Выродок (Время Нергала)

Н. Б. открыл дверцу, уселся за руль. Когда его заложники, они же будущие жертвы, сели, ОН отъехал от дома на несколько кварталов и остановился.

— Посмотрим, посмотрим, — пробормотал ОН.

Вскоре мимо них промчались две машины и милицейский фургон. Кортеж остановился возле дома, из которого они только что вышли. Из фургона выскочили омоновцы в масках, с автоматами. Из легковушек тоже вышли люди в камуфляже. Отряд устремился на штурм.

Н. Б. тронулся с места и сказал:

— Ну вот, приступаем к решающей фазе. Они выехали почти к самому Петергофскому шоссе. Остановились у кромки тротуара. Со стороны города то и дело проносились машины. Две красные «девятки» остановились на шоссе.

Из одной вышел человек, как-то беспомощно, боязливо остановился. Прошел несколько шагов и рванулся назад. Чья-то сильная рука оттолкнула его, и машина отъехала. Человек медленно пошел вперед по шоссе, постоянно оглядываясь.

Во второй машине сидели снайперы. Операция по ликвидации была для них делом привычным. Они были уверены в себе ив своем оружии. Они получили приказ отпустить объект как можно дальше, но не терять его из вида. Выйти из машины, перейти ближе к домам выбрать и занять позиции. Если объект исчезнет из поля зрения, переменить позицию, но огонь не открывать, пока к объекту не подойдет неизвестный. После этого, получив приказ по рации, открыть огонь на поражение обоих объектов.

Между тем Голованов, чувствуя, как смертельный страх парализует его все сильнее, думал только о том, чтобы как можно быстрее вернуться в тюремную камеру. Там, конечно, тоже далеко не сахар, и вставать каждый день раком у параши, чтобы все обитатели камеры получили удовлетворение перед завтраком, не слишком веселое занятие. Но сейчас он готов был пропустить через себя, вернее подставить свою задницу всей тюрьме, только бы не чувствовать леденящего ужаса, сознавая свою полную беспомощность и одиночество, только бы не ощущать неминуемое приближение чего-то настолько страшного, что даже пуля в затылок во время расстрела может показаться счастливым избавлением.

Н. Б. внимательно следил за всем, что происходит на шоссе. Видел, как жертва начала удаляться от машин, видел, как из второй машины выскочили люди, и отметил, где остался каждый из них. Вот когда ОН начинал чувствовать себя диким львом, выслеживающим добычу. Вот когда все в НЕМ сладостно напряглось! Теперь ОН действительно стал Нергалом. Всемогущим но и предельно собранным и осторожным. Хищник не может упустить жертву.

На заднем сидении застонал пленник. ОН чуть дернул головой.

Сейчас ничто не должно отвлекать Льва — Нергала от охоты.

— Заткни ему пасть! — глухо сказал ОН. Журналист, будто сам участвовал в охоте, понимал состояние Н. Б. Он взял с пола машины какую-то ветошь и наглухо забил ее в рот пленнику. Потом из опасения, что пленник может попытаться выскочить из машины и их просто расстреляют омоновцы, дотянулся до бардачка, пошарил в нем, нашел какую-то бечевку и перевязал кисти рук человека, которого не знал доселе, но который мог угрожать неосторожным поведением его собственной жизни. Если бы Любомудров сейчас был способен рассуждать, он бы несомненно осудил себя, назвал бы подлецом, а то, может, и как-нибудь похлеще. Но он был парализован чужой волей, волей зверя, выслеживающего добычу, волей Нергала, внушившего ему такой животный страх за свою жизнь, что он по крайней мере на некоторое время потерял всякую способность здраво мыслить.

Одинокий человек на шоссе остановился как бы в раздумье и, повернув, пошел к домам, решив, очевидно, что там ему будет безопаснее.

Тимохин с Успенским, сидевшие в третьей машине, невдалеке от дома, куда ушли бойцы группы захвата, слушали переговоры по рации и рассматривали окрестности в бинокль.

— ОН должен быть где-то рядом, — сказал генерал. — ОН, как зверь, будет сидеть в засаде до последнего момента.

Бойцы из дома доложили, что в квартире никого нет, дверь открыта.

— Оставайтесь пока на месте, — приказал Тимохин, зная любовь Выродка к сюрпризам и стремясь избежать их.

Они стали рассматривать машины, припаркованные к домам. Все увидеть было невозможно. Многие перекрывали обзор, стоя впритык друг за другом. Очевидно, поэтому они не смогли разглядеть скромный старенький «москвич» с тремя пассажирами, стоявший среди других машин. Тем более что и здесь оба аса сыска дали очередную промашку чисто психологического характера. Они привыкли к стереотипу: Выродок, как правило, угоняет хорошие скоростные машины и брезгует старыми и маломощными.

Одинокая фигурка человека медленно приближалась. Все в Н. Б. напряглось до предела. Жертва рядом! Достаточно двух прыжков, чтобы настичь ее и перегрызть горло.

«НЕ ТОРОПИСЬ!

ИСПОЛЬЗУЙ ТВОИ ДРУГИЕ ЖЕРТВЫ! СЕГОДНЯ ДЕНЬ НАШЕГО ТОРЖЕСТВА!»

Любомудров оглянулся. Ему показалось, что кто-то рядом что-то сказал. Но откуда ему было знать, что это говорит сам Нергал!

Жертва была уже рядом. Что произошло дальше, каждый из свидетелей описывал по-своему.

Стрелки вдруг увидели, что из припаркованного «москвича» вышли три человека. Они окружили объект, и снайперы замерли. Но приказа открывать огонь не было.

Успенский и Тимохин увидели ЕГО, журналиста и кого-то третьего с кляпом во рту. ОН схватил доктора, журналист поднес к его лицу какую-то тряпку, а третий вдруг бросился бежать. Журналист загораживал поле обстрела. Объект закрывал собой Выродка. Тут же ОН с жертвой и с журналистом оказались в машине.

Когда «москвич» рванул с места, Тимохин в бешенстве крикнул.

— Огонь!

Стрелки сделали всего по выстрелу. Беглец с кляпом во рту упал. Другие пули попали в уносящийся «москвич», но машина, очевидно, осталась неповрежденной. Успенский успел крикнуть:

— Отставить! По машинам! Бойцы вскочили в свой фургон, оперативники — в «девятки», и гонка началась.

По дороге Тимохин в ярости, не помня себя, кричал:

— Ну почему отставить, почему? Мы бы их, как курят, перестреляли, машина бы уже сейчас догорала в кустах. Ну почему?

— Там Любомудров был! Его-то за что стрелять?

— Так он же заодно с Выродком был, ты же видел!

— Это неизвестно. Тем более, этот самый журналист всю жизнь за Выродком охотится. К тому же еще один неизвестный проявился. Интересно, зачем он Выродку понадобился?

— Зачем? Зачем? Во-первых, еще над одним поизгаляться захотелось. А во-вторых, три живых щита, оно всегда лучше, чем два. Я к нему «скорую» вызываю! Алло! «Скорая»! Алло, мать вашу! Человека подстрелили… — Тимохин назвал адрес и продолжал мрачно: — Одна жертва есть, скоро бойня будет…

— Погоди ты каркать, — сердито сказал генерал, сам еще не отошедший от неудачи. — Может, еще догоним!

— Может, этот придурочный писатель догадается на ходу выскочить? — почти жалобно сказал Тимохин. — Мы бы тогда…

— Что ему, жить надоело? Пока заложник, а выскочит, будет труп!

«Москвич» получил солидную фору. Но, несмотря на это, мощные машины преследователей постепенно настигали его. Нергал был уверен, что сумеет уйти от людей в форме. А если они ЕГО нагонят, Нергал проявит себя в полную силу. Впереди показались дома Петергофа. На улицах города преследователи сбавили скорость, а Нергал, ведомый своим мощным импульсом хищника, лавируя меж домами, скоро вырвался на оперативный простор, и пока потерявшие «москвич» из виду омоновцы метались по улицам, ОН уже через, пару минут был на месте, которое наметил с самого начала.

Ворота психоневрологического интерната были открыты. «Москвич» ворвался на территорию, крутанулся по небольшому дворику и остановился у двухэтажного корпуса.

Выскочив из машины, Нергал стащил с заднего сиденья доктора, встряхнул его, поставил на землю, другой рукой взял журналиста и, сделав пару шагов, втолкнул обоих в двери здания, войдя за ними следом.

Остолбеневшая было при виде странных гостей нянечка, бросилась к ним.

— Вы что это, граждане? Сюда нельзя! Вы к кому?

— Где у вас операционная? Показывай быстрее, старая грымза!

— Я вот тебе покажу операционную! — возмутилась нянечка. — Врываются сюда всякие! У нас здесь интернат для тяжелых…

К нянечке на помощь спешили сестры.

Нергал начал свирепеть.

— Я. кажется, ясно сказал, покажите операционную! Быстро! — Для большей убедительности ОН легко толкнул возмущенную нянечку на стенку. Та ударилась затылком с такой силой, что раздался треск, похожий на звук расколовшегося арбуза. Лицо старухи залилось кровью, она мешком свалилась на пол. Сестрички прыснули врассыпную, но ОН успел схватить одну из них за руку. Она взвизгнула от боли.

— Веди, дура! Ничего тебе не будет! Из палат стали появляться головы любопытствующих стариков и старух.

— На втором этаже, — заикаясь, проговорила сестра. — Вон там лестница.

ОН решительно пошел вперед, придерживая за шиворот доктора.

Любомудров сделал последнюю попытку. Он отстал и хотел уже выскочить за дверь во двор, но ОН мгновенно развернулся и швырнул журналиста вперед сословами:

— Не забывайся, заложничек!

— Они поднялись на второй этаж, здесь быстро нашли операционную. Нергал оставил в ней своих «спутников», вышел в коридор навстречу двум врачам, которым сообщили о происшествии.

— В чем дело, товарищ?.. — начала дама средних лет. — Я заведующая отделением. У нас большинство больных престарелые, лежачие. Им нельзя волноваться.

Нергап все это выслушал, потом сказал:

— Я — Нергал, может, слышали. Я беру в заложники весь ваш корпус. Здесь, в операционной, буду я с моими… товарищами. Подробности вам расскажут омоновцы и штурмовики, что сейчас подъезжают к интернату. Мне нужен телефон.

— Он в операционной есть, — сказала ошарашенная и напуганная женщина.

— Вот и отлично. Меня никто не должен тревожить. Можете сказать милиции, что я буду рвать на части по очереди ваших стариков и выбрасывать куски тел во двор, если они осмелятся штурмовать и попробуют помешать выполнить всю программу. А сейчас выйдете, спросите генерала Успенского или Тимохина, передадите мои слова. И еще скажите, пусть позвонят в операционную. Мне нужно с ними лично переговорить.

Врач пошла вниз. ОН вошел в операционную. Доктор мешком сидел на стуле. Любомудров стоял у окна. Н. Б. снова вышел в коридор. Напряжение, не покидавшее ЕГО все это время, как будто превратило все тело в единый принимающий чужие волны агрегат. Мозг, как компьютер, просчитывал ситуации. ОН был уверен, что штурмовать они пока не решатся. ОН успеет совершить задуманное. Для этого ЕМУ нужно несколько часов. Уже почти стемнело. Нужно было как можно спокойнее поговорить с начальством по телефону, усыпить их бдительность. Но прежде надо максимально затруднить им прорыв в здание.

ОН стремительно сбежал по лестнице на первый этаж. Старуха нянечка все еще лежала у стены на попу. ОН двумя прыжками подскочил к ней, открутил голову и, как мяч, выкатил во двор, как раз под ноги возвращавшейся врачихи. Та дико закричала. ОН с удовлетворением чувствовал все большие перемены в себе. ОН уже не мог различить человека от хищника, от Бога Нергала. Теперь ОН мог действовать только как Нергал, Лев в оболочке человеческого тела. Стоя чуть сбоку от дверей, ОН ждал, наклонившись вперед, готовый к прыжку.

Дверь распахнулась, в нее осторожно стал входить человек. ОН не стал ждать, не стал разбираться, кто это: врач, служащий или омоновец. ОН прыгнул, втащил человека в коридор и тут же методично и быстро стал разделывать его. Потом выбросил части тела во двор. Одновременно закричал:

— Генерал, ты слышишь меня? Если вы попытаетесь войти сюда до утра, я уничтожу всех здешних хроников! Понял? Во дворе молчали.

ОН закрыл входную дверь на засов, потом открыл дверь ближайшей палаты. Вошел, осмотрелся и, аккуратно подняв с кровати, ближайшей к нему, бабульку, словно невесомый груз, понес ее к входным дверям. Здесь ОН уложил ее на пол вместе с матрацем и одеялом. Потом точно так же принес еще трех старушек, положил их рядом с первой, окончательно заблокировав дверь. Этого ЕМУ показалось мало, и ОН аккуратно положил по старухе на каждый подоконник первого этажа. Ниши окон были широкими, и старухи лежали в них, как в люльках. Сестры, сбившись стайкой, с ужасом взирали на все это. ОН подошел к ним и сказал:

— Не сметь трогать бабулек! А лучше пошли со мной наверх!

Сестры послушно потрусили по лестнице.

Успенский сидел в машине молча. Тимохин ругался. Омоновцы заняли соседние корпуса.

Перед входом в корпус, занятый Выродком, валялись ошметья тела. Уже было почти совсем темно, но на сером асфальте видны были темные лужи крови.

— Надо штурмовать! — сказал наконец Тимохин.

— Надо, — ответил генерал. — Но чего это будет стоить? Ладно, омоновцы. Солдатам сама судьба велит рисковать. А эти бедняги бессловесные, что лежат в палатах, чем виноваты?

— Ну а что ты предлагаешь, что? Оставить этого Выродка хозяйничать здесь? А мы будем смотреть, как он из людей фарш делает?

— Погоди, не кипятись. Я уверен, у НЕГО есть какой-то план и просто так рвать стариков и старух ОН не станет. Только разве что для нашего устрашения или если вынудим. Кстати, пошли людей, пусть вместе с санитарами уберут с асфальта останки. У него огнестрельного оружия нет, так что это безопасно. А пока не грех было бы побеседовать с этой сволочью. Какой там телефон-то, в смысле, какой номер в операционной? Тебе врачиха вроде сказала.

Тимохин продиктовал номер операционной.

Позвонить Успенский не успел. Телефон в машине звякнул.

— Успенский. Слушаю!

Говорил командир отряда. Он доложил, что других подходов к корпусу Выродка нет, но можно легко забросить в окна операционной пару «черемух» и затем штурмовать.

— Отставить пока. ОН успеет сотню людей изуродовать, пока мы туда попадем.

— Тут мне из ЕГО корпуса сестра-хозяйка звонила, — продолжал командир. Говорит, ОН выносит из палат лежачих и закладывает ими окна. Там стены старые, подоконники широкие. так ОН их штабелями друг на друга кладет. А те только кричат да плачут. Даже двинуться не могут. Дверь внизу уже заложил. Так что если штурмовать, то…

— Ясно, Лепихин. Немного подождем. Жди команды!

— Есть, товарищ подполковник. Успенский с Тимохиным перешли в кабинет главного врача. Здесь генерал набрал номер телефона операционной.

Нергал поднял трубку.

— Внимательно слушай меня, генерал! Сегодня ночью хозяин в здешних местах Я. Можешь называть меня как хочешь. Но Я чувствую и ощущаю себя великим Неведомым людям Богом Нергалом. Сегодня моя ночь! Предчувствие радости и наслаждения своим могуществом наполняет меня. Не смейте мешать мне, что бы ни происходило! Смотри! Ты видишь, генерал, появилась Луна. Я буду купаться в ее лучах и казнить грязных, ничтожных, вырождающихся людишек. Журналист останется со мной! Он будет первой жертвой, если ты осмелишься помешать мне! Я не хочу этого! Мне нужно, чтобы журналист написал обо мне правду. Утром вызовешь сюда газетчиков и телевизионщиков. Они тоже должны знать правду. Сегодня моя ночь, завтра будет утро моего торжества, утро, когда Нергал отпразднует свою окончательную победу! Завтра вы все погибнете, и ты, генерал, будешь в числе моих жертв первым. Ты до сих пор ухитрялся уходить от меня, хотя Нергал давно уже требовал твое тело. Ты не только оскорбил меня, ты оскорбил Великого Бога, осквернил Святилище, отобрал у меня его. Ты ведь знаешь, что должен умереть! Но это все утром. Сейчас готовься к смерти, которая поставит достойную точку в твоей ничтожной жизни.

— Отпусти стариков, Н. Б., - сказал генерал. — Дай возможность их вынести из корпуса. Если хочешь, я готов заменить их.

— Не сегодня, генерал! Этой ночью никто не выйдет отсюда. Зови газетчиков! Любомудров скоро приготовит лучший материал в своей жизни! Он передаст его по телефону, а после этого мы продолжим наши разговоры! — Нергал положил трубку.

Начиналась ЕГО ночь! Сегодня должно было не просто совершиться очередное Жертвоприношение. Сегодня огромное количество людей должны были увидеть божественную сущность ЕГО как истинного художника абсолютной истины — СМЕРТИ!

Получая сам великое наслаждение, ОН продемонстрирует и докажет всем, что ЕГО действия не безумны, как они считают, но правомерны и что некоторые из них, ИЗБРАННЫЕ тоже, могут получать такое же наслаждение, как и ОН сам.

Это будет очередной, а может быть, и решающий шаг к Великой цели! Миллионы людей увидят, узнают, что ожидает их всех — и содрогнутся, и одновременно насладятся увиденным, предвкушая и свой скорый конец.

Они ждут этого, они хотят, в глубине души все они сладостно стремятся к Приобщению к Смерти! Так пусть получат!

В палатах оставалось несколько посетителей. На втором этаже в конце коридора в шестой сидел Александр Варюхин, пришедший к отцу. Он принес ему фрукты, конфеты и переживал, что батя ничего не хочет есть. Саша как раз уговаривал отца съесть хотя бы мандаринчик, когда в корпус ворвался Выродок. Варюхин не очень испугался. Он, конечно, читал в газетах и слышал от ребят на заводе о маньяке-убийце, но удивлялся, как это молодые здоровые омоновцы не могут справиться с одним человеком. Самому Александру не раз приходилось по пьяни участвовать в драках и бил он, по признаниям приятелей, крепко. Поэтому, когда в корпусе начался шум, поднялась паника, Варюхин-младший решил посидеть в палате у отца и в случае чего защитить стариков, а заодно и Выродка «привести в чувство».

В третьей палате задержалась на свою беду сестра больной Анны Александровны Шипко, Нина Александровна.

Младшая, которой было 73 года, в кои-то веки собралась навестить старшую восьмидесятилетнюю, а тут — страх Божий! Выродок пожаловал! Как в коридорах начались крики да стоны, Нина Александровна не знала, куда деваться, где спастись, но сообразила, легла на свободную койку, укрылась больничным одеялом с головой. Теперь она лежала, ее сильно знобило от страха и неизвестности, она старалась плотнее закутаться в одеяло, но слух помимо воли улавливал каждый шорох за дверью палаты, в коридоре.

Из четвертой палаты не успели уйти две женщины. Сейчас они сели рядышком, крепко взялись за руки, словно лучшие подруги, и, цепенея от ужаса, время от времени пытались подбодрить друг друга, шепотом комментируя происходящее и уверяя самих себя, что убийце до них, конечно же, нет никакого дела, и скоро всё кончится.

В корпусе вдруг наступила тишина, которой не бывало здесь даже в 2–3 часа ночи, когда спят не только больные, но и сестры располагаются на отдых.

Были в палатах несколько стариков и старух, у которых временный период просветления наступил, на их беду, именно в эту ночь.

Они лежали, мучились бессонницей и понимали, что вокруг происходит что-то страшное. Вернувшееся сознание подсказывало им, что тишина, царившая вокруг, неестественна. Они хотели позвать на помощь, но инстинкт самосохранения подсказывал им, что сейчас нельзя этого делать. И они лежали молча, вслушиваясь в тишину.

Старик Васильев, навестить которого приехала да не успела уехать дочь Люба, время от времени тихонечко, шепотом спрашивал у гостьи:

— Так что, бандиты к нам пожаловали, что ли?

— Спи папа, спи, — отвечала так же шепотом Люба. — Там кто-то кричал, что пришел Нергал. Это тот сумасшедший маньяк… Ты спи. Он нас не тронет. — Люба говорила, а сама вся сжалась от ужаса: «Тот самый! Выродок!»

— Так он сумасшедший, — не унимался старик. — А здесь все сумасшедшие. Смотри! Мы же все такие… А ты бы уезжала! У тебя ведь дела, семья.

— Уеду, папа, уеду, — говорила Люба, напряженно прислушивалась и все думала: «Как убежать, как отсюда вырваться?! Я-то ни при чем. Они старики, а мне надо убежать. Они и не понимают, что к чему. Я-то здесь при чем?»

В коридоре скрипнула половица. Люба вздрогнула: «Боже, как страшно! Кто-то идет! Это не ОН! У НЕГО шаги тяжелые».

Скрип повторился. Полы в корпусе старые, дощатые. Каждый шаг слышно. Кто-то крадучись шел по коридору. Остановился у дверей палаты. Сердце у Любы Подпрыгнуло к горлу, опустилось и бешено заколотилось. «Что делать, что делать? В окно прыгать? Боже, что делать?»

— Ты куда это пошла, милашка? — вдруг послышался голос.

— Я никуда, — ответил тонкий испуганный голосок. — Я в туалет.

— Успеешь. Пока подойди ко мне!

Слышен скрип половиц, шаги, сдавленный крик. Снова тишина.

«Господи, если ты есть, ну спаси меня! Я ведь ни в чем не виновата! Господи!»

В коридоре снова послышались шаги. Тяжелые, решительные. ОН. «Господи, все, конец! Господи!»

В палату вошел Выродок, осмотрелся взял под мышки двух стариков и, не обращая внимания на Васильева с посетительницей, вышел. Люба посидела, посидела и зарыдала вдруг глухо, истерично. Старик Васильев просто закрыл глаза…

В коридоре опять шаги. Люба снова затихла, напряглась вся, уже и молиться не может Господу, в которого не верит. Шаги ближе, ближе… Мимо… В соседнюю палату. Вот хлопнула дверь. Вышел. Опять шаги в другую сторону… «Еще кого-нибудь понес», — непроизвольно подумала Люба.

Вдруг опять ЕГО голос:

— Ну-ка сестричка подойди! Ты мне нужна!

Опять скрип половиц, быстрые шажки, хлопанье дверей, сдавленный то ли крик, то ли стон.

В ординаторской пожилая сестра Анна Ильинична, стоя на коленях в углу, где должна была бы висеть икона, закрыв глаза и опустив голову, исступленно молилась.

Молоденькая сестричка, недавно пришедшая сюда из медучилища, зарылась лицом в подушку на смотровой лежанке. В голове одно: «Не меня, не меня! Не надо меня!»

Тяжелые шаги.

«Не надо! Не меня!»

Кто-то грубо взял ее за руку.

— А ты чего в подушку уткнулась? Мне третья сестра нужна!

Дежурная ночная нянечка сидела в комнате сестры-хозяйки. В ней все застыло. Ей казалось, что сидит она так уже многие годы, хотя прошло всего, может, 15, может, 20 минут. Она окаменела и ждала… ОН вошел. Она встала. ОН осмотрел комнатку и вышел. Нянечка постояла, постояла и рухнула. На руках у НЕГО и на лице была кровь…

В сестринской сидели санитары. Они зашли, потому что заведующая велела им отнести пару жмуриков в морг, а потом за услуги обещала накапать спирту. Вот они и ждали… ОН вошел, оценивающе посмотрел на них. Здоровые мужики! Ростом с НЕГО самого.

— Тебе чего, друг? — спросил один.

— Да так, — ответил ОН. Подошел и вдруг шарахнул их головами друг о друга, потом кулаком добил и за шиворот одного за другим перетащил в операционную.

Люба сидела в первой палате, ближе всех к операционной. Она уже не могла ни думать, ни говорить. Все прислушивалась к тому, что происходит в коридоре.

Вот опять ОН прошел. Дальше, видно, в самый конец коридора. Там шестая палата… Вдруг Люба услышала шум, возню потом то ли крикнул, то ли всхлипнул кто-то… Возвращается… Тяжело идет… У самых дверей остановился, что-то грохнулось на пол. Еще кого-то убил… Бормочет… Люба вслушивалась, мучаясь страхом, вдруг про нее вспомнит?.. Нет, вроде говорит свое что-то… «Здоровый мужик… Такие Нергалу нужны… А змею Нергал тебе подарит… Змея каждому нужна… Тем более такому здоровенному… Рука как у Нергала…» Замолчал… Крякнул, видно, тело поднял и дальше, в операционную… «Ох, да что же ОН еще задумал? Куда теперь пойдет?»

Но в коридоре опять стало тихо…

Великое действо должно быть прежде всего обставлено соответствующими декорациями.

ЕГО слегка лихорадило от возбуждения и восторга. ОН несколько раз ловил себя на том, что начинает суетиться, стремясь как можно скорее подготовить сцену. Суетливость не пристала Богу. ОН стал действовать более спокойно, хотя внутреннее напряжение все время росло и подталкивало: быстрее! быстрее!

Сначала ОН перенес в операционную нескольких стариков и старух. ОН усадил их вдоль стен так, чтобы они, облокачиваясь друг на друга, могли сидеть и таким образом лучше видеть все, что будет происходить в зале.

Некоторые из них были настолько немощны, что падали на пол. В конце концов ОН перестал обращать на упавших внимание. Зрителей было достаточно.

После этого ОН усадил на высокий табурет журналиста и крепко привязал его к трубе парового отопления.

Следующими были сестры. В операционной было три окна. ОН вводил в зал сестер поодиночке, одним взмахом скальпеля перерезал им горло, с наслаждением вдыхая запах свежей крови. Потом отгрызал им соски с упругих прекрасных грудей, едва сдерживая при этом оргазм. От этого усилия — удержаться от извержения спермы — ОН получал еще большее наслаждение.

Полностью раздев жертву, ОН надевал на нее белый халат и подвешивал за руки к трубе, проходящей под потолком, так, чтобы тело висело в проеме окна.

Скоро в операционной, залитой кровью, на окнах висели существа, в свете луны казавшиеся какими-то неземными, чудовищными и вместе с тем призрачными созданиями.

Наконец ОН вышел в коридор и потребовал у сжавшихся от страха нянечек принести свечи, как можно больше свечей, все, какие найдутся. В интернате действительно были свечи. Их закупали на всякий случай, поскольку частенько бывало, что электричество отключали.

Свечи ОН расставил в беспорядке по всему залу, и обычная операционная превратилась в сумрачный подвал, потолки опустились, стали сводчатыми, покрылись непонятными разводами, похожими на древнюю плесень. Огромные тени плясали по стенам. В окна сквозь белые халаты сестер просачивался рассеянный лунный свет.

Любомудров пытался закрывать глаза, чтобы, открыв их, убедиться, что все это не кошмар, который ему привиделся, что он действительно стал свидетелем грандиозного и чудовищного зрелища, воплощенного в жизнь тем, кого он так искал и в безумный мир которого пытался проникнуть.

Успенский и Тимохин сидели в корпусе напротив и силились понять, что происходит в операционной.

Сначала они отдали приказ снайперам стрелять по НЕМУ, когда совсем стемнеет и в операционной загорится свет.

Но вскоре стрелки доложили, что в проемах окон висят человеческие фигуры. Скорее всего женщины, Живы они или нет, сказать трудно, поскольку явно не похожи на повешенных, скорее распяты, подвешены за руки за что-то под потолком. И самое главное, окна теперь загорожены, свет погашен, и они не могут стрелять.

— Свет-то там есть, — сказал Тимохин, но какой-то странный.

— Свечи, ублюдок, зажег, — сказал Успенский. — ОН же, сволочь, не просто убивает, ОН ритуальное действо совершает.

— Давайте я влезу по трубе водосточной, доберусь по карнизу до окна и пристрелю ЕГО, — предложил один из бойцов. — Что же ОН так и будет убивать, а мы сиди и жди, когда всех перебьет?

— Всех убивать ОН не будет, — возразил Успенский. — Все ЕМУ не нужны.

— Ну, спасибо, утешил, — сказал Тимохин. — Ты хоть понимаешь, что здесь происходит? Один-единственный подонок, маньяк, садист угрожает жизни сотне людей! А мы сидим! И ждем, когда этот ублюдок позвонит и скажет: «Все, дяди дорогие! Я наубивался! Спасибо, очень вами доволен!»

— Что ты предлагаешь, Тимохин? Я на все соглашусь.

— Попробуйте и впрямь по водосточной трубе. Двое! — приказал Тимохин. — А вы четверо попытайтесь открыть окна на первом этаже. Только осторожно, старичков не покалечьте!

Бойцы побежали к корпусу. Успенский устало и безнадежно подумал, что все это зря, и самое страшное ждет всех впереди.

На улице послышался рокот мотора подъехавшей машины.

В комнату вошли трое молодых людей с фотоаппаратами.

— Мы из трех газет Питера, — сказал один из них. — Скоро здесь будет толпа нашей братии. И телевизионщики собирались. Наверное, уже выехали.

— Ну-ну, — безразлично сказал Успенский. — Располагайтесь.

— А что происходит? — спросил самый юный и, смутившись, представился: Юрий Никонов, «Свободная газета».

— Пока ничего не происходит, — угрюмо ответил Тимохин. — ОН там, мы здесь.

— А штурм?

Ответить ему никто не успел. Из дома напротив раздался звериный рев, тут же на асфальт шмякнулось что-то мягкое. Спустя короткое время рев повторился, и второе тело упало с глухим стуком на асфальт дворика.

— Нергал свои обещания держит, — закричал ОН из операционной. — Держите! Из окна вылетели сначала одна, затем вторая рука, потом ОН швырнул далеко на середину двора обезглавленное тело одного из пациентов интерната.

Тут же в корпусе раздались выстрелы.

Бледный от отчаяния, осунувшийся Тимохин с надеждой встал, подошел к окну.

Но выстрелов было сделано только три. После этого из окон второго этажа вылетели один за другим два обезглавленных трупа. Еще двое бойцов с перекошенными от страха лицами влетели в дом.

— Во дает! — не без тени восхищения заметил корреспондент газеты «Напряженное время».

Тимохин посмотрел на него с отвращением и спросил у бойцов:

— Как же так? Вы же у меня отборные?

— ОН нас ждал внизу, — немного заикаясь, ответил парень. — Или их там несколько, — добавил он. — Мы только влезли, ОН накинулся, ребята еще выстрелить успели, только не знаю, попали или нет, а ОН тут же двоих разорвал. Уже на нас нацелился, но мы успели назад спрыгнуть.

— Да ведь ОН же в это время наверху был, — сказал Тимохин.

— А оказался внизу, — закончил за бойца Успенский.

— Ладно, я думаю, скоро конец! — добавил генерал.

— Вряд ли, — усомнился Тимохин. И как бы в подтверждение его слов из корпуса напротив донесся снова крик, который смешался с рычанием и каким-то победным уханьем.

В операционной, залитой кровью, журналист, привязанный к стулу, временами терял сознание. Очнувшись в очередной раз, он смотрел мутными, почти ничего не видящими глазами на Нергала, пляшущего по операционной, на стариков, часть из которых уснули, видно, от слабости и невозможности воспринимать окружающее, а часть довольно бодро смотрела, вроде даже с интересом…

Пляшущие тени на стенах, фигуры мертвых сестер, распростертые полы белых халатов, словно ангельские крылья, кровь, залившая пол, — все казалось настолько нереальным, что Любомудрову постепенно стало казаться, что это он виновник всего, что происходило вокруг. И не только виновник, но и главное действующее лицо.

Нергал, весь покрытый кровью, но со светящимся, как показалось журналисту, лицом, развевающейся огромной рыжей гривой, сверкающими глазами подошел к нему и сказал:

— Давай, журналист! Теперь твоя очередь! Любомудров непонимающе посмотрел на него. А Нергал отвязал его от стула и подвел к телефону.

— Звони, журналист, передавай свою информацию и будем переходить к последнему акту. Жертва ждет Нергала!

Любомудров непослушными пальцами набрал номер.

Когда ему ответил Тимохин, он все еще неуверенно, как бы не веря, что это он сейчас будет говорить, произнес:

— Дайте к телефону кого-нибудь из корреспондентов. — И вдруг словно что-то прорвалось в нем, он яростно закричал: — Вы слышите меня? Вы хотите знать, что здесь происходит? А что в мире происходит вокруг вас вы знать не хотите? Так слушайте, мой материал должен быть опубликован во всех газетах мира. Заголовок «Время Нергала». Диктую. — И он стал с яростью, но вполне отчетливо говорить. Они там должны услышать его боль, его бешенство, его отчаяние.

— Записываете? Итак, вот ОН, Нергал! Неведомый Бог. Человек с телом льва! ОН снял с себя всю одежду! Тело ЕГО — переплетение мышц. — Журналист почти кричал. — На плече татуировка. Это стилизованное изображение змеи. ОН считает ее своим символом. ОН родился в день, когда Луна находилась в созвездии Змеи! ОН подходит к жертвеннику. Это раньше был операционный стол. Теперь — жертвенник Богу Нергалу. Жертва распластана на жертвеннике. Перед Нергалом зрители. Они восхищены. Желтые пергаментные лица безумных стариков и старух мерцают, то погружаясь во мрак, то вспыхивая багровым отраженным светом свечей. Многие из этих немощных безумцев, казалось, давно уже потерявших себя и не понимавших, где они находятся, сейчас вдруг оживают, как будто запах крови и ужаса вдохнул в них новую жизнь. Глаза многих из них, потухшие для родственников и друзей, вдруг ожили, в них появилось любопытство, интерес и даже вроде бы веселье и жажда жизни.

По стенам мечутся тени. Свечи пылают, как факелы!

— У него что, крыша поехала? — спросил Тимохин у генерала.

Оба слушали напряженно и вместе с тем недоверчиво. Журналист не просто диктовал репортаж, он будто выплевывал из себя что-то омерзительное, что должно было привести в ужас и вызвать отвращение у слушателей.

— Он на грани! — ответил Успенский. — До конца, боюсь, ему не выдержать. Что-то произойдет. Да и не мудрено. И помочь ему мы не можем…

— …Нергал наклоняется над жертвой. ОН целует ее и… — Журналист поперхнулся. Раздался дикий крик. Его услышали все. Кто побледнел, кто закрыл лицо руками… После паузы Любомудров с прежней яростью но одновременно, похоже, со слезами в голосе продолжал: — Нергал поцеловал свою жертву и по очереди выплюнул на пол отгрызенные губы. Сначала одну, потом вторую… Нергал поднимает скальпель и вспарывает живот жертве. ЕГО глаза сверкают от счастья и ярости. Вы слышите ЕГО слова? ОН говорит: «Нет, рано еще тебе подыхать. Нужно, чтобы ты увидел свое нутро». ОН поднимает жертве голову и говорит: «Посмотри на свои кишки! Видишь, как они омерзительны? Это для тебя! Для меня вид их прекрасен!»

Теперь ОН подходит к жертве сзади и руками раздирает ягодицы. Жертва уже не может кричать. Только хрипит. Одной рукой ОН берется за мошонку, другой вводит свой член в разрыв ануса и работает им словно поршнем! Это… это… не могу! Это не просто отвратительно, это… — Слышно было как журналист давится, кашляет, но потом уже явно через силу, хрипя, продолжает: — ОН отрывает мошонку, отходит от жертвы, любуется делом своих рук, снова подходит к жертве… ОН… ОН выдавливает глаза жертве и вставляет вместо них яички жертвы… Вы слышите? Вот каково время Нергала! Кровь, кругом кровь… Все багряное. Я ничего не вижу! Нет! Я не позволю! Повсюду внутренности жертвы! На шкафах, на полу. Время Нергала! ЭПОХА НЕРГАЛОВ! ОНИ ПЕРЕГРЫЗАЮТ горла своим жертвам, ОНИ УНИЧТОЖАЮТ… Врешь! Я сам уничтожу вас! Я сам…

— Он готов! — сказал Тимохин генералу. — А мы сидим, едрена вошь! К штурму, мужики!

Но никто не успел ничего сделать. Из телефонной трубки слышен крик Выродка:

— Стой, сволочь! Не трожь баллоны! — Потом Выродок прямо в трубку крикнул: — Этого прикончу, и твоя очередь, генерал! Ты моя последняя любовь! Стой, журналист! — После этого несколько секунд были слышны звуки какой-то возни, невнятный вопль журналиста и вдруг раздался страшный грохот. Из окон операционной вырвались языки пламени.

— Спасайте людей! — на ходу кричал Тимохин, бежавший следом за генералом. Во дворе и в корпусах началась паника.

— Выводите больных! — кричал он своим бойцам. Потом схватил за руку пробегавшего мимо врача. — У вас автобусы, машины, транспорт вообще есть какой-нибудь?

Врач, видно, с трудом мог сообразить, зачем военному в камуфляже понадобился транспорт.

— Фургон есть, на котором продукты возим, похоронные машины.

— Гоните все сюда. Будем больных грузить. Надо с территории их вывезти. Здесь затопчут, да и пожарные приедут.

Из горящего корпуса потянулась цепочка людей в халатах, пижамах, серых больничных куртках. Бойцы кричали, требовали освободить дорогу. Во двор въехал фургон. В него стали укладывать тех, кто уже давно и не чаял увидеть белый свет. Одни плакали, другие бились в истерике и норовили соскочить с носилок, третьи лежали молча, безучастно глядя в небо.

— Со второго этажа выносите в первую очередь, — кричал Тимохин и сам рванул туда, где уже вовсю полыхало.

Успенский подбежал к операционной, ударил ногой дверь, ворвался с криком:

— Ну, где ты, грязный ублюдок?! Задушу, сволочь! — Ему казалось, что ненависть и ярость самого его превратили в Нергала-Выродка. Прямо перед ним зловеще полыхали трупы сестер, распростертые в окнах. На полу едва различимые из-за густой пелены дыма лежали старики.

Вдруг откуда-то сбоку на него с криком «Время Нергала пришло!» обрушился журналист. Успенский одним ударом свалил его, потом рывком поднял с пола, вгляделся, прохрипел:

— А ты-то здесь какого хера? — и потащил Любомудрова в коридор.

К нему подбежал Тимохин.

— Ищи Выродка! — страшно прокричал Успенский. — Уйдет! — Он вытащил окровавленного, в дымящейся одежде журналиста во двор, и сам, задыхаясь, упал рядом с ним на землю. Подоспевшие бойцы оттащили их в безопасное место.

Со двора одна за другой выезжали машины с больными. За фургоном бежала девушка и кричала:

— Папа, папа, я хочу с тобой! Я тоже хочу уехать!

Ее схватил в охапку кто-то из бойцов, унес в соседний корпус. Она пыталась вырваться. Он на ходу что-то втолковывал ей успокаивающее и материл по-черному.

Во дворе уложили погибших. Погибли всё, кто был в операционной, несколько пациентов угорели, пытаясь спрятаться от огня и дыма кто в туалете, кто под матрацами.

Черные, еще не остывшие от ярости и отчаяния Успенский с Тимохиным подошли к трупам.

— Ну, ищи своего ублюдка-выблядка! — сказал подполковник и тут же указал пальцем на огромное тело. — Уж не он ли?

Успенский подошел к погибшему ближе, наклонился, попросил:

— Посветите фонариком кто-нибудь! Хоть и светает, а все равно плохо видно.

Бойцы направили на труп лучи нескольких фонарей. Вид тела был ужасен. Череп полностью раздроблен, вместо лица обгорелое кровавое месиво. Мертвец был абсолютно голый.

— Что там журналист насчет змеи говорил? — спросил вдруг генерал.

Тимохин не сразу понял, потом ответил:

— Говорил, что на плече татуировка в виде змеи. — Потом сам наклонился к телу и с облегчением, хотя в то же время с сомнением, проговорил: — Неужто ОН? Хотя на змею это мало похоже.

— Похоже, — сказал Успенский и добавил: — Журналист говорил «стилизованное изображение змеи», — и тут же приказал: — Сестер, нянечек, которые ЕГО видели, сюда!

Нянечек и сестер на момент вторжения Выродка в корпусе было семь человек (как раз было время пересменки, да еще одна забежала к подруге из соседнего корпуса), три сестрички и нянечка погибли. Три оставшиеся, хотя и не в состоянии были долго смотреть на труп, но сказали определенно: «ОН! ВЫРОДОК!» Все узнавали ЕГО по, хотя и обгорелому, но крепкому, сильному телу и татуировке.

— Может, в палатах были посетители мужчины? — продолжал настаивать генерал.

Обе сестры с первого поста, что на первом этаже, сказали, что у них мужчин не было. Нянечка сидела на втором, но посетителей не запомнила.

— Вроде был один, — после некоторого раздумья сказала она, — но на ЭТОГО не похож. Тот молодой, красивый… — добавила она и осеклась, взглянув на изуродованный труп. Помолчала и решительно закончила: — Выродок это! Точно! Его Антихристово тело!

— А вон смотри, еще два здоровых мужика! — сказал вдруг Успенский и перешел к трупам двух мужчин, у которых тоже головы были сильно повреждены.

— Это наши санитары, — сказала заведующая отделением. — Из-за меня погибли. Я им спирту обещала, да не успела принести.

— Вы точно их узнаете? — спросил генерал. — Смотрите, у одного вон и татуировка на плече. Тоже вроде на змею похоже.

— Змея, — согласилась врачиха, — да только не такая. Он сидел когда-то. С тех пор, наверное, остался знак.

— Это он, санитар наш Володя, — подтвердила нянечка. — Хоть лица и не разглядеть, а точно он.

— Второй пожар в жизни Выродка, — задумчиво сказал Успенский. — Неужели в этот раз действительно сгорел? — помолчал и добавил: — Если так, то спасибо журналисту. Это ведь он кислородные баллоны взорвал. Только как ухитрился? Да еще в таком состоянии?

— Мог подготовиться, — ответил Тимохин. — Пока Выродок по корпусу бегал. Кстати, ты психиатр, хоть и в прошлом, как он, совсем с катушек сошел?

— Да нет, я думаю реактивное состояние.

Реакция на пережитое. Отлежится, отойдет. Ну, давай, командуй! Повезем этих троих в свой морг на вскрытие и заключение авторитетной комиссии. Иначе не поверят!

Трупы Выродка и двух санитаров погрузили в ведомственную санитарную машину.

Первым уехал подполковник Тимохин. Успенский задержался еще поговорить с заведующей и сестрами.

Фургон Тимохин увидел неподалеку от интерната, «в чистом поле». В кабине никого не было. Видно, водитель вывез пациентов и убежал обратно, в интернат, помогать.

Тимохин вылез, подошел к фургону. В нем на полу лежали старцы и бормотали что-то свое, понятное только им да Всевышнему. Вокруг машины бродили еще несколько стариков и старух.

К подполковнику подошел человек в серой больничной куртке. Он посмотрел на существо в камуфляже блеклыми серыми глазами, светло улыбнулся и робко протянул букетик жухлых полевых цветов.

Тимохин обнял старика, что-то сдавило горло. Он прокашлялся и сказал:

— Сейчас обратно в койку вернешься, батя. Опять будешь лежать, отдыхать. Он не знал, что сказать старику. Всю жизнь он за кем-то гонялся, стрелял, и в него стреляли, бил и бывал бит, материл, и его материли, а теперь понял вдруг, что отвык от обычных, нормальных слов и чувств.

Подъехала машина Успенского. Генерал тяжело вылез, постоял, потом спросил:

— Как думаешь, кончился ОН, в смысле Выродок?

— Не знаю, — почему-то зло ответил Тимохин. — Но думаю, что все! Спекся! Он отвернулся и, приобняв старика за плечи, сказал: — Пойдем, батя, пока тишина, цветочки пособираем.

Успенскому вдруг стало тоскливо и одиноко. Водитель открыл дверцу.

Генерал махнул рукой Тимохину со стариком и сел в свой бронированный лимузин.