Вундеркинды

В зеркале заднего вида возник черный футляр с тубой, заметив мою спутницу, я вздрогнул и прикрыл глаза. Я вспомнил рассказ Августа Ван Зорна «Черная перчатка», это был один из его последних рассказов, написанных в жанре мистического триллера, вскоре Ван Зорн отказался от малых форм и переключился на длинные скучные анекдоты из сельской жизни. Главный герой рассказа, поэт-неудачник, совершивший какое-то преступление, — автор не уточнял, что конкретно натворил поэт, но читатель понимал: это было нечто ужасное, — постоянно находил женскую бальную перчатку. Куда бы он ни шел, перчатка преследовала его — она валялась на краю железнодорожной платформы и на скамейке в парке, поэт садился за рабочий стол и обнаруживал перчатку, висящую на бюсте Гомера, он откидывал одеяло и видел черную шелковую перчатку у себя на подушке. Поэт сжигал ее в пепельнице, выбрасывал в реку, закапывал в землю, но перчатка возвращалась. В конце концов однажды ночью перчатка является к спящему поэту и душит его своими пустыми пальцами.

Зажигалка нагрелась и с громким щелчком выскочила из гнезда прикуривателя. Я подпрыгнул на месте. Останки «Вундеркиндов» — жалкие шесть с половиной страниц — соскользнули у меня с коленей и веером рассыпались по полу. Я прикурил сигарету, глубоко затянулся, задержал дыхание и стал ждать, когда дым заполнит легкие, затем медленно выдохнул. Нескольких секунд, прошедших между вдохом и выдохом, вполне хватило, чтобы меня заполнило невыразимое отвращение к самому себе. Я сдавил пальцами тлеющий кончик сигареты, потушил ее и положил обратно в коробочку. Защелкнув крышку, я засунул коробочку в бардачок и, стараясь не делать резких движений, чтобы не потревожить притаившуюся у меня за спиной тубу, осторожно выбрался из машины. Я взгромоздился на моего старого осла, выехал на пыльную дорогу и отправился вслед за Терри Крабтри.

Совещание, на котором решалась судьба Джеймса Лира, было перенесено из академической тиши кабинета Вальтера Гаскелла, расположенного в старой части здания, в административный корпус, недавно пристроенный к Арнинг-Холлу. В пристройке, созданной по проекту известного архитектора, сына одного из бывших учеников колледжа, находился кабинет ректора — залитый холодным белым светом террариум со стеклянными стенами, черным ковром и модернистской мебелью из гнутых стальных трубок. Я догнал Крабтри на полпути между Арнинг-Холлом и административным зданием, и мы вместе направились в террариум, чтобы предстать перед семейством Гаскеллов. Выйдя из лифта, мы увидели за стеклянной дверью приемной Джеймса Лира. Он сидел на низкой кожаной кушетке, длинные ноги Джеймса были вытянуты вперед, руки безвольно лежали на коленях. Он со скучающим видом разглядывал свои ботинки. Джеймс заметил нас, бросил взгляд на атласный жакет, висящий на локте у Крабтри, выпрямился и неуверенно взмахнул рукой, словно не знал, что означает наше появление: спасение или окончательную гибель. Честно говоря, я и сам не знал ответа на этот вопрос. Одной затяжки оказалось достаточно, чтобы мир вокруг меня наполнился мерцающим туманом неопределенности. Я пожалел о сделанной затяжке. Рано или поздно я всегда жалел о выкуренных сигаретах и об утраченной связи с реальностью.

— Надо же, кого мы видим! — Крабтри всплеснул руками. — Вот он, наш маленький шалунишка.

— Мне кранты, — сказал Джеймс, как только мы переступили порог приемной. Вид у него был не особенно расстроенный.

— Тебя исключили? — уточнил я.

Джеймс кивнул:

— Да, вроде бы. Но я не уверен. — Он понизил голос: — По-моему, они там ругаются.

— Боже мой, какой кошмар. — Крабтри повел шеей и расправил плечи, как боксер перед выходом на ринг.

Мы прислушались. Из кабинета доносился приглушенный мужской голос. Слов мы не разобрали, но, судя по спокойному тону, мужчина просто что-то объяснял или рассказывал.

— В данный момент они не ругаются, — заметил я.

— Сейчас узнаем, что они там делают. — Крабтри поднял руку, собираясь постучать в дверь кабинета.

— Конечно, когда пришли Фред и Аманда, они сразу перестали ругаться, — сказал Джеймс.

Рука Крабтри зависла в воздухе.

— Фред и Аманда тоже там?

— Ага. Я же сказал: мне кранты.

— Ну, это мы еще посмотрим.

— Они привезли Доктора Ди.

— Нам всем кранты, — сказал я.

— Возможно, это относится только к тебе, — бросил Крабтри.

— У меня нормальный вид? — Я попытался выровнять дыхание и унять бешеный стук сердца: типичное для любого наркомана стремление скрыть от окружающих свое состояние и, если возможно, действовать как разумный человек, не теряя, однако, из виду светящиеся кометы и гигантские метеориты, которые с пронзительным свистом проносятся у него под черепом. Сама мысль, что ему не удастся скрыть свой кайф, почему-то вызывает у наркомана странное чувство стыда и досады. — Посмотри, у меня глаза не красные?

— Судя по твоим глазам, ты только что вывалился из газовой камеры, — отрезал Крабтри. Поддавшись внезапной панике, я уже начал сомневаться: действительно ли Терри хотел, чтобы я пошел с ним. — Встань у меня за спиной и молчи. Я сам все объясню. Понял?

— Да, да, конечно.

Он постучал в дверь кабинета.

Послышались шаги, дверь открылась. На пороге стояла Сара. Надо отдать ей должное: Сара, как администратор, к которому явился провинившийся подчиненный, и как женщина, увидевшая своего беспутного любовника, сохранила абсолютное присутствие духа. Она даже не удивилась.

— Входите. — Сара устало кивнула и отступила, приглашая нас в кабинет. Вдруг она вытаращила глаза и удивленно захлопала ресницами. — Он у вас? Вальтер, они принесли жакет!

Вальтер Гаскелл вскочил со стула и торопливо пересек комнату. В какой-то момент мне показалось, что он надвигается прямо на меня. Я попятился. Но Вальтер даже не взглянул в мою сторону. Его взгляд был устремлен на атласную реликвию. Крабтри расправил плечи и гордо вскинул голову. При приближении Вальтера он слегка нагнулся и выставил вперед руку с жакетом, словно метрдотель, предлагающий клиенту бутылку отменного кларета столетней выдержки. Вальтер с не меньшим почтением принял жакет и внимательно осмотрел его со всех сторон.

— Кажется, все в порядке, — объявил он.

— Слава богу! — воскликнула миссис Лир. — Ну, Джеймс Лир, тебе очень повезло, — Аманда метнула в пространство гневный взгляд, — что ты остался жив!

Когда мы вошли в кабинет, мистер и миссис Лир поднялись со стульев. Теперь, когда напряжение схлынуло, мистер Лир положил свою костлявую руку на плечи жены, словно хотел сказать: «Ну вот, дорогая, я же говорил: все уладится», жест получился успокаивающим и торжествующим одновременно. Глядя на этот привычный жест, я представил, как он постоянно произносит нечто подобное в тщетной надежде убедить жену, что в большинстве случаев все так или иначе улаживается. Мне вдруг пришло в голову, что главным препятствием к достижению гармонии и взаимопонимания в любом браке является эта непреодолимая пропасть между вполне оправданным, достойным всяческого уважения пессимизмом женщин и тупым животным оптимизмом мужчин, последний без сомнения можно считать главной причиной того удручающего состояния, в котором пребывает наш суетный мир. Аманда была одета в траурный наряд, словно собиралась на похороны: черное платье с широким кожаным поясом, черные колготки и черные лакированные туфли на высоких каблуках; ее седые коротко стриженные волосы топорщились на голове, как туго накрахмаленный колпак сестры милосердия. Фреда, судя по всему, вытащили с поля для гольфа. Как выяснилось, по воскресеньям он явно тяготел к клетчатым костюмам в голубовато-фисташковых тонах. Аманда Лир стряхнула со своего плеча руку мужа и направилась прямо ко мне.

— Да, а теперь я хотел бы обратиться ко всем присутствующим, — начал Крабтри, пытаясь протиснуться между мной и миссис Лир. Она ловко обогнула его и встала передо мной. От ее черного платья исходил горьковатый запах кедровых орехов.

— Однако в наглости вам не откажешь, мистер. После всего того, что вы устроили у нас дома, вы осмелились явиться еще и сюда!

— Извините, — пробормотал я.

Ее резкий тон привлек внимание Вальтера, он оторвался от изучения своего драгоценного жакета.

— Да, — сказал Вальтер, поглядывая куда-то в сторону. Мне показалось, что он старается не встречаться со мной взглядом, однако не из-за боязни посмотреть мне в глаза, а скорее потому, что не хочет смущать меня. Мой затуманенный марихуаной мозг подсунул очередную жуткую мысль: «А вдруг они все заметили, что я не в себе?» Вальтер сдавленно кашлянул. — Нам надо поговорить.

— Да, надо, — согласился я, мысленно прикидывая, что именно Сара успела рассказать мужу о наших с ней отношениях. Мне бы хотелось, чтобы она выложила ему все подробности.

Крабтри дружеским жестом положил руку на плечо Гаскеллу.

— Вальтер, позвольте мне высказать…

— Грэди, я полагаю, у всех собравшихся имеются к тебе кое-какие претензии, — многозначительным тоном произнесла Сара. Я проследил за ее взглядом. Она смотрела в дальний угол комнаты, где лежал большой нейлоновый мешок, похожий на чехол, в котором лыжники носят свое снаряжение. Мне не нужно было объяснять, что это за сверток. Я вдруг вспомнил, как Доктор Ди всю жизнь рыл норки, дырки и ямки и складывал в них казавшиеся ему ценными кости, он действовал с таким упорством, словно настойчиво пытался донести до окружающих его людей какую-то очень важную информацию, но его так никто и не понял, и теперь, когда старый пес умер, мы уже не узнаем, что он хотел нам сообщить. Потом я представил, как несчастного Доктора Ди заталкивают в душный нейлоновый мешок и с треском застегивают молнию у него над головой. Образ получился настолько жалостливым, что я порывисто вздохнул и сделал очень странную вещь. Во всяком случае, мне она показалась странной. Я шагнул к одному из стульев — причудливой конструкции, из обтянутых черной кожей металлических трубок, — тяжело плюхнулся на сиденье и заплакал.

— Грэди… — Сара подошла ко мне. Она стояла так близко, что могла бы дотронуться до моего плеча. Но не дотронулась. — Терри? — произнесла она с некоторым укором. Сара считала, что Крабтри угостил меня какой-то дрянью из своей знаменитой походной аптечки. Последний раз Сара видела меня в слезах несколько лет назад: тогда я еще сильно пил и со мной случались разные казусы, но я давно вел трезвый образ жизни, и уж конечно она никак не ожидала, что я могу расплакаться у нее в кабинете, да еще в присутствии посторонних людей. Правда, справедливости ради следует заметить, мои слова «сел и заплакал» вовсе не означают, что у меня по лицу бежали потоки горючих слез, а тело содрогалось от бурных рыданий. Я оказался способен лишь на жалкое подобие сдержанных мужских страданий: Грэди Трипп, молчаливо давящийся своим горем и утирающий ладонью влажные глаза, как человек, который пытается подавить зевоту.

— Итак, позвольте мне сказать, — начал Крабтри, окончательно убедившись, что я сбился с курса и вылетел на поросшую лопухами обочину. Он оттолкнул меня в сторону и, сев за руль, взял управление в свои руки. — Миссис Лир, мистер Лир, разрешите представиться, меня зовут Терри Крабтри. Я старший редактор издательства «Бастион». Вчера я прочел роман Джеймса и могу со всей ответственностью заявить: перед нами блестящий молодой писатель. Вы должны гордиться своим сыном.

— О, мы… — Фред бросил вопросительный взгляд на жену. Она кивнула. — Конечно, мы гордимся нашим Джеймсом, но…

— Вальтер, если вы с Джеймсом, и вы, миссис Лир, мистер Лир, готовы уделить мне несколько минут… Сара, здесь найдется какое-нибудь спокойное место, где мы могли бы поговорить? Вальтер, я хотел бы обсудить с вами несколько важных вопросов. Недавно мне посчастливилось прочесть вашу книгу.

— Мою книгу? Но я… мне не…

— Она произвела на меня неизгладимое впечатление.

— Вальтер, — произнесла Сара начальственным тоном, — почему бы тебе не проводить гостей в свой кабинет? А я пока побеседую с профессором Триппом.

Вальтер на мгновение замешкался. На его красивом лице с широкими скулами и мужественным подбородком появилось несколько мелких морщинок: гримаса означала то ли тихое бешенство, то ли понимающую улыбку. И он по-прежнему демонстративно не смотрел в мою сторону. Холодное отвращение и подчеркнутое высокомерие — из всех возможных вариантов он выбрал, пожалуй, самый разумный и вполне оправданный способ поведения. Жакет висел у Вальтера на руке, он машинально поглаживал мех на воротнике. Вальтер пристально смотрел на жену своими прозрачными голубыми глазами. Я подумал, что он дает ей последний шанс. Сара опустила руку мне на плечо. Он кивнул, повернулся к гостям и пригласил их проследовать в его кабинет.

— Что это на вас нашло, профессор Трипп?

Я не сразу ответил, потому что никак не мог набрать в легкие достаточно воздуха.

— Книга. — Мне наконец удалось выдохнуть одно-единственное слово и понять, что стало причиной моих слез. Воспоминания о Докторе Ди, который всю жизнь копал ямы на газоне Гаскеллов, наполнили мое сердце щемящей тоской, но я сокрушался вовсе не из-за смерти старого слепого пса. — Я потерял «Вундеркиндов».

— Всю рукопись?!

— Всю, осталось только семь страниц.

— О, Грэди. — Сара опустилась на колени и прижала к своей мягкой груди мою поникшую голову, в которой бешено кружилась и рассыпалась на части гигантская черная вселенная. Она положила холодную ладонь мне на лоб, как будто проверяла, нет ли у меня температуры. — Ты такой растяпа. — Голос Сары звучал сердито, но тон был ласковым.

— Я знаю.

Сара провела ладонью по моему виску, отыскала седой волос, ухватила его двумя пальцами и безжалостно выдернула.

— Ой, — я тихонько взвизгнут. — Все, больше нет?

— Есть, и очень много.

— Я старый.

— Ты ужасно старый. — Она выдрала у меня из головы еще один волос и уставилась на него, словно актер, изображающий философские раздумья Гамлета над пластмассовым черепом. — Я все рассказала Вальтеру.

— Угу, я понял. И он сказал, что давно знал о нашем романе, верно?

— Он сказал, что ничего не знал о нашем романе.

Я поднял голову и заглянул ей в лицо:

— Он все еще любит тебя?

Сара задумалась над моим вопросом. Она прикусила губу и закатила глаза, вспоминая подробности разговора с мужем.

— Мы не обсуждали эту тему. А ты все еще любишь Эмили? Нет, не надо, не отвечай. Я спрошу иначе: что она сказала, когда узнала о нас? Ты рассказал ей о нас?

Я рассказал Эмили о нас с Сарой? Я не мог вспомнить. Холодная рука Сары по-прежнему прижималась к моему лбу.

— Нет, — отрезала Сара, увидев, что мой неповоротливый мозг не способен выдать более-менее внятный ответ. — Не надо, ничего не говори. Просто скажи, что ты решил. Что ты собираешься делать?

Неожиданно я почувствовал, как работают мои легкие, как четко и размеренно функционирует этот загадочный механизм у меня в груди, ритм моего дыхания вдруг превратился во что-то видимое и осязаемое. Почему мои легкие до сих пор работают, почему они не остановились? И что случится, если они остановятся? А что, если они столько лет работают просто потому, что я никогда не задумывался над тем, как они работают?

— Грэди? — позвала Сара.

— Я не могу дышать!

Тонкий психолог, опытный администратор, Сара Гаскелл уловила в моем восклицании нечто большее, чем я на самом деле в него вкладывал. Она отшатнулась, вскочила на ноги и отбежала в сторону, словно я толкнул ее или попытался ударить. «Вы оба душите меня своей настойчивостью» — таков был смысл, который Сара вложила в мою фразу. Она решила, что я говорю о ней и о том требовательном головастике, которого сотворил мерзавец Грэди Трипп. Возможно, так оно и было.

— Отлично, я все поняла. — Сара указала на дверь. — Разговор окончен. Убирайся. Пошел вон.

— О, нет, Сара, прости! — Я умоляюще вытянул руки. — Я не то имел в виду. Просто… просто я очень устал.

— Ты хочешь сказать, накурился до одури.

— Нет! Я сделал всего одну затяжку! Правда, одну-единственную, и сразу же потушил сигарету.

— Ну надо же, какой подвиг! — Сара посмотрела на часы. — Боже мой, без четверти два! Через пятнадцать минут начнется церемония закрытия. — Она прищурила глаза и уставилась на меня холодным взглядом, не лишенным известной доли презрения и даже ненависти. Я отнял у нее драгоценное время — величайшее преступление, которое вы могли совершить по отношению к Саре Гаскелл.

— Ладно, Грэди. В таком случае уйду я. А ты, если хочешь, оставайся. Сиди и дыши. Дыши свободно и затягивайся поглубже. Сиди, сколько влезет, может быть, высидишь еще парочку своих дурацких слезинок. Пока. Желаю удачи.

— Сара…

Я поднялся со стула и шагнул к ней. Я сделал еще одну нелепую, жалкую, поражающую своим цинизмом попытку удержать Сару. Я оправдал ожидания тех людей, которые меня хорошо знают, потому что в подобной ситуации ничего другого они от меня и не ждали.

— Сара, а если я скажу, что хочу на тебе жениться?

Сара вытянула руку и уперлась ладонью мне в живот. Мгновение она в буквальном смысле держала меня на расстоянии вытянутой руки. Затем слегка толкнула меня, как будто я стоял на краю обрыва, а за спиной у меня клубилась голубоватым туманом бездонная пропасть. Прежде чем упасть, я заметил блеснувшее у нее на пальце обручальное кольцо. Я задохнулся от боли и плашмя рухнул на пол.

Сара переступила через меня и вышла из кабинета. Подол ее плиссированной юбки взметнулся, как кончик хлыста. Каблуки Сары гулко зацокали по мраморному полу. До меня долетели приглушенные голоса и гудение лифта, затем наступила полная тишина. Знающие меня люди, без сомнения, пришли бы к выводу, что это был именно тот ответ, которого я заслуживал.

Мне не хотелось входить в зал и привлекать внимание публики, собравшейся на торжественное закрытие Праздника Слова. Я проскользнул через вестибюль Тау-Холла, вскарабкался по боковой лестнице и оказался на балконе второго яруса. В отличие от лекции К., когда Тау-Холл был забит до отказа, итоговый доклад Вальтера Гаскелла не вызвал столь живого интереса, поэтому я без труда пробрался в дальний угол балкона и уселся на свободное место в самом конце ряда. Стены Тау-Холла были задрапированы кроваво-красной материей — под цвет обивки кресел. По бокам сцены и вдоль перил балкона драпировка свисала свободными складками. Я прислонился к стене, уткнулся носом в пыльный бархат и вдохнул тяжелый запах времени и увядания. Я оглядел зал — все пятьсот голов, пытаясь отыскать среди них рыжую голову Сары.

Крабтри я обнаружил сразу, он сидел в первом ряду, лениво откинувшись на спинку кресла, и сонным взглядом наблюдал за Вальтером. Он был похож на сытого кота, слизывающего с усов окровавленные перья. Блестящий молодой писатель сидел справа от редактора. Крабтри нарядил Джеймса в свой желтый спортивный пиджак, из-под пиджака выглядывал ворот моей фланелевой рубашки. Джеймс сидел очень прямо, аккуратно сложив руки на коленях, и внимательно смотрел на сцену. Его острый кадык лихорадочно бегал вверх-вниз по длинной худой шее — Джеймс жадно заглатывал каждое слово, которое произносил его старый смешной декан, обращаясь к аудитории, состоящей из редакторов и литературных агентов, — обычные вдохновенные советы Вальтера Гаскелла: смело идти вперед, усердно работать, полностью отдаваться творчеству и не думать о таких низких предметах, как поиски редактора и литературного агента.

Агент, сидящий в конце первого ряда, громко чихнул. Джеймс повернул голову, случайно вскинул глаза и заметил меня. Я вздрогнул: мне казалось, что бархатная драпировка и мое собственное одиночество надежно скрывают меня от людских взглядов. Глаза Джеймса расширились, он уже поднял руку, собираясь пихнуть Крабтри локтем в бок, но я приложил палец к губам и закрыл лицо куском пыльного бархата. Джеймс в недоумении посмотрел на меня, потом медленно кивнул, отвернулся и снова уставился на сцену. Глядя на Джеймса, одетого в любимый пиджак Крабтри, я вдруг почувствовал себя покинутым. Любовники часто обмениваются одеждой, особенно любовники-мужчины, но мое чувство было гораздо острее, чем примитивная ревность. Я словно сошел с орбиты: потеряв Крабтри и навсегда лишившись его любви, я утратил представление о самом себе — тот яркий образ, который сложился у меня в юности, растаял как дым. Я знаю, в наш неромантичный век это выглядит старомодно и просто глупо, когда нормальный гетеросексуальный мужчина вроде меня вдруг начинает связывать все свои надежды на будущее с любовью и верностью другого мужчины. И тем не менее именно так я всегда относился к Крабтри. Можно сказать, что я, как бы странно ни звучали мои слова, считал Терри моим мужчиной, а себя — мужчиной Терри.

Но я пришел сюда не для того, чтобы разыскивать Крабтри. Я вытянул шею и стал ряд за рядом оглядывать раскинувшийся подо мной зал в поисках Сары Гаскелл. Мне на некоторое время удалось забыть о моих легких и не думать о том, как происходит процесс дыхания, однако наркотический туман все еще бродил у меня в голове: теперь я вдруг сосредоточился на том, как происходит процесс глотания. Я так напряженно думал о механизме глотательного рефлекса, что вообще лишился способности глотать. Мне никак не удавалось рассмотреть Сару в шевелящейся внизу человеческой массе. Я почувствовал подступающую к горлу тошноту.

— Кого-то ищете, Профессор?

Это была Кэрри Маквирти — настоящая мученица, полжизни отдавшая своему роману «Лиза и люди-кошки». Кэрри сердито посматривала на меня сквозь стекла очков в тонкой металлической оправе, в ее взгляде сквозило явное презрение. «Интересно, неужели слухи о моем недостойном поведении уже расползлись по всему колледжу?»

— Кэрри. Извини, я тебя не заметил.

— Я догадалась, — отрезала Кэрри мрачным басом. — Вы ищете Ханну? Вон она, — Кэрри ткнула пальцем куда-то вниз.

Я знал, что мне не следует, но… посмотрел в указанном направлении. Ханна сидела в пятом ряду, крайнее кресло справа возле центрального прохода. Она ритмично покачивала головой и, давясь от смеха, зажимала ладошкой рот. Я также видел человека, который развлекал Ханну гораздо больше, чем Вальтер Гаскелл, но, совершенно очевидно, за счет последнего. Рука ее спутника легла сначала на спинку кресла, потом осторожно переползла на левое плечо Ханны. Ханна не сопротивлялась. Она снова захихикала и качнула своей длинной ногой в красном ковбойском ботинке. Лежащая у нее на коленях программка конференции соскользнула на пол. Когда Ханна наклонилась, чтобы поднять программку, мне наконец удалось разглядеть лицо ее кавалера, обрамленное длинными волосами, почти такими же светлыми, как волосы Ханны. Я отодвинулся от перил балкона и закрыл глаза.

— Вы знаете этого парня? — спросила Кэрри.

— Его зовут Джефф.

Я долго не мог заставить себя открыть глаза. Я сидел, откинувшись на спинку кресла, и слушал мягкий голос Вальтера с едва уловимым нью-йоркским акцентом. Вальтер Гаскелл вышел на финишную прямую: он вспомнил несколько забавных историй, произошедших за последние два дня, — ни одна из них не касалась убийства собаки, кражи священной реликвии или сюжета о неверной жене, ждущей ребенка от другого мужчины.

— А теперь приятные новости. — Вальтер сделал торжественную пазу и перешел к поздравлениям: какой-то удачливый писатель нашел издателя для сборника детских рассказов под названием «Белая грудь с кровавой отметиной», другой участник конференции, журналист криминальной хроники из «Пост-газетт», с которым я когда-то познакомился на вечеринке у Счастливчика Блэкмора, пристроил свой детективный роман в издательство «Даблдэй». Роман назывался «Одинокая креветка». Вполне допускаю, что путаю название детской книги и детективного романа. Раздались аплодисменты — очевидно, писатель и журналист раскланивались перед коллегами и благодарили организаторов конференции.

— И наконец, я хотел бы с особой гордостью сообщить, что наш студент Джеймс Лир нашел издателя для своего первого романа, который называется, если мне не изменяет память, «Парад любви».

Я открыл глаза. Вальтер расплылся в теплой отеческой улыбке и обратил благосклонный взор в первый ряд. Зал взорвался аплодисментами. Люди хлопали и хлопали. Джеймс не шелохнулся. Он сидел, положив руки на колени, и невидящим взглядом смотрел прямо перед собой на густое облако пыли, медленно кружащееся в свете мощных ламп, расположенных по бокам сцены. Когда Крабтри пихнул его локтем в бок, Джеймс подскочил, словно его ударило током. «Он учится в моей группе», — прошептала своему соседу Кэрри Маквирти. Джеймс повернулся лицом к публике. Все пятьсот человек, заполнивших партер, и пятнадцать человек, устроившихся на балконе, уставились на Джеймса Лира. Он тревожно озирался по сторонам, словно испуганный ребенок, окруженный стаей голодных голубей. Желтый пиджак Крабтри свободно болтался на его тощих плечах, худые запястья на несколько дюймов вылезали из слишком коротких рукавов. Грубые черные ботинки и фланелевая рубаха в красную клетку придавали ему неряшливый вид бродяги. Он был похож на огородное чучело, которое сняли с шеста и повесили на гвоздь в сарае. Ликование в зале пошло на убыль, аплодисменты становились все жиже и наконец совсем смолкли. В Тау-Холле наступила мертвая тишина, но Джеймс по-прежнему стоял перед притихшей публикой, неловко переминался с ноги на ногу и пугливо озирался по сторонам, как человек, который чувствует подступающую к горлу тошноту и ищет, куда бы убежать. Все происходящее мало походило на кадр из какой-нибудь голливудской мелодрамы про несчастного мальчугана, который из изгоя, не вызывавшего у окружающих ничего кроме раздражения и желания подшутить над противным одноклассником, вдруг превращается в героя дня, которому аплодирует вся школа. Восторг его бывших мучителей сам по себе превратился для него в невыносимую муку.

— Джеймс Лир. Чудной парень, — доверительным тоном сообщила своему соседу Кэрри Маквирти, — так сказать, гуманоид с неизвестной планеты, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Эй, Джеймс, поклонись, — крикнула Ханна Грин. Аудитория разразилась хохотом. Джеймс сделался пунцовым. Он еще секунду постоял перед публикой, как испуганный гуманоид с неизвестной планеты, затем раскинул руки и поклонился — это был первый поклон, который ему пришлось совершить, превратившись в вундеркинда. Затем он на негнущихся ногах проковылял на свое место, сел и закрыл лицо обеими руками.

Вальтер Гаскелл торжественно откашлялся.

— И последнее, но, вероятно, не менее важное известие, — начал он дрожащим от нетерпения голосом: — Терри Крабтри, издательство «Бастион», также решил опубликовать мою книгу «Брак по-американски: закат и крушение», отрывки из которой некоторым из вас хорошо знакомы.

На Вальтера обрушились восторженные и совершенно искренние аплодисменты без какого-либо намека на лесть или подобострастие. Крабтри похлопал Джеймса по спине, положил руку на плечо и на мгновение прижал к себе — еще одна успешно проведенная операция и очередной захватывающий сюжет, написанный водянистым пером Терри Крабтри. Вальтер поклонился, легко и изящно, поблагодарил технический персонал и студентов-волонтеров, помогавших в работе конференции, и объявил Праздник Слова закрытым. В зале зажегся свет. Писатели поднялись со своих мест и, словно стая растревоженных летучих мышей, повалили к выходу.

— Профессор, вы идете? — спросила Кэрри. — Мистер К. устраивает прощальную вечеринку в доме Гаскеллов. Он лично меня пригласил. — Она скромно потупила глаза.

— Нет, думаю, что нет. — Я придвинулся к перилам балкона и взглянул вниз. Джефф вел Ханну по проходу, его рука лежала у нее на талии. Они присоединились к группке студентов, которые плотным кольцом окружили Джеймса. Он принимал поздравления, растерянно улыбался и нервно одергивал слишком короткие рукава желтого спортивного пиджака Терри.

— А-а, понятно, — протянула Кэрри. — Ну, тогда я пойду. До свидания, профессор Трипп.

— До свидания, всего доброго, Кэр… — И тут я увидел Сару. Она стояла в конце прохода и, как мне показалось, смотрела прямо на меня. Я изо всех сил замахал рукой и поднялся, собираясь бежать вниз. Но Сара вдруг резко повернулась и вышла из зала.

Я опустил руку, выдавил слабую улыбку и посмотрел на Кэрри. Она тоже развернулась и направилась к выходу. Я проводил ее взглядом и плюхнулся в кресло, словно тяжело больной человек, который с трудом дотащился до постели. Голоса в вестибюле постепенно стихли. Тау-Холл опустел. В дверях появился Сэм Тракслер с большим черным мешком для мусора. Сэм прошел вдоль рядов, собрал забытые программки и снова исчез. Я остался один. Я потерял все: роман, друга, редактора, жену, любовницу и моего лучшего студента; я лишился всего, чего достиг за последние десять лет жизни. У меня нет ни семьи, ни друзей, ни машины, и, вероятно, после этих выходных у меня не будет работы. Я закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. В кармане пиджака что-то зашуршало. Я засунул руку в нагрудный карман, пальцы провалились в дыру на подкладке. Я нащупал маленький пластиковый пакетик с марихуаной. Пакетик был теплым. Я достал его и крепко сжал в кулаке.

Внизу послышался скрип открывающейся двери. Сэм вернулся в зал с пылесосом. Он размотал шнур, воткнул вилку в розетку и наклонился, собираясь включить пылесос.

— Эй, Сэм, — позвал я его. — Привет.

Сэм разогнулся и посмотрел наверх. Он не удивился, словно давно привык к тому, что в опустевшем зале кто-нибудь обязательно позовет его с балкона.

— О, привет, профессор Трипп.

— Сэм, ты куришь травку?

— Только когда работаю.

Я перегнулся через перила балкона, прицелился и швырнул пакетик, стараясь придать моему движению силу и резкость, как будто кидаю дротик или бумажный самолет. Пакетик запутался в складках драпировки, свисающей с перил балкона. Я подстраховался, зацепившись правой ногой за ручку кресла, потом нагнулся как можно ниже и хорошенько встряхнул пыльную бархатную оборку. Пакетик плавно полетел вниз, точно сорвавшийся с дерева осенний лист. Сэм подошел к тому месту, куда приземлился мой подарок, нагнулся и поднял его. Теперь у меня не осталось ничего.

— Ни фига себе! — Сэм вытаращил глаза. — Профессор, вы не шутите?

Я заверил его, что это не шутка. Неожиданно воздух вокруг меня сгустился и наполнился мерцающими огоньками, во рту появился солоноватый привкус крови, в ушах зашумело, как будто кто-то приложил к моей голове две огромные морские раковины.

«Ой!» — выдавил я, балансируя на перилах, словно большой концертный рояль, который при неудачной попытке втащить его в дом через окно застрял на подоконнике второго этажа. Затем дело сдвинулось с мертвой точки. Трудно сказать, что нарушило мое шаткое равновесие: на тела вроде моего, обладающие столь внушительными размерами и массой, распространяются те же загадочные законы гравитации, которые действуют на океанские приливы и становятся причиной тектонических сдвигов. Если бы я рухнул в зал, мое тело заполнило бы все пятьсот кресел и растеклось по Тау-Холлу, как Мононгахила в весеннее половодье. Справедливости ради стоит заметить: в тот короткий миг, прежде чем потерять сознание, я успел подумать, что открывшаяся перспектива выглядит крайне заманчивой. В следующее мгновение я качнулся вперед, сгреб обеими руками бархатную оборку и заскользил вниз.

Ворот рубашки натянулся и сдавил мне шею. Верхняя пуговица отскочила и больно ударила меня по щеке. Какая-то неведомая сила медленно втянула меня обратно и повалила на спину. Холодная рука легла мне на лоб. Прежде чем навсегда закрыть глаза, я увидел лицо Сары. Оно смотрело на меня с какой-то непонятной, головокружительной высоты.

— Грэди, ты рехнулся? — спросила Сара. — Что ты делаешь, идиот?

Я открыл рот, чтобы попытаться ответить на ее вопрос, но из этого ничего не вышло. Прозвучавшая в голосе Сары ласковая интонация дала мне слабую надежду, я почувствовал острую боль в груди, когда сердце, мой последний оставшийся в живых орган, вздрогнуло и раскрылось навстречу надежде.

Я взлетел, как воздушный змей, подъем сопровождался легкими рывками и толчками — тонкая серебристая нить, протянувшаяся между мной и бренными останками Грэди Триппа, время от времени натягивалась и нарушала мое плавное движение. Подо мной раскинулся Питсбург с его кирпичными домами, черными асфальтовыми дорогами и высокими железными мостами; в долинах между холмами лежал туман, город был наполовину скрыт дождем. В моих волосах запутались птицы. Лицо обледенело, на подбородке, точно колючая щетина, повисли сосульки. Клянусь, я ничего не придумываю — так все и было. Я услышал голос Сары, зовущий меня по имени. Я взглянул вниз, сквозь туман и пелену дождя, которой была окутана моя земная жизнь. Я увидел Сару Гаскелл, стоящую на коленях возле моего тела. Она склонилась надо мной и своим дыханием наполнила мои легкие. Ее дыхание было жарким и кисловато-сладким на вкус, от него пахло жизнью и табаком. Я сделал большой глоток хлынувшего мне в грудь воздуха, ухватился за светящуюся нить, смотал ее, как катушку спиннинга, и вернулся на землю.

Очнувшись, я обнаружил, что лежу в полумраке больничной палаты. Мое голое тело было закутано в бумажную ночную рубашку с короткими рукавами. Причитающаяся мне порция глюкозы поступала в организм через маленькую аккуратную дырочку, которую заботливый доктор проделал у меня на левой руке.

Это была симпатичная двухместная палата с веселыми светло-зелеными обоями, из вазы на подоконнике торчал жизнерадостный букет — лохматые метелки ковыля и несколько сухих веточек бессмертника, из окна открывался прекрасный вид на серые каменные стены церкви, расположенной на другой стороне улицы. Над колокольней, словно выцветшее знамя, висел клочок блеклого неба. Занавеска справа от меня была наполовину задернута, так что я видел только спинку соседней кровати и часть больничного коридора, залитого холодным голубоватым светом.

— Ау… — Я уставился на занавеску между кроватями. — Извините, вы не скажете, что это за больница?

Не дождавшись ответа, я отвернулся к окну и стал думать о том, что могло случиться с моим соседом: наверное, он лежит в глубокой коме, или у него сломана челюсть, или после какого-нибудь ужасного потрясения он лишился дара речи; словом, там находится человек, который не может ответить на мой вопрос. На самом деле я знал: комната пуста. Я смотрел на гаснущее вечернее небо, чувствуя, как на меня наваливается страшное одиночество.

— Сара? — произнес я вслух.

У меня зачесалось правое запястье. Я целую минуту лениво возил рукой по простыне, прежде чем согнул локоть и поднес руку к глазам. На запястье был надет пластмассовый браслет с моим именем и длинным рядом цифр — за этим шифром скрывались все подробности приключившегося со мной несчастья. Над цифрами тонкими синими буквами было выведено название больницы — дорогой частной клиники с безупречной репутацией, что находилась в пятнадцати минутах езды от Тау-Холла. Я закатил глаза и разглядел стоящие на тумбочке электронные часы: семь двадцать пять — я отсутствовал всего два часа.

В семь тридцать пришел дежурный доктор: молодой человек с длинными волосами, большим острым носом и голубыми глазами, такими же пугающе-холодными, как глаза Доктора Ди. У него было заросшее щетиной лицо и усталый вид путешественника, спускающегося по трапу «боинга» после тридцатичасового перелета. На пластиковой карточке, приколотой к нагрудному карману его халата, значилась фамилия усталого доктора: «ГРИНХАТ». Он смотрел на меня с таким разочарованием, что мне стало не по себе: я начал соображать, где мы могли встречаться раньше.

— Итак, что произошло? — спросил доктор.

— Я отключился. — Я решил не вдаваться в подробности и не говорить, что, насколько мне удалось понять, я еще и умер.

— Верно. — Доктор утвердительно кивнул.

— Последнее время со мной такое случается.

— А также последнее время вы слишком увлекаетесь марихуаной.

— Вы считаете, что обмороки связаны с моим увлечением?

— А вы как думаете?

— Да, вполне возможно.

— Как давно это началось?

— Что? Обмороки? Ну-у, примерно месяц назад.

— Давайте посмотрим, удастся ли вам встать. Только осторожно, — доктор показал на капельницу, — постарайтесь не выдернуть трубку.

Я заботливо поднял с постели мое неповоротливое тело.

— Как вы себя чувствуете?

— Неплохо. — На самом деле я чувствовал себя замечательно. В голове была такая удивительная ясность, какой я давно не испытывал, возможно, несколько лет. Боль в укушенной лодыжке почти исчезла.

— Скажите, Грэди, как давно вы курите марихуану?

— Не очень давно.

— И все же?

— С тех пор как Джордж стал нашим президентом.

— Ну что ж, в таком случае ваша проблема еще не приобрела катастрофические масштабы. Чем вы занимались последний месяц? Какие-нибудь серьезные перемены в образе жизни?

— Так, ничего особенного. — Я первым делом подумал о «Вундеркиндах». Ровно месяц назад я предпринял опрометчивую попытку завершить роман. И чем усерднее я работал, выдумывая все новые и новые варианты окончания моей эпопеи — каждый последующий хуже предыдущего, — тем чаще случались со мной странные приступы, и чем меньше оставалось дней до прибытия Крабтри, тем сильнее они становились. — Я не соблюдал режим, а последние два-три дня слишком много пил. Я знаю, это очень вредно.

— А еще от вас ушла жена.

Я опустился на край постели, мое бумажное одеяние громко зашуршало.

— Эти сведения записаны в моей истории болезни?

— Я говорил с женщиной, которая спасла вам жизнь, — произнес он без малейшего намека на пафос, словно у каждого человека имеется такая женщина, или, по крайней мере, доктор точно знал, в какой фирме ее можно взять напрокат.

— Да, верно. — Я провел указательным пальцем по губам, они все еще немного болели — очевидно, спасая мне жизнь, Сара слишком усердно целовала меня в губы.

— Она волнуется за вас, — сказал доктор. Он украдкой посмотрел на часы. Чтобы его жест был менее заметным, доктор носил часы, перевернув циферблат на внутреннюю сторону запястья. Он был милым человеком, этот доктор Гринхат. Я видел, что он изо всех сил старается проявить должное внимание к моему случаю, однако я был лишь слабым всплеском в том нескончаемом потоке больных, который изо дня в день проплывал у него перед глазами. — Вам следует обратиться к врачу, мистер Трипп. Для начала к терапевту.

— Обязательно, в самое ближайшее время.

Последовала пауза. Доктор Гринхат пробежал глазами листок, приколотый к алюминиевой дощечке, которую он держал в руке, затем снова посмотрел на меня. — А также вам стоит подумать о сеансах у психотерапевта.

— Вы слышали историю об убийстве собаки?

Доктор кивнул, потом взял стоявший возле окна стул, подтащил к моей кровати и уселся на самый краешек с такой осторожностью, словно боялся, что у него не хватит сил снова подняться на ноги.

— Грэди, у вас есть еще одна проблема — наркотики, — сказал он все тем же усталым голосом, в котором не было ни особого презрения, ни преувеличенной деликатности. — А кроме того, вы вообще очень небрежно относитесь к себе и к своему здоровью. Вы плохо питаетесь, верно? Вас укусила собака, а вы даже не обратились к врачу. Считайте, вам повезло, что сегодня вы оказались в больнице. В рану попала инфекция, еще день-два, и вы могли бы лишиться стопы. Нам пришлось накачать вас антибиотиками.

— Спасибо, — едва слышно прошептал я.

— Что же касается ваших приступов… Не знаю. Насколько я понимаю, последнее время вы находились в постоянном напряжении. Возможно, они объясняются именно этим.

— Значит, я попал под напряжение.

Доктор потер подбородок и слегка коснулся указательным пальцем нижней губы. Я подумал, что он слишком устал и у него не осталась сил на улыбку.

— Кхе… а та женщина, Сара, она все еще здесь?

— Нет. — В глазах доктора промелькнуло нечто похожее на сочувствие. — Она сказала, что ей надо вернуться домой, кажется, у них там какая-то грандиозная вечеринка.

— Послушайте, доктор, — я расправил подол моей бумажной рубашки, — я могу уйти? Мне надо… увидеть ее.

— М-м… — Он задумался, однако не стал листать историю моей болезни, приколотую к алюминиевой дощечке. Подозреваю, что отчаяние, которое доктор прочел в моих глазах, в конце концов заставило его сдаться.

— Я разрешу вам уйти, но при одном условии.

— Каком?

— Это будет последняя глупость, которую вы совершите.

— О, в таком случае я возвращаюсь в постель. — На этот раз доктор не тер подбородок и не подносил палец к губам. — Шутка.

— Послушайте, — он открыто посмотрел на часы, — я не имею права удерживать вас, если вы действительно хотите уйти. Но я назначу вам инъекции ампициллина. И пообещайте, что полностью пройдете весь курс. Я выпишу рецепт и скажу сестре, чтобы она принесла вашу одежду.

— Обещаю, весь курс, до самого конца. — Я приложил руку к груди. — Спасибо.

Но он уже скрылся в дверях и, взмахнув полами халата, умчался по коридору. Минуту спустя в палату вошла медсестра, она отключила меня от капельницы и избавила от пластмассового браслета. Я натянул заляпанные грязью джинсы, пропахшую потом рубашку и вельветовый пиджак с разорванным карманом, пробормотал «до свидания» и направился к выходу. Я уже был у самой двери, когда у меня за спиной раздался голос сестры, и я наконец узнал, как выглядит мой молчаливый сосед по палате.

— Эй, мистер Трипп, не забудьте свой барабан. Или что там у вас.

Само собой, это была туба — моя медная спутница, преследующая меня черная ванзорновская перчатка. Она снова увязалась за мной: мы вместе вошли в лифт и спустились на первый этаж, рука об руку прошествовали через просторный вестибюль больницы и вышли на крыльцо. Она послушно стояла рядом, пока я топтался на ступеньках, соображая, сколько времени мне потребуется, чтобы дойти до дома Сары. Туба терпеливо наблюдала за моими мучениями, когда я, взявшись за непривычное для меня дело, попытался принять решение.

Дорога до Пойнт-Бриз займет примерно полчаса, при условии, что моя отремонтированная лодыжка выдержит такую нагрузку. И что дальше? Предположим, я доберусь до дома Сары, и что я ей скажу? События прошедшего уикенда внесли некоторую ясность. Я понял как минимум две вещи: первое, в моей жизни нет места ребенку, во всяком случае, в той жизни, которую я вел до сих пор; и второе, если Сара сделает аборт, историю нашей зыбкой любви также можно считать законченной. Я прекрасно понимал: Сара рассматривает свою беременность как некий поворотный момент в наших отношениях — либо мы становимся родителями и вместе воспитываем нашего ребенка, либо превращаемся в бывших любовников, которые с горечью и озлоблением оглядываются на бездарно потраченные годы. Сам факт, что моим обалдевшим от марихуаны сперматозоидам удалось совершить отчаянный рывок по фаллопиевым трубам и добраться до Сариных яйцеклеток, можно считать если не чудом, то необыкновенной удачей. И что, кроме гордости и счастья, я должен испытывать, отвечая на вопрос: «Гожусь ли я на роль отца?» Вполне закономерный вопрос, возникший после пяти лет страстной любви, нежной дружбы и тайных встреч, приносивших радость уже только потому, что они были тайными.

Я подхватил тубу под мышку и попытался представить самого себя через восемь месяцев: Грэди Трипп, прижимающий к своей волосатой груди красного от плача младенца, эту крошечную химеру — наполовину Сару, наполовину Грэди, маленькое соцветие, скроенное из случайного набора генов. У меня перед глазами возник младенец с большой лысой головой и крепко сжатыми кулачками — юный вандал с вредным характером, одетый в старомодное кружевное платьице. «Ладно, предположим, — я мысленно кивнул головой, — просто ради того, чтобы наши рассуждения имели предметный характер, что появление еще одного сумасшедшего минотавра вроде Грэди Триппа не такая уж плохая идея». Как вообще человек понимает, что хочет иметь ребенка? В тот период моей жизни, когда мы с Эмили пытались завести ребенка, или, точнее, считалось, что я пытаюсь сделать ей ребенка, мне никогда не приходило в голову задать себе вопрос, хочу ли я, чтобы наши усилия увенчались успехом. Возможно, в глубине души я не верил, что женщина, которая долгое время подвергалась воздействию моей злобной ауры, способна зачать. Или речь идет не о понимании, а о чувстве? Можно ли чувствовать потребность иметь ребенка? Что это — неясное беспокойство, или осознанное желание, или постоянное томление, похожее на фантомную боль, которую испытывает человек, лишившийся ноги или руки?

Я поволок тубу обратно в вестибюль к стойке регистратуры, где сидела элегантная пожилая леди в просторной полосатой блузе. У леди были седые волосы и длинные ногти темно-вишневого цвета, на воротнике ее блузы красовалась большая изумрудная брошь. Она читала толстую книгу — роман К., третий по счету, про врача-некрофила — на лице пожилой леди застыло выражение крайней заинтересованности и глубокого отвращения. При нашем приближении она подняла глаза от книги.

— Скажите, у вас в больнице есть детское отделение? — спросил я. — Ну, знаете, такой стеклянный аквариум, где можно посмотреть на младенцев.

— Гм, — леди отложила книгу. — Очевидно, вы имеете в виду родильное отделение. Да есть, но я не уверена…

— Я писатель, собираю материал для книги.

— О, вы писатель? — Она заметно оживилась, однако с подозрением покосилась на мою тубу.

— Вернее, музыкант, но я пытаюсь писать. Правда, времени совсем нет — симфония отнимает столько сил… — Я ласково погладил тубу.

— Музыкант? Мы с мужем часто бываем в филармонии, у нас постоянный абонемент, я уверена, что мы видели вас…

— Ну, вообще-то, у нас очень маленький оркестр, мы работаем… кхе… в Огайо, Стюбенвиллская филармония.

— О-о…

— А еще мы часто играем на свадьбах.

Она окинула меня внимательным взглядом. Я прихватил двумя пальцами ворот рубашки в том месте, где была выдрана пуговица, изо всех сил стараясь выглядеть человеком с тонкой музыкальной душой.

— Пятый этаж, — после некоторых раздумий сказала пожилая леди.

Итак, мы с тубой отправились смотреть детей. Сегодня в витрине родильного отделения были выставлены всего два младенца. Они лежали в своих стеклянных ящичках, словно парочка больших спелых баклажанов. Возле витрины стоял мужчина: немолодой парень, вроде меня, в мешковатых штанах и потертом пиджаке. Его сонное лицо с мясистыми щеками было похоже на лицо торговца из бакалейной лавки. Мужчина задумчиво кусал гyбy и посматривал то на одного, то на другого младенца, словно никак не мог решить, на которого из них потратить все свои сбережения. Судя по всему, мужчина сомневался, стоит ли ему вообще раскошеливаться: у младенцев были большие головы странной яйцевидной формы и красные сморщенные личики. Они корчились в плаче, словно их одолевали какие-то невидимые демоны.

— Ух ты! — Я вытаращил глаза. — Интересно, как бы я себя чувствовал, будь у меня такой ребеночек?

Мужчина уловил иронию в моем голосе, однако неверно истолковал мое восклицание и ткнул пальцем в одного из младенцев — вероятно в того, к которому он сам не имел отношения.

— Эй, приятель, хочешь новость? — Мужчина растянул губы в ехидной улыбке. — Он у тебя уже есть.

Полчаса спустя я свернул в тенистую аллею в самом сердце Пойнт-Бриз и побрел вдоль грозного частокола из острых железных пик, окружавшего особняк Гаскеллов, за стенами которого некогда обитали наследники консервной империи. На город опустился холодный апрельский вечер, в воздухе висела прозрачная дымка, смазанные огни фонарей напоминали пастельный рисунок, сделанный рукой сентиментального художника. Туба не отставала от меня ни на шаг. Я тащил ее просто так, за компанию, в сложившихся обстоятельствах она оказалась моей единственной спутницей. Она была всем, что у меня осталось. Дом Гаскеллов сиял огнями, из окна гостиной доносилось сладкое пение виброфона. Однако человеческих голосов слышно не было. Я не очень удивился: обычно на вечеринку, которую Гаскеллы устраивали в честь закрытия Праздника Слова, приходило мало народу, она превращалась в собрание самых стойких участников конференции, выжившие находились в состоянии глубокого похмелья, и ни о каком бурном веселье не могло быть и речи. Я взобрался на крыльцо, осторожно поставил тубу на каменный пол, прислонил ее к дверному косяку и нажал кнопку звонка.

Я ждал. Налетевший ветер качнул ветви деревьев и зашуршал листвой, затем шорох листьев потонул в шуме хлынувшего дождя. Я постучал, подождал еще и слегка надавил указательным пальцем на массивную ручку. Дверь легко открылась. Я переступил порог, чувствуя, как от ужаса замирает сердце и холодеют ладони.

— Эй, есть кто живой?

Молчание. Я обошел первый этаж: заглянул в гостиную, в столовую, на кухню и, сделав круг, вернулся в прихожую. Дом был пуст, хотя повсюду виднелись следы недавнего присутствия людей: пепельницы забиты окурками, на журнальном столике громоздились пластиковые стаканчики, на спинках стульев висели забытые свитера и шляпы, на ковре посреди гостиной валялись мужские туфли: картина внушала мистический страх, казалось, на особняк Гаскеллов опустилось токсичное облако, которое поглотило все живое, или над домом промчался разрушительный смерч, оставив после себя лишь мертвые руины и гнетущую тишину.

Я подошел к лестнице и, задрав голову, крикнул: «Ау!» Мне ответило приглушенное эхо. Я начал взбираться вслед за ним на второй этаж. Холодная дождевая капля скатилась с моих влажных волос и побежала по спине. Я вздрогнул всем телом. Входная дверь осталась открытой, шум дождя, сердито барабанившего по лужам, и шорох деревьев, похожий на тихий смех, создавали удачную гармонию с дрожащими звуками виброфона. Пустой дом, одинокий безумец, идущий навстречу своей судьбе, которая поджидает его на верхней площадке лестницы в образе какого-нибудь жуткого монстра, и льющаяся из гостиной призрачная музыка — я превратился в героя рассказов Августа Ван Зорна. Мне пришла в голову мысль, что, возможно, никем другим я никогда и не был. У меня за спиной раздался глухой удар, похожий на звук упавшего на пол тела. Я подскочил и резко обернулся, приготовившись увидеть окровавленные клыки и слюнявую пасть, вылезшую из черного Небытия. Но это была всего лишь туба: она упала на бок и затихла — либо прислоненный к дверному косяку футляр случайно соскользнул, либо туба самостоятельно попыталась сдвинуться с места.

— Ну что такое, ни на минуту нельзя оставить тебя без присмотра, — я говорил почти серьезно.

Я быстро сбежал вниз по лестнице и замер посреди прихожей, пытаясь сообразить, что могло случиться и куда все подевались. Я стоял лицом к кухне, однако не забывал время от времени поглядывать на тубу, которая терпеливо дожидалась меня на крыльце. Окно кухни выходило на задний двор. Мне показалось, что в стекле отражается свет. Я прошел на кухню, прислонился лбом к холодному стеклу и выглянул на улицу. Сиреневатая подсветка в дальнем конце оранжереи была включена. Трудно предположить, что именно сейчас Саре взбрело в голову пойти посмотреть, как там поживает ее душистый горошек. Однако я все же поднял ворот пиджака и, шлепая по лужам, помчался через двор. Я пару раз постучал в дверь, затем надавил на ручку и вошел в этот странный стеклянный дом. Оранжерея вдохнула меня в свое жаркое чрево. Я остановился на пороге, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку. В оранжерее висел тяжелый запах прогорклого ванильного печенья и сладковатой гнили — потянув носом, я определил его как запах нарциссов. У меня закружилась голова, уши наполнились гудением, словно в воздухе пронесся рой невидимых пчел.

— Сара?

Я двинулся в глубь оранжереи. Казалось, с каждым шагом сердитое бормотание растений становилось все громче. Однако, подойдя к центральной площадке, где стояла резная кушетка и финиковая пальма, я понял, что это за звук, — слабое дыхание растений заглушал храп классика современной литературы. Под пальмой лежал К. Великий романист находился в глубокой коме. Вылезшая из штанов рубашка открывала голый живот, ширинка была расстегнута, грязь, плотным слоем облепившая красно-белые полосатые носки писателя, засохла и потрескалась. Значит, туфли, которые я видел на полу в гостиной, принадлежали ему. Очевидно, даже во сне К. и его доппельгэнгер продолжали свои бесконечные препирательства: брови литератора были страдальчески нахмурены, зато нижняя часть лица выражала полный покой, на губах застыла умиротворенная, можно даже сказать самодовольная улыбка, словно он наслаждался заслуженным отдыхом. Вдобавок к перепачканным грязью носкам, на рубашке К., примерно в районе левого нагрудного кармана, расползлось бурое пятно запекшейся крови, на левом запястье был нацарапан номер телефона или еще какое-то важное послание, которое литератор записал для памяти. Надпись почти стерлась. Я наклонился поближе, но смог разобрать только первую букву «Ф». Я зажег верхний свет.

К. испуганно захлопал глазами.

— Не-ет, — застонал он и замахал руками, словно хотел ударить меня или навести порчу.

— Эй, полегче, приятель. Не волнуйся, все в порядке.

Он взглянул на пальму у себя над головой.

— Где я? Что это за запах?

— Дыхание растений. Мы в оранжерее Сары Гаскелл.

Он сел, протер глаза, удивленно покрутил головой и посмотрел на свои заскорузлые носки.

— Ужас. Ничего не помню.

— И как здесь оказались, тоже не помните?

— Понятия не имею.

— Ничего, все нормально, — я похлопал его по плечу. — Попробуем начать с начала. Вечерника, много народу. А что было потом? Куда они все подевались? — Я кивнул головой в сторону дома. — Там пусто. Такое впечатление, что люди разбежались, в спешке побросав одежду, недопитые стаканы и недокуренные сигареты. — Я посмотрел на часы. Стрелки показывали без четверти девять. — Быстро же вы справились со своей прощальной вечеринкой.

— М-м, да-а… — пробормотал К. — Сара, — он кивнул, — точно, Сара, она всех выставила за дверь.

— Сара? — Я не мог поверить, чтобы Сара совершила столь бестактный поступок. Сара Гаскелл — ректор крупного университета, человек с железной выдержкой и крепкими нервами. У меня оборвалось сердце. — Это на нее не похоже. — Тут могло быть только одно объяснение: Сара решила, окончательно и бесповоротно, избавиться от поселившегося у нее в матке маленького Грэди-головастика. Более того, у меня вдруг возникла абсолютная уверенность, что непоправимое уже свершилось: Сара разогнала гостей, в истерике выскочила из дома, села в машину и, заливаясь слезами, помчалась в какую-нибудь подпольную клинику, где по ночам тайно делают аборты. — Зачем она это сделала?

— Не знаю. Не помню. — Через секунду он вспомнил. Глаза К. расширились от ужаса. Он вскинул голову и посмотрел на меня умоляющим взглядом, словно я был палачом, который явился, чтобы привести приговор в исполнение. К. всхлипнул и закрыл лицо руками. — Кажется… кажется, я сломал нос Вальтеру Гаскеллу.

— Шутите?

Он снова посмотрел на меня — на этот раз в его взгляде светилась надежда.

— А может быть, и нет, — К. подергал себя за кончик носа. — Я ведь только слегка зацепил. — Он убежденно кивнул. — Точно. По-моему, удар прошел вскользь.

— Какой удар?

— Я размахивал бейсбольной битой, знаете, такая большая желтая штуковина, похожая на бивень мамонта. Раньше она принадлежала Джо Ди Маджио. — Лицо К. смягчилось, губы расплылись в мечтательной улыбке. — Замечательная вещь.

— А, да-да, помню, — я восхищенно поцокал языком, — мощная штука.

— Еще бы, в ней до сих пор чувствуется удивительная энергетика. Когда вы размахиваете этой чудесной битой, заключенная в ней сила так и рвется наружу.

— Не сомневаюсь, неведомая сила выскочила из биты и сломала Вальтеру Гаскеллу нос.

— Ага, выскочила. — Писатель прищурил глаз и склонил голову набок. — Но, по крайней мере, — гордо заявил он, — я устоял перед ней и не украл биту Вальтера Гаскелла.

— Железный аргумент, — согласился я. — А потом она повезла Вальтера в больницу?

— Кто?

— Сара. — Значит, пока я тащился в Пойнт-Бриз, Сара поехала в клинику, возможно, она до сих пор сидит в приемном покое.

— Не знаю. Вальтер был весь в крови и орал на меня как бешеный. Думаю, я тоже покричал на него, немного. Затем появилась Сара, и они стали орать друг на друга. Потом Сара выпроводила гостей. Извините, я не помню подробностей, но если Сары нет в доме, то я понятия не имею, куда она подевалась.

— А Вальтер?

К. вскинул бровь и показал небритым подбородком куда-то в сторону входа в оранжерею. Лицо писателя расплылось в улыбке. Я не сразу сообразил, на что намекает старый эльф, и пару секунд в недоумении смотрел на него. Затем я уловил хищный блеск, появившийся в глазах К., и понял: доппельгэнгер хочет, чтобы я обернулся. Поворачиваясь, я почти не сомневался, что у меня за спиной стоит туба.

— Привет, Грэди, — произнес Вальтер Гаскелл.

Я увидел неясный силуэт на фоне входной двери.

Вальтер стоял, опираясь на большую желтую биту, которой некогда размахивал великий Ди Маджио. Эту реликвию он приобрел прошлой осенью. Вальтер настолько увлекся новой игрушкой, что совершенно забыл о дне рождения Сары. В последнюю минуту он попытался исправить свою ошибку и в качестве подарка преподнес жене старую бейсбольную биту. Сара была в бешенстве. Фигурально выражаясь, бита Вальтера, хотя, строго говоря, ее можно считать битой Сары, окончательно разрушила их брак. Если после стольких лет Сара все же нашла в себе силы уйти от мужа, то этот неудачный подарок сыграл в ее решении не последнюю роль.

Другой рукой Вальтер прижимал к переносице большой пузырь со льдом. Его белая рубашка была заляпана кровью.

— Привет, Вальтер, — жизнерадостным тоном сказал я.

— Извини, Вальтер, — подал голос К. — Я был пьян.

Вальтер согласно кивнул:

— Ничего, все в порядке.

— Вальтер, — начал я, — позволь мне также принести свои извинения. Понимаю, это звучит глупо, но я действительно… мне ужасно неловко… — Я облизнул пересохшие губы и скорбно заломил брови. На самом деле я не чувствовал особого раскаяния. Мне просто не хотелось, чтобы у Вальтера возникло желание пустить в ход свою реликвию. — Я… готов понести любое наказание.

— Наказание? — Пальцы Вальтера сжали рукоятку биты, обмотанную куском грязного скотча. Вальтер не выглядел рассерженным, и уголки его губ не подрагивали в кровожадной ухмылке, как это обычно показывают в кино, когда героя, который долгие годы мечтал совершить акт справедливого возмездия, буквально трясет от восторга и возбуждения. У него было усталое лицо и круги под глазами, он прижимал к разбитому носу пузырь со льдом и больше всего напоминал декана, который провел бессонную ночь в кабинете главного бухгалтера, где они, ругаясь до хрипоты, подсчитывали убытки и прикидывали, насколько сильно придется урезать бюджет будущего года. — Естественно, факультет вынужден будет объявить дисциплинарное взыскание и отстранить тебя от работы.

— Да, конечно, я понимаю.

— Боюсь, на неопределенный период, — добавил Вальтер. — Возможно, навсегда. Обещаю, со своей стороны я приложу максимум усилий, чтобы так оно и было.

Я покосился на К. Он внимательно посматривал то на меня, то на Вальтера. Старичок спокойно сидел на своей кушетке, но его лицо выражало легкую досаду: писатель сожалел, что у него под рукой не оказалось карандаша и записной книжки, чтобы по ходу развития сюжета сделать кое-какие пометки для будущей книги.

— Грэди, ты пустышка, жалкий обманщик, — продолжил Вальтер мягким голосом. — Сколько ты у нас работаешь? Семь лет? Почти восемь, и за все это время ты не написал ни одной книги. — Он назвал имена двух моих коллег, которые, так же как и я, считались писателями. — За последние семь лет они издали восемь книг — по четыре на каждого. Одна из них получила литературную премию. А ты, Грэди? Чем ты занимался?

Вальтер выдвинул обвинение, которого я давно ждал и боялся, однако, несмотря на все усилия, я так и не смог подготовить более-менее достойный ответ. Я поник головой.

К. вежливо кашлянул.

— Вы хотите спросить, чем он занимался помимо того, что спал с вашей женой? — услужливо подсказал писатель.

Вальтер отнял от носа пузырь со льдом и, уронив его на пол, обеими руками взялся за биту. Он взмахнул своим оружием. Бита описала в воздухе несколько широких кругов. Перепачканное кровью лицо Вальтера отекло и распухло, но прозрачные голубые глаза, похожие на незрячие глаза Доктора Ди, смотрели холодно и ясно.

— Ты хочешь ударить меня этой штукой?

— Не знаю, — сказал Вальтер. — Возможно.

— Так чего же ты ждешь? Действуй.

И он ударил. Я глубоко убежден: причиной большинства драк, которые случаются между мужчинами, становятся толковые и, главное, своевременные предложения, высказанные крайне легкомысленным тоном. Я велел Вальтеру ударить меня, и он взмахнул своей исторической битой. Я вскинул руку, пытаясь прикрыть лицо, однако ему все же удалось дотянуться до меня и нанести скользящий удар. Вальтер угодил мне в левый висок. Я не успел поймать очки: они взвились в воздух, описали широкую дугу и плюхнулись в кадку с пальмой. Кто-то ударил в огромный туго натянутый барабан, полыхнула ослепительная вспышка, я увидел, как у меня перед глазами расцветает, рассыпается радужным сиянием и медленно увядает прекрасная роза. Я попробовал поморгать глазами, затем достал из кадки очки, нацепил их на нос, расправил плечи, гордо вскинул голову и, демонстрируя невероятное самообладание и потрясающую крепость моего черепа, с достоинством прошествовал к выходу из оранжереи. К сожалению для моего достоинства, я сбился с курса и пошел в противоположную сторону. Мой путь закончился в дальнем конце оранжереи, где я запутался в резиновом шланге и упал.

— Грэди? — позвал Вальтер. В его голосе слышалось искреннее беспокойство.

— Я в полном порядке. — Поднявшись на ноги, я выпутался из шланга и отправился в обратный путь. Проходя мимо финиковой пальмы, я замедлил шаг.

— Вы все запомнили? — спросил я писателя.

К. уверенно закивал головой. Я подумал, что старичок выглядит немного бледным.

— Отлично. Если позволите, еще один вопрос: что написано у вас на руке?

Он опустил глаза. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что означает блеклая чернильная надпись у него на запястье.

— Франк Капра. — Старичок пожал плечами. — Не помню. Кажется, сегодня вечером я где-то видел такую же надпись. Неплохая идея для книги, верно?

Я кивнул. Мы обменялись рукопожатием. Протискиваясь мимо Вальтера, я споткнулся об угол цветочного ящика. Вальтер вытянул руки, готовясь подхватить меня. Я покачнулся и едва не рухнул в его объятия. Затем выпрямился, оттолкнул руку Вальтера и вышел из оранжереи. Шлепая по лужам, я пошел через двор обратно к дому.

С каждым шагом я чувствовал себя все увереннее, голова перестала кружиться, звездочки перед глазами тоже исчезли. Я открыл дверь черного хода, прошел через кухню, пересек холл и вышел на крыльцо. Туба терпеливо дожидалась моего возвращения. Увидев мою верную спутницу, я почти обрадовался. Дождь заливал мне лицо, дождевые струйки бежали по стеклам очков, я стоял на крыльце, смотрел на дождь и пытался заставить себя отправиться в обратный путь, в пустой дом на Деннистон-стрит. Я просунул голову в дверь и окинул взглядом прихожую, надеясь обнаружить забытый гостями зонтик или еще что-нибудь, чем можно прикрыть голову. Ничего подходящего я не нашел. Я сделал глубокий вдох, взялся обеими руками за тубу, взвалил ее на голову, сбежал по ступенькам и пошел домой. Туба была слишком тяжелой, чтобы долго тащить ее на голове. Вскоре я сдался, подхватил ее под мышку, и мы пошли дальше, не обращая внимания на дождь. Джинсы намокли и прилипли к ногам, вода в ботинках громко хлюпала, дождь плескался в карманах моего вельветового пиджака. В конце концов я опустил тубу на землю, уселся на нее и, словно человек, цепляющийся за пустую деревянную бочку, стал ждать, когда нахлынувший поток смоет меня и унесет в открытое море.

Наводнение — замечательный финал. Именно этой сценой я когда-то планировал завершить «Вундеркиндов». В один дождливый апрельский день, после снежной и холодной зимы, река Мискаханок выходит из берегов и полностью смывает городок Вандебург, штат Пенсильвания. Я всегда ясно видел последний эпизод: маленькая девочка и горбатая старуха сидят на корме старой рыбачьей лодки; отталкиваясь шестом, они медленно проплывают через просторный холл дома Вандеров. Ребенок и старуха — все, что осталось от клана Вандеров, они выплывают из дверей дома, бурный поток подхватывает их утлую лодчонку, кружит в водовороте и вместе с мусором и обломками мебели уносит в неизвестность. Всякий раз, когда я представлял эту картину, у меня на глаза наворачивались слезы. Я машинально похлопал себя по карманам в поисках карандаша и записной книжки. В боковом кармане я нащупал какой-то комок слипшейся бумаги. Это были мои «Вундеркинды», семь раскисших от дождя страниц. Я осторожно развернул смятые страница, положил их на колено и старательно разгладил каждый уголок.

— Ну, — обратился я к тубе, — как ты отнесешься к тому, что мы прямо сейчас допишем финал нашего романа?

Я сложил из «Вундеркиндов» хлипкий, пропитанный водой бумажный кораблик. Полюбовавшись на него, я опустил мое утлое суденышко в водосточную канаву. Я смотрел вслед удаляющемуся кораблику: поток подхватил его, завертел и понес вдоль тротуара, вниз по улице навстречу полноводной Мононгахиле и дальше, на просторы Атлантического океана. Итак, предсказание старой ведьмы, записанное в моем плане, который я составил одним ясным апрельским утром семь лет назад, сбылось: взбесившаяся река смыла городок Вандебург, и дом Вандеров, и все, что осталось от самих Вандеров. Я встал, потянулся и расправил плечи. Я больше не чувствовал головокружения, оно, словно электрический ток, побежало по венам и артериям и заполнило каждую клеточку моего тела. У меня закружились руки и завертелись ноги, мое сердце превратилось в воздушный шар и, оторвавшись от земли, взмыло к ночному небу. Я не был счастлив. Я слишком многое отдал моей книге, слишком много сил потратил на то, чтобы написать миллионы слов и составить из них десятки тысяч изящных фраз, семь лет жизни — слишком большой срок, чтобы расстаться с ними без сожаления. И все же я чувствовал удивительную легкость, словно мое тяжелое тело сорвалось с орбиты и отправилось в свободный полет, я гигантскими скачками мчался по улицам Пойнт-Бриз, преодолевая сразу по девять с половиной футов, если бы не туба, я бы давно улетел вслед за моим сердцем, она одна удерживала меня на земле.

Мы шагали приблизительно в том направлении, где находился мой дом. Нас обогнала машина, проехав немного вперед, она остановилась возле кромки тротуара. Дождь барабанил по брезентовой крыше автомобиля, в свете фар струи воды были похожи на прозрачный веер, развернувшийся перед капотом красного «ситроена», модель DS23.

Я подтащил тубу к обочине, нагнулся и заглянул в машину. Внутри было тепло, подсветка приборной панели освещала салон мягким желтоватым светом. От куртки Сары пахло сырой шерстью и табаком, из радиоприемника доносилось тихое бормотание: передавали прогноз погоды. Сара скроила сердитую физиономию и слегка выпучила глаза, чтобы я знал: она ужасно сердится. В ее волосах блестели капли дождя, на правой щеке красовалось большое оранжевое пятно — кто-то из гостей успел поцеловать недружелюбную хозяйку дома.

— Подвезти? — Сара говорила невозмутимым тоном. Теперь, когда она отыскала меня, Сара решила не показывать своего волнения, однако, судя по ее плотно сжатым губам и подрагивающим ноздрям, она не просто волновалась — Сара в панике металась по всему городу. Возможно, она до сих пор не могла успокоиться.

— Я повсюду ищу тебя. Я была в больнице, заезжала к тебе домой… О боже, Грэди, что у тебя с головой?

— Ничего. — Я прикоснулся к левому виску. Глупо отрицать очевидное, если у вас на виске вздулась огромная шишка. — Ну, вообще-то, Вальтер ударил меня бейсбольной битой. — Я попытался подвигать глазами и обнаружил, что левый глаз как будто немного отстает от правого. — Все в порядке, — заверил я.

— Ты уверен? — Сара прищурилась, внимательно вглядываясь в мое лицо. Она пыталась определить, насколько сильно я окосел. — Что у тебя с глазами? Ты случайно не…

— Нет. Я не пьян и не под кайфом. — К моему величайшему удивлению, я понял, что сказал правду. — Честно.

— Честно, — с некоторым сомнением повторила Сара.

— Я великолепно себя чувствую. — И это тоже была абсолютная правда, если, конечно, не обращать внимания на промокшую одежду и хлюпающие ботинки. — Сара, ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть. И мне столько нужно тебе сказать. Я чувствую себя таким… таким легким… — Я начал говорить о том, как я умер, и о кораблике под названием «Вундеркинды», отправившемся в свое последнее плавание, и о той неведомой силе, которая сорвала с орбиты мое толстое тело.

— Мой чемодан лежит в багажнике. — Сара, как обычно, перебила мою трескотню, не давая хлынувшему из меня словесному потоку замутить воду и превратить наш важный разговор в непролазную трясину. — Эмили вернется домой?

— Сомневаюсь.

Глаза Сары сузились.

— Нет-нет, точно, она не вернется.

— Тогда можно мне пожить у тебя? Несколько дней, пока я не найду квартиру или еще какое-нибудь место, где можно остановиться. Если, — быстро добавила она, — если, конечно, ты хочешь, чтобы я искала… другое место.

Я ничего не сказал. Дождь припустил с удвоенной силой, рука с тубой затекла, но я не мог заставить себя опустить на землю тяжеленный черный футляр, и Сара пока что не пригласила меня сесть в машину. Я подозревал, что от моего ответа будет зависеть, суждено ли мне вообще услышать это приглашение. Я так и стоял, нагнувшись к окну машины, дождь молотил меня по спине. Я вдруг вспомнил об обещании, которое дал доктору Гринхату.

— Что ж, отлично, — Сара включила передачу, машина медленно покатилась вдоль тротуара.

— Подожди. Сара, остановись.

На заднем стекле «ситроена» вспыхнули красные огоньки.

— Сара! — Я вприпрыжку помчался за машиной. — Конечно, ты можешь пожить у меня. Я буду очень рад.

Я ждал, что после моих слов лицо Сары озарится улыбкой, она предложит мне сесть в машину, привезет домой и уложит на зеленый диван, где я просплю ближайшие три дня. Но она, похоже, не считала наш разговор оконченным.

— Я решила оставить ребенка. — Сара внимательно смотрела мне в лицо, наблюдая за эффектом, который произведет ее сообщение. — Говорю на тот случай, если данный вопрос все еще представляет для тебя некоторый интерес.

— Представляет.

Впервые за время нашего разговора она сняла руки с руля.

— Знаешь, я вдруг подумала, что это не такая уж плохая идея — иметь ребенка. Пускай у меня будет хотя бы ребенок, — Сара развела руками, — если уж ничего другого у меня не будет.

— Думаешь, не будет?

— Мне так показалось.

Я выпрямился, отступил в сторону и, подставив лицо потокам дождя, кинул последний взгляд на пустое небо у меня над головой. Затем опустил на тротуар мою ношу, последний груз, который удерживал меня на земле, и открыл дверцу машины.

— В таком случае и я больше не вижу смысла цепляться за тубу.

Одним из самых странных предметов, выброшенных на берег тем наводнением, которое смыло меня с улиц Питсбурга и принесло в родной город, где я родился и вырос, был черный атласный жакет с горностаевым воротником, потертостями на локтях и недостающей стеклянной пуговицей. Хотя по закону Сара имела право требовать, чтобы Вальтер продал свою бесценную коллекцию и отдал ей половину стоимости имущества, приобретенного ими за время совместной жизни, она заявила, что не станет претендовать на дюжину полосатых футболок и похожую на бивень мамонта желтую бейсбольную биту, если он отдаст ей жакет. Я предпочел бы никогда больше не видеть эту вещь, но Сара сказала, что он стал для нее чем-то вроде талисмана, благодаря которому в тот памятный уикенд решилась наша судьба. От прочего движимого и недвижимого имущества Сара отказалась в пользу Вальтера, после чего он, как и подобает мудрому владыке могущественной империи, посчитал, что лучше пожертвовать одной, пускай и важной провинцией, сохранив при этом остальные земли и княжества. Когда все формальности были улажены и мы оба освободились от наших обязательств — личных и профессиональных, — мы с Сарой вступили в законный брак, что и было засвидетельствовано мировым судьей, который, как выяснилось, приходился троюродным племянником моей бабушке. На церемонии, состоявшейся в здании муниципалитета, Сара была в черном атласном жакете. Я считал это плохим предзнаменованием, но поскольку речь шла о моей четвертой свадьбе, вряд ли вообще стоило говорить о каких-либо предзнаменованиях.

В течение полутора лет, прошедших с того памятного уикенда, когда ветер разметал моих «Вундеркиндов» на заднем дворе магазина спортивных товаров мистера Кравника, я не мог написать ни одной строчки. Я собрал уцелевшие остатки рукописи: черновики, сюжетные планы и разрозненные страницы с отдельными абзацами, которые собирался вставить в текст, сложил в большую картонную коробку и задвинул под кровать. У меня в голове воцарился хаос, к тому же я не очень хорошо видел левым глазом, возможно, поэтому мне потребовался достаточно долгий период, чтобы вновь обрести душевное равновесие и способность внятно излагать свои мысли на бумаге.

Я познакомился с одним питсбургским нотариусом, у которого пару лет назад были проблемы с наркотиками, и узнал, что адвокат, занимавшийся моим разводом, также сумел избавиться от пристрастия к марихуане. Следуя примеру этих милых людей, я приложил все усилия, чтобы стать хорошим мужем для Сары и достойным отцом нашему сыну. Саре предложили пост проректора по учебной работе в колледже Коксли, ей удалось договориться с деканом факультета английской литературы, — того самого факультета, которому Альберт Ветч отдал большую часть своей жизни, — и меня взяли преподавателем на неполный рабочий день. Мы переехали в маленький городок, затерянный среди холмов Западной Пенсильвании, с его приземистыми каменными домишками цвета опавшей листвы и неоновыми вывесками, которые в долгие морозные ночи горят особенно ярко, так ярко, что на них невозможно смотреть. Мы сняли дом примерно в двух кварталах от Пикман-стрит, где до сих пор благополучно существует отель «Макклиланд». А потом, в одно воскресное утро, недели через две после нашего переезда, я достал из-под кровати большую картонную коробку и похоронил ее под кустом глицинии на заднем дворе нашего дома.

Я сажусь за рабочий стол рано утром, пока мальчик спит, и днем, если мне не надо идти в колледж; иногда я пишу вечером, когда возвращаюсь из «Алиби-таверн»: в те дни, когда меня посещает нечто вроде творческого кризиса, я люблю провести пару часов возле стойки бара. Кроме того, вечером во вторник, после того как схлынет поток посетителей, вы также можете застать меня в «Алиби». Вы без труда узнаете подслеповатого минотавра в вельветовом пиджаке, который сидит в дальнем углу бара возле музыкального автомата с кружкой «Айрен сити лайт»: он пьет его, руководствуясь исключительно соображениями медицинского порядка, как средство, способствующее восстановлению душевного равновесия. Если вы присядете на соседний стул и просидите там достаточно долго, вполне возможно, вам удастся завести с ним разговор и он обмолвится, что в настоящий момент пишет книгу об истории бейсбола, или масштабный роман о Гражданской войне, или усердно работает над сценарием под названием «Сестра тьмы», в основе которого лежат рассказы другого неизвестного литератора, некогда жившего в этом городе и писавшего под псевдонимом Август Ван Зорн. Обычно рядом с ним сидят двое или трое молодых людей — его студенты, полные надежд вундеркинды, чьи сердца сжимаются от восторга и благоговейного страха при мысли о тех блистательных романах, которые, как они верят, им суждено написать. В свое время он был знаком со многими знаменитыми писателями. Он любит рассказывать своим юным спутникам разные забавные и поучительные истории о том, как неизлечимая болезнь, которой страдают все настоящие писатели, неизбежно отражается на судьбе их героев. Молодые люди внимательно слушают своего учителя, некоторые даже отправляются в библиотеку колледжа и, отыскав на полке одну из его книг, присаживаются на корточки возле стеллажа и торопливо перелистывают страницы в поисках эпизодов, похожих на правду.