Вундеркинды

— Они были в бешенстве, — сказал Джеймс. — Если до сих пор мои рассказы им не нравились, то этот они просто возненавидели.

— Да, я знаю, извини, я немного выпустил ситуацию из-под контроля.

— Ничего. — Он повел плечом, поправляя сползшую лямку рюкзака. — По-моему, вам рассказ тоже не особенно понравился.

— Ну-у, как тебе сказать… э-э… я…

— Да это не важно. — Он махнул рукой. — Я его написал всего за час.

— За час?! Невероятно! — Несмотря на все несовершенство, это была глубокая и очень живая вещь.

— Я все придумываю заранее, так что остается только записать. У меня иногда бывает бессонница, вот этим я и занимаюсь, пока лежу в темноте и смотрю в потолок. — Джеймс тяжело вздохнул. — Ну, ладно, — сказал он, — вам, наверное, пора — скоро надо будет идти на лекцию.

Я поднял руку и поднес часы к свету, чтобы рассмотреть циферблат. Стрелки показывали тридцать пять минут восьмого.

— Да, ты прав. Пойдем.

— Но… профессор, я… э-э… мне тоже пора домой. Я еще успею на восьмичасовой автобус.

— Брось, что за ерунда, — твердо заявил я, — пойдем в дом, выпьем по стаканчику перед лекцией. Ты же не хочешь пропустить такую замечательную лекцию. Ты когда-нибудь был в доме ректора? Джеймс, это очень красивый дом. Пойдем, я тебя кое с кем познакомлю. — Я назвал фамилии двух писателей, которые в этом году были почетными гостями Праздника Слова.

— Меня им уже представили, — холодно бросил Джеймс. — Но я много слышал про бейсбольную коллекцию мистера Гаскелла.

— О, у мистера Гаскелла очень много сувени… ой… — Неожиданно у меня перед глазами полыхнула яркая вспышка, колени подогнулись и сделались ватными. Пытаясь удержаться на ногах, я вцепился в плечо Джеймса, оно было таким хрупким, словно я опирался на плечо бумажного человечка.

— Профессор, что с вами?!

— Ничего, Джеймс, все в порядке. Должно быть, немного перебрал.

— Сегодня на лекции у вас был нездоровый вид. Ханна тоже заметила.

— Да нет, просто не выспался, — сказал я. На самом деле последние несколько месяцев со мной случались приступы головокружения, словно внутри черепа вдруг взрывалась маленькая бомба, я вздрагивал и замирал, ослепленный нестерпимо ярким белым сиянием; приступы были мгновенными и происходили совершенно неожиданно. — Ничего, сейчас все пройдет. Моему старому толстому телу нужен небольшой отдых. Я, пожалуй, вернусь в гостиную.

— Ну, тогда до свидания, — произнес Джеймс, высвобождаясь из моих цепких объятий, — до понедельника.

— Ты разве не собираешься присутствовать на завтрашних семинарах?

Он покачал головой.

— Вряд ли, я… хочу позаниматься, нам много задали.

Он прикусил губу, резко повернулся и, глубоко засунув руки в карманы плаща, пошел через газон обратно к дому. Я невольно представил, как внутри кармана пальцы Джеймса крепко сжимают перламутровую рукоятку игрушечного пистолета. При каждом шаге рюкзак подпрыгивал и хлопал его по спине. Джеймс уходил от меня, ритмично поскрипывая подошвами ботинок, а я, не знаю почему, вдруг почувствовал сожаление: мне казалось, что этот неразговорчивый мальчик, замкнутый, одинокий и совершенно сбитый с толку своим прогрессирующим недугом под названием синдром полуночника, сейчас был единственным человеком, чье общество могло бы доставить мне удовольствие. О, да, он был тяжело и неизлечимо болен! Прежде чем завернуть за угол дома, Джеймс бросил взгляд на окно гостиной. Он так и остался стоять, запрокинув голову и подставив лицо яркому свету, которым был наполнен особняк Гаскеллов. Джеймс смотрел на Ханну Грин. Девушка сидела на подоконнике спиной к саду, ее светлые волосы растрепались и в беспорядке рассыпались по плечам, отчаянно жестикулируя, она что-то рассказывала находящимся в комнате людям. Окружившая Ханну публика дружно скалила зубы в беззвучном смехе.

Мгновение спустя Джеймс пришел в себя, отвернулся и сделал шаг в сторону, его сгорбленная фигура исчезла в густой тени дома.

— Джеймс, — крикнул я, — подожди минутку, не уходи.

Он обернулся, его лицо вновь оказалось в полосе света. Я щелчком отшвырнул окурок и направился к Джеймсу.

— Давай-ка зайдем ненадолго в дом. — Фраза получилась какой-то зловещей и прозвучала так резко, что мне стало неловко. — Думаю, тебе стоит взглянуть на одну интересную вещицу.

Когда мы поднялись на крыльцо и вошли в кухню, вечеринка уже подходила к концу. Большая группа классиков современной литературы, под предводительством Вальтера Гаскелла, отправилась в Тау-Холл, где должна была состояться лекция. С ними отбыл маленький престарелый эльф, одетый в толстый вязаный свитер с высоким воротом, — собственно, ему и предстояло в тот вечер выступить перед нами с лекцией на тему «Внутренний доппельгэнгер [7] писателя». Сара и какая-то молодая женщина в сером деловом костюме соскребали в мусорное ведро объедки с тарелок и затыкали пробками недопитые бутылки с вином. В раковину, доверху забитую грязной посудой, с шумом бежала вода, и женщины не слышали, как мы с Джеймсом тихонько проскользнули в гостиную, где целая команда студентов-добровольцев собирала многочисленные стаканы и пепельницы с окурками. Выкуренная мной сигарета давала о себе знать: я почувствовал, как разлившаяся по телу знакомая легкость превращает меня в бесплотное привидение и как одновременно уходит решимость, с которой я всего несколько минут назад собирался тайком провести Джеймса Лира в спальню Гаскеллов, чтобы показать мальчику «одну интересную вещицу», висящую в шкафу Вальтера Гаскелла.

— Грэди, — обратилась ко мне одна из студенток, Кэрри Маквирти. Сегодня утром она особенно неистово критиковала рассказ Джеймса Лира. Сама Кэрри была настоящей бездарностью, но я всегда относился к ней с искренним сочувствием: Кэрри писала серьезный роман «Лиза и люди-кошки», работу над которым начала в возрасте девяти лет; почти половину жизни девушка посвятила своей эпопее — я трудился над «Вундеркиндами» намного меньше. — Ханна тебя искала. А-а, привет, Джеймс.

— Привет, — мрачно буркнул Джеймс.

— Ханна? — удивленно переспросил я, пытаясь скрыть охватившую меня то ли панику, то ли тихий восторг. — Где она?

— Я здесь, — раздался из прихожей голос Ханны. Она просунула голову в приоткрытую дверь гостиной. — Привет, мальчики, хотела узнать, куда вы оба запропастились.

— Гуляли в саду, — сказал я, — нам с Джеймсом надо было кое-что обсудить.

— Ага, я так и подумала. — Она саркастически хмыкнула, заметив лихорадочный румянец у меня на щеках и покрасневшие белки глаз. Ханна была одета во фланелевую мужскую рубаху, небрежно заправленную в мешковатые джинсы, и высокие ковбойские ботинки. Ни разу в жизни я не видел Ханну в другой обуви; даже когда девушка бродила по дому в махровом халате, или в шелковых кружевных трусиках, или в обтягивающих трикотажных шортах, ее ноги были надежно зашнурованы в ботинки из красноватой потрескавшейся кожи. В минуты слабости я любил представлять Ханну с обнаженными ступнями: в моем воображении возникал образ ее длинных ног с изящными лодыжками и аккуратными ноготками, покрытыми багровым, как пылающий закат, лаком — точно под цвет кожи ее любимых ботинок. Помимо копны светлых и не очень чистых волос, несколько тяжеловатой нижней челюсти и широкого скуластого лица с характерным для жителей западных штатов выражением упрямой решительности, — Ханна была родом из Прово, штат Юта, — она мало походила на Френсис Фармер. И все же Ханна Грин была очень красива и очень хорошо знала об этом, и, думаю, именно поэтому изо всех сил пыталась бороться со своей красотой, чтобы не позволить яркой внешности затмить остальные ее достоинства. Возможно, в этой упорной борьбе, которая изначально была обречена на провал, Джеймсу Лиру и виделось печальное сходство с голливудской звездой. — Если хотите, могу вас подвезти. Джеймс, ты поедешь? И ты, Грэди, собирайтесь. Мы можем прихватить твоих друзей, Терри и его подругу, не помню, как ее… Эй, Грэди, что случилось? У тебя какой-то странный вид.

Она коснулась моего плеча — Ханна принадлежала к тем людям, которые любят прикасаться к собеседнику, — я сделал шаг назад. Встречаясь с Ханной Грин, я всегда отступал: я прижимался к стене, когда мы сталкивались в просторном холле моего дома, где почти не было мебели, и прятался за газету, когда мы оказывались вдвоем на кухне. Я проделывал эти трюки с удивительным постоянством и потратил немало сил, пытаясь понять, в чем кроется причина столь необычного для меня поведения. Полагаю, я находил свого рода утешение в том факте, что мои отношения с юной Ханной Грин пронизаны предчувствием катастрофы, которая вот-вот может произойти, но вопреки привычному ходу вещей не происходит, — обычной маленькой катастрофы, коих в моей жизни было немало.

— Я в полном порядке, — сказал я. — Легкая простуда, ничего страшного. Где эта сладкая парочка?

— Наверху. Пошли за своими пальто.

— Отлично. — Я открыл было рот, собираясь позвать их, как вдруг вспомнил о Джеймсе и о своем обещании показать ему один из самых ценных экземпляров в коллекции Вальтера Гаскелла. Я обернулся. Джеймс стоял возле входной двери и, прислонившись к косяку, рассеянно смотрел через стекло в сад на прозрачный туман, подсвеченный фонарями, которые, словно солдаты, выстроились вдоль широкой подъездной аллеи. — Послушай, Ханна… э-э, не могла бы ты забрать моих друзей, а мы с Джеймсом потом приедем. У нас еще остались кое-какие дела.

— Конечно, с удовольствием, только твои друзья уже минут десять ищут свои пальто в спальне для гостей.

— А вот и мы, — раздался голос Крабтри. Он бочком спускался по лестнице, поддерживая за руку идущую вслед за ним мисс Словиак. Дама выступала с королевским достоинством, угрожающе покачиваясь на своих пятидюймовых «шпильках». Я подумал, насколько это непросто быть пьяным трансвеститом. Серебристо-зеленый костюм Терри остался в идеальном порядке — ни морщинки, ни складочки, задумчивый взгляд был устремлен поверх голов присутствующих, на лице застыла невозмутимо-чопорная полуулыбка — обычное для Крабтри выражение, которым он прикрывался в тех ситуациях, когда предполагал, что может стать причиной скандала. Но, едва заметив стоящего возле двери молодого человека, Терри мгновенно оживился, глаза вспыхнули хищным огнем, и, выпустив руку своей дамы, он решительно направился к Джеймсу Лиру. Мисс Словиак одним шагом перемахнула через три последние ступеньки и рухнула в мои объятия, ее красивые длинные руки изящно, хотя и без всякого злого умысла, обвили мою шею, и я погрузился в густую волну знакомого аромата «Кристалла» и еще какого-то острого и непристойного запаха.

— А-ах, извините, — выдохнула она, скорбно заломив брови.

— Привет, — улыбнулся Крабтри, протягивая Джеймсу руку.

— Джеймс, — сказал я, — познакомься, это мой лучший друг, а также мой редактор Терри Крабтри. Это мисс Словиак, подруга мистера Крабтри. Джеймс Лир — мой студент, я тебе о нем рассказывал.

— Неужели? — Крабтри все еще стискивал пальцы Джеймса, не в силах прервать затянувшееся рукопожатие. — Я бы обязательно запомнил.

— Послушай, Терри. — Ханна фамильярно подергала Крабтри за рукав, словно они были давними приятелями. — Это тот парень, о котором я тебе говорила. Ты спроси его, что случилось с Джорджем Сандерсом. Джеймс про него все знает.

— Спросить о ком? — пролепетал Джеймс, высвобождая свои побелевшие пальцы из железной хватки Крабтри. Его голос слегка дрожал. Интересно, заметил ли он в глазах моего друга тот безумный охотничий блеск и откровенный зов страсти, который не укрылся от меня. — Мы сегодня смотрели «Дитя гнева», — сообщил Джеймс, — Сандерс там тоже снимался.

— Да, да, мы с Терри как раз обсуждали этот фильм, — вмешалась Ханна. — Терри сказал, что Сандерс покончил с собой, только он не помнит как.

— Большая доза снотворного, 1972 год, — без запинки оттарабанил Джеймс.

— Невероятно! Прошу. — Крабтри подал пальто мисс Словиак. — Даже дату запомнил!

— О, наш Джеймс и не такое может, — воскликнула Ханна. — Правда, Джеймс? — Она с восторгом смотрела на него, словно младшая сестра, которую переполняет гордость за старшего брата и безграничная вера в его способность творить чудеса. Было видно, как старший брат, не желая разочаровывать малышку, напрягает окаменевшие мускулы, изо всех сил пытаясь изобразить на лице ослепительную улыбку. — Джеймс, кто еще покончил с собой? Я имею в виду киноактеров.

— Ты хочешь, чтобы я назвал всех? Это очень длинный список.

— Ну, хотя бы нескольких, самых известных.

Джеймс не стал закатывать глаза к потолку или задумчиво скрести подбородок, он просто открыл рот и приступил к оглашению списка.

— Пир Анжели, 1971, снотворное. Чарлз Бойер, 1978, способ тот же. Чарлз Баттерворт, 1946 — отравление выхлопными газами, считается, что это был несчастный случай, но вы же понимаете… — Он удрученно покачал головой. — У него была депрессия. — Джеймс Лир саркастически хмыкнул, но мне показалось, что это было сделано исключительно ради слушателей. Очевидно, Джеймс со всей серьезностью относился к голливудским самоубийцам, а также к просьбам Ханны Грин. — Дороти Дандридж, 1965, как и все остальные, наглоталась таблеток. Альберт Деккер, 1968, повесился, написав предсмертную записку помадой у себя на животе. Да, абсолютно согласен, нелепый поступок. Алан Лэдд, 1964, вновь снотворное. Кэрол Лэндис, забыл в каком году, но она тоже не была оригинальна — таблетки. Джордж Ривз, играл Супермена в телевизионных постановках, застрелился. Джин Себерг, 1979, снотворное, естественно. Эверетт Слоан, замечательный актер, снотворное. Маргарет Салливан, то же самое. Люп Велез, убойная доза снотворного. Джиг Янг. Этот сначала прикончил жену, потом застрелился сам, 1978 год. Ну, и еще масса имен, но я не уверен, что вы слышали о них. Росс Александр? Сара Блэндик? Мэгги Макнамара? Джи Скала?

— Я и половины не знаю, — сказала Ханна.

— Ты расположил имена в алфавитном порядке, — заметил Крабтри.

Джеймс пожал плечами.

— Ну да, просто мой мозг так устроен.

— Не уверена, — Ханна тронула его за рукав, — думаю, твой мозг устроен гораздо сложнее. Пойдемте, нам пора.

Крабтри двинулся к двери, но перед уходом снова с чувством пожал руку Джеймса. Я покосился на мисс Словиак. Она была явно задета и, очевидно, не настолько пьяна, чтобы не помнить, чем они с Терри занимались в спальне для гостей, и, вполне естественно, полагала, что произошедшее дает ей право рассчитывать на внимание со стороны моего друга, хотя бы до конца сегодняшнего вечера. Она демонстративно не позволила Крабтри взять ее под руку, и вместо этого сама повисла на локте Ханны.

Ханна подозрительно потянула носом.

— Какой знакомый запах. Как называются ваши духи?

— Почему бы тебе не присоединиться к нам после лекции, — сказал Крабтри, одарив Джеймса ласковой улыбкой. — В Хилле есть одно симпатичное местечко, когда я бываю в Питсбурге, мы с Грэди обязательно туда заглядываем.

Джеймс залился краской.

— О, я не знаю… вообще-то я не собирался…

Крабтри кинул на меня выразительный взгляд и произнес с нажимом:

— Возможно, твоему учителю удастся уговорить тебя.

Я неопределенно пожал плечами, и Терри Крабтри, наконец, скрылся за дверью. Однако мгновение спустя на пороге вновь возникла мисс Словиак. Она уже успела подкрасить губы кроваво-красной помадой и причесаться, ее шикарные длинные волосы переливались иссиня-черным блеском, как сталь вороненого пистолета. Мисс Словиак вплотную подошла к Джеймсу.

— Послушай, вундеркинд, ты никого не забыл включить в свой список покойников? — спросила она, уставившись в глаза сопернику.

Когда четырнадцатого января 1954 года Мэрилин Монро выходила замуж за Джо Ди Маджио, — церемония состоялась ровно через неделю после моего третьего дня рождения, — на ней поверх скромного коричневого костюма был надет короткий черный жакет, отороченный мехом горностая. После ее смерти жакет стал просто еще одним предметом, получившим наряду с многочисленными платьями для коктейля, меховыми накидками и черными колготками соответствующий номер в длинной инвентарной описи вещей актрисы. Наследники отдали жакет одной из лучших подруг Мэрилин. Подруга, вероятно не узнав в нем ту самую вещь, в которой счастливая невеста была изображена на всех фотографиях, сделанных в Сан-Франциско много лет назад, частенько отправлялась в симпатичном атласном жакете в свой любимый ресторан «Массо и Фрэнк», где каждую среду проходили грандиозные богемные попойки. В начале семидесятых, когда старая подруга Мэрилин Монро — актриса, которая всю жизнь снималась во второсортных мелодрамах и имя которой уже никто не помнит, кроме безумных киноманов вроде Джеймса Лира, — сама покинула наш бренный мир, жакет с горностаевым воротником, потертостями на локтях и оторванной стеклянной пуговицей был продан вместе с остальными скудными пожитками покойной старлетки на аукционе в Восточном Голливуде. Он попал в руки одного из верных поклонников Мэрилин Монро и таким образом занял достойное место в Царстве Реликвий. Жакет долго путешествовал в замкнутом мире фанатов, исповедующих культ Мэрилин Монро, пока не вышел на более широкую орбиту, оказавшись в руках одного нью-йоркского бейсбольного коллекционера; у него, к примеру, имелось девятнадцать бит, которыми некогда размахивал Джо Ди Маджио, и семь принадлежавших Янки Клипперу [8] бриллиантовых булавок для галстука. Однако поразивший коллекционера финансовый кризис вынудил его продать многострадальный жакет Вальтеру Гаскеллу, который повесил реликвию на специальные плечики с антикоррозийным покрытием и поместил в шкаф с регулятором влажности.

— Это действительно жакет Мэрилин Монро? — спросил Джеймс с почтительной дрожью в голосе. Я понял, что заставило меня предложить Джеймсу Лиру посмотреть эту дурацкую реликвию, — желание стать свидетелем его восторга. Мы стояли в торжественной тишине спальни Вальтера Гаскелла, на ковре перед заветным шкафом была видна дугообразная полоса, похожая на раскрытый веер, — след от тяжелой бронированной двери, которая время от времени открывалась, чтобы впустить хозяина коллекции. Прежде чем нанести визит в свою сокровищницу, Вальтер Гаскелл надевал полосатую бейсбольную форму клуба «Нью-Йорк янки» и, заливаясь слезами, переступал порог шкафа. Слезы струились по его впалым щекам и твердому, словно высеченному из камня подбородку — Вальтер Гаскелл оплакивал свою безвозвратно ушедшую юность. За пять лет, что длился мой роман с Сарой, я так и не смог понять, в чем кроется причина ее недовольства мужем, но это недовольство отличалось такой глубиной и многогранностью форм, что ни один из секретов Вальтера не был для меня тайной. Он установил на дверях шкафа хитрый кодовый замок, но я хорошо знал комбинацию цифр.

— Да, это действительно жакет Мэрилин Монро, — сказал я. — Не стесняйся, если хочешь, можешь его потрогать.

Он бросил на меня неуверенный взгляд и вновь уставился в глубины шкафа. Стены хранилища были обиты толстыми пробковыми панелями, рядом с атласным жакетом выстроилась шеренга из пяти полосатых футболок с большой цифрой «3» на спине и темными пятнами от застарелого пота под мышками.

— Вы уверены, что мы не… что мы имеем право находиться здесь?

— Конечно, — заявил я, в очередной раз с опаской покосившись на дверь спальни. Войдя в комнату, я оставил дверь широко открытой и включил верхний свет, старательно делая вид, что я свой человек в доме и нам с Джеймсом нет никакой необходимости таиться, но малейший шорох, скрип половицы и доносящиеся снизу голоса заставляли меня вздрагивать, сердце то и дело подскакивало в груди и начинало бешено колотиться. — Ты просто говори потише, ладно?

Он вытянул руку и осторожно пощупал двумя пальцами воротник жакета, словно боялся, что от его прикосновения старый пожелтевший мех может рассыпаться в пыль.

— Мягкий, — едва слышно прошептал Джеймс, в его глазах появилось мечтательное выражение, а приоткрытые губы расплылись в блаженной улыбке. Мы стояли у порога шкафа, почти касаясь локтями друг друга, я уловил старомодный запах бриолина, которым Джеймс щедро напомадил свои блестящие черные волосы; тяжелый аромат цветущей сирени в сочетании с запахом мокрой псины, исходившим от его плаща, и удушливой нафталиновой волной, хлынувшей в комнату, едва мы открыли тяжелую бронированную дверь, создали столь омерзительный букет, что я почувствовал подступающую к горлу тошноту, однако мысль наблевать в сокровищнице Вальтера Гаскелла показалась мне кощунственной. — Сколько он заплатил за эту вещь?

— Не знаю, — сказал я, хотя до меня доходили слухи о баснословной сумме, которую Вальтер выложил за свои сокровища. Бейсбольно-голливудская коллекция стала для него не только увлечением, но и темой масштабного романа объемом в семьсот страниц, который он величал не иначе как «критическим исследованием функциональных особенностей» брака Мэрилин Монро и Джо Ди Маджио; желающих опубликовать это исследование пока не нашлось. В минуты особого душевного подъема Вальтер признавался, что «вскрывает в своем произведении характерные черты американского мифотворчества». В истории этой короткой и несчастной любви, замешенной на ревности, страсти, самообмане и отчаянии, ему, насколько я понял, удалось разглядеть типично американский сюжет о больших надеждах и трагическом разочаровании; брак, по его определению, является «важным антисобытием в жизни современного человека»; в образе бейсбольного слаггера ему привиделся аллегорический образ Мужа как участника поединка, где мужчина всегда оказывается на позиции игрока, отбивающего удар; также Вальтер пришел к неоспоримому выводу — пассаж, который мне особенно хорошо запомнился, — что «американское сознание склонно рассматривать брачный союз как сочетание табуированной экзогамии и корпорационного взаимопоглощения». — Он никогда не говорил Саре об истинной стоимости коллекции.

Мое сообщение чрезвычайно заинтересовало Джеймса, и я мгновенно пожалел, что вообще произнес эти слова.

— Наверное, вас с ректором связывают по-настоящему теплые дружеские отношения, не так ли?

— Да, — подтвердил я, — очень теплые. Также мы большие друзья с мистером Гаскеллом.

— Еще бы, если вы знаете комбинацию цифр на его кодовом замке и он позволяет вам заходить в его супружескую спальню… э-э… в его отсутствие.

— Совершенно верно, — медленно произнес я, пристально вглядываясь в лицо Джеймса и пытаясь понять, не издевается ли он надо мной.

Неожиданно внизу громко хлопнула дверь, мы оба подскочили, словно у нас над ухом кто-то выстрелил из пистолета, и, растянув губы в дурацкой улыбке, посмотрели друг на друга. Интересно, подумал я, моя улыбка выглядит такой же вымученно-фальшивой, как и его?

— Он такой тонкий и легкий, как будто ненастоящий, — Джеймс повернулся к шкафу подцепил двумя пальцами рукав жакета, приподнял и снова отпустил, — похож на театральный костюм.

— Возможно, все, что носит великая актриса, похоже на театральный костюм.

— Ого, сильно сказано, профессор Трипп. — Джеймс слегка выпятил нижнюю губу и одобрительно закивал головой. Насколько я помнил, это был первый случай за все время нашего знакомства, когда он отважился на подобный тон. По крайней мере, мне показалось, что он поддразнивает меня. — Честное слово, профессор, вам надо почаще баловаться наркотиками.

— Если вы собираетесь глумиться надо мной, мистер Лир, полагаю, вам следует обращаться ко мне Грэди или старина Трипп.

Я собирался всего лишь достойно ответить на наглый выпад распоясавшегося студента и немного поддеть его, но Джеймс крайне серьезно отнесся к моему предложению. Он покраснел, потупил глаза и стал внимательно изучать призрачный след в форме веера, навечно впечатавшийся в ворс ковра.

— Спасибо, — проникновенным голосом сказал он. После столь трогательной сцены ему, видимо, захотелось отойти подальше и от меня, и от шкафа. Джеймс попятился и отступил на середину комнаты. Я перевел дух, увеличение дистанции между моим носом и его волосами не вызвало у меня особых возражений. Джеймс окинул взглядом просторную спальню Гаскеллов: высокий украшенный лепниной потолок, старинный поблескивающий желтоватым лаком бидермейеровский комод, массивный дубовый гардероб с мутной, наполовину облезшей зеркальной дверью, пышные кружевные подушки и белое шелковое покрывало на аккуратно застеленной кровати — оно выглядело таким безупречно белым и таким холодным, что кровать казалась погребенной под толстым слоем снега. — Красивый дом, — заметил Джеймс. — Они, наверное, очень состоятельные люди.

Когда-то деду Вальтера принадлежала большая часть земель в графстве Маната во Флориде, а также десяток газет и блистательный победитель «Прикнесс Рейз» [9], но я не стал посвящать Джеймса в подробности истории семьи Гаскелл.

— Да, они в полном порядке. А твои родители состоятельные люди? Чем они занимаются?

— Мои родители? — повторил Джеймс, ткнув себя пальцем в грудь. — Да что вы. Отец работал на фабрике, где делают манекены. Серьезно, «Зейтз пластик», они производят манекены и отдельные части тела, ну, там, болванки для шляп в виде голов и, знаете, такие сексуальные ножки, на которые натягивают капроновые чулки. Но он уже давно на пенсии, он совсем старенький. У него теперь другое занятие: папа пытается разводить радужную форель в пруду на заднем дворе дома. Нет, мы, можно сказать, бедные. Мама, когда была жива, работала поваром по найму — готовила для банкетов, пикников, а в свободное время подрабатывала в сувенирной лавке.

— И где это было? В каком городе?

Рассказ Джеймса меня удивил, потому что, несмотря на его жуткий плащ, от которого за версту несло нищетой, и потрепанную одежду, явно купленную на дешевой распродаже, судя по лицу и манерам, Джеймс Лир был мальчиком из богатой семьи, как-то я даже заметил у него на запястье золотые часы «Хамильтон» на дорогом ремешке из крокодиловой кожи.

— Нигде. — Он покачал головой. — Вы все равно никогда не слышали об этом городе — Карвел, неподалеку от Скрэнтона.

— Не слышал, — согласился я, хотя название показалось мне смутно знакомым.

— Мерзкий городишко, — сказал он, — настоящая дыра, населенная кучкой жалких обывателей, меня все соседи ненавидели.

— Так ведь это здорово! — Глядя на Джеймса, я подумал, что он еще совсем мальчик, и с грустью вспомнил то далекое время, когда меня самого переполняли те же тревоги и сомнения, я точно так же ощущал себя изгоем, на которого выплеснулась вся мелкая обывательская ненависть к себе подобным, накопившаяся у обитателей маленького провинциального городка. Какое же это было неповторимо-прекрасное состояние — жить с мыслью, что ты противен не только себе самому, но и всем людям вокруг тебя. — Зато ты можешь начать писать о них, у тебя есть отличный повод и масса впечатлений.

— Уже написал. — Он слегка повел плечами и, качнув головой, показал на висящий у него за спиной рюкзак, довольно объемистый и не очень чистый. Это был один из тех заплечных мешков, которые входят в экипировку израильских парашютистов, с характерной эмблемой в виде красных крыльев на верхнем клапане; мода на них появилась среди моих студентов лет пять назад. — Только что закончил роман.

— Роман! — Я вытаращил глаза. — Черт возьми, Джеймс, ты не перестаешь меня удивлять. За этот семестр ты уже написал пять рассказов. А теперь еще роман! И сколько тебе понадобилось времени на роман, неделя?

— Четыре месяца. Я начал писать еще дома, во время рождественских каникул. Книга называется «Парад любви», а для города я взял название из фильма — Сильвания.

— Из какого фильма?

— «Парад любви» [10], — как нечто само собой разумеющееся сказал Джеймс.

— Да, конечно, я мог бы догадаться. Дашь почитать?

Он покачал головой.

— Нет. Вам не понравится. Так себе вещица, ничего особенного. — Он вздохнул. — Дрянной роман. Честно говоря, профес… Грэди…э-э… Трипп, даже стыдно вам показывать.

— А-а, понятно. Ну, раз так, не буду настаивать. — Я отступил без особого сопротивления, поскольку на самом деле перспектива продираться через сотни страниц текста, написанного в излюбленном стиле Джеймса и напоминающего осколки вдребезги разбитого стекла, представлялась мне не столь уж заманчивой. Я был рад, что Джеймс не стал захлопывать дверь ловушки, в которую я сам же и угодил, машинально предложив свои услуги в качестве читателя-добровольца. — Если ты говоришь, что книга дрянь, поверю тебе на слово. — Я с улыбкой взглянул на парня и увидел, как его глаза наполняются слезами. Улыбка мгновенно сползла с моего лица. — Эй, Джеймс, эй. Ну что ты, не надо, я же просто пошутил.

Но было уже поздно: Джеймс Лир заплакал. Рюкзак соскользнул у него с плеча и тяжело шлепнулся на пол, а сам Джеймс, бессильно опустившись на белоснежную кровать Гаскеллов, горько зарыдал. Он плакал беззвучно, закрыв лицо руками. Из-под ладоней Джеймса выкатилась одна-единственная слеза, она упала на его потрепанный шелковый галстук и медленно расползлась по нему, превратившись в уродливую кляксу с неровными краями. Я пересек комнату и остановился возле кровати. Часы на туалетном столике Сары показывали без пятнадцати восемь. Я слышал, как внизу цокают ее каблуки: Сара обежала все комнаты, выключая на ходу свет, выскочила в холл, бросила последний взгляд в большое зеркало, висящее в проеме между двумя высокими окнами, схватила сумочку и помчалась к выходу. Дверь со скрипом отворилась, затем с грохотом захлопнулась, раздался скрежет ключа, и замок защелкнулся. Мы с Джеймсом остались в доме одни. Я присел на кровать рядом с ним.

— Послушай, мне бы очень хотелось взглянуть на твой роман, — начал я. — Правда, Джеймс, очень.

— Да не в этом дело, профессор Трипп, — едва слышно прошептал он, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Из его правой ноздри выползла сопля, он торопливо потянул носом. — Извините.

— А в чем? В сегодняшнем обсуждении? Да, приятель, понимаю, здорово они тебя потрепали. Это моя вина, мне следовало…

— Нет, — перебил он, — это тут тоже ни при чем.

— Что же тогда?

— Не знаю. — Он порывисто вздохнул. — Может быть, у меня депрессия? — Джеймс поднял голову и посмотрел на раскрытый шкаф. — Может быть, меня расстроил вид этого жакета. Когда-то он принадлежал ей, а теперь висит здесь так… я не знаю… печально.

— Да, у него действительно печальный вид, — сказал я. Снаружи раздался звук мотора — машина Сары ожила. Поворот ключа зажигания был единственным жестом, который Саре удавалось сделать с невероятным изяществом. Она обожала повязать голову длинным газовым шарфом в красно-белый горошек и носиться по территории университета в своем новеньком «ситроене», модель DS23 кабриолет, цвет «красная смородина».

— Я всегда очень расстраиваюсь, когда вижу такое, — признался Джеймс. — Ну, знаете, когда вещи, раньше принадлежавшие людям, сиротливо висят в шкафу.

— Да, я очень хорошо понимаю, о чем ты говоришь. — Я представил ряд женских платьев, висящих в шкафу где-нибудь в мансарде маленького домика с закопченными стенами из красного кирпича в городке Карвел, штат Пенсильвания.

Мы сидели бок о бок на краю белой, словно холодное заснеженное поле, кровати, смотрели на жалкий кусок черного атласа, висящий в шкафу Вальтера Гаскелла, и прислушивались к шороху гравия под колесами отъезжающего «ситроена». Я подумал, что сейчас Сара вырулит за ворота, повернет на улицу и страшно удивится, увидев, что «гэлекси» Счастливчика Блэкмора все еще стоит возле обочины, грустный и одинокий.

— Сегодня утром от меня ушла жена, — произнес я, обращаясь скорее к самому себе, чем к Джеймсу Лиру.

— Я знаю, — ответил Джеймс. — Мне Ханна сказала.

— Ханна?! — Теперь настал мой черед покраснеть и закрыть лицо руками. — Конечно, она, наверное, видела записку.

— Наверное, — сказал Джеймс. — И, честно говоря, мне показалось, она была просто счастлива.

— Счастлива?!

— Нет… то есть она намекала на что-то такое. Ну, вообще-то у меня всегда было ощущение, что Ханна и ваша жена не очень любят друг друга. Не очень. А уж если быть до конца откровенным, то, по-моему, ваша жена… как бы это сказать… ненавидела Ханну.

— Да, пожалуй. — Я вспомнил холодное молчание, которое, словно медленно наползающий ледник, несколько дней преследовало меня, после того как я предложил Ханне снимать у нас комнату. — Похоже, я и сам толком не знаю, что происходит в моем собственном доме.

— Похоже, — с нескрываемым сарказмом согласился Джеймс. — А вы знаете, что Ханна влюблена в вас?

— Нет, не знаю. — Я откинулся назад и плашмя рухнул на кровать. Это было очень приятно — лежать на спине, закрыв глаза, и ни о чем не думать. Испугавшись, что у меня уже не будет сил подняться, я быстро сел — слишком быстро, в голове взорвалась маленькая бомба и рассыпалась фейерверком из разноцветных звездочек. Что дальше, что еще я должен сказать? «Очень рад за нее»? Или «ей же хуже»?

— И все же, я думаю, она влюблена в вас, — повторил Джеймс. — Эй, профессор, вы знаете, а ведь я забыл еще одно имя — Пег Энтвистл. Хотя вряд ли ее можно считать звездой. Она снялась только в одном фильме — «Тринадцать женщин», 1932 год. Да и то в крошечном эпизоде, это была ее первая и последняя роль.

— И что потом?

— А потом она забралась на ту знаменитую надпись «ГОЛЛИВУД» и спрыгнула вниз со второй буквы «л».

— Симпатичная буква. — Облако из разноцветных звездочек немного рассеялось, но теперь я не мог избавиться от плотного серо-голубого тумана, что пришел на смену фейерверку и смешался с тяжелым запахом цветущей сирени, который источали волосы Джеймса. Композиция получилась невыносимая, я понял, что если сейчас же не займу вертикальное положение и не начну двигаться, то либо потеряю сознание, либо меня вырвет, либо и то и другое, причем оба несчастья произойдут одновременно. По телу разлилась слабость, руки и ноги сделались ватными, как у тряпичной куклы; я попытался вспомнить, когда ел в последний раз, — тщетно. В последнее время я часто забывал поесть — опасная забывчивость, особенно для мужчины моего роста и комплекции. — Джеймс, давай выбираться отсюда, — с легкой паникой в голосе сказал я. — А то опоздаем на лекцию. — Я оперся на костлявое, словно воронье крыло, плечо Джеймса Лира, поднялся на ноги и пошел к двери.

Выходя из комнаты, я погасил верхний свет, оставив Джеймса в темноте и одиночестве, — уже во второй раз за сегодняшний день; дверь в сокровищницу Вальтера Гаскелла тоже осталась открытой настежь. Я успел сделать несколько шагов по коридору, когда из темноты донеслось глухое ворчание — знакомый звук, от которого волосы у меня на голове встали дыбом. Доктор Ди! Перед уходом Сара выпустила его из подвала. Пес пробрался на второй этаж и теперь медленно приближался ко мне, он почти полз, низко припадая животом к полу: передние лапы широко расставлены, подрагивающие черные губы растянуты в кровожадном оскале, открывающем по-стариковски желтые зубы. Его незрячие глаза были устремлены куда-то в пространство у меня за спиной, словно безумный эскимосский пес вглядывался в заснеженные просторы далекой родины.

— Джеймс, — слабым голосом позвал я, — догадайся, кто к нам пришел. Какая неожиданная встреча. Привет, старина Ди. Чертовски рад тебя видеть.

Я прижался к стене, надеясь незаметно проскользнуть мимо него, но пес насторожился и с угрожающим рычанием двинулся прямо на меня. Я запаниковал, попытался отскочить в сторону, но потерял равновесие, споткнулся о распластанное на полу тело собаки и изо всех сил, впрочем, совершенно непреднамеренно, заехал ему носком ботинка под ребра. В следующее мгновение я почувствовал острую боль в лодыжке и плашмя грохнулся на пол. Доктор Ди склонил надо мной оскаленную пасть, я услышал низкий клокочущий звук, поднимающийся из глотки разъяренного зверя.

— Пошел вон! — заорал я.

Я испугался, но не слишком сильно, поскольку мне вдруг пришла в голову мысль, что в сцене смерти человека, раздираемого на куски бешеными слепыми собаками, присутствует сильное метафорическое начало; она, эта сцена, может очень хорошо вписаться в мою книгу, в ту ее часть, где Куртиса Вандера, старшего из трех братьев, постигает расплата за непомерную гордыню и совершенные им ужасные злодеяния. Я сжал руку в кулак, как, наверное, поступил бы и мой герой, и попытался ударить Доктора Ди в челюсть, — мне никогда не приходилось сражаться с собаками, но в драках с людьми я обычно использовал именно этот прием. Однако, как это обычно случается в потасовках между мужчинами, противник вовремя среагировал на выпад: пес лязгнул зубами и вцепился мне в руку.

Неожиданно раздался резкий сухой щелчок — крэк! — словно в лобовое стекло автомобиля ударился маленький камушек, отлетевший из-под колес идущей впереди машины. Доктор Ди взвизгнул, его свернутый кольцом хвост распрямился и стал похож на восклицательный знак, затем пес обмяк и шлепнулся мне на колени. Я потряс головой, пытаясь избавиться от звона в ушах, и поднял глаза. На пороге спальни стоял Джеймс Лир, в правой руке он сжимал крошечный серебристый пистолет с перламутровой рукояткой. Я осторожно вытянул ноги из-под тела собаки, голова Доктора Ди с глухим стуком опустилась на пол. Закатав брючину, я оттянул резинку носка: на лодыжке были видны четыре ярко-красные отметины — по две справа и слева от ахиллова сухожилия.

— А мне казалось, ты говорил, что пистолет стреляет пистонами, — напомнил я Джеймсу.

— Доктор мертв? Он сильно вас покусал?

— Не очень. — Я натянул носок и на четвереньках подполз к телу. Осторожно подсунув руку под щеку Доктора Ди, я приподнял тяжелую голову, сложил ладонь горстью и пощупал его мокрый нос — ни малейшего намека на дыхание. — Он мертв. — Я медленно поднялся с пола, чувствуя первые признаки боли и легкое онемение в лодыжке. — Черт возьми, Джеймс, ты убил собаку ректора.

— Меня вынудили обстоятельства, — несчастным голосом сказал Джеймс. — Разве не так?

— А тебе не пришло в голову просто оттащить его в сторону?

— Нет! Он же грыз вашу ногу! Я не решился… то есть я подумал, что он…

— Ладно, успокойся, — я положил руку ему на плечо, — на меня-то зачем орать?

— Что мы теперь будем делать? — испуганно спросил он.

— Мы найдем Сару и расскажем о том, что случилось, — ответил я, стараясь отогнать неведомо откуда взявшееся непреодолимое желание, больше похожее на видение, окутавшее мой мозг сладким туманом, сделать хороший глоток виски. — Но сначала я приведу себя в порядок. Нет, сначала ты отдашь мне свою игрушку.

Я протянул руку ладонью вверх. Джеймс послушно отдал мне пистолет. Он был теплым и гораздо более тяжелым, чем казался на вид.

— Большое спасибо. — Я опустил пистолет в карман пиджака.

Джеймс помог мне доковылять до ванной. В аптечке я нашел пузырек с перекисью, промыл четыре аккуратные дырочки, оставшиеся от собачьих клыков, прикрыл их дезинфицирующей салфеткой, заклеил пластырем, снова натянул носок и опустил брючину. Покончив с оказанием первой помощи оставшимся в живых, мы вернулись в коридор, где лежало мертвое тело славного доброго Доктора Ди.

— Думаю, нам не стоит оставлять его здесь, — сказал я.

Джеймс ничего не ответил. Он был настолько погружен в размышления по поводу возможных последствий только что совершенного преступления, что, скорее всего, вообще лишился дара речи.

— Да не переживай ты так! — Я тронул его за рукав. — Я все возьму на себя, скажу, что это была необходимая самооборона. Давай, помоги мне.

Я опустился на колени и обеими руками подхватил голову Доктора Ди. Маленькая струйка крови, вытекшая из круглого отверстия возле правого уха, запеклась и превратилась из ярко-алой в темно-красную. Я скривился от резкого запаха паленой шерсти. Джеймс тоже нагнулся и поднял пса за задние лапы.

— Только что из отверстия вышло небольшое облачко дыма, — сообщил Джеймс, его голос звучал спокойно, даже безмятежно, как у человека, впавшего в прострацию.

— Ух ты, — я сокрушенно поцокал языком, — жаль, не заметил.

Мы спустились по лестнице, протащили Доктора Ди через холл, затем по нескончаемо длинной подъездной аллее и, наконец добравшись до моей машины, уложили его на заднее сиденье рядом с гигантской тубой мисс Словиак.

Когда мы прибыли на лекцию, оказалось, что стоянка перед Тау-Холлом до отказа забита машинами. Мы долго кружили по территории студенческого городка, пока не отыскали симпатичное место для парковки: в живописной буковой аллее, ведущей к дому какого-то процветающего профессора. Я заглушил мотор, и мы некоторое время сидели в машине, слушая, как капли дождя барабанят по брезентовой крыше «гэлекси», словно растущие вокруг буковые деревья обрушили на нас град желудей.

— Здорово, — сказал Джеймс Лир, — как будто сидишь в палатке.

— Ты знаешь, не нравится мне эта идея. — Я вдруг представил, как было бы хорошо очутиться сейчас в палатке и, лежа на спине, смотреть через сетчатое окошко на мерцающее в ночном небе далекое созвездие Орион.

— Конечно, профессор Трипп, глупо говорить ей, что вы убили собаку. То есть, я хочу сказать, это же неправда. — Джеймс вздохнул и стал накручивать на палец длинную нитку, вылезшую из подола его потрепанного плаща. — Мне все равно, что она со мной сделает. Вероятно, ей следует вышвырнуть меня из университета.

— Джеймс, — я удрученно покачал головой, — это моя вина. Прежде всего, мне не следовало тащить тебя наверх и лезть в шкаф мистера Гаскелла.

— Но, профессор, — он с недоумением посмотрел на меня, — вы же знали код замка.

— Точно, знал, но если ты хорошенько пораскинешь мозгами… — я бросил взгляд на часы, — правда, у тебя на это нет времени, мы и так опаздываем. — Взявшись за ручку, я приоткрыл дверцу машины, — давай вылезай, поможешь перетащить его в багажник.

— В багажник?

— Да, в багажник. Возможно, после лекции мне придется везти в «Хай-хэт» целую ораву людей. Боюсь, людям может не хватить места, если на заднем сиденье будут лежать мертвая собака и туба.

Выбравшись из машины, я сложил спинку водительского кресла, открыл заднюю дверцу и, дернув пса за лапы, подтянул его поближе к выходу. Мне показалось, что от остывающего тела Доктора Ди исходило слабое тепло, словно оно было окутано какой-то посмертной аурой. Когда я попытался рывком приподнять труп, в пояснице у меня что-то щелкнуло, я судорожно сглотнул, почувствовав во рту солоноватый привкус крови. Джеймс обогнул машину и помог мне перевалить труп через борт багажника. Раздвинув чемоданы мисс Словиак, мы принялись заталкивать тело покойного Доктора Ди как можно дальше под заднюю откидную планку, мы толкали до тех пор, пока не раздался отвратительный хруст, похожий на звук сломавшегося карандаша.

— Фу-у, пакость какая, — сказал Джеймс, брезгливо вытирая руки о полы своего черного плаща. На одеянии Джеймса имелось немало пятен самого разнообразного происхождения. Интересно, подумал я, на нем уже есть пятна, появившиеся в результате соприкосновения с телом мертвой собаки? Поразмыслив, я пришел к выводу, что такое вполне возможно.

— Так, — скомандовал я, — теперь туба.

— Вместительный багажник, — заметил Джеймс, когда нам удалось запихать в него кожаный футляр, больше похожий на окаменевшее сердце какого-нибудь ископаемого чудовища, — можно уложить тубу, три чемодана, мертвую собаку и спортивную сумку.

— Угу, примерно так они и говорят в рекламных роликах, — ответил я, ощупывая наружные карманы спортивной сумки Крабтри. Открыв молнию на самом большом кармане, я с удивлением обнаружил, что он пуст. Я стал вскрывать карман за карманом, но все они тоже оказались пусты. Выдернув сумку из кучи багажа, я поудобнее пристроил ее на пятнистом чемодане мисс Словиак и открыл главное отделение. Внутри лежала пара белых рубашек, несколько пестрых галстуков и два шелковых костюма, при свете фонаря было видно, как дорогой материал переливается благородным глянцевым блеском.

— Они одинаковые, — сказал Джеймс. Отогнув уголок лежащего наверху пиджака, он внимательно пригляделся ко второму костюму.

— Ты о чем?

— Его костюмы. Эти два точно такие же, как тот, в котором он был на вечеринке.

Мальчик не ошибся, оба костюма были сделаны из одного и того же серебристого шелка и скроены совершенно одинаково: двубортный пиджак, большие пуговицы и воротник с широкими лацканами. Костюм, надетый на Крабтри, был точной копией этих двух. Я почему-то вспомнил комиксы о Супермене и представил, как мог бы выглядеть его шкаф: покачивающаяся на вешалках батарея одинаковых костюмов, в которых он совершает свои подвиги.

— Что за странная манера одеваться, — заметил я. На самом деле я находил в этом нечто трогательное и печальное, так же как и в образе Супермена: он всегда представлялся мне трагической фигурой — отважный герой, живущий в своей непреступной башне, имя которой Одиночество.

— Мне кажется, он хочет избавить себя от проблемы выбора одежды, — сказал Джеймс.

— А мне кажется, он вообще хочет избавиться от проблемы выбора. — Я застегнул молнию и засунул сумку обратно в багажник. — Ну же, Крабтри, дружище, я ведь знаю: ты человек предусмотрительный. — Взявшись за ручку матерчатого саквояжа, я потянул его на себя. Саквояж оказался настолько легким, что когда я рывком выдернул его из узкой щели между чемоданом и тубой, он едва не вылетел у меня из рук.

— Чья это туба? — спросил Джеймс.

— Мисс Словиак. — Я запустил руку в саквояж, заранее готовясь пережить страшное разочарование, когда обнаружится, что и там ничего нет. К моему величайшему облегчению, я нащупал три пары трусов, в которые было завернуто что-то твердое. Эти небольшие свертки перекатывались по дну сумки, как маленькие слитки золота. Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в один из слитков. — То есть не совсем ее, если честно, я не знаю, чья это туба.

Джеймс неловко кашлянул.

— Можно я задам один вопрос по поводу мисс Словиак?

— Она трансвестит, — сказал я, распутывая завязанные узлом трусы. Внутри оказался «Джек Дэниелс» — крохотная бутылка виски, какими авиакомпании обычно снабжают пассажиров во время полета. — Смотри-ка, что я нашел, хочешь глоточек?

— Нет, спасибо, я не люблю виски. Значит, ваш друг… э-э… Крабтри… он… он гей?

— Я тоже не люблю виски, — сказал я, передавая ему бутылочку. — Открывай. Да, как правило, он придерживается нетрадиционной ориентации. Джеймс, ты пока постой на берегу, а я совершу еще одно погружение. — Я снова запустил руку в саквояж и извлек еще один сверток. — А иногда не придерживается. О господи, а тут что у нас такое?

Развернув трусы, я обнаружил пузырек с таблетками.

— Интересно, — протянул я, разглядывая пузырек, — этикетки нет.

— Что это может быть? — спросил Джеймс, вытягивая шею.

— Похоже на одного моего доброго приятеля по имени мистер Кодеин. Отличное средство, как раз для моей больной лодыжки. — Я высыпал на ладонь парочку пузатеньких таблеток, на каждой из которых была выдавлена цифра три. — Будешь?

— Нет, спасибо, — Джеймс покачал головой, — у меня и так прекрасное настроение.

— О, да, конечно, именно поэтому ты и бродил по саду Гаскеллов, размышляя, застрелиться ли прямо сейчас или стоит еще немного подождать. Или я ошибаюсь?

Он ничего не ответил. Легкий порыв ветра качнул мокрые ветви деревьев у нас над головами, и мне в лицо брызнули капли дождя. Колокол на городской звоннице пробил четверть девятого, — долгий протяжный звук заставил меня вспомнить об Эмили, чей отец, Ирвин Воршоу, работавший в конце сороковых годов литейщиком на металлургическом заводе, принимал участие в реставрации колокола.

Они использовали экспериментальную технологию, оказавшуюся неудачной, и в результате у колокола получился низкий печальный голос, похожий на похоронный звон, всегда напоминавший мне о старине Ирвине, для которого я как зять стал нескончаемым источником разочарований.

— Извини, Джеймс, мне не следовало этого говорить. — Я взял у него бутылочку, отвинтил крышку и, закинув в рот таблетки кодеина, словно это были шоколадные горошины М&М, запил их хорошим глотком «Джека Дэниелса». У меня во рту остался привкус сочного бифштекса из медвежатины, болотной тины и свежей, только что содранной коры дуба. Я отхлебнул еще, потому что у виски был такой замечательный вкус. — Помнится, последний раз я пробовал эту штуку года четыре назад, — поделился я своими воспоминаниями с Джеймсом.

— И мне дайте. — Джеймс сердито насупил брови и закусил нижнюю губу, словно испуганный подросток, который пытается выглядеть взрослым мужчиной. Я вытряхнул ему на ладонь таблетку и протянул виски. Я понимал, что как преподаватель совершаю безответственный поступок, однако на этом мои педагогические размышления закончились. Ему и так паршиво, решил я, и вряд ли может стать еще хуже. Думаю, в тот момент я убедил себя, что мне все равно. Запрокинув голову, он сделал решительный глоток, поперхнулся и зашелся в мучительном кашле.

— Эй, полегче, приятель! — Я отлепил от лацкана пиджака вылетевшую у него из горла обсосанную таблетку кодеина и вернул ее Джеймсу. — Попробуй еще разок.

На этот раз он аккуратно принял лекарство и нахмурился.

— По вкусу напоминает крем для чистки обуви, — сказал Джеймс и снова потянулся за бутылкой. — Можно еще глоточек?

— Увы, — я потряс бутылочкой у него перед носом, — пусто, авиакомпании не отличаются большой щедростью.

— По-моему, в саквояже была еще одна пара трусов. Давайте посмотрим, что в них завернуто.

— Отличная идея. — В третьем узелке я обнаружил еще одну маленькую бутылочку. — Привет, малышка, боюсь, тебя тоже придется конфисковать.

Джеймс расплылся в счастливой улыбке.

— Боюсь, что придется, — поддакнул он.

Всю дорогу до Тау-Холла мы бежали, как два молодых оленя, беззаботно шлепая по лужам, и на ходу передавали друг другу маленькую симпатичную бутылочку; мы ловко обогнули группку девушек, которые как-то странно посмотрели нам вслед. Когда мы с хохотом ворвались в просторный ярко освещенный вестибюль Тау-Холла, у Джеймса Лира был вид человека, находящегося в состоянии полнейшего восторга: щеки горели лихорадочным румянцем, в глазах стояли слезы от встречного ветра, который бил нам в лицо, пока мы неслись по широкой аллее студенческого городка. Я затормозил у дверей зала и, согнувшись пополам, попытался восстановить дыхание и унять боль в правом боку. Джеймс остановился рядом и уверенным жестом положил руку мне на спину.

— Я выглядел неуклюжим? — спросил я.

— Ну, если только самую малость. Как ваша нога, профессор? Сильно болит?

Я кивнул.

— Сейчас, дай мне пару минут. А ты как, в порядке?

— Нормально. — Джеймс утер нос рукавом плаща. Я заметил, что он изо всех сил пытается сдержать улыбку. — Все же хорошо, что сегодня вечером я не застрелился.

Я распрямился.

— Отлично, значит, будем считать, что вечер удался. — Я похлопал его по плечу и открыл дверь в зал.

По всей вероятности, Тау-Холл послужил чем-то вроде разминочной площадки для архитектора, который собирался приступить к строительству мусульманской мечети. Снаружи здание было украшено скульптурами сфинксов и пышным орнаментом в виде свитков папируса и загадочных жуков-скарабеев, интерьер вестибюля и зала изобиловал узкими восточными арками и стройными резными колоннами, сплошь покрытыми хаотичным растительным узором. Сиденья партера и балкон широким полукругом окружали сцену. К моменту нашего прибытия все пятьсот кресел, обитых кроваво-красным плюшем, были заняты участниками конференции, и все пятьсот голов повернулись в нашу сторону, когда мы со скрипом отворили высокую дверь и протиснулись в зал. Возле стены стояли складные стулья, на которых мы с Джеймсом благополучно разместились, установив их прямо в центральном проходе.

Вскоре выяснилось, что, опоздав к началу лекции, мы ничего не потеряли. Престарелый эльф открыл свое выступление чтением длинного отрывка из романа «Тайный сообщник». Я довольно быстро уловил главную идею его рассуждений, заключавшуюся в том, что, прожив долгую жизнь, он, как писатель, — вы, конечно, понимаете, о ком идет речь, но давайте будем называть нашего литератора просто К., — превратился в своего собственного двойника; и теперь этот злобный доппельгэнгер вторгается в его реальный мир, он бесплотной тенью отражается в зеркалах, прячется под скрипучими половицами паркета и с подлой ухмылкой выглядывает через щелочку в занавеске; он неотступно преследует К. и постоянно вмешивается в его взаимоотношения с окружающими; оставаясь равнодушным к бедам, страданиям и страстям человеческим, это существо с холодной сосредоточенностью наблюдает за людьми и анализирует их поступки. И лишь изредка, как утверждал сам К., его тайный сообщник проявляет себя в действии: вселившись в тело и завладев душой своего внешнего двойника, он, так сказать, на некоторое время узурпирует власть; обычно период его правления длится не очень долго, но его как раз хватает на то, чтобы К. совершил какой-нибудь достойный осуждения поступок или сморозил какую-нибудь глупость; цель его коварных вылазок проста — удостовериться, что те самые несчастья, которые для К. Второго являются предметом постоянного наблюдения и глубокого научного анализа, остаются составной частью жизни К. Первого. Иначе ему, тому из них двоих, кто является писателем, не о чем было бы писать. «Всю вину и всю ответственность я возлагаю на него, — заявил маленький вертлявый старичок, чем вызвал гул одобрения у собравшихся в зале литераторов. — Да, он, и только он виноват в том диком хаосе, в который превратилась моя жизнь».

Мне показалось, что К. описывает основные симптомы недуга, известного как синдром полуночника; поначалу он проявляется в простом чувстве отрешенности и невозможности вписаться в окружающую действительность, — чувстве, отнюдь не являющемся чем-то необычным для писателя, оно похоже на чувство зависти и ощущение непреодолимой пропасти между людьми, которое испытывает измученный бессонницей человек: он беспокойно ворочается на смятых простынях, то и дело взбивая жесткую подушку, в то время как весь мир вокруг него давным-давно погрузился в тихий и глубокий сон. Однако заболевание быстро переходит в следующую стадию: вскоре ты начинаешь уже осознанно стремиться к этому состоянию отрешенности, ты всячески культивируешь его в себе и даже гордишься им, считая признаком собственной исключительности. Ты уже не можешь остановиться, ты все дальше и дальше уходишь от реального мира, пристально вглядываясь в ткань собственной души, пока не наступит тот черный день, когда, вдруг очнувшись, ты обнаружишь, что сам стал главным и единственным объектом, на который направлен твой горящий ненавистью взгляд.

Со многими идеями К. я был полностью согласен, однако вскоре выяснилось, что мне никак не удается сосредоточиться на его выступлении. Нестерпимое жжение в том месте, где зубы Доктора Ди терзали мою плоть, приглушенное двумя таблетками кодеина, превратилось в слабую пульсирующую боль, но все предметы также утратили четкость и слегка расплылись по краям, словно подернулись жирной бензиновой пленкой. Сердце тяжело бухало у меня в груди, а внутренности в животе сворачивались от острых колик, которые, как волны, накатывали одна за другой. Я опьянел от нескольких глотков виски и от огромной дозы кислорода, полученной во время пробежки по аллее студенческого городка, и, наверное, поэтому все эти сияющие объекты вокруг меня — юпитеры по бокам сцены, позолоченные канделябры на стенах зала, золотистые волосы Ханны Грин, сидевшей в седьмом ряду справа, и массивная хрустальная люстра над головами собравшихся, подвешенная к потолку на самой тонкой из цепочек, какие только можно себе представить, — стали похожи на стеклянные шары уличных фонарей, окруженные легкой дымкой, бледным слегка подрагивающим ореолом. Однако, как только мне удалось сфокусировать взгляд, ореол исчез. В душной атмосфере Тау-Холла я уловил запах промозглой сырости и какой-то слабый ностальгический аромат — так пахнет пыль и старинные кружева, это запах времени и увядания, запах истлевших бальных платьев и выцветшего флага с сорока восьмью маленькими звездочками, который моя бабушка хранила в кладовке под лестницей и каждый год в День Независимости вывешивала над входом в отель «Макклиланд».

Я откинулся на спинку стула и сложил руки на животе, перекатывающаяся там теплая боль казалась очень уместной и как нельзя лучше соответствовала нахлынувшей на меня печали. Я больше не волновался, думая о крошечном сгустке протеина, который, словно космический спутник, парил под куполообразным сводом Сариной матки, или о том, что мой брак трещит по швам и что карьера моего друга вот-вот рухнет; я больше не вспоминал о мертвом животном, которое тяжело ворочается в глубине моего багажника, и, главное, я не думал о «Вундеркиндах». Я смотрел, как Ханна Грин тряхнула головой и заложила за ухо выбившийся локон, как она, согнув ногу, подтянула правое колено ко лбу — движение, которое мне было так хорошо знакомо, — и поставила свой красный ботинок на край кресла, чтобы резким движением поправить сползший носок. Прошло целых десять минут, которые я провел в полном блаженстве, без единой мысли в голове.

И тут Джеймс Лир начал смеяться. Он хохотал над какой-то ужасно забавной мыслью, которая, как большой пузырь, всплыла со дна его подсознания. Сидящие впереди люди обернулись и в недоумении уставились на него. Он зажал рот ладонями, согнулся пополам и снизу вверх посмотрел на меня, лицо Джеймса было красным, как кожа на любимых ботинках Ханны Грин. Я пожал плечами. Все, кто обернулся, чтобы посмотреть на Джеймса, вновь обратили свои взгляды к сцене, — все, кроме одного человека. Терри Крабтри сидел через три кресла от Ханны Грин, между ними расположились мисс Словиак и Вальтер Гаскелл. Терри задержал взгляд на Джеймсе Лире, затем посмотрел на меня и подмигнул, изобразив на лице игривую гримасу, означающую нечто вроде: «Эй, вы двое, что у вас там происходит?» Хотя у меня не было никаких дурных намерений, я не удержался и в ответ грозно нахмурился, моя страшная физиономия означала: «Оставь нас в покое». Крабтри вздрогнул и поспешно отвернулся.

Молочно-белый туман кодеинового кайфа очень нестоек, истеричный хохот Джеймса разрушил мое забытье; я мгновенно очнулся и тут же поймал себя на том, что в стотысячный раз обдумываю одну сложную сцену из моего романа; эти мучительные раздумья были похожи на машинальные движения заточенной в клетке зоопарка безумной гориллы, которая сидит у зарешеченного окна своего дома и, сжав в кулаках железные прутья, ритмично водит по ним руками вверх-вниз, покачиваясь всем телом вперед-назад. Сцена с участием Джонни Вандера, самого младшего из трех братьев, из трех моих великолепных, обреченных на гибель героев, должна была предшествовать одному из пяти трагических финалов книги, над которыми я трудился последние несколько месяцев. Джонни покупает автомобиль «рамблер» 1955 года выпуска у некого Бадди Зирзави — мелкого второстепенного персонажа, заслуженного ветерана многомиллионной армии преданных поклонников ЛСД. Я хотел изобразить эту покупку как нечто зловещее, а саму сцену наполнить низким гудением органа, пытаясь создать гнетущую атмосферу и передать ощущение надвигающейся беды. Моему герою предстояло совершить последний маленький шажок, ведущий к краю пропасти, после чего события начнут развиваться с пугающей стремительностью. Приобретение автомобиля становилось поворотным моментом всего повествования: именно на этой машине, которую сумасшедший Бадди в течение десяти лет создавал собственными руками, выстраивая адский механизм на основе своих наркотических автофантазий, Джонни Вандер отправляется в путешествие через всю Америку, в этой поездке ему суждено познакомиться с Валери Свит, девушкой из Палос-Вердоса, которая и приведет к гибели всю семью Вандер. Однако, несмотря на то, что большая часть романа уже была написана, Валери Свит до сих пор так и не появилась на страницах книги. Собственно, в ней-то и заключалась основная проблема, из-за которой я никак не мог выйти на финишную прямую. Я с нетерпением ждал встречи с Валери Свит. У меня было такое ощущение, что я всю жизнь писал только ради того, чтобы добраться до той заветной страницы, где впервые промелькнут ее дешевые солнечные очки в оправе из розовой пластмассы. И вот, когда мой измученный мозг, похожий на бьющуюся в заточении психопатку гориллу, вновь вернулся к размышлениям над неразрешимой проблемой, как мне выбраться из лабиринта, который я сам построил и по которому блуждал в течение последних семи лет, — заполнявшая Тау-Холл мощная энергетика неожиданно исчезла. В следующую секунду у меня в голове возникли какие-то помехи, перед глазами зарябило, словно с потолка обрушился мелкий дождь, я почувствовал сначала солоноватый привкус крови и затем отвратительную горечь, поднявшуюся из глубины желудка.

— Мне надо выйти, — шепнул я на ухо Джеймсу Лиру. — Меня сейчас вырвет.

Я поднялся и, метнувшись по проходу, выскочил из зала. В вестибюле никого не было, кроме двух студентов, лицо одного из них показалось мне смутно знакомым. Они курили на крыльце возле открытой двери, выпуская в ночное небо длинные струйки дыма. Я кивнул им и поспешно направился в сторону мужского туалета, стараясь при этом сохранить достоинство и не выглядеть человеком, которого вот-вот вывернет; я от всей души надеялся, что мне удастся проскользнуть внутрь, не изгадив лежащий на пороге резиновый коврик. Рябь перед глазами, привкус крови во рту и тошнота — все эти симптомы не были для меня чем-то новым. В течение последнего месяца со мной время от времени случались подобные приступы, они начинались совершенно неожиданно и обычно сопровождались ощущением странного душевного подъема и чувством невесомости, словно я шагаю по тончайшей золотой сети, сплетенной из ярких солнечных бликов, которые пляшут на поверхности бассейна. Я обернулся и посмотрел на стоящих возле двери парней, по козлиной бородке и остекленевшему взгляду я узнал одного из моих бывших студентов. Это был молодой писатель, прославившийся как автор параноидальных текстов для джазовой группы «Автомат Томпсона». Примерно год назад он заскочил ко мне в офис, чтобы сообщить с грубоватой прямотой, свойственной натурам честным и искренним, что у него сложилось впечатление, будто колледж обманывает его, заставляя платить деньги за курс писательского мастерства, который ведет псевдофолкнеровская бездарность вроде меня. В следующую секунду коридор перед дверями мужского туалета перевернулся на девяносто градусов, я почувствовал нестерпимый жар во всем теле и с удовольствием прижался щекой к холодной, очень холодной мраморной стене.

Когда я очнулся и открыл глаза, то обнаружил, что лежу на спине, моя голова покоится на каком-то небольшом возвышении, а рука Сары Гаскелл легко гладит меня по волосам. Подушка, которую она соорудила неизвестно из чего, была мягкой по краям и твердой как кирпич в том месте, где лежал мой затылок.

— Грэди? — произнесла Сара таким беззаботным тоном, словно позвала меня только для того, чтобы показать интересную статью, которую она прочла в утренней газете. — Ты жив?

— Привет, — сказал я, — кажется жив.

— Эй, ковбой, что случилось? — Взгляд Сары беспокойно скользил по моему лицу, она нервно облизнула губы, и я понял, что, несмотря на ее насмешливый тон, Сара была по-настоящему напугана. — Надеюсь, это не один из тех головокружительно-колдовских обмороков?

— Да, что-то вроде этого. Не знаю. Твоя собака умерла. Думаю, со мной все будет в порядке.

— Грэди, может быть, вызвать «скорую»?

— Не стоит. — Я слабо улыбнулся. — Лекция закончилась?

— Нет еще. Я видела, как ты выходил из зала, и решила… я подумала… — Она потерла руки, как человек, который выскочил на мороз без перчаток. — Грэди…

Прежде чем она успела произнести то, что собиралась и никак не решалась сказать, я сел и поцеловал ее. Приоткрытые губы Сары лоснились от толстого слоя помады. Наши зубы слегка соприкоснулись. Ее рука легла мне на затылок, пальцы Сары были холодными, как осенний дождь. Взглянув в ее бледное, покрытое веснушками лицо, я заметил промелькнувшее на нем выражение печального разочарования, какое часто можно увидеть на лицах рыжеволосых женщин, когда они чем-то обеспокоены. Мы снова поцеловались, ледяные пальцы Сары пробежали по моей шее, я поежился, словно мне за шиворот скатились капли дождя, и, вытянув руки, попытался прижать Сару к себе.

— Грэди… — Сара отстранилась и сделала глубокий вдох. Я видел, как она встряхнулась, будто вспомнила вдруг о чем-то важном, об обещании, которое дала себе, поклявшись, что больше не позволит моим поцелуям вскружить ей голову и увести от необходимости принять решение. — Я понимаю, сегодня не самое подходящее время для того, чтобы обсуждать те проблемы, которые мы должны обсудить, но… словом, я хотела…

— Нет, послушай, это я хотел поговорить с тобой.

— Может быть, ты сначала встанешь? — Сара перешла на жесткий ректорский тон, моментально среагировав на неуверенность, прозвучавшую в моем голосе. — Я уже слишком стара, чтобы кататься по полу и душить любовника в страстных объятиях. — Она поднялась на ноги, слегка пошатнулась на своих каблуках, однако устояла и, резко одернув подол платья, протянула мне руку. Я ухватился за ее пальцы. Сара рывком подняла меня с пола. Прикосновение ее холодного обручального кольца к моей ладони было похоже на слабый разряд электрического тока.

Сара отпустила мою руку и, оглянувшись через плечо, покосилась на коридор, ведущий к мужскому туалету. Коридор был пуст. Она снова посмотрела на меня, стараясь придать лицу строго-непроницаемое выражение, как будто я был фининспектором, явившимся сообщить, что колледж находится на грани банкротства.

— Итак, о чем ты хотел поговорить? Нет, погоди. — Она выхватила пачку сигарет «Мерит» из сумочки, предназначенной исключительно для официальных мероприятий. Эта симпатичная вещица, расшитая серебристым бисером, от которого слепило глаза, лет пятьдесят назад была подарена мистером Тодеско маме Сары и совершенно не соответствовала характеру обеих женщин. В сумочку с трудом помещались пачка сигарет и помада. Повседневная дамская сумка Сары Гаскелл скорее напоминала кожаный ящик для инструментов с двумя большими латунными замками, какие обычно вешают на дверях сарая, и была до отказа забита папками с документами, анкетами и учебниками, в наружном кармане позвякивала связка ключей, нанизанных на толстое металлическое кольцо, и тяжелых, как булава крестоносца. — Я знаю, что ты собираешься сказать, — заявила Сара.

— Нет, не знаешь. — Прежде чем Сара успела зажечь сигарету, мне показалось, что я уловил витающий в воздухе сладковатый аромат горелых листьев. Ага, подумал я, наверное, те ребята, из вестибюля… Запах был ужасно приятным. — Послушай, я…

— Ты любишь Эмили. — Сара чиркнула спичкой и уставилась на огонек. — Да, конечно, я знаю. И ты должен остаться с ней. Вполне разумный выбор.

— Боюсь, в данной ситуации речь не идет о выборе. Эмили бросила меня.

— Она вернется. — Сара смотрела на догорающую спичку. — Ой! — Огонек лизнул ей пальцы. — Поэтому я и собираюсь… то есть не собираюсь оставлять ребенка.

— Не собираешься? — Я видел, как в глазах Сары появляется холодное выражение — это был взгляд проницательного руководителя, ждущего, когда на лице подчиненного промелькнет облегчение, которое я, вероятно, должен был испытывать.

— Я не могу. У меня ведь нет другого выхода. — Она быстро провела рукой по волосам, блеск обручального кольца на безымянном пальце Сары был таким ослепительно-ярким, что казалось, будто ее рыжие волосы на мгновение полыхнули жарким пламенем. — Разве ты видишь какой-то иной выход?

— Я вообще не вижу никакого выхода. — Я потянулся, чтобы взять Сару за руку и, демонстрируя всю глубину моего сострадания, крепко сжать ее в теплых ладонях. — Я прекрасно понимаю, как тебе нелегко… э-э… решиться на такой шаг.

— Нет, не понимаешь! — Она отдернула руку. — Ни черта ты не понимаешь. И пошел ты знаешь куда! Ненавижу тебя за эти слова, и за то… за то, что ты…

— За что? — спросил я, когда Сара осеклась. — За что, моя милая девочка, ты меня ненавидишь?

— За то, что ты соглашаешься со мной. — Она угрюмо посмотрела в пространство, затем снова взглянула мне в глаза. — Потому что он есть, Грэди, он есть — другой выход. Или мог бы быть. — До нас долетел протяжный скрип открывающейся двери и приглушенный шум голосов. — Похоже, лекция закончилась. — Сара взглянула на часы и пыхнула сигаретой, отгородившись от меня плотной дымовой завесой. Она быстро смахнула одну-единственную слезинку, выступившую в уголке ее левого глаза. — Пора возвращаться. — Сара шмыгнула носом. — Не забудь свой пиджак.

Сара наклонилась, чтобы поднять старый вельветовый пиджак, который она стянула с моего бездыханного тела и, свернув в виде небольшой диванной подушечки, подсунула мне под голову. Когда Сара встряхнула пиджак, из кармана вывалился какой-то тяжелый предмет и с глухим стуком упал на пол. Мы оба уставились на блестящую штуку. Не знаю, что заставило меня вспомнить об одном зловещем автомобиле из моего романа: безумный Бадди вполне мог украсить капот «рамблера» такой вот игрушкой — чем-то вроде фирменного знака.

— Что это? — спросила Сара.

— Он не настоящий. — Я поднял пистолет, с трудом подавив желание поскорее засунуть его обратно в карман, но мне не хотелось, чтобы Сара подумала, будто это какая-то важная вещь, которую необходимо прятать. Я положил пистолет на ладонь и вытянул руку, давая ей возможность хорошенько рассмотреть оружие. — Сувенир из Балтимора.

Она потянулась к пистолету, я хотел отдернуть руку, но Сара оказалась проворнее.

— Симпатичный. — Она провела указательным пальцем по перламутровой рукоятке, затем уверенно сжала ее в ладони, положила палец на курок и направила ствол пистолета себе в лицо. — Хм, — сказала Сара, поднося пистолет к носу, — пахнет настоящим порохом.

— Обычные пистоны. — Я протянул руку, чтобы забрать у нее оружие.

Сара усмехнулась и направила дуло мне в грудь. Я не знал, на какое количество выстрелов рассчитан пистолет, но у меня не было ни малейших оснований считать, что в стволе не может оказаться еще одного патрона.

— Пиф-паф, — сказала Сара.

— Убит. — Я конвульсивно дернулся всем телом и навалился на нее, как вышибала, который пытается усмирить разбушевавшегося клиента. Сара замерла в моих объятиях.

— Я люблю тебя, Грэди, — выдохнула она, ткнувшись носом мне в грудь.

— Я тоже, моя рыжая обезьянка, я тоже очень тебя люблю. — Я осторожно вывернул запястье Сары, надеясь быстро и безболезненно разоружить ее.

— О, — раздался удивленный возглас, — извините, я просто хотела…

В дальнем конце коридора стояла мисс Словиак. Подруга Терри по-прежнему изящно выступала на своих пятидюймовых «шпильках», но ее длинные волосы были растрепаны, а на щеках виднелись черные подтеки туши и неровные красные пятна. Я догадывался, что мисс Словиак раскраснелась отнюдь не от смущения.

— Ничего, все в порядке, — сказала Сара. — Что случилось, дорогая?

— Этот ваш друг, Терри Крабтри… — Мисс Словиак смерила меня суровым взглядом и, тяжело вздохнув, несколько раз провела рукой по своим кудрявым волосам — жест получился сердитым и каким-то по-мужски резким. — Я хотела попросить, чтобы вы отвезли меня домой, если, конечно, вы не возражаете.

— Ну что вы, с огромным удовольствием. — Я расплылся в любезной улыбке. — Сара, начинайте без меня, а я отвезу мисс Словиак и подъеду прямо в «Хай-хэт».

— Я провожу вас до машины.

— Ну, вообще-то путь неблизкий, — предупредил я. — Мне пришлось припарковаться на Клив-стрит.

— Ничего, я прогуляюсь.

Мы прошли по коридору, свернули за угол и оказались в совершенно пустом вестибюле. Парочка, стоявшая возле двери, тоже исчезла, оставив после себя сладковатый запах марихуаны.

— Мне понадобится один из моих чемоданов, — сказала мисс Словиак, когда мы подходили к выходу. — Тот, что лежит у вас в багажнике.

— У меня в багажнике? — Я покосился на Сару. — Ладно, достанем.

У нас за спиной раздался стук открывающейся двери и нервное хихиканье, похожее на смех любителя «американских горок», пытающегося сохранить спокойствие за мгновение до того, как тележка войдет в головокружительный вираж и с грохотом покатится вниз. Мы обернулись. На пороге зала появился Джеймс Лир. Правой рукой он нежно обнимал Крабтри, левой держался за плечо молодого человека с козлиной бородкой, того самого, который забегал ко мне в офис, чтобы сообщить, что я жалкий обманщик. Спутники Джеймса подпирали его с обеих сторон, как будто мальчик был тяжело ранен и мог в любую секунду рухнуть на пол, нашептывая при этом обычные в такой ситуации пустые слова утешения и поддержки. Хотя Джеймс выглядел немного бледным, однако твердо держался на ногах, и у меня закралось подозрение, что ему просто нравится подобный способ передвижения.

— Двери так сильно скрипят! — заорал Джеймс и зашелся истеричным хохотом. Он опустил голову и с удивлением уставился на собственные ноги, обутые в тяжелые черные ботинки, которые один за другим вышагивали по ковру. — Ух ты, здорово!

Когда эти два заботливых человека, направляющиеся вместе со своим ослабевшим товарищем в сторону мужского туалета, поравнялись с нами, Крабтри совершенно случайно встретился со мной глазами. Он высоко вскинул брови и радостно подмигнул. Хотя сейчас было всего лишь девять часов вечера, Терри уже успел проделать первый из целой серии запланированных на сегодняшнюю ночь экспериментов со спиртными напитками и различными фармакологическими препаратами, украсть тубу, соблазнить и бросить симпатичного трансвестита и вдобавок принять участие в транспортировке человека, который того и гляди заблюет его шикарный костюм. Истинно крабтрибовский способ отдохнуть и весело провести время.

— Ах, парни, мне так стыдно! — Джеймс захихикал. — Вам приходится нести меня на руках.

— С ним все в порядке? — поинтересовался я, когда троица, проделав сложный маневр, благополучно обогнула нашу группу.

— Лучше не бывает. — Терри многозначительно закатил глаза. — Из него льется поток сознания.

— Мы направляемся в туалет, — сообщил Джеймс, — только мы можем не успеть.

Провожатые подхватили его под мышки и на всех парах припустили к туалету.

— Бедный Джеймс, — сказал я, глядя им вслед.

— Не знаю, парни, чем вы его угощали, — сказала мисс Словиак, — но думаю, на сегодня с него хватит.

Сара удрученно покачала головой.

— Отличная компания — Терри Крабтри и Джеймс Лир! — Она ткнула меня пальцем в грудь. — Пускай это останется на твоей совести. Жди здесь.

Сара ушла, чтобы лично разобраться в ситуации. Мы остались вдвоем с мисс Словиак. Я неловко переминался с ноги на ногу, наблюдая, как она нервно затягивается сигаретой и выдыхает дым длинными тонкими струйками.

— Мне очень жаль, что все так получилось.

— Неужели? — Она пыхнула сигаретой.

— Просто для людей, собирающихся на наши литературные конференции, это привычный стиль общения.

— Не удивительно, что я никогда не слышала о ваших литературных конференциях.

По залу прокатилась волна жиденьких аплодисментов, затем двери распахнулись и все пятьсот участников конференции шумной толпой повалили в вестибюль. Они возбужденно обсуждали самого К. и его подлого двойника; последний закончил лекцию весьма нелестным замечанием по поводу того вклада, который Питсбург внес в современную литературу, сравнив наш славный город с Люксембургом и Республикой Чад. Я помахал рукой, отвечая на приветствия некоторых из моих оскорбленных коллег, и обменялся церемонным поклоном с Франконией Эппс — состоятельной дамой неопределенного возраста из Фокс-Чепла, которая в течение последних шести лет регулярно посещала наши собрания в надежде найти издателя для своей книги под названием «Черные цветы». Она столь же регулярно, с терпением и настойчивостью Пенелопы, ткущей и вновь распускающей свое полотно, ткала, распускала и вновь сматывала в тугой клубок сюжетную нить романа, в соответствии с противоречащими друг другу капризами, пожеланиями и указаниями различных редакторов, которые не на долгое время проявляли интерес к ее произведению. При этом она ухитрялась в каждом новом варианте сохранить потрясающие воображение, но, к сожалению, бездарно написанные сцены с участием состоятельных женщин неопределенного возраста, размахивающих хлыстами, искусственными пенисами и прочими кожаными аксессуарами садомазохисток, а также кротких лошадок, носящих звучные имена Голиаф и Большой Джекоб. Мы с мисс Словиак оказались в окружении молодых писателей (молодых в буквальном смысле слова), они дружно дымили сигаретами и спорили, перебивая друг друга и энергично тыкая собеседника свернутой в трубочку программкой конференции. Среди них было несколько моих студентов, которые, с любопытством посматривая на мисс Словиак, собрались втянуть нас в разговор о загадочной природе доппельгэнгера, как вдруг молодые люди вздрогнули, словно прикоснулись к оголенному электрическому проводу, отпрянули в сторону и расступились, давая дорогу Саре Гаскелл.

— Здравствуйте, ректор.

— Здравствуйте, доктор Гаскелл.

— Здравствуйте. Добрый вечер, господа. — Сара холодно кивнула приветствовавшим ее студентам и смерила меня таким же сурово-непроницаемым начальственным взглядом. Она уже успела избавиться от своих неустойчивых туфель на высоких каблуках, расшитая серебристым бисером сумочка тоже куда-то исчезла.

— Его вырвало, но жизни мистера Лира ничего не угрожает, несмотря на то, что ты и твой идиот приятель сделали с человеком. — Сара скривилась, изображая крайнюю степень отвращения, которое у нее вызывает вся ситуация в целом и то, что случилось с мистером Лиром в частности.

— Очень рад, что все обошлось, — сказал я.

— Ладно, вези Антонию домой, а я присмотрю за мистером Лиром.

— Хорошо. — Я взялся за ручку и приоткрыл дверь, в вестибюль ворвалась холодная струя ночного апрельского воздуха. — Сара, — прошептал я, едва шевеля губами, — я ведь так и не успел сказать…

— Потом, — Сара слегка подтолкнула меня к двери, — потом скажешь…

— Да, рано или поздно все равно придется, — пробормотал я, пока мы с мисс Словиак шагали под дождем через весь студенческий городок, направляясь в сторону буковой аллеи, где я оставил машину. Дробный стук каблуков мисс Словиак невольно наводил на мысль о прекрасной даме, спешащей на свидание к возлюбленному. Когда мы, наконец, добрались до машины и я поднял крышку багажника, глаза дамы полезли на лоб.

— Произошло маленькое недоразумение. — Я кашлянул. — Конечно, все это выглядит ужасно, но на самом деле…

— Послушайте, — перебила меня мисс Словиак, выдергивая свой пятнистый чемодан из груды вещей. — Все, чего я… — мертвый хвост Доктора Ди зашуршал по пластиковому чехлу, — о господи! — так вот, все, чего я хочу, это поскорее добраться домой и больше никогда в жизни не встречаться ни с одним из ваших дурацких писателей.

— Да, я вас очень хорошо понимаю, могу представить, что вы сейчас чувствуете, — сказал я и, печально склонив голову, уставился на останки Доктора Ди.

— Бедняга, — помолчав, вздохнула мисс Словиак. Она положила чемодан на край багажника, высвободила его из чехла и щелкнула замками. — Честно говоря, как вспомню его пустые глаза — прямо в дрожь бросает.

— Сара пока не знает, я не смог ей сказать.

— Ну, на мой счет можете не беспокоиться. — Мисс Словиак стянула с головы свои черные кудри и положила в чемодан, на лице у нее было написано искреннее сожаление, словно у скрипача, который укладывает в футляр свой бесценный инструмент, расставаясь с ним до следующего утра, — я вас не выдам.

Как гласит легенда, я слишком усердно сосал грудь моей матери, жадные губы младенца так сильно терзали нежные соски, что в результате у нее развился абсцесс левой груди. В то время моя бабушка еще не была той доброй и ласковой женщиной, которую я знал впоследствии, она с большим неодобрением отнеслась к поступку дочери, выскочившей замуж в семнадцать лет; ей удалось внушить юной матери, что та не в состоянии должным образом исполнять свои обязанности. Поэтому когда ее левая грудь не выдержала напора требовательного младенца, мама восприняла свою болезнь как некий позорный факт, подтверждающий слова бабушки, и затаилась, вместо того чтобы немедленно обратиться к врачу. К тому времени, когда отец нашел ее в музыкальной комнате отеля, где мама лежала без сознания, уронив голову на клавиши рояля, и отвез в больницу, было уже поздно — у нее началось общее заражение крови. Мама умерла восемнадцатого февраля 1951 года, через пять недель после моего рождения. Так что по вполне понятной причине ее образ начисто стерся из моей памяти, однако у меня сохранились кое-какие смутные воспоминания об отце, Джордже Триппе, которого прозвали Малыш Джордж, поскольку мой дед носил прозвище Громила, — полагаю, от Громилы Джорджа я и унаследовал внушительные габариты и недюжинный аппетит.

Малыш Джордж снискал печальную славу среди местных жителей, убив молодого человека, который должен был стать первым за всю восьмидесятилетнюю историю колледжа Коксли евреем, получившим диплом этого славного учебного заведения. Мой отец был полицейским. Убивая одаренного юношу, чей отец был владельцем универмага «Глаксбрингер», расположенного на Пикман-стрит напротив отеля «Макклиланд», отец считал, без каких-либо, как выяснилось в ходе следствия, веских к тому оснований, что сражается с хорошо вооруженным противником. Отец воевал в Корее, там он лишился ступни на правой ноге, а также получил несколько тяжелых травм, как я полагаю, психологического свойства. В дальнейшем, после совершенного по ошибке убийства и последовавшего за тем самоубийства, было много разговоров о том, стоило ли вообще принимать его на работу в полицию. Он уходил на войну, имея репутацию нервного молодого человека, после его возвращения по городу поползли слухи, что Малыш Джордж страдает серьезным психическим расстройством. Однако, как и все провинциальные городки, наш умел прощать своим гражданам их личные слабости и мелкие недостатки, и коль скоро Громила Джордж в течение сорока лет возглавлял местную полицию, до тех пор, пока его не хватил удар, как раз в тот момент, когда он, сидя за карточным столом в задней комнате «Алиби таверн», собирался сделать решающий ход, моему отцу выдали пистолет тридцать восьмого калибра и позволили патрулировать ночные улицы, где ему на каждом углу мерещились тени коварных врагов.

Мне не было четырех, когда отец покончил с собой, и все, что сохранила моя память, — это лишь случайные обрывки воспоминаний. Я помню рыжеватые волоски на его жилистом запястье, плотно прижатые ремешком от часов; смятую пачку сигарет «Пэлл-Мэлл» с ярко-красной полосой, лежащую, словно пожухлый осенний лист, на подоконнике его спальни; дребезжащий звук, с которым мячик для гольфа падал и крутился волчком в изящной чашке белликского фарфора, — отец устроил тренировочную площадку на центральной галерее отеля и использовал чашки в качестве лунок. А еще я помню, как однажды услышал на лестнице шаги моего отца. Я уже говорил, что отец работал в ночную смену, он заступал на пост в восемь вечера и возвращался домой в самое глухое время — около четырех утра. Каждый день отец исчезал за дверями своей комнаты, когда я еще крепко спал, и вновь появлялся лишь под вечер, когда я уже ложился в постель. Эти невидимые уходы и возвращения были для меня таким же таинственным явлением, как снегопад или вид собственной крови. Но однажды ночью я проснулся и услышал позвякивание колокольчика над входной дверью, скрип ступенек и сердитый кашель отца. Следующее мое воспоминание: я стою у порога его спальни и смотрю в щелочку, как Малыш Джордж раздевается. Я часто рассказывал моим любовницам, да и сам привык считать, что видел отца как раз в ту ночь, когда он покончил с собой. Но на самом деле отец вынужден был отложить самоубийство на две недели — он благоразумно дождался дня выплаты жалованья, после чего вставил себе в рот вороненое дуло служебного револьвера и нажал на курок. Так что я не могу точно сказать, что это была за ночь и почему именно эти воспоминания оказались самыми яркими. Возможно, в ту ночь он убил Дэвида Глаксбрингера. Или такие вещи навсегда остаются в памяти, и вы, однажды увидев, как раздевается ваш отец, уже никогда не сможете забыть эту сцену.

Я вижу маленького мальчика, он стоит у приоткрытой двери и, прижимаясь щекой к холодному косяку, наблюдает, как этот высокий мужчина, который живет в отеле и всегда ходит в голубом мундире с широкими, во все плечо, погонами и блестящим золотым значком на груди, носит шляпу с высокой тульей и ремень, где в специальных кармашках хранятся патроны, и у которого есть большой черный пистолет, превращается в какого-то другого, совершенно незнакомого человека. Он снял шляпу и положил ее на край комода тульей вниз. Несколько тонких потных волосков прилипло к подкладке, зато остальные дыбом стоят на голове человека и слегка покачиваются, как морские водоросли. Одной рукой он начинает расстегивать пуговицы форменной рубашки, а другой достает из тумбочки бутылку и, небрежно плеснув виски в широкий стакан из толстого стекла, опрокидывает его в рот. Он садится на кровать, расшнуровывает свои черные, как похоронный катафалк, ботинки и, тряхнув ногой, скидывает их, ботинки летят в угол комнаты. Когда человек снова поднимается на ноги, он уже не кажется таким большим и грозным, у него очень бледный и очень усталый вид. Он стягивает брюки, я вижу его изувеченную правую ногу и светло-желтый протез, который крепится с помощью сложной системы кожаных ремешков и застежек. Он подходит к окну и стоит там некоторое время, глядя на морозный узор, проступающий по краям стекла, на пустынную улицу и нарядные манекены в ярко освещенной витрине универмага «Глаксбрингер». Затем стягивает через голову майку, снимает трусы и опускается на кровать, чтобы отстегнуть странную штуковину, которая заменяет ему ступню на правой ноге. После этого на нем не остается ничего, что можно было бы снять, развязать или отстегнуть. Я с восторгом и одновременно с ужасом наблюдал за удивительным перевоплощением, которое совершалось на моих глазах, словно мне позволили заглянуть в отверстие, находящееся в основании бронзовой статуэтки, и я увидел маленького уродца, гнома с плешивой головой и дряблым телом, обитающего внутри статуэтки. В ту ночь я воочию увидел то таинственное существо, которое по ночам являлось в наш дом и тяжело топало по ступеням лестницы и которое я привык называть отцом.

Я вновь вернулся к воспоминаниям детства, когда вез мисс Словиак домой. Пока мы ехали по Баум-бульвар, направляясь на восток в сторону Блумфильда, сидящая рядом со мной женщина постепенно превращалась в мужчину. Она достала из черной сумочки банку крема и жидкость для снятия лака, откинула крышку бардачка, поставила на нее свою косметику и взялась за дело. Сначала с помощью ватных шариков и крема мисс Словиак избавилась от толстого слоя макияжа и быстро смыла с ногтей бледно-розовый лак, после чего, задрав подол платья, один за другим стянула со своих длинных стройных ног ажурные чулки. Затем из лежащего на заднем сиденье чемодана вытащила светло-голубые джинсы и с некоторым трудом натянула их прямо под черное обтягивающее платье. Покончив с джинсами, мисс Словиак ухватила платье за подол и сняла его через голову. Чашечки ее черного шелкового бюстгальтера были щедро подбиты ватой и расшиты кружевами, в центре каждой чашечки красовалась крупная жемчужина, имитирующая возбужденный женский сосок; грудь под бюстгальтером оказалась маленькой, но мускулистой и совершенно безволосой. Антония надела полосатый шерстяной джемпер, белые носки и сунула ноги в белые кожаные кроссовки. Крем и ацетон вернулись в косметичку, и вместе с черным платьем, искусственным бюстом и скрученными в маленький невесомый комочек чулками отправились в угол пятнистого чемодана. Я пожалел, что мне приходилось следить за дорогой, поскольку процесс перевоплощения был поистине впечатляющим зрелищем. Восстанавливая свой первоначальный, задуманный природой мужской облик, она действовала с быстротой и ловкостью наемного убийцы из какого-нибудь боевика, который несколькими молниеносными движениями превращает старый зонтик в винтовку с оптическим прицелом.

— Меня зовут Тони, — сказала бывшая мисс Словиак, когда мы свернули на Либерти-авеню. — Ну вот я и дома.

— Здравствуй, приятно познакомиться.

— Не сказать, чтобы ты сильно удивился.

— В последнее время у меня появились проблемы с некоторыми рефлексами.

— Ты знал, что я мужчина?

Я на секунду задумался: как правильно ответить на поставленный вопрос. И решил, что, вследствие моей привычки постоянно врать, в данной ситуации я также имею право на маленькую невинную ложь.

— Нет, Тони, я думал, что ты красивая молодая женщина.

Тони улыбнулся.

— Мы почти приехали, я живу на Матильда-стрит. Сейчас налево, затем по Джунипер-стрит и еще раз налево.

Мы остановились возле приземистого двухэтажного домика, который стоял вплотную к соседнему, однако не настолько близко, чтобы навалиться на него своей кирпичной стеной. В мансарде на втором этаже горел свет, в крохотном палисаднике перед крыльцом дома мне удалось разглядеть гипсовую статую Девы Марии. Мадонна стояла в небольшой нише, похожей на морскую раковину, изнутри свод ниши был расписан звездами, отдаленно напоминающими те, что мы видим на небесном своде.

— Вот бы мне такую, — с восхищением сказал я. — А то у нас в палисаднике только японские фонарики.

— Это старая ванна. Я имею в виду нишу — мы поставили ванну вертикально и до половины закопали в землю.

— Здорово получилось, — похвалил я. Мотор «гэлекси» тихонько урчал, как довольный кот. В полукруглом окне мансарды появилась неясная тень, человек отдернул занавеску и, вглядываясь в темноту, прижался носом к стеклу. — Ну что, Тони…

— Что, Грэди?

— Пора прощаться.

— Да, пора. — Он протянул руку. — До свидания, Грэди. Спасибо, что подвез.

— Не за что. — Мы обменялись рукопожатием. — Послушай, Тони, я хотел сказать… Словом, извини, если сегодня вечером все получилось… э-э… не совсем так, как ты ожидал.

— Ничего, переживу как-нибудь. Я и сам мог бы догадаться, чем все закончится. Твой друг, Крабтри, он просто ищет… я не знаю, новизны, наверное, или что-то в этом роде. У него страсть, вроде как у коллекционера — он собирает всякие необычные штучки. Можно? — Тони повернул к себе зеркало заднего вида и стал внимательно разглядывать свое бледное лицо, желая убедиться, что на нем не осталось разводов туши или еще каких-нибудь следов мисс Антонии Словиак. Как и большинство трансвеститов, в образе женщины он был гораздо привлекательнее; сейчас его нос выглядел крючковатым, а глаза казались слишком близко посаженными друг к другу. Тони на мгновение замер, с удивлением вглядываясь в свое ненакрашенное лицо. Он провел ладонью по коротко стриженным волосам. На вид ему было не больше двадцати. — Со мной такое часто случается.

— Здесь лежит тот, чье имя начертано на воде.

— Что это?

Эту фразу, высеченную на могиле Джона Китса, Крабтри позаимствовал у поэта и обычно произносил с горьким сарказмом, в тех случаях, когда речь заходила о его собственном неумении или о неспособности других людей воплотить свой литературный дар в нечто вразумительное, написанное пером по бумаге. Некоторые из них, говорил Крабтри, начинают врать; другие, соткав замысловатый сюжет из запутанных нитей собственной судьбы, упорно следуют по намеченному маршруту до самого финала. Для Крабтри это был любимый жанр: придумать какое-нибудь симпатичное несчастье и тут же начать решать им же созданные проблемы, причем постараться улизнуть от неприятностей так, чтобы не оставить после себя никаких следов, кроме дурной репутации и скромных досье в полицейских участках Беркли и Нью-Йорка.

— Знаешь, он и раньше любил быструю смену декораций. — Я положил руки на руль и слегка покачал его из стороны в сторону. — Но сейчас у меня такое впечатление, что он немного переигрывает, его веселье смахивает на истерику.

— Из-за того, что его карьера рухнула? Ты это имеешь в виду?

— Боже мой! — Я изо всех сил вцепился в руль и до отказа вдавил в пол педаль тормоза, словно мы вдруг выскочили на обледеневшую дорогу, и я, испугавшись, что нас занесет, попытался остановить машину, хотя мы находились на тихой улочке Блумфилда и вообще никуда не ехали. — Это он сам тебе сказал?

— Он сказал, что за последние десять лет у него не было ни одного успешного проекта и все в Нью-Йорке считают его неудачником. — Тони вернул зеркало на место; пока он устанавливал его под нужным углом, передо мной промелькнуло мое собственное отражение — опухшее лицо и воспаленные глаза человека, измученного долгой бессонницей. — Конечно, после таких слов трудно было не проникнуться к нему сочувствием.

— Полагаю, он позволил тебе в полной мере выразить это сочувствие?

— Да, Терри не сопротивлялся. — Он ласково тронул меня за рукав пиджака. Я бросил взгляд на его руку: хотя Тони смыл лак, у его ногтей по-прежнему был какой-то хищный вид. — Я уверен, ты написал замечательную книгу, которая поможет твоему другу восстановить пошатнувшуюся репутацию.

Я промолчал.

— Или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься. Моя книга — настоящий бестселлер.

— Ну, конечно, я так и думал. — Тони робко улыбнулся. — Поздно уже, я пойду, ладно? — Я кивнул. — Грэди, с тобой все в порядке?

До нас долетел скрип открывающейся двери, мы обернулись и посмотрели на дом. Лампочка над крыльцом зажглась, в тусклом свете я увидел маленького седого старика, он стоял на верхней ступеньке и, приложив ко лбу согнутую козырьком ладонь, вглядывался в темноту.

— Это мой папа, — сказал Тони и слегка взмахнул рукой. — Эй, привет!

Какое-то непонятное существо скатилось по ступенькам, пулей промчалось мимо статуи Девы Марии и начало неистово скрестись в пассажирскую дверь, затем в окне промелькнула улыбающаяся физиономия.

— Шэдоу! — Тони распахнул дверцу. В машину ворвался маленький, черный как уголек пудель. Собака, повизгивая от восторга, поставила передние лапы на бедро Тони, потом подтянулась и вспрыгнула к нему на колени. — Привет, девочка моя, привет! — Собака принялась облизывать ему лицо, старательно работая нежным розовым язычком. Тони тискал пуделя и с хохотом крутил головой, пытаясь уклониться от поцелуев. — А это моя собака, — сказал он.

— Я догадался.

— О, — воскликнул Тони, — кто моя сладкая девочка? Кто моя кудрявая красавица? Ты, ты, конечно, ты. О, Шэдоу! — Он ласково спихнул собаку с коленей.

Шэдоу спрыгнула на пол, выскочила из машины и рванула куда-то в сторону. В следующее мгновение мы услышали ее голос — низкий печальный вой.

— Она учуяла Доктора Ди, — устало вздохнул я.

— Грэди, — Тони испуганно зажал рот ладонью, — мой второй чемодан! Нам придется открыть багажник.

— Ничего, откроем. — Я заглушил мотор. — Ты просто придержи ее.

Мы вылезли из машины и направились к багажнику. Шэдоу и стоящий на крыльце седовласый старичок пристально следили за каждым нашим движением. Я поднял крышку.

— Шэдоу, сидеть! — Тони наклонился и обеими руками обхватил собаку, пытаясь сдержать ее порыв и не позволить сделать то, что она, по-видимому, считала необходимым сделать, — запрыгнуть в багажник и отдать последний долг покойному Доктору Ди. — Грэди, что случилось с этим несчастным животным?

— Его застрелил Джеймс Лир. — Я вытащил клетчатый чемодан и поставил его на землю. — Произошло маленькое недоразумение, они с Доктором не поняли друг друга.

— У этого сопляка и так с головой не в порядке, — заявил Тони, — а когда Крабтри вдоволь натешится и бросит его, парень окончательно свихнется.

— Не уверен. — Я выудил из багажника опустевший саквояж Терри и захлопнул крышку. Но я лукавил. В глубине души я верил, что Джеймса Лира можно спасти, правда, Крабтри вряд ли станет его спасителем. Однако если Джеймса спасти сейчас, то в будущем у него появится шанс превратиться в еще большего психа.

— Итак, мальчишка носит с собой оружие?

— Да, что-то вроде пистолета. — Я перехватил саквояж в левую руку и полез в карман пиджака за маленькой блестящей игрушкой. — Вот этот. Вообще-то в начале вечера я застал Джеймса в саду, когда он целился в самого себя.

— Можно взглянуть? — Тони потянулся к пистолету. — Ты не поверишь, все мои братья обзавелись целым арсеналом разных дурацких пушек. — Я передал ему пистолет. Шэдоу, задрав голову, с интересом следила за нами; как и все собачье племя, она свято верила, что любой предмет может оказаться съедобным. — О, перламутровая рукоятка. Двадцать второй калибр. Похоже, он рассчитан всего на один выстрел.

Я бросил взгляд на крыльцо, но старичок, очевидно, потерял всякую надежду дождаться своего блудного сына и ушел в дом, не забыв выключить за собой свет. Свет в окнах тоже погас, и дом погрузился в темноту. Мне показалось, что теперь я гораздо лучше понимал, почему в течение всего вечера мисс Словиак не проявляла особого желания поскорее вернуться под родительский кров. Тони взвесил пистолет на ладони и покачал головой.

— Фантазер.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, видишь ли, такая игрушка могла бы оказаться в сумочке Бетти Дэвис. Представляешь? Маленькая расшитая серебристым бисером сумочка. — Тони ухмыльнулся. — Спорим, этот пацан был бы гораздо счастливее, если бы мог перевоплотиться в Бетти Дэвис и застрелиться из перламутрового пистолета, нежели жить в своем теперешнем облике — симпатичного мальчонки с пухлыми губами, одетого в старый вонючий плащ.

Тони сжал рукоятку пистолета, его веки с длинными пушистыми ресницами пару раз дрогнули и сомкнулись. Мечтательно закрыв глаза, он осторожно поднес дуло ко рту. Хотя я уже успел проверить пистолет и знал, что оружие не заряжено, внутри у меня все похолодело. Впервые за сегодняшний вечер я четко осознал, что несколько часов назад Джеймс Лир, мой студент, собирался покончить с собой.

— Я, пожалуй, пойду, — пробормотал я. — Мне еще надо спасать Джеймса Лира.

Тони опустил пистолет и протянул его мне. Я махнул рукой.

— Оставь себе. Эта штука тебе очень идет.

— Спасибо. — Он окинул взглядом темный облупившийся фасад дома и нахмурился. — Возможно, он мне самому пригодится.

— Ха, смешно. — Я нащупал в кармане пиджака ключи от машины.

— Эй, Грэди, — позвал Тони, когда я сел за руль и уже собирался захлопнуть дверцу. — Я бы на твоем месте отправился домой и завалился спать. Судя по твоему виду, тебя самого пора спасать.

— Неплохая идея. — Я закрыл глаза и представил, как сворачиваю на Деннистон-стрит, подъезжаю к нашему чистенькому, увитому плющом дому, вхожу в просторную прихожую, небрежно кидаю пальто на перила лестницы, поднимаюсь в спальню, плашмя падаю на вечно неубранную постель и остаюсь лежать среди сбитых и скомканных простыней. Но потом я вспомнил, что дом пуст и никто не ждет моего возвращения, и нехотя открыл глаза. — Пока. — Я кивнул Тони и взялся за ручку, собираясь поднять стекло, но вдруг остановился. — Черт, совсем из головы вылетело. Что мне делать с этой проклятой тубой?

— Оставить себе. — Тони наклонился, просунул руку через опущенное стекло и потрепал меня по щеке — жест, которым он мог бы приласкать толстенького розовощекого младенца. — Эта штука тебе очень идет.

— Большое спасибо, — сказал я и поднял стекло. Отъезжая от тротуара, я мельком бросил взгляд в зеркало заднего вида: Тони Словиак подхватил чемоданы, вошел в калитку и, миновав статую Девы Марии, печально взирающую на него из своей ниши, поплелся по дорожке к дому отца. За ним по пятам бежала маленькая черная собака, при каждом шаге пудель радостно прихватывал его то за одну, то за другую брючину.

Бар «Хай-хэт» был нашим с Крабтри открытием. Мы обнаружили его во время одного из первых визитов Терри в Питсбург. Это был период между моим вторым и третьим браком, ставший закатом той великой эры, которая звалась нашей беззаветной дружбой, наши последние незабываемые деньки, когда мы сами себе казались лихими пиратами и когда все небесные созвездия еще были на своих местах, а в дремучих лесах, под железнодорожными насыпями и на темных ночных улицах еще скрывались злые индейцы, и отчаявшиеся безумцы, и опасные, как острая бритва, женщины с мистическим взглядом, похожим на взгляд королевы, изображенной на картах Таро. Я в то время еще был кровожадным монстром, лесным чудовищем, снежным человеком из американских комиксов: жирный орангутанг, который яростно колотит себя кулаками по шерстистой груди. Я носил длинные волосы и весил двести тридцать пять фунтов — цифра не очень изящная, но поддающаяся уменьшению при некотором усилии воли. Я свободно ел все что хотел с беспечностью молодого здорового мужчины и вваливался в бары с грацией кубинского танцора, у которого из-за голенища сапога торчит рукоятка ножа, а за лентой черной широкополой шляпы красуется пышный цветок.

Мы обнаружили «Хай-хэт», или просто «Хэт», как называли заведение Карла Франклина постоянные посетители, в районе Хилла в одном из обшарпанных зданий на Централ-авеню, где оно было втиснуто между еврейской рыбной лавкой с разбитой и заколоченной досками витриной и аптекой, витрина которой отличалась изысканно-мрачным дизайном: за мутноватым стеклом обитало, и живет там до сих пор, небольшое семейство безголовых, безруких и безногих человеческих торсов, одетых в специальные брюки для вправления пупочной грыжи. Со стороны улицы находился наглухо закрытый пожарный выход и висела ржавая металлическая табличка с витиеватой надписью «У Франклина»; чтобы попасть в само заведение, вам надо было свернуть в боковой переулок и войти во двор, где вы, миновав небольшую парковку, оказывались нос к носу со здоровенным верзилой по имени Клемент, в чьи обязанности входило для начала окинуть вас пристальным взглядом и определить степень ваших дурных наклонностей, а затем ощупать с головы до ног, если возникало хотя бы малейшее подозрение, что потенциальный посетитель может быть вооружен. При первой встрече Клемент не производил впечатления дружелюбно настроенного парня, со временем у вас также не возникало ощущения, что он питает к вам теплые чувства. Хозяин бара, Карл Франклин, родился и вырос в районе Конклин-стрит, в нескольких кварталах от Централ-авеню, в шестидесятых годах Карл играл на ударных в больших джаз-бандах и маленьких ансамблях, в его карьере был даже недолгий период работы у Дюка Эллингтона; затем Карл вернулся в родной город и открыл «Хай-хэт», он разрекламировал его как ночной джаз-клуб в надежде привлечь элитарную публику. В заведении имелся красавец «стейнвей» — замечательный старинный рояль, одна из стен была обшита зеркальными панелями, на других все еще висели фотографии Билли Экстина, Бена Вебстера, Эрролла Гарнера и Сары Ваган, но джаз-клуб давным-давно перешел в разряд обычных баров, где негритянские оркестры играют песенно-танцевальную музыку в стиле ритм-энд-блюз, покачиваясь в лучах ядовито-розового света, который заливает зал, пропахший дешевыми духами, пивом и соусом для барбекю. Веселящуюся в баре толпу вряд ли можно было назвать элитарной публикой, в основном она состояла из мужчин среднего возраста и сомнительных профессий, пришедших в сопровождении своих возлюбленных обоих полов и всевозможных оттенков кожи.

Я приехал в Питсбург, чтобы начать новую жизнь в качестве профессора английской литературы, и уже три месяца влачил безрадостное существование в жалкой квартирке, расположенной на втором этаже над украинской закусочной в Саут-Сайде, когда ко мне явился Крабтри, одетый в форменный полицейский плащ из блестящей кожи, с приличным запасом марихуаны в одном кармане и шестьюдесятью пятью долларами в другом, что составляло выходное пособие, выплаченное владельцем модного журнала для мужчин, который решил раз и навсегда избавиться от неприбыльного бизнеса и начал с увольнения литературного редактора. Мы с Терри немедленно отправились в путешествие с целью изучения баров и ночных клубов, имеющихся в моем городе. Побывав «У Дэнни», и на «Заставе у Джимми», и в «Дорожном колесе» — забегаловки, давно исчезнувшие с карты Питсбурга, — мы приземлились в «Хай-хэте», где в тот субботний вечер выступали «Голубые петухи» — любимцы местной публики, к которым присоединилась заезжая знаменитость Руфас Томас. Степень нашего опьянения к тому моменту достигла столь высокого градуса, что теплая атмосфера, царящая в «Хай-хэте», и качество развлекательной программы показались нам не просто более-менее приемлемыми — мы были убеждены, что все вокруг безумно нас любят, и, насколько я помню, искренне верили, что Руфас исполнял «My Way», французское лирическое стихотворение, на мелодию песенки «Walking the Dog». Правда, немного позже случилась маленькая неприятность: одного из посетителей жестоко избили в соседнем переулке, и он приковылял обратно в «Хэт», придерживая рукой оторванное ухо, да еще мы с Крабтри, с аппетитом умяв четыре порции свинины на ребрышках, остаток вечера мучались несварением и поочередно бегали в туалет. С тех пор, когда Терри навещает меня в Питсбурге, мы обязательно заглядываем в это милое местечко.

Было около половины одиннадцатого, когда я подошел к бару и предстал перед сканирующим взглядом Клемента. Я порадовался, что догадался отдать пистолет Тони Словиаку; ходили слухи, что даже если вы попытаетесь спрятать оружие в самых укромных уголках вашего тела, Клемент предпримет все необходимые меры, но, так или иначе, вытряхнет из вас запрещенный предмет. Оркестр ушел на перерыв, оставив вместо себя музыкальный автомат, который разливался мелодией Джимми Роджерса. Я остановился на пороге в том месте, где начинался ковер веселого оранжевого цвета, напоминающий растворимые таблетки детского аспирина, и окинул зал ностальгическим взглядом. Я не был здесь года два, за это время обстановка в моем любимом баре заметно ухудшилась. Ковер истерся, и местами сквозь прорехи был виден коричневый линолеум, прожженный окурками от сигарет и покрытый какими-то пятнами, о происхождении которых мне даже не хотелось думать. Плитки на знаменитой зеркальной стене кое-где отвалились, и она стала похожа на щербатый рот, зато возле эстрады для оркестра появилась фреска, на которой был изображен сам хозяин заведения, отбивающий зажигательный ритм на гигантской ударной установке. Посетители внесли в полотно свои коррективы, пририсовав к барабанным палочкам волосатые яйца, а под носом у Карла Франклина выросли шикарные усы а-ля Сальвадор Дали. Танцевальная площадка была испещрена следами от каблуков. Я оглянулся по сторонам, ожидая увидеть шумную компанию участников Праздника Слова, окутанную клубами розоватого дыма. Однако в баре сидели лишь завсегдатаи «Хай-хэта», некоторые с насмешкой и досадливым раздражением косились на ворвавшегося в зал незнакомца. Я не сомневался, что на моем собственном лице было написано глупое удивление.

На танцплощадке конвульсивно подергивались с десяток пар, изображавших нечто вроде ритуального танца голодного дикаря под тягучую и невыразимо прекрасную мелодию «Baby What You Want Me to Do». В гуще танцоров я заметил Ханну Грин и К., человека, в чью жизнь бесцеремонно вторгался его собственный призрак. Ханна была неуклюжим, но энергичным танцором и обладала поразительной способностью проделывать нижней частью туловища различного рода непристойные движения. К чести старика К. нужно отметить, что он, отнюдь не цепляясь за такое устаревшее понятие, как чувство собственного достоинства, все же не столько сам отдавался ритму бешеной пляски, сколько наблюдал за ритмично подпрыгивающей грудью Ханны Грин. Я помахал им рукой, Ханна улыбнулась и, когда я, картинно оглядевшись по сторонам, в недоумении пожал плечами, ткнула пальцем в дальний угол зала. За столиком перед нескончаемой вереницей пивных бутылок сидели Крабтри и Джеймс Лир. Вернее, Джеймс полулежал на стуле, прислонившись головой к стене и закрыв глаза. Можно было подумать, что он крепко спит. Что же касается Крабтри, то он с выражением блаженной сосредоточенности на лице смотрел невидящим взглядом куда-то в пространство поверх голов танцующих. Рука Терри была опущена вниз и отведена немного в сторону. Однако я видел его руку только до локтя, остальная часть скрывалась под скатертью и уходила в направлении коленей Джеймса Лира. Я с тревогой посмотрел на Ханну. Вероятно, у меня был настолько испуганный вид, что Ханна растянула губы в жуткой полуулыбке, закатила глаза и сложила ладони на груди — жест, которым вы могли бы проводить завывающую сиреной машину «скорой помощи».

Я подозвал официантку, попросил принести мне порцию «Джорджа Дикеля» и направился к столику. Когда я прибыл на место, обе руки Крабтри лежали на скатерти, Джеймс тоже выпрямился и более-менее ровно сидел на стуле. Его высокий лоб, безупречная чистота которого в свое время натолкнула меня на мысль, что Джеймс — мальчик из богатой семьи, был усеян капельками пота, на щеках играл лихорадочный румянец. В расширенных глазах мальчика застыло выражение то ли безграничной эйфории, то ли беспредельного ужаса.

— Джеймс, ты хорошо себя чувствуешь? — спросил я.

— Я пьян, — с искренним раскаянием в голосе сказал Джеймс. — Извините, профессор Трипп.

Я опустился на стул рядом с Крабтри и с облегчением вытянул ноги — укушенная лодыжка ныла все сильнее.

— Ничего, Джеймс, ты в полном порядке. — Я одарил его светлой улыбкой, пытаясь поддержать и подбодрить парня — уже который раз за сегодняшний день: сначала, когда его рассказ был растерзан беспощадными товарищами, и потом по дороге в спальню Гаскеллов, когда я успокаивал Джеймса и говорил, что все будет хорошо. — Все хорошо, — повторил я.