о переходах цвета, о передних и задних планах. Не думаю, что мы только "поверяли алгеброй гармонию". Ребята учились видеть Прекрасное, видеть то, на что раньше не обращали внимания.

В нашем путешествии по Уралу картинных галерей не планировалось. Но я был уверен, что тайга, скалистые хребты и озера не оставят ребят равнодушными. Помимо прочего, целью путешествия был сбор геологической коллекции и составление крупномасштабной карты маршрута - подробных карт, по соображениям секретности, в то время не выпускалось. Когда на Ильменьской турбазе старший инструктор увидел нашу карту, он заявил, что ни под каким видом не отдаст ее. Еще бы! По масштабу в одном сантиметре пятьсот метров можно было идти только что не с закрытыми глазами.

Старший инструктор был потрясен не только нашей картой.

Перед заходом на базу мы послали вперед двух десятиклассников попросить разрешения поставить на территории палатки и, если можно, выдать справки о прохождения маршрута второй категории сложности. Посмотрев на могучих ребят, инструктор сказал, что организует торжественную встречу, пусть только группа задержится на полчаса.

И вот мы входим в ворота между двумя шеренгами отдыхающих на базе взрослых туристов. За мной идут старшие, а дальше - все мельче и мельче, и так до замыкающего-второклассника, племянника Людмилы Яковлевны.

- Это они прошли вторую категорию?! - поражается инструктор.

- Они.

Ломается строй взрослых: смех, аплодисменты, крики "Ура!"

У малышей снимают рюкзаки, старших распрашивают о маршруте. Приходит директор базы и приглашает в столовую - уж как-нибудь таких героев сегодня бесплатно покормят...

Утром ко мне в палатку заглянул старший инструктор:

- У нас после завтрака туристская полоса препятствий. Не захотят ли дети участвовать? Заодно и поучатся на таких соревнованиях.

- Захотят, - говорю я.

Дети, чемпионы московских первенств, сразу вырвались вперед. Один этап, другой, третий - и стоп! Нужно разжечь костер и вскипятить воду в котелке. Об этом этапе нам забыли сказать.

Пока собирали с дорожки какой-то мусор, пока кто-то подкинул нам несколько хворостинок, соперники уже ставили перед финишем палатки. А когда вечером началось награждение, победители отдали нам противень с пирогом, а мы им - свой кулек конфет за третье место.

- Таких орлов можно и в третью категорию выпускать, - сказал старший инструктор.

Ну, до маршрутов третьей категории сложности нам еще надо было расти, но свой мы прошли полностью.

В этом уральском путешествии появились у нас новые законы и традиции. Известно, что законы - понятие юридическое. Они принимаются каким-либо руководящим органом с указанием санкций за их нарушение. Были у нас законы туристского лагеря, из которого в походы перешло "Правило 12 секунд" и безоговорочное выполнение распоряжений дежкома. Как говорили ребята "дежурный командир отдает приказание через плечо". Это значит, что любое приказание, отданное дежкомом даже мимоходом, должно выполняться. А что последует за неподчинение? Каюсь, пресловутая чистка ведер у нас так и осталась. С придумыванием наказаний у меня всегда не вытанцовывалось потому что не мог разобраться в чем, собственно, их смысл. Доставить человеку неприятность? А что дальше? Расчитывать, что больше проступок не повторится? Тогда всю педагогику надо свести к одному только реестру наказаний. И как только накажем по последнему пункту - готово, получайте нравственно сформированную личность! Но ведь если человека постоянно наказывать, он постарается скрывать проступки, чтобы избежать неприятностей. И результат наказания получится обратным: не осознание неправильных действий, а сокрытие их. Сколько школьников подтирают оценки в дневниках, чтобы избежать домашних скандалов и воспитывающего отцовского ремня! Ну вот швырнул пятиклассник в спальне ботинком в товарища - игра у них такая - и попал в оконное стекло. Что теперь с этим швыряльщиком делать? Ругать? Заставить неделю драить длинющий коридор на этаже? Но ведь пацан и сам понимает, что набедакурил, уже напереживался - ведь не нарочно он стекло высадил, а мы ему еще и коридор или что-нибудь понеприятней. Не проще ли смыться из спальни - пойди узнай теперь кого наказывать!

А может быть лучше так: покаются мальчишки воспитателю, а воспитатель им: "Шалопаи вы, шалопаи. И когда только повзрослеете. Бегите к завхозу, выпросите стекло, и со старшими вставьте. И заодно поинтересуйтесь, сколько это стекло стоит - деньги ведь нам не с неба валятся."

Возможно, я ошибаюсь в своих рассуждениях, но твердо уверен: поведение человека не должно определяться боязнью наказания.

Поэтому в интернате я никаких наказаний в отряде не вводил, ограничиваясь беседой или обсуждением на вечернем собрании.

А старших, начиная с восьмого класса, старался и на собрание не выставлять - неудобно же в самом деле, это все равно, что родителей при детях отчитывать. Наряды давались, но не в интернате, а только в походах. Да и что это за наряд, когда рядом с наказанным ведра драят добровольные помощники дежурных? Бывало, кто-то не выйдет во время из палатки при подъеме, дежком ему на вечернем собрании: "Наряд!", а опоздавший: "Да я уже отработал давно!" Случалось, наряды получали я и Людмила Яковлевна - и что поделаешь, отрабатывали как все. Да что мы - наряд получил однажды на городском слете сам Михаил Владимирович Кабатченко, директор интерната! Не помню за что, но сидит директор на травке, голый по пояс, и - терочкой, терочкой по ведрышку. Подходит слетное начальство:

- Что это вы, Михаил Владимирович?

- Да вот, провинился, а меня застукали.

- Михаил Владимирович, может быть оставите это занятие, поговорить надо.

- Не могу, - смеется Кабатченко, - для меня отдельно законы не пишутся!

Я шепнул дежкому:

- Отпусти ты Михалыча, неудобно же - люди ждут.

А дежком мне:

- Я-то отпущу, но он сам не уйдет. Кабатченко не знаете, что ли?

Да, наряды давались, но их с годами становилось все меньше, и воспринимались они не как наказание, а скорее, как некий символ, обозначающий незначительный проступок. Поэтому человек, уже отмывший ведро, мог обратиться в Штаб путешествия с просьбой вычеркнуть наряд из тетради дежкома, потому что наряд дан несправедливо. Если просьбу удовлетворяли, наряд получал дежком. Так тоже бывало.

За серьезные нарушениея полагалось обсуждение на общем собрании, и это было самым неприятным для человека, хотя никаких наказаний не следовало: поговорят, повыспрашивают, высскажут свое мнение, часто на большом эмоциональном накале, - и свободен. Но все понимали: выслушивать товарищей, когда знаешь, что виноват - далеко не праздник.

Я всегда следил, чтобы законов в группе было возможно меньше.

И как ни подмывало меня предложить что-либо новое, сдерживал себя. Но все-таки два закона мы на Урале приняли. Сколько ни просил ребят обходиться без грубостей, сколько ни стыдил, ни ругал - ничего не помогало. "Дурак", "Чокнутый", "Малахольный", "А ну давай отсюда!" - все еще проскакивало у нас, особенно среди младших. На одном из вечерних собраний я предложил закон, запрещающий оскорбительные выражения, начиная с обращения "Эй, ты!"

Девчонки обрадовались: "Теперь дежурным не надо будет ведра чистить!"

- А цитатами грубить можно? - спросили старшие.

- Это как?

- Ну, вот я говорю: "Идиот" - и тут же добавляю: роман Достоевского.

- Цитатами можно.

Дня три ребята ловили друг друга на грубостях, а потом поутихли, и словесный мусор начал исчезать. Через двадцать и через тридцать лет какой-нибудь турист, обругает в сердцах товарища, а в ответ - смех и аплодисменты:

- Попался! Ведро ему!

Второй закон был посерьезней.

Девчата часто жаловались, что во время дежурства по кухне мальчишки только натаскают дров - и считают себя свободными. Ну, еще ведра почистят. А чтобы варить, так их не допросишься.

Мы выслушивали это с улыбкой, но когда одна девушка по-настоящему обиделась на напарника, начали думать, как это безобразие прекратить.

- Мы пилим, рубим, разжигаем костер, чистим ведра, - возмущались юноши, - а им трудно поварешку в суп опустить! - Есть же, в конце концов, мужская и женская работа!

- Кесарю кесарево, - напомнил я.

- Ну да. И кроме того, мы и варить толком не умеем.

- Правильно, - вдруг сказал командир. - Поэтому предлагаю новый закон: "Девочек от приготовления пищи отстранить. Они выступают только в роли консультантов."

Ох, какой поднялся гвалт! Девочки радостно визжат и хлопают, мальчишки, особенно среднее звено, кричат, что они никогда не варили и всех поотравляют, да и старшие не выражают предельной радости и что-то бурчат в адрес командира.

- В походах готовить должны уметь все, - говорит командир. - И дома это пригодится. В общем, будем голосовать.

Я с Людмилой Яковлевной, конечно, "за". Девочки - тоже.

Несколько парней улыбаются и поднимают руки. Принято!

- Кто завтра дежурный? - спрашиваю.

- Я, - удрученно говорит пятиклассник.

- Поздравляю!

И пошло-поехало. Под смешинки девчонок мужская часть группы начала осваивать новую профессию. И ничего, постепенно начало получаться. Но через год закон пришлось отменить. Девочки сказали, что так они сами разучатся готовить и уж лучше кашеварить вместе. Но дело было сделано: теперь любой мальчишка мог оставаться у костра один и на спор приготовить самые неудобные блюда - например, вечно подгорающую рисовую кашу.

Труднее обстояло дело с выработкой традиций.

В самых общих словах, традиции - это апробированные формы и способы поведения, передающиеся из поколения в поколение. Разница между законами и традициями существенна.

Законы принимаются, и нарушение их пресекается санкциями. Традиции же большей частью возникают как удобные для всех действия и отношения. Их соблюдение гарантируется только общественной оценкой. Нельзя, например, принять закон: "Поднявшиеся первыми на перевал обязаны спуститься за рюкзаками отставших". Тебе тут же скажут: "Мы сами еле залезли. Что мы ишаки, что ли!" Или нарочно притормазят, чтобы не выполнять лишнюю работу.

Да и какими бы правильными ни были наши законы, они не охватят всех мелочей нашей жизни - это задача традиций. Еще Шарль Монтескье, не последний по блеску ума человек на земле, заметил: "Не следует законом достигать того, что можно достигнуть улучшением нравов". Но ведь традиции, помогающие нравственному совершенствованию не принимаются по распоряжению. Я не говорю о каких-то периодически повторяющихся мероприятиях, которые называют традиционными - слеты туристов, дни книги, фестивали песни. Все это организуется сверху и вставляется в календарные планы. Я имею в виду традиции, нигде не фиксируемые, но лучше всяких законов определяющие стиль и характер отношений между людьми.

В путешествие по Уралу мы принесли несколько хороших традиций, которые появились еще в подмосковных походах.

Я постоянно напоминал мальчишкам, чтобы не торопились на призыв поваров - пусть сначала подойдут девочки. Не приказывал, а говорил об элементарных правилах вежливости. Постепенно, со скрипом, это стало привычным. Галантные юноши начали даже обслуживать девушек и приносить им миски

с едой. Правда, заодно наполняли и свои. Но это нормально - зачем подходить к ведрам еще раз. А потом начали уступать девочкам лучшие места у костра. Выходило на маршрут человек 25-30 - на такую ораву и бревен для сидения не всегда найдешь.

Приходилось садиться на рюкзаки или стоять за спинами товарищей. И опять я указывал, что негоже девочкам ютиться на задворках, надо бы их усадить поудобнее. К этому тоже привыкли. Подойдет девочка к костру кто-нибудь из мальчиков тут же подвинется или встанет, уступая ей место. Потом мы догадались брать в подмосковные походы складные стульчики, а сибариты таскали даже складные кресла, но все равно забота о девочках сохранялась в десятках мелочей.

Где-то я вычитал, что затраты энергии на забрасывание за спину тяжелого рюкзака равны одному получасовому переходу.

Я рассказал об этом, и мальчики начали поднимать девчоночьи рюкзаки, помогая им продевать руки в лямки. Конечно, мальчишку не накажут, если он первым подойдет к поварам, не уступит девочке место у костра или не поможет надеть рюкзак. Но посмотрят косо, а то и упрекнут: не принято у нас так поступать, нехорошо. А это уже внешняя оценка, влияющая на отношение к человеку в группе.

Однажды в Крыму я видел, как юноши соседней школы каждый раз после прогулки в горах мчались наперегонки вниз к своему лагерю.

- Куда это вы?

- Обедать!

- А зачем же бегом?

- Чтобы больше досталось!

Оказалось, что самые расторопные наполняют миски по краешки, да еще получают добавку. Припоздавшим вычерпывают с донышка.

Тоже традиция.

А. С. Макаренко писал, что его колонисты живут в сетке традиций, не задумываясь, как и когда они возникли - " так у нас было всегда ". Уверен, что при нормально налаженной работе дурные традиции в группе появляются редко. Их зарождение можно заметить и легко пресечь. Появилась у нас забавная игра - " Матроский счет ". Выбрасывают двое или несколько человек по сигналу пальцы на руках - кто сколько хочет, а потом считают. На ком счет закончится, тот моет личную посуду играющих. Я, грешным делом, тоже играл авось повезет и не пойду к холодной реке. Но потом начали играть на куски тушенки из второго или на выдаваемые для перекуса конфеты. Тогда мы с Людмилой Яковлевной серьезно поговорили с ребятами, указав, что проигравшим не только обидно - " представляете, у кого-то по нашей вине испорчено настроение!", но проигравшие лишаются калорий, так нужных на таежных переходах!

Больше ни на что, кроме мытья мисок, не играли, да и то редко, а в другие года об игре даже не вспоминали.

В каждой группе время от времени возникают совершенно не планируемые, но очень удачные действия и отношения. Руководитель объязан подмечать их и найти способы для повторения, сделав привычными для ребят.

Поднимаемся мы на Откликтной гребень. Круто, идем в прямом смысле на четвереньках - я даже остановил группу, чтобы каждый мог полюбоваться товарищами со стороны. Где-то на середине подъема командир сбрасывает свой рюкзак и берет рюкзак отстающей девушки. Он заносит рюкзак на хребет, бежит вниз, забирает еще чью-то поклажу и потом возвращается за своим рюкзаком. Вечером, по моей подсказке, девушки благодарили командира, а я произнес целую речь, указав, что командир помог уставшим не потому, что он самый сильный - в группе полно здоровых парней - а потому, что ответственность за группу у него, видимо, развита лучше, чем у других. И что помощь девочкам на маршруте - это долг настоящего мужчины.

Когда начались песни и всякие разговоры, я подсел к старшим ребятам и сокрушался, что, как и они, не догадался помочь уставшим.

- Хотя кто знает; это сейчас хорошо говорить "помог бы", а тогда на подъеме - самому бы долезть, не то что другим помогать...

Через пару дней мы снова полезли в гору - не такую крутую, как прошлая, но все-таки. Я кивнул дежкому, чтобы он вел группу, и заспешил наверх. За мной - командир и несколько старших. Влезли, перевели дух - и тут же вниз, за рюкзаками девочек.

Начало было положено. Потом в подмосковных походах, рассказывая о нашем путешествии новичкам, я непременно вспоминал и восторгался подвигами старших ребят.

- Ну и что? - говорили новички. - Мы бы тоже смогли.

- Богатыри! - улыбались старшие.

Через год старшие ушли из интерната. Без них мы съездили на Алтай, а еще через год - на Кавказ. И повзрослевшие ребята вслед за мной спускались с перевалов и затаскивали наверх рюкзаки отстающих. Прошло еще время - и это сделалось настолько обычным, что, кроме благодарности в тетради дежкома, ничем не подкреплялось. Однажды на леднике услышал, как девушка говорит подруге:

- Давай пойдем чуть быстрее, а то ребятам далеко до нас будет спускаться.

Мысль о том, что ребята могут не спуститься с перевала, им в голову не приходила. Так появилась новая традиция. Но чтобы она закрепилась, понадобилось около четырех лет. А спроси теперь: зачем это надо, бежать по леднику вниз, - никто толком не ответит. "Так у нас было всегда".

Такая забота о девочках, естественно, находила отклик в их нежных сердцах. Подходит девушка к парню:

- Снимай треньки, я залатаю.

- Да я сам...

- Ты залатаешь!

А со средними так вообще без цермоний:

- Мальчишки, все рубашки в одну кучу! Мы стирать идем.

Какими законами все это можно отрегулировать?

На подходах к большим горам

Снова интернатские будни. По заведенному порядку одинадцатиклассники сдавали свои полномочия: теперь все силы и время - только на учебу. Командиром отряда избрали Лену Гусеву, ветерана наших туристских лагерей. В принципе, с таким командиром я мог бы по нескольку дней вообще не появляться в интернате: Лена прекрасно разбиралась во всех сложностях нашей жизни и вполне могла бы работать воспитателем.

Рядом с Леной были еще трое десятиклассников, подросли младшие, и я поставил перед отрядом новую задачу - глобальное самообразование. Для каждой возрастной группы вывесили список литературы, который надо прочесть до конца года. Здесь были отечественная и зарубежная классика, поэзия, история, спорт. Заставлять почти никого не требовалось. Единственное, чего нам не хватало, так это времени, и старшие часто засиживались после отбоя. А чтобы ребята могли блеснуть знаниями, мы начали выпускать "Ребусник", примерно такой же, какой был в колонии А. С. Макаренко. На большом стенде каждый мог приколоть бумажку с вопросом и пометить, сколько очков получит тот, кто ответит на него. Причем надо было указать, в каких книгах есть нужная информация. Если ответ неправильный, очки достаются спросившему. Если ответят несколько человек, очки делятся между ними. Игра идет среди 2-3, 4-6, 7-8 и 9-11 классов. Ответы бросают в ящичек под замком. В конце каждого месяца специальная комиссия проверяет ответы и подсчитывает очки. Победители в каждой возрастной группе получают призы. Мы договорились, что никаких подсказок не будет, особенно чтобы старшие не лезли с помощью к своим подшефным. Игра продержалась у нас около года, когда интерес к ней начал ослабевать.

В этом же году начались походы с ночевками в зимнем лесу.

Раньше мы обустраивались в сельских школах, но это было довольно хлопотно: в середине недели в школу ехал старший воспитанник договариваться с директором о ночлеге. Отказов не было, но много времени тратилось, чтобы утром привести помещение в порядок. А это - по нашему уговору: оставить его в лучшем состоянии, чем приняли. Закончив уборку, приглашали директора школы, строились и благодарили за гостеприимство. Осмотрев выскобленные классы, коридор и туалеты, директора приглашали нас приходить почаще...

Чтобы не зависеть от школ и посидеть вечером у костра, мы рискнули устанавливать палатки прямо на снегу. Выгребали мисками яму до мерзлой земли и устанавливали в нее две палатки, вдетых одна в другую. Потом мы понаделали из нержавейки планшеты примерно 40 х 60 см с веревочной петлей на одном конце и прорезью для руки на другом - получились хорошие лопаты для расчистки снега. Когда появились полиэтиленовые пленки, необходимость во внутренней палатке отпала: тепло было и в одной, укутанной в полиэтилен. Правда, брезентовые палатки к утру становились влажными от дыхания и несколько тяжелее, но при одной ночевке этими неудобствами можно было пренебречь. Мы постоянно совершенствовали технику зимнего ночлега, пока вовсе не отказались от палаток. Уже лет двадцать наш бивак оборудуется самым примитивным способом. Перед сном несколько групп человек по 10-12 выгребают в снегу лежбище. В него укладываются полиэтиленовые пленки, на них туристские коврики, покрытые спальниками-одеялами. На эту подстилку ложатся туристы в тренировочных костюмах - тепло создается не за счет одежды, а взаимным согреванием. Ноги непременно в шерстянных носках, на головах платки или вязаные шапочки. Накрываются оставшимися спальниками и легкими одеялами. Сверху это сооружение затягивается еще одной полиэтиленовой пленкой, подтыкаемой со всех сторон, кроме изголовья, под коврики. Получается большой полиэтиленовый мешок, в котором если не жарко, то уж никак не холодно. Головы на свежем воздухе - на надувных подушках или на свернутой верхней одежде. При желании можно зарыться в спальник с головой. Обувь в мешочках тоже укладывается под голову или суется в ноги - так она не промерзнет и подсохнет. У каждого лежбища под пленку засунуты дежурные валенки большого размера, чтобы при необходимости ночью можно было прогуляться без проблем.

Обычно лежбище устраивается между двумя деревьями. На них натягивается веревка, через которую перебрасывается третья пленка, образующая крышу-шатер. Это защита от ветра и снегопада. Края пленки прижимаются бревнами. Строительство идет при свете факелов из оргстекла, воткнутых в снег, и занимает не более получаса. Конечно, и при таком ночлеге спальники оказываются чуть влажными, но зато какая экономия веса из-за отсутствия палаток! Несколько раз я ходил с таким жильем на Кавказ и Памир. Даже во время непогоды, когда палатки срывало ветром, в нашей конуре особых неудобств не было. Опустим крышу на пленку, прикрывающую спальники, придавим ее к земле тяжелыми камнями - и спим, ни о чем не заботясь. В крайнем случае завалит снегом, так это даже теплее. Утром выползем наружу, встряхнем пленки, скатаем их влажной стороной внутрь и вперед. А на каком-нибудь привале разложим пленки и спальники на камнях - они и просохнут минут за десять. Но летом в средней полосе под пленками спать нельзя - заедают комары. Последние лет десять мы начали шить палатки из синтетических материалов, по легкости не уступающих пленочным жилищам. Многие быстро привыкли к комфорту. Но остались консерваторы, в том числе и я, предпочитающие зарываться в снег.

Организация зимних ночевок не намного сложнее оборудования летних биваков, но требует четкого взаимодействия и умения преодолевать себя в самых неблагоприятных условиях. А это уже психолого-педагогическая сторона вопроса. Мы беседовали с новичками перед походом, втолковывая необходимость прежде всего заниматься сбором топлива, а не жаться к еле разгорающемуся костру - особо подчеркивая, что все наставления очень хорошо воспринимаются здесь, в теплой комнате, и забываются на морозе в лесу. Двигаться и работать, работать - тогда никакой мороз не страшен! Ну а когда заполыхает костер, тогда и куртки снимаются, и рукавицы - жарко. Домашняя подготовка новичков подкреплялась беседами у костра, под натопленный из снега чаек с дымком. А за малышами, чтобы не задубели, следили опытные туристы. Беседы о внутренних затрудненных условиях поведения - состоянии лени, усталости, робости, неуверенности в своих силах - были полезны всей группе: ребята начали понимать, какие механизмы побуждают их к деятельности или отталкивают от нее. Я пересказывал работы известных психологов, приводя примеры из нашей походной жизни, учебы, самообразования. Часто такие беседы превращались в бурные дискуссии, когда забывались и песни, и чтение стихов.

Вот я выкладываю ребятам сформулированный мною тезис: "Человек всегда поступает во имя чего-то, но никогда вопреки себе". С этой точки зрения, говорю я, - никаких подвигов на земле не существует. Ведь подвиг - это только внешняя оценка поступка другими людьми. А человек, о котором говорят, что он совершил подвиг, поступает так потому, что по-другому, даже при возможности выбора, поступить не может. Это будет против его убеждений, против его понятий о нравственности. И человек сознательно совершает поступок, даже зная, что наверняка погибнет, но не вступает в разлад с самим собой, не поступает вопреки себе!

- Значит, героический поступок - это естественное для человека действие? - пытались подловить меня ребята.

- Не передергивайте. Это действие, выходящее из ряда обычных. Часто человек даже не знает, как он поведет себя в тех или иных обстоятельствах, а потом совершает то, что люди называют подвигом. И дело не только в масштабах поступка. Нам важно понять, что сплошь и рядом бывают ситуации, когда человек должен преодолеть себя, пойти навстречу опасности или просто включиться в деятельность, зная, что она связана с неприятными ощущениями холодом, усталостью, с дискомфортом. Одни идут на это, потому что иначе поступить не могут - вот вам "во имя чего-то и не вопреки себе"; другие с удовольствием бы вышли из ситуации, но преодолевают себя...

- Ага! - кричат ребята. - Преодолевают - значит, поступают вопреки себе!

- Нет. Преодолевают, потому что понимают необходимость действия - раз. И потому, что выход из ситуации чреват негативной оценкой со стороны товарищей - два. А кому охота выслушивать постоянные упреки? Значит, в конечном счете опять получается "во имя чего-то, но не вопреки себе". Другое дело, когда для человека удобнее быть наказанным, чем что-то выполнить. Он выбирает для себя лучший вариант и опять же поступает "не вопреки себе".

- Смутно все это...

- Хорошо. Давайте представим такую картину. Человек в одиночку попадает в зимний лес и, чтобы не замерзнуть, должен собрать хворост и разжечь костер, так?

- Так.

- А ему больше всего на свете хочется сесть, сунуть руки под мышки, сжаться и ничего не делать. Но он вынужден, вопреки своим желаниям, леденеющими пальцами обламывать веточки, чиркать гаснущими спичками и раздувать исчезающий огонек. По-вашему, он поступает вопреки себе. А на самом деле он старается избежать большего зла: ведь не разведя костер, он погибнет. Это опосредованная потребность, о которой мы поговорим в другой раз. А сейчас важно понять: у человека почти всегда есть выбор. Одни идут по пути наименьшего сопротивления, обеспечивая себе сиюминутные удобства например, не слушают объяснений на уроках или не выполняют домашних заданий. То есть поступают так, как им хочется - не вопреки себе. Но они не просчитали последствий и вырастают неучами, а потом жалуются на жизнь. Запомните: преодоление себя для достижения поставленной цели только кажется поступком "вопреки себе". Здесь важно не столько отношение к процессу деятельности, которая может быть неприятна, сколько к результату - то есть к благу, к осознанию достигнутого и удовлетворения от сделанного. Разве это "вопреки себе"?

- Надо понимать, что если человек образцово работает, - размышляет философ-десятикласник, - а работу свою ненавидит, то он поступает вопреки себе. Но так как работа дает ему деньги и авторитет, то в результате он работает во имя чего-то и не вопреки себе. Это хорошо или плохо?

- Это несколько из другой области. Мы еще будем говорить о мотивах и потребностях. Но в общем, ты прав. Определить, чем руководствуется человек в своей работе, сложно. Поэтому будем пока оценивать только результат деятельности - например, кто и как работает на биваке. Кстати: многократное включение в одну и ту же деятельность превращает ее в привычную и не такую уж трудную.

- А как научиться преодолевать себя?..

Даже пятиклассники поворачивали носы от одного оратора к другому и нетерпеливо ерзали, пытаясь немедленно войти в разговор. Основное направление беседы - умение преодолеть себя во имя значимой цели запоминалось туристами и, смею думать, помогало им в учебе и в наших походах. Ребята привыкли к ночевкам на снегу - это стало обычным делом, и я даже пошел на довольно жестокий эксперимент. Увидев, что к вечеру температура опустилась к тридцати градусам, сказал, что мы будем моделировать ночевку в горах на леднике. Никаких костров, но чтобы все были в тепле и накормлены.

В палатках загудели примуса - от них и тепло, и надежда на скорый ужин. Подхожу к каждой палатке, спрашиваю, все ли в порядке.

- Нормально, - отвечают ребята.

Но пока обходил палатки, бедра замерзли так, что пришлось долго оттирать их под спальниками.

Старшие заталкивают в палатки кастрюли с кашей, потом разносят чай.

- А воду для посуды согреть можно?

- Грейте, - кричу. - Заодно и грейтесь.

За ночь никто не погиб, но утром, при чуть ослабевшем морозе, хлеб пришлось распиливать ножовкой.

После завтрака, для полноты впечатлений, я устроил спуски на веревках с крутых склонов.

- Умрем! - кричали ребята. - Вниз одни сосульки скатятся!

- А если такая погода прихватит в горах? Терпите!

И ребята терпели. Зато потом, на горных маршрутах, любые капризы погоды они принимали только как неудобство, но не как трагедию.

Годы спустя, на Тянь-Шане мы застряли под перевалом на две ночевки. Снегопад, ветер. С противоположного склона сходят лавины.

- Ну как? - спрашиваю.

- Нормально.

В каменой нише гудят примуса, все накормлены, лежат в тепле, отсыпаются. Нормально!

На Матчинском горном узле - это на Памиро-Алае - поднялись мы на перевал Щуровского. Вниз и за поворот уходит ледник.

- А где будем ночевать? - спрашивает девушка.

- Сразу за поворотом, - указываю я на поджимающий ледник хребет.

- А-а, - кивает девушка. - Часа полтора еще идти.

Я не понял вопроса. Меня спросили не о том, где мы будем ставить палатки, если везде лед и снег. Это девушку не волновало. Она спрашивала о конкретном месте для бивака.

Мы перестали бояться погодных условий и теперь можно было делать наши маршруты все более сложными. Надо только усилить техническую подготовку туристов. Но тут мы затормозились, и не по моей вине.

Советская школа вновь перешла на десятилетнее обучение, а из интерната вывели старшие классы. Для меня это было как ножом по живому: менялась если не система, то содержание работы - теперь вся опора на четырнадцатилетних ребят. И хотя старшие приходили в отряд и не прекращали походы, заменить их восьмиклассниками было трудно.

И все-таки мы с Людмилой Яковлевной решились на совершеннейшую, как я теперь понимаю, авантюру: взяв 42 человека из 4-8 классов, отправились в путешествие по Прибалтике, используя только появившиеся "Автостопы ".

Интернатский автобус довез нас через Ленинград до пушкинского Михайловского, а дальше: Тарту-Таллин-Рига-Смоленск-Москва - только на попутных машинах. Разбив отряд на группы со своими командирами, мы назначали вечерний пункт сбора - и до встречи! Нас отговаривали от путешествия, предупреждая, что в Прибалтике плохо относятся к русским, - это оказалось полнейшей ерундой. Нигде мы не чувствовали даже намека на недоброжелательство. Когда мы затемно приехали в Раквере и попросили у заведующей уже закрытой столовой разрешения вскипятить чай, нам позволили переночевать в зале, только сказали, чтобы утром расставили по местам сдвинутые столы. Несколько раз мы ночевали в школах, а

в пути незнакомые люди подробно объясняли, где лучше в ближайшем лесу поставить палатки. Это был первый предметный урок интернационального воспитания для ребят. Потом, в каких бы уголках страны мы не бывали, национальных проблем никогда не возникало: русские, грузины, таджики - какая разница!

Едем мы рейсовым автобусом из Сухуми в Зугдиди, чтобы подняться оттуда в Сванетию - мы уже определили для себя на будущее тему путешествий: изучение истории установления Советской власти в труднодоступных местах страны. Спрашиваем пассажиров, можно ли петь.

- О да, пойте, пожалуйста!

Подсаживается к ребятам мужчина. Слово за слово - куда едете, зачем, где будете ночевать.

- Слушай, - говорит мне мужчина. - Зачем искать, где ночевать?

Пойдем со мной, всем хорошо будет!

Мы приходим на окраинную зеленую улочку. Тут же под дерево выносятся столы, с ветки спускается лампочка, включается радио.

- Что вы там будете варить! Обидеть хочешь, да?

Ребят разбирают по домам: какие палатки, это вам что, горы?!

Я и Людмила Яковлевна, как и все, осоловев от обильных угощений, упрашиваем хозяев позволить ребятам отдохнуть и выспаться на улице...

В Сванетии все повторяется заново. Идет серьезная краеведческая работа, и единственное, что затрудняет ее - это непременные пиршества в каждом доме, куда заходят ребята.

Откровенно говоря, я думал, что в Грузии, стране горячих мужчин, надо будет присматривать за девочками. Но ни в этом путешествии, ни в других неприятностей не было: как мы относимся к людям, так и они к нам, и национальность здесь ни при чем.

Под Андижаном мы работаем несколько дней в совхозе на сборе персиков: набираемся витаминов перед выходом на Центральный Памир. Людмила Яковлевна едет в Ош, откуда начинается Памирский тракт - поискать место для ночлега и прозондировать почву насчет машин.

Привожу вечером группу.

- Как с ночлегом?

- Пойдемте, - говорит Людмила Яковлевна.

И приводит во двор частного дома. Под чинарами на достарханах выставляются плов, фрукты и обязательный кок-чай. А нас - больше тридцати человек!

- Может быть, возьмете деньги? - спрашиваю хозяина.

- Разве можно! Вы - гости. Кушайте, пожалуйста. Отдыхайте.

На горных переходах всякий раз, увидев кошару, я сходил с тропы и поворачивал к ней. Сначала ребята удивлялись: зачем?

- Нельзя проходить мимо. Путники здесь редки. Надо подойти, поздороваться, рассказать новости.

Мы выкладываем на кошму свои угощения, чабаны - свои. Начинается неторопливый вежливый разговор. А наши врачи осматривают ребятишек, оставляют таблетки и лекарства. И никто никогда не спрашивал нас о национальности. Зато нужная помощь оказывалась всегда. За все годы путешествий - на Кавказе, на Памире или Тянь-Шане - я ни разу не слышал от ребят неуважительных слов в адрес местного народа: здесь мы с Людмилой Яковлевной свою задачу выполнили.

Но до Памира и Тянь-Шаня нам еще шагать и шагать. А пока полным ходом идет подготовка к поездке на Алтай. Мы изучаем историю гражданской войны в горно-таежных районах, пишем в музеи Барнаула и Горно-Алтайска и просим прислать адреса бывших красногвардейцев и партизан. По этим адресам отмечаем флажками на карте села, с жителями которых началась переписка. Каждый участник путешествия имеет свой флажок.

Писем приходило много. Отвечали нам и участники гражданской войны, и родственники их. Присылали фотографии, документы, приглашали в гости, обещая рассказать о том, что не умещалось в письмах. Я не тещил себя мыслю, что ребята сразу и с великим энтузиазмом бросятся изучать историю далекого Алтайского края. Вкус к поисковой работе надо еще привить. Для этого и понадобились переписка и флажки на карте. Вот когда начали приходить письма, когда ребята сели за ответы и получали новые адреса, а следовательно, и новые флажки - тогда и появился интерес к делу. У одних уже была стопка писем - эти сидели над картой, рассматривая места партизанских боев; другие сетовали на то, что ответов мало, и выпрашивали у товарищей лишний флажок. Самые удачливые даже получили московские адреса и ходили в гости к бывшим красногвардейцам. Удивительно, как пожилые люди сохранили документы и фотографии пятидесятилетней давности. И эти дорогие для них реликвии они передавали новому поколению, возможно, впервые заинтересовавшемуся делами их молодости.