Я — социопатка. Путешествие от внутренней тьмы к свету

Глава 7. Капитан Апатия

Свет уличных фонарей отражался от асфальта. Я неслась по бульвару Сансет. Солнце зашло, и резко похолодало, а на мне были только шорты и футболка. Я потянулась включить обогрев, но поняла, что не знаю, как это сделать. Машина была не моя.

Я притормозила, рассмотрела приборную доску и нашла кнопки управления температурным режимом. Я угнала машину несколько часов назад и все это время гоняла по ночным улицам Лос-Анджелеса; разбираться в кнопках было некогда. Но теперь радостный мандраж прошел, я замерзла и ощущала лишь холод, пустоту и раздражение.

Наконец нужная кнопка отыскалась; зажужжала вентиляция. Из решеток подул горячий воздух, и я откинулась на сиденье, разомлев в тепле. Часы на приборной доске показывали полночь, и я вспомнила, что снова нарушила комендантский час в общежитии. Вздохнула, посмотрела на потолок и подумала: «Настанет ли когда-нибудь день, когда мне будет не плевать на комендантский час и вообще на что угодно?» Пока мысль об этом меня только забавляла.

Стоило согреться — и настроение мигом улучшилось. Несколько минут я просто сидела в машине, припарковавшись у аптеки. На пассажирском сиденье лежал бумажник владельца. Я взяла его и достала одну из кредиток. Вышла из машины и направилась в аптеку, готовая к следующему приключению.

Полгода назад я уехала из дома в колледж, и с тех пор все шло не по плану.

Я решила поступить в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе в одиннадцатом классе.

— Поздновато для поступления в колледж в другом штате, — заявила миссис Родригес, наш школьный профориентатор.

Я находилась напротив нее, а она восседала за столом. У нее за спиной висел постер, изображавший мужчину на фоне нескольких «ламборгини». Надпись гласила: «Вот зачем нужно высшее образование». Мне всегда хотелось сорвать этот постер и выбросить в окно.

Она изучила мой табель и сказала:

— Абитуриентам из других штатов советуют подавать заявки сильно заранее.

Я уже успела возненавидеть миссис Родригес. Несмотря на ее любовь к брючным костюмам ярких цветов, которые ее совсем не украшали, она явно была из тех, кто расшибется в лепешку, но никогда не нарушит правила. Еще она отличалась крайним пессимизмом, что вместе с остальным давало худшую комбинацию из возможных.

— Вообще-то, — бодро проговорила я, — мой папа живет в Калифорнии, так что я, считайте, тоже оттуда. — Я сказала это не для того, чтобы с ней поспорить, но миссис Родригес взглянула на меня так, будто хотела влепить мне пощечину. Она поерзала на стуле и затеребила брошку в виде гусеницы, усыпанной драгоценными камушками и безвкусно сверкавшей на лиловом лацкане ее пиджака.

— Насчет этого не знаю, — заметила она, — но не думаю, что есть смысл подавать заявку в Калифорнийский университет так поздно, особенно учитывая, сколько прекрасных колледжей есть у нас буквально в двух шагах от дома! Вот тебе самой понравилось бы, если бы калифорнийцы понаехали к нам во Флориду и заполонили Университет Флориды?

Мне было абсолютно начхать, даже если бы в Университете Флориды учились сплошь калифорнийцы. К тому же я не собиралась слушать совета женщины, считавшей вершиной успеха покупку древних спортивных машин. Но вслух я, естественно, об этом не сказала.

Я остановила выбор на Калифорнийском университете не потому, что мечтала об академических успехах, а потому, что он был далеко. Я была подростком, стоявшим на пороге взрослой жизни, но так и не приблизилась к пониманию того, что именно отличало меня от остальных людей. Хуже того, я так и не научилась направлять свои деструктивные импульсы в менее разрушительное русло. До сих пор мне везло. Помимо вечерней слежки за соседями и проникновения в пустые дома, я нашла еще несколько способов тайно реализовывать свои темные стремления и пользовалась ими все время, пока училась в средней и старшей школе. Но уравновешивать темную и светлую стороны личности очень сложно. Мы жили в маленьком консервативном городке, и рано или поздно удача должна была повернуться ко мне спиной.

«Мне нужно жить в большом городе», — решила я и представила место, где не надо будет постоянно тратить столько усилий, чтобы оставаться невидимкой, где можно будет спрятаться у всех на виду. И однажды меня осенило. Лос-Анджелес! Город, где теперь жил папа, мог дать мне то, о чем я прежде могла только мечтать: возможность мгновенно затеряться в толпе. Огромная территория, миллионы жителей — в Лос-Анджелесе я могла стать кем угодно. Слиться с окружением. Исчезнуть.

Мама не сильно обрадовалась, узнав о моем плане переехать на другой конец страны. Но я стояла на своем, и на то было много причин. Хотя я любила семью, я понимала, что должна уехать от родных подальше не только ради себя, но и ради них. Особенно это касалось сестры: та начала догадываться, что я лишь притворяюсь «хорошей девочкой», и это меня тревожило.

— Посмотри, — сказала она однажды.

Дело было в субботу, мы сидели в подвале. Харлоу на диване рисовала в скетчбуке, я играла в видеоигру. Сестра любила рисовать, особенно хорошо ей удавались карикатуры. Она показала мне свое последнее творение: рисунок персонажа. В центре страницы она нарисовала большую букву «А» и суперженщину в маске и плаще. «КАПИТАН АПАТИЯ, — гласила надпись. — Да здравствуют ложь, несправедливость и анархия!»

Я рассмотрела картинку и слова в облачке над головой героини: «Не бойся! — говорила она. — Капитану Апатии до тебя нет дела!»

— Ого, — тихо вымолвила я. Я лишилась дара речи, что было мне несвойственно. Харлоу усмехнулась.

— Это ты, — гордо проговорила она. — Каат, мой любимый супергерой! — И она весело ускакала на кухню готовить свое любимое лакомство — печенье с шоколадной крошкой, которое она слегка подогревала в микроволновке.

Я же сидела и мрачно разглядывала картинку. Я не знала, почему была не такой, как все, но точно знала, что никакой я не супергерой.

Вот Харлоу — та действительно была моим супергероем. Она была доброй от природы. Ей не надо было бороться с демонами, у нее не было тайн и разрушительных импульсов. Иногда мне казалось, что при рождении мне одной досталась вся тьма, в том числе ее «порция». Меня вечно тянуло не в ту степь, а Харлоу была сама доброта. Я всегда понимала, что мы очень разные, но, когда я увидела Капитана Апатию, мне стало ясно, что Харлоу тоже это знала.

К счастью, колледж мог бы стать идеальным спасением. Если бы я уехала, мне больше не пришлось бы прятаться от мамы и опасаться, что я дурно повлияю на сестру. Я смогла бы жить по своим правилам. Может, деструктивные импульсы сами пропадут, если не надо будет бунтовать? Я подозревала, что так и случится.

Может, тогда я смогу стать нормальной?

Эти слова молнией пронзили мое сознание однажды вечером, и с тех пор я все время об этом думала. Я всегда представляла, каково это — жить без темных импульсов и без накапливающегося напряжения. Сколько себя помню, я всегда робко мечтала об этом, но не слишком надеялась. До недавнего времени.

«Что, если в колледже все будет иначе?»

Поначалу так и было. Жизнь в Лос-Анджелесе казалась раем; я даже чувствовала себя нормальной. В день приезда папа встретил меня в аэропорту, и следующую пару недель мы изучали кампус Калифорнийского университета и обустраивали меня в общежитии. Мне досталась комната на втором этаже здания бывшего женского общежития с видом на Хилгард-авеню. Стеклянные двери от пола до потолка выходили на единственный в здании маленький декоративный балкончик. Я была в восторге от этой комнаты.

Первые несколько дней я жила одна. Мне уже назначили соседку — ее имя было написано мелом на двери рядом с моим, — но я не знала, кто она и когда планирует приехать. Проходили дни, и я начала надеяться, что она вовсе не появится. Но мечты о жизни в одиночестве рухнули за день до начала занятий. Дверь комнаты распахнулась, и порог переступила нереально красивая китаянка. Она тащила за собой несколько громадных чемоданов.

— Я Патрик. Привет, — робко поздоровалась я.

Китаянка взглянула на меня; глаза у нее были красивые, широкие, миндалевидные. Она потянулась в свою бездонную сумку, порылась там пару секунд и достала маленькую серебристую коробочку размером с калькулятор. С одной стороны коробочки находился динамик, с другой — микрофон. Она быстро что-то проговорила в микрофон, и монотонный мужской голос отчеканил на английском ее фразу, произнесенную на мандаринском:

— Рада-знакомству-меня-зовут-Кими.

— Переводчик! — воскликнула я и вытаращилась на волшебную коробочку. — Ты его везде с собой носишь? — Коробочка перевела мой вопрос Кими, и та с энтузиазмом закивала. Кими приехала учиться по программе для зарубежных студентов. Она никогда прежде не бывала в США и не говорила по-английски.

— Пелевотик, да, — сказала она. — Масына. — Она похлопала по коробочке.

— Я тоже рада знакомству, Кими, — произнесла я и, обратившись к коробочке, добавила: — И с тобой, Машина.

«Комната с видом и соседка, которая не может со мной разговаривать, — подумала я. — Кажется, Бог меня любит». Поначалу я радовалась обилию занятий и заданий, мне нравились нагрузки. В свободное от учебы время я бродила по кампусу. Высокая академическая нагрузка и новизна обстановки интеллектуально меня выматывали. По вечерам я падала на кровать и забывалась глубоким сном, а наутро просыпалась бодрой и отдохнувшей. Это было чудесно. Я была полна сил. Я чувствовала себя нормальной. Но так продолжалось недолго.

После первого семестра все как-то замедлилось. Я привыкла, нагрузки уже не казались такими высокими, и ко мне вернулись знакомые неприкаянность и апатия. Я чувствовала копившееся напряжение и сильный стресс, который всегда его сопровождал. Новообретенная свобода никуда не делась, но я больше не ощущала покоя. В отсутствие отвлекающих факторов я поняла, что деструктивные позывы никуда не делись. А поскольку я больше не могла, как в детстве, вылезти в окно, пришлось придумывать что-то новенькое.

— Капитан Апатия, — проговорила я.

Я облокотилась о стену с видом на внутренний двор своего общежития и ждала захода солнца. Внизу раскинулся покатый холм, на котором стоял наш университетский городок. Я полюбила этот вид, особенно под вечер, когда калифорнийское солнце заливало все вокруг кроваво-оранжевым. Внизу какие-то ребята катались на скейтах. Один упал и разбил колено. Другие бросились к нему и помогли встать. Но я не сдвинулась с места.

— Не бойся, Капитану Апатии нет до тебя дела, — прошептала я.

Вздохнув, я повернулась к заходящему солнцу. «Я — парадокс», — пронеслось в голове. Мне не было дела ни до чего, кроме собственного равнодушия. А осознание своего равнодушия побуждало пырнуть кого-нибудь. Но теперь я хотя бы понимала, откуда берется эта тяга.

Моим любимым предметом на первом курсе было «Введение в психологию». Я никогда не понимала причины своего антисоциального поведения и решила, что этот предмет поможет разобраться. Курс вела психолог доктор Слэк; она мне сразу понравилась. Сначала мы изучали то, что принято называть нормальной психикой. Большинство людей, объяснила она, от рождения наделены широким спектром эмоций, при этом психическое здоровье каждого отдельного человека и его склонность к аномальному поведению зависят главным образом от адекватности эмоциональных реакций.

Людям, которым свойственны экстремальные реакции и поведение, иногда диагностируют психические расстройства или расстройства личности, но важно понять другое: крайностей может быть две. Помимо тех, кто испытывает излишне сильные эмоции, есть также «слабо чувствующие» люди. Их личность характеризуется не наличием эмоций, а их отсутствием. Меня, естественно, больше всего интересовали именно такие типы.

«Подобное отсутствие чувств также называют апатией», — пояснила доктор Слэк. Прошел примерно месяц с начала занятий, и мы стали изучать антисоциальную психологию. «Апатия — основная характеристика большинства антисоциальных расстройств, — продолжила она. — Взять, к примеру, социопатов». Она повернулась и написала это слово на доске. «Социопатия — расстройство, характеризующееся отсутствием эмпатии к окружающим, — объяснила профессор. — С психологической точки зрения социопаты не умеют сопереживать. Они не испытывают чувства вины. У них свой способ проживания эмоций, не такой, как у всех. Они чувствуют иначе. Многие исследователи полагают, что отсутствие эмоций толкает их на агрессию и деструктивное поведение. Подсознательное желание чувствовать — вот что движет социопатом, совершающим антисоциальные действия».

Я завороженно внимала каждому ее слову. Впервые в жизни кто-то объяснил мне значение термина «социопат». Охранник Бобби называл социопатами заключенных, и почти десять лет я пыталась найти определение этого слова. С годами это превратилось в игру. Я видела словарь и принималась искать слово «социопат», но всякий раз меня ждало разочарование. Слова или не было, или же определение ничего не объясняло. Как будто все решили, что такого явления существовать не должно. Но я знала, что оно существует. И вот наконец получила ответ.

Доктор Слэк будто описывала меня, и я впитывала информацию как губка. Я понимала, что подобная реакция «ненормальна». Большинство людей, являющихся социопатами, едва ли обрадовались бы, узнав, что их причисляют к социопатам, но я обрадовалась.

Мне постоянно хотелось получить подтверждение, что я не одна, убедиться, что в мире есть еще люди, которые чувствуют иначе, не так, как все. Я всегда подозревала, что они существуют, но теперь знала наверняка. Таким как я в психологической науке отвели целую категорию. И мы не были «плохими», «злыми» или «психами», нам просто было сложнее проживать эмоции. Чтобы заполнить эмоциональную пустоту, мы совершали «антисоциальные действия».

Вдруг все встало на свои места. Я поняла, что напряжение, которое я испытывала всю жизнь, вероятнее всего, было вызвано моим подсознательным желанием чувствовать. Это был не бунт, нуждавшийся в подавлении, а, скорее, психологическая «заплатка», с помощью которой мозг пытался противостоять отсутствию эмоций. Мои дурные поступки, таким образом, становились чем-то вроде самосохранения. Противоядием моей апатии. Мой внутренний эмоциональный мир, как рисунок Харлоу, был черно-белым. Но я могла раскрасить его, совершая морально неприемлемые действия. Так я и оказалась на улицах Лос-Анджелеса в угнанной машине через полгода после начала обучения в университете.

Машина принадлежала Майку, вечно пьяному парнишке из студенческого братства, наследнику чипсовой династии. Он был не первой моей жертвой: во второй половине учебного года я повадилась ходить на вечеринки и «одалживать» машины у гостей; это, можно сказать, стало моим фирменным способом оживить свой черно-белый бесчувственный мир. Хотя в первый раз это произошло случайно.

За пару недель до рождественских каникул я пошла на субботнюю вечеринку братства «Сигма Фи Эпсилон». Настроение было — кому-нибудь врезать. К тому времени я уже уяснила, насколько опасно позволять напряжению копиться, и злилась на себя, что так долго ничего не делала, чтобы выпустить пар. Однокурсники рассказали про вечеринку, и мы договорились встретиться. Я старалась не пропускать ни одной тусовки, но, если бы объяснила своим приятелям истинную причину этого, они бы меня не поняли. Дело в том, что на студенческих вечеринках можно было как следует поизучать людей. Они представляли собой настоящий мастер-класс по социальному взаимодействию; там можно было увидеть практически все типы поведения. На встрече я получала дозу чувств, просто находясь рядом с людьми, которые могли чувствовать.

Чем больше народу присутствовало на вечеринке, тем легче мне было достичь своей цели. По прибытии я сразу растворялась в толпе, наслаждаясь своей невидимостью. Иногда находила стул в углу и просто сидела там и наблюдала. А бывало, ходила по комнате. Гости с их оживленными репликами и эмоциональными реакциями были совсем на меня непохожи, но как же интересно было на них смотреть! Я запоминала их мимику и реакции и при этом почти ни с кем не взаимодействовала. Я была как антрополог, изучающий эмоции.

Через несколько недель подобного хождения по вечеринкам я сделала важное открытие: чтобы изобразить внешнюю реакцию, вовсе не обязательно что-то чувствовать. Я вполне могла реагировать и ничего при этом не испытывать. Главное — подобрать соответствующую физическую реакцию для той или иной ситуации, и я смогу быть как все. Я была способна научиться подражать правильному поведению. И не впервые пришла к такому выводу. В детстве я часто смотрела на сестру в поисках эмоциональных «подсказок». Собственно говоря, именно благодаря этому мне до сих пор удавалось скрываться — я притворялась «хорошей девочкой». Играла роль своей сестры. Проблема заключалась в том, что эта роль мне совсем не подходила.

Харлоу с ее широчайшим эмоциональным лексиконом и безграничной эмпатией была совсем на меня непохожа. Притворяясь Харлоу, я будто носила платье на два размера меньше. Это было терпимо, но через некоторое время становилось невыносимым. Я поняла, что мне нужно больше примеров разного поведения и личностных качеств, чтобы затем сшить из этих кусочков индивидуальный психологический костюм. И вот наконец у меня появилась такая возможность.

Вечеринки в колледже стали для меня своего рода магазином тканей, где я могла выбрать нужный материал для маскировки. Я экспериментировала с разными эмоциями, затем «подгоняла» под себя самые подходящие. Оставшись одна в комнате общежития, подражала манерам ребят с вечеринок. Отточив мимику и жесты до совершенства, тестировала их на живых подопытных. Результаты превзошли все ожидания.

Так я узнала, что если дотронуться до руки собеседника в ходе разговора, то он быстро расслабится. Начинать разговор лучше с комплимента или неожиданного вопроса: это помогает обезоружить незнакомого человека. Я стала применять эти практики в повседневной жизни и поразилась быстрому эффекту. Впервые я сумела располагать к себе окружающих; они на самом деле проникались ко мне симпатией. То, что с моей стороны это было чистым притворством, не имело значения. Однокурсники вдруг стали подходить и сами заговаривать со мной в кампусе. Девчонки в общежитии заглядывали в комнату пообщаться. Другие, может, и не замечали этих изменений, но для меня они были важны. Они были моей тропинкой из хлебных крошек — тропинкой к социальному принятию.

Сразу скажу: я не жаждала одобрения, а просто стремилась интегрироваться и не хотела выделяться. Всю жизнь я мечтала быть незаметной, но только в колледже осознала, что все делала неправильно. Что незаметным становится не тот, кто изолируется от общества, а тот, кто внедряется в него и ассимилируется. Начав копировать чужие манеры и личности, я перестала ловить на себе подозрительные взгляды. Ложь снова оказалась самым безопасным вариантом. Спрятавшись под новой маской, я стала невидимкой во всех смыслах.

Это был огромный прорыв. Меня всегда бесило, что люди считали меня «другой». Я ненавидела быть у всех на виду. Моя «инаковость» делала меня заметной. Но теперь я получила в свое распоряжение новые инструменты. Свойства моей личности, вызывавшие дискомфорт у окружающих, больше не имели значения. Я могла применить отвлекающий маневр, начав копировать поведение собеседника. Это смахивало на колдовство: как только я знакомилась с человеком, сразу начинала подражать его позе, имитировать манеры, копировать интонацию. Я узнавала, что ему нравится и не нравится, и делала вид, что люблю или не люблю то же самое. Эффект был потрясающий: я будто подносила собеседнику гигантское зеркало. Неважно, кто это был: мужчина, женщина, старый, молодой, — мне удавалось очаровать любого, только это была не я, а их собственное отражение. Надо было лишь подражать поведению, а научилась я этому на вечеринках, наблюдая за людьми и потом практикуясь в искусстве подражания.

Иногда приходилось вносить коррективы в процесс обучения. Например, я смекнула, что на вечеринках студенческих братств не стоит сидеть в углу на стульчике, пялиться на окружающих и записывать наблюдения в блокнот. Обычно это вызывало у людей чрезвычайный дискомфорт. Поэтому я перестала садиться у всех на виду, а пряталась в пустых комнатах, где можно было спокойно подслушивать или наблюдать за людьми через окно или щелку в двери. В конце концов у меня сложился собственный рейтинг вечеринок в зависимости от планировки помещений. Меня не интересовали детали процедуры вступления в братство; я ранжировала вечеринки по количеству укромных уголков рядом с помещениями общего пользования. Так, я знала, что общежитие «Дельта Тау Дельта» находится в старинном здании, большом и удаленном от дороги. Значит, там больше потенциальных мест для укрытия, чем в корпусе «Пи Каппа Фи» гораздо меньшего размера и без окон на первом этаже. Я даже вела список и вносила в него лучшие места для скрытого наблюдения во всех университетских корпусах.

Больше всего мне нравился обеденный зал в корпусе «Сигма Фи Эпсилон». Там были двери с окошками: через них хорошо просматривались все общие комнаты; а во двор вели раздвижные стеклянные двери от пола до потолка. При выключенном свете и закрытых дверях я могла часами наблюдать за людьми с двух ракурсов. Вечеринка в ту субботу проходила как раз в корпусе «Сигмы», поэтому я очень ее ждала. Сидеть в укрытии и наблюдать за людьми — лучшего способа скоротать вечерок для меня не существовало. Я пришла и сразу направилась в столовую — застолбить себе местечко. Но по пути туда меня сбил с ног вдрызг пьяный студент из братства.

— О нет! — заплетающимся языком проговорил он, стараясь удержаться на ногах и помочь мне встать. — Прости! Не ушиблась?

— Вроде нет, ничего страшного. — Я взяла сумочку.

— Стив, — представился он и медленно заморгал пьяными глазами.

В отличие от большинства трезвых людей, я обожала общаться с пьяными. Я знала, что наутро они все равно меня не вспомнят, и чувствовала себя привидением.

Стив улыбнулся и ткнул мне пальцем в грудь.

— Погоди, — пробормотал он. — А я тебя знаю?

— Нет, — рассмеялась я.

— Точно, — продолжил он так, будто не слышал моего ответа. — Ты же Сара.

Я ничего не сказала и на миг оторопела: он навалился на меня и прижал к стене коридора. Его губы коснулись моего уха.

— Знаешь что, — прошептал он, — у меня курево кончилось. Сгоняй-ка за сигаретами, и я по гроб жизни буду тебе обязан.

Он неуклюже шагнул назад и протянул мне ключи. Я стояла и не знала, как поступить. Приняв мою растерянность за нежелание ехать, Стив кивнул и помахал пальцем у меня перед носом, будто вспомнил что-то, о чем я не имела понятия.

— Точно, — пробормотал он, полез в карман и вручил мне пухлый бумажник. — Держи. Купи, что хочешь, — добавил он, улыбнулся и, шатаясь, поплелся в гостиную, где в полубессознательном состоянии рухнул на диван.

Я взглянула на ключи и бумажник. Минуту назад я планировала провести вечер, сидя в одиночестве в темной комнате и глядя, как другие общаются. И меня это устраивало. Однако новая перспектива оказалась намного заманчивее.

Найти нужную машину не составило труда. Я подняла ключи над головой и пошла по парковке, периодически нажимая кнопку на брелоке. Наконец в углу мигнули фары «акуры» Стива. Я открыла дверь и бросила на пассажирское сиденье сумку и бумажник. Сев на место водителя, вставила ключ в зажигание. Посидела немножко, наслаждаясь неожиданной удачей. Потом вырулила со стоянки.

Я выехала на Сансет, направилась в сторону пляжа и свернула на север по Тихоокеанскому шоссе. Я неслась вдоль океана и проехала много миль, а добравшись до гор, тянущихся вдоль побережья Малибу, свернула направо, проехала Калабасас[7] и очутилась в пригородах долины Сан-Фернандо. Примерно час я колесила по бульвару Вентура, потом пересекла Голливудские холмы, выехала на равнины Беверли-Хиллз и в итоге вернулась в кампус.

Когда я наконец остановилась у магазина, было два часа ночи. Я решила, что надо все-таки зайти за сигаретами. Взяла пакетик жевательных конфет и направилась к кассе. Сигареты были заперты в стеклянном шкафчике за кассой. Я показала кассиру пустую смятую пачку, которую нашла на полу в машине, и протянула ему кредитку Стива. Подумала, что вряд ли он попросит показать удостоверение личности, но на всякий случай решила отвлечь его болтовней. Наклонилась вперед, невозмутимо коснулась его запястья и посмотрела ему прямо в глаза.

— Что самое странное произошло, когда вы работали в ночную смену? — спросила я. Мне правда было интересно.

Продавец опешил.

— Самое странное? — Он приложил кредитку к сканеру, вернул ее мне и задумался, а потом вспомнил: — Как-то раз помог женщине сбежать от парня, который за ней гнался, — ответил он.

— Ничего себе! — воскликнула я, искренне удивившись. — Да вы молодец. — Я взяла сигареты, направилась к выходу и бросила через плечо: — Хорошей вам ночи!

Вскоре я аккуратно поставила «акуру» на прежнее парковочное место у корпуса братства. Я знала, что мое приключение закончилось, но никак не могла заставить себя открыть дверь. Эта машина стала моей декомпрессионной камерой. Гонять по городу на «акуре» Стива оказалось так весело. Мой черно-белый мир наполнился эмоциональным разноцветьем. Сидя в темноте, я заметила, как чувства постепенно испаряются. Я так расслабилась, что почти уснула. Откинулась на кресле. Из динамиков лилась песня U2 «Джошуа Три». Я закрыла глаза и стала придумывать свои слова: «Она переживает накал чувств. / Она бежит, чтобы оставаться на месте».

Именно так я себя и чувствовала, хотя стремление раскрасить черно-белый внутренний мир было совсем не связано с желанием пережить эмоции. Я, скорее, стремилась перенасытиться эмоциями, чтобы обрести внутренний покой и испытать ту же апатию, но без напряжения и «стресса беспомощности».

«Теперь я испытываю комфортную апатию, — размышляла я, — но в какой момент она перестает такой быть? В какой момент комфорт перерастает в дискомфорт?» Я вспомнила, что напряжение всегда сопровождалось «стрессом беспомощности», и подумала: «Все это очень напоминает клаустрофобный тип тревожности». Затем покачала головой, чувствуя растущую досаду. Разве можно одновременно ощущать тревожность и апатию?

Я была в отличном настроении и не хотела об этом думать. Вытеснив эти вопросы из головы, сонно посмотрела в окно. Еще несколько минут я довольная сидела в машине, потом наконец достала ключ из зажигания. Бросила ключи, сигареты и бумажник на пассажирское сиденье, вышла из машины и вернулась в свое общежитие, уже раздумывая, как бы проделать то же самое снова. И вскоре придумала план.

Тот спонтанный угон стал первым из многих. В последующие месяцы я отправлялась в ночные путешествия несколько десятков раз, и теперь они были уже не случайными, а намеренными. В дни, когда я знала, что буду колесить по городу на чужой машине, я не мучилась апатией так сильно, как в остальные. Даже не сам угон, а его ожидание помогало справиться с напряжением.

Когда я поняла, что движет моими импульсами, — как объяснила доктор Слэк, я подсознательно пыталась совершать любые действия, лишь бы приподняться над фоновым апатичным состоянием, — они перестали меня тревожить. Я их нормализовала. «Нормализация — терапевтический инструмент, при помощи которого состояние сознания или система убеждений, которые мы прежде считали “аномальными”, или “неправильными”, начинают восприниматься как “нормальные”, — объяснила доктор Слэк и подчеркнула слово “нормальный” на доске. — Нормализация психических расстройств, особенно различных симптомов психических расстройств, необходима для борьбы со стигматизацией этих симптомов и замены стигмы знанием, пониманием и в конце концов принятием».

Это объяснение глубоко откликалось во мне и вызывало сильную реакцию. Хотя я понимала, что мои деструктивные импульсы «ненормальны» в общепринятом смысле слова, я узнала, что для таких, как я, они типичны.

«Значит, я не ненормальная», — подумала я.

При мысли об этом я неожиданно испытала сильное облегчение. Хотя я никогда не позволяла себе зацикливаться на этом, в глубине души мне всегда было не по себе из-за особенностей своей личности. Хуже всего было то, что я не понимала, что со мной, особенно причины своих разрушительных позывов. Теперь я примерно представляла, что их вызывало, и мне стало намного легче управлять своими реакциями. По сути, от меня требовалось лишь дотянуть до выходных.

В пятницу и субботу вечером почти все студенческие братства и сестринства Калифорнийского университета устраивали грандиозные вечеринки на «общажной улице». Я шла по узкой улице и прислушивалась, в какой общаге громче всего играет музыка и царит самый большой бедлам. Заходила туда, быстро находила самого пьяного студента и ловко освобождала его от ключей. Иногда я гоняла, иногда ездила медленно. Бывало, уезжала очень далеко, а иногда проезжала буквально пару кварталов. Неизменным в каждой поездке было лишь чувство облегчения, которое я испытывала, когда апатию удавалось разогнать, и спокойствие оттого, что мне удалось найти надежное, хоть и временное, решение.

Я осознавала потенциальные последствия своих действий. Если бы меня поймали на чужом автомобиле, мне, вполне вероятно, грозили бы арест и даже тюрьма. Но мне было все равно. «В этом и проблема с такими, как я, — подумала я, остановив “свой” шикарный БМВ у окошка выдачи заказов в бургерной. — Нам все равно». Тюрьмы я не боялась; меня даже привлекала эта перспектива. Я вспоминала подопечных охранника Бобби: тюрьма защищала их от самих себя. Мне было бы даже интересно отсидеть небольшой срок.

В отсутствие всякой стимуляции и возможности покинуть тюрьму будет ли меня по-прежнему тяготить мой черно-белый эмоциональный мир? Отчасти мне даже хотелось это выяснить. Вместе с тем я знала, что вряд ли попадусь. Ни один из студентов не сообщал в полицию об угоне. Обычно они сами отдавали мне ключи, хоть и в нетрезвом состоянии. Они были настолько пьяны, что, наверно, даже не помнили, что у них есть машина, и уж точно не заметили бы пропажи. А на случай, если бы кто-то из них заметил, что машины нет на месте, и догадался, кто ее взял, у меня всегда имелись объяснение.

— А вот и твои чипсы, красавчик, — я бросила пачку «Доритос» своей последней жертве: тот развалился на кресле-подушке в гостиной общежития. Он открыл глаза и потер лоб, безуспешно пытаясь сфокусироваться.

— Привет, красотка, — с улыбкой пробормотал он. — Ты где пропадала?

— Ездила за чипсами, как ты и просил, — проворковала я, наклонилась и чмокнула парня в щеку. — Держи ключи, — я кинула ему ключи, — еще увидимся.

У меня не было ни малейшего желания вступать с ним в разговоры, как и с другими своими жертвами. После целой ночи катания я ощущала приятную усталость и расслабление. Мне хотелось одного: вернуться в общагу и лечь спать. Я улизнула, прежде чем он успел меня удержать.

В ночном воздухе разлилась прохлада, но мне было все равно. Вспомнилась ночь в Сан-Франциско, когда я сбежала с пижамной вечеринки и пошла домой. На улицах не было ни души, в домах все спали. Ночь таила безграничные возможности. Дойдя до общежития, я не стала заходить через парадную дверь. Я пропустила комендантский час; после полуночи двери запирались. Попасть в общежитие можно было, только позвонив дежурному. Но я не собиралась никому сообщать о своих ночных прогулках. Вечером перед уходом я всегда обеспечивала себе запасной способ проникнуть в здание.

Я проверяла, чтобы окно в хозяйственном помещении в глубине здания оставалось незапертым. По возвращении слегка надавливала на стекло ладонью, приподнимала окно, забиралась на подоконник и залезала внутрь. На первом этаже было темно; я пробиралась к лестнице. Быстро поднявшись на второй этаж, на цыпочках шла по площадке к своей комнате. Коридор освещал резкий свет флуоресцентных ламп. Я как можно тише открывала дверь в комнату, стараясь не разбудить соседку.

Кими терпеть не могла мои ночные экспедиции. Она много раз мне об этом говорила. Через переводчик объяснила, что у нее чуткий сон и она просыпается от любого шума. Впрочем, той ночью ее разбудил не шум. По сравнению с царившей в нашей комнате темнотой коридорные лампы светили как стадионные прожектора. Я вошла бесшумно, но меня опередили яркие лучи, осветили комнату и разбудили Кими.

Она зажала глаза рукой, будто ее ошпарили.

— Боже, — я не скрывала своего презрения, — зачем так драматизировать?

Я закрыла дверь и прошептала извинения, забираясь на верхнюю койку, но Кими меня не понимала. Я слышала, как она сердито ворчит что-то на мандаринском и ворочается. Я улыбнулась.

Я знала, что нам с Кими предстоит «соседский разговор».

Глава 8. Маленькие землетрясения

— Ты-опять-нарушила-комендантский-час-разбудила-меня-это-невежливо, — монотонно пробубнила Машина.

На следующий день после моей последней вылазки мы с Кими сидели напротив друг друга за письменными столами. Между нами стоял стул, а на нем на нейтральной территории лежала Машина. Моей соседке не нравилось со мной жить, и я ее прекрасно понимала. Мы были полными противоположностями. Я не следовала никакому моральному кодексу и постоянно нарушала многочисленные правила общежития, что совершенно не устраивало Кими. Ее приводили в бешенство даже мелкие нарушения. Обычно эти истерики случались с ней во время наших «соседских разговоров», которые по ее настоянию мы проводили минимум раз в месяц. Когда Кими решала, что подошло время очередного разговора, она сообщала об этом мне, написав на клеевой бумажке «РАЗГОВОР». Эту записку она приклеивала к пульту от телевизора. Делала это почти всегда ночью, пока я спала.

Проснувшись и увидев, что Кими оставила мне записку, я чувствовала себя так, будто меня навестила зубная фея. Я буквально жила ради «соседских разговоров», и не только потому, что конфликты приводили меня в восторг (хотя поэтому тоже). Мне нравились эти разговоры, потому что мы общались при помощи Машины. Поскольку Кими не знала английского, а я — мандаринского, Машина невольно стала нашим медиатором, и я решила, что в глубине души она на моей стороне.

— Я знаю, — честно согласилась я, поерзав на стуле. — Но это было неизбежно. Мне надо было вернуть угнанную машину.

Ким, кажется, растерялась, услышав перевод. Она уставилась на Машину, потом на меня и снова на Машину. Покачала головой и указала на список правил и запретов, приклеенный скотчем к стене над своим столом, а потом принялась почти кричать на меня на мандаринском.

— Полночь, — бесстрастно сообщила Машина. — Ты-пришла-в-три-пятьдесят-один-опять-меня-разбудила-я-не-смогла-заснуть-теперь-жертвуй-в-Гринпис.

Я закатила глаза. Меня взбесили не упреки, а ее упоминание Гринпис. По какой-то причине Кими часто требовала, чтобы в компенсацию за свое плохое поведение я пожертвовала деньги одной из природоохранных организаций, где она была волонтером. Видимо, это должно было искупить мои грехи.

— Да пошел куда подальше твой Гринпис, — буркнула я. Но Машина перевела мои слова, и Кими взглянула на меня так, будто я влепила ей пощечину. — Нет, нет, погоди, — выпалила я, гневно взглянув на Машину. — Извини, Кими. Я пошутила. — Машина принялась переводить извинения, но Кими ничего не желала слышать. Она закрыла лицо руками и покачала головой.

— ПОЧЕМУ ТЕБЕ ВСЕ РАВНО? — воскликнула она.

Я оторопела. Мало того, что она заговорила по-английски; она впервые обратилась ко мне напрямую! На миг я лишилась дара речи, а Машина перевела Кими ее собственные слова.

— Не волнуйся, Машинка, — произнесла я. — Все хорошо.

Машина снова затараторила, а я изо всех сил пыталась не засмеяться. Мне нравилось, когда Машина говорила в третьем лице, хотя я не понимала ни слова.

— Слушай, мне правда очень жаль, — сказала я, дождавшись, пока Машина закончит. — Я не хотела тебя будить. Больше не буду так поздно приходить, обещаю. По крайней мере, в будни. Честно. Правда.

Кими, кажется, успокоилась, когда Машина заговорила намного ласковее, переводя мою попытку искренне извиниться. Кими театрально вздохнула.

— Ты мне веришь? — спросила я.

Кими выслушала перевод и кивнула. Я решила, что разговор окончен, встала и пожала ей руку. Но Кими взяла меня за руку и посмотрела на меня широко распахнутыми умоляющими глазами.

— Почему тебе все равно? — снова спросила она.

Я отчего-то испугалась, услышав, как кто-то вслух произносит тот же вопрос, который я задавала себе много раз. Еще и дважды. Мне показалось, что стены давят на меня, и я медленно покачала головой. Я и сама хотела знать ответ, даже больше, чем Кими.

— Я… я не знаю, — выпалила я и не соврала.

Кими кивнула, неожиданно проявив сочувствие. Ласково сжала мою руку, встала и указала на часы.

— Пора ужинать, — перевела Машина. — Пойдем?

Я кивнула и обрадовалась, что она сменила тему.

— Конечно, только переоденусь.

Кими указала вниз, давая понять, что будет ждать меня в лобби. Взяла Машину и ушла.

Оставшись в тишине, я обрадовалась, что снова в комнате одна. Балконные двери были открыты, комнату заливал солнечный свет. Пылинки в лучах плясали и искрились, как алмазы. Накатила апатия, и я не стала сопротивляться. Эффект был поистине завораживающий.

— Почему? — произнесла я вслух. — Почему тебе все равно?

Настало время узнать.

На следующий день я пошла в зал психологии университетской библиотеки.

— Мне нужно все, что у вас есть по социопатии, — обратилась я к библиотекарше.

Она ввела слово в поиск на компьютере и разочарованно уставилась в экран. Волосы у нее были огненно-рыжие, на ней было платье с запахом и длинные серьги. Согласно бейджу, ее звали Шелли.

— Кажется, у нас не так уж много на эту тему, — ответила она. — Да и термин этот устарел. — Она встала, велела следовать за ней и подошла к большой стопке книг в глубине зала. — На самом деле я даже не уверена, что он есть в ДСС.

— Что за ДСС? — спросила я, шагая рядом.

Шелли остановилась, сняла с полки толстый том и пролистала.

— Диагностический и статистический справочник психических расстройств, — пояснила она. — Библия психологов. Врачи используют его для постановки диагноза. Страховые компании — для оценки счетов на лечение. В этом справочнике есть все психические расстройства, описание и диагностические критерии. — Шелли нахмурилась, изучив содержание. — Социопатии тут нет.

Я всмотрелась в мелкий шрифт и снова увидела место, где должно было стоять слово «социопатия», — между «социофобией» и «соматическим расстройством». Но его там не было.

— Как в словарях, — пробормотала я.

Шелли взглянула на меня:

— Что?

— Слово «социопат», — ответила я. — Его даже в словаре нет.

— Серьезно?

— Да. Но ведь такое слово есть, верно? Нам только что читали целую лекцию о социопатии на психологии.

— Слово есть, — кивнув, ответила Шелли. Он провела пальцами по корешкам и достала другой экземпляр справочника. — Вот более раннее издание. Тут должно быть. — Она просмотрела содержание, пролистала книгу и нашла нужное место. — Вот, — она протянула мне книгу.

«Социопатическое расстройство личности», — гласила надпись жирными черными буквами в самом верху страницы. Я растерянно взглянула на Шелли.

— Значит, раньше расстройство было в справочнике, а теперь его нет? — Я покачала головой. — Зачем его убрали?

— Заменили «антисоциальным расстройством личности (АРЛ)», — ответила Шелли. — Но мне кажется, у этих двух расстройств разные диагностические критерии. — Она указала на пустой стол. — Присядь. Попробую еще что-нибудь найти.

Я села, открыла справочник и начала читать:

Я судорожно вздохнула. Все это было будто про меня. Но что это значило? Неужели я социопат? Я догадывалась, что так и есть. Но теперь, когда я узнала, как это называется, что мне с этим знанием делать? Я обдумывала последствия самостоятельной диагностики, и тут Шелли вернулась с другой книгой. «Под маской здравомыслия», — прочла я заголовок на обложке. Книгу написал аж в 1941 году Херви Клекли, психиатр из Университета Джорджии.

— Я все еще ищу, — сказала Шелли. — Но посмотри, что здесь есть. — Она открыла последнюю главу. — Вообще-то, эта глава посвящена психопатам, — уточнила она, — но я знаю, что этот чек-лист часто применяют и для оценки социопатии. Социопаты и психопаты в чем-то схожи.

— Минуточку, — я встряхнула головой. — Хотите сказать, что психопаты, социопаты и антисоциальные личности относятся к одной категории?

— Точно не знаю, — ответила Шелли.

— Но в справочнике описано только антисоциальное расстройство личности.

— В последнем издании — да. — Она положила на стол последнее издание ДСС. — Я тебе принесла.

Я взглянула на толстую книгу:

— Ну и томище.

— А как иначе: тут сотни психических заболеваний и глоссарий.

— Но ни слова про социопатов, — отметила я.

Библиотекарша нахмурилась:

— Странное дело, согласна. — Она указала на книгу «Под маской здравомыслия». — Начни с нее, а я попробую еще что-нибудь найти.

Шелли оставила меня наедине с новой книгой. Наверху страницы, посвященной психопатии, жирным шрифтом было написано: «Клинический профиль». Ниже шел перечень личностных характеристик. Я быстро пробежала глазами список; все пункты казались знакомыми, и я только сильнее запуталась.

— Какого черта? — подумала я вслух. Эти черты еще точнее меня характеризовали. Так значило ли это, что я была психопаткой? Или все-таки социопатом? Я ничего не понимала. В чем разница? Я снова открыла последнее издание справочника и нашла описание антисоциального расстройства личности. Тонкие страницы похрустывали, когда я их переворачивала.

«Шелли была права», — подумала я. Антисоциальное расстройство личности отличалось от социопатии, по крайней мере по диагностическим критериям. Между двумя расстройствами, безусловно, было сходство, но критерии не совпадали. И если в списках черт социопатов и психопатов почти все черты мне были хорошо знакомы, в списке антисоциального расстройства я могла отнести к себе лишь пару пунктов.

Так почему эти два расстройства уравнивают? В чем смысл заменять социопатию АРЛ, если их диагностические критерии не совпадают? И почему социопатии нет в справочнике? И чем социопаты отличаются от психопатов? Я сидела и думала, где найти ответы. И тут меня осенило.

Доктор Слэк. Та самая, что вела у нас курс по психологии. Она могла бы подтолкнуть меня в правильном направлении.

Я взяла книги и вернулась к стойке информации, где с хмурым видом сидела Шелли.

— Спасибо за книги, — сказала я. — Я еще вернусь. Только поговорю с профессором.

Шелли медленно кивнула и озадаченно взглянула на меня.

— А ты права, это очень странно, — сказала она. Перед ней лежала стопка старых словарей. — Я про социопатов. Этого слова нигде нет.

На следующей неделе я договорилась с доктором Слэк о личной встрече. Ее небольшой уютный кабинет находился на первом этаже корпуса психологического факультета.

— Добро пожаловать, Патрик, — она тепло поприветствовала меня. — Чем могу помочь?

Я улыбнулась в ответ:

— Во-первых, хочу сказать, что мне очень понравилась ваша лекция о социопатии. Очень интересная тема. Я решила написать по ней курсовую.

Я заготовила этот комплимент, но говорила искренне. Мне нравилась доктор Слэк и нравилось чувство, которое я испытала, сообщив о своем интересе: я будто потихоньку выглядывала из своего тайного укрытия.

— Проблема в том, что, когда я начала изучать тему более пристально, у меня возникли трудности. Оказывается, о социопатии не так уж много известно. Я пошла в библиотеку, и мне сказали, что «расстройства» даже нет в диагностическом справочнике.

— Да, — подтвердила Слэк. — Его заменили «антисоциальным расстройством личности».

— Но почему? Ведь диагностические критерии разные?

Она кивнула, удивившись моей осведомленности, и откинулась в кресле.

— Хороший вопрос, — с ноткой удивления в голосе ответила она. — А сама как думаешь?

Я порылась в сумке и достала диагностический справочник, который стащила в библиотеке.

— Вот здесь, — я открыла книгу, — перечислены критерии АРЛ. Но вы посмотрите. — Доктор Слэк пробежала глазами список. — Единственный личностный критерий — отсутствие угрызений совести, — продолжила я. — Остальное — поведенческие критерии. Неспособность подчиняться социальным нормам, склонность к обману… Все это касается поведения, а не личности.

— И что? — спросила она.

Я склонила набок голову, будто ответ был очевиден:

— А то, что это ненадежный критерий. Откуда нам знать, что все социопаты так себя ведут?

— Что ж, — выдержав приличную паузу, ответила она, — наличие диагноза АРЛ еще не значит, что перед нами социопат. Диагноз, скорее, указывает на социопатию. Большинство психологов сходятся во мнении, что диагностика АРЛ — всего лишь первый шаг к постановке диагноза «социопатия».

— Но это не имеет смысла, — я покачала головой.

— Почему?

Я сделала глубокий вдох:

— Потому что, чтобы тебе поставили диагноз «антисоциальное расстройство», нужно стать преступником, причем в юном возрасте. Нужно, чтобы тебя арестовали или исключили из школы, причем не раз, а много раз. Тут так и написано, — я указала на книгу. — Диагноз ставится на основе отклонений в поведении. Но эти отклонения можно засвидетельствовать лишь в одном случае: если тебя поймают.

— Именно, — ответила доктор Слэк.

Я всплеснула руками.

— А как быть с теми, кого не поймали? — спросила я. — Как быть с более дисциплинированными социопатами, которые научились себя контролировать? — Она не ответила, и я продолжила: — Вы говорите, что диагностировать социопатию можно только на основе диагностированного поведенческого расстройства. — Я нахмурилась. — Так вот, это бессмысленно! Тогда, выходит, у всех социопатов должны быть приводы, а это точно не так.

Доктор Слэк задумалась и согласно кивнула:

— Интересное наблюдение.

Я достала из сумки заметки:

— На лекции вы говорили, что у многих психических расстройств бывают спектры, так? Вот здесь у меня записано. Например, существует аутистический спектр. В некоторых случаях симптомы более проявлены, в других — менее.

— Это так.

— А что, если с социопатией то же самое? — спросила я. — Что, если лишь некоторые социопаты — малая часть — находятся в проявленной части спектра, а до полиции и исключения из школы доходит не у всех?

— Ты намекаешь, что есть социопатический спектр?

— Да.

— Такого я еще не слышала, — с улыбкой ответила она. — Уникальная теория. Зато мы определили тему твоей курсовой.

Но я еще не закончила.

— А как вам это? — спросила я, снова порылась в сумке, достала книгу «Под маской здравомыслия» и открыла ее в том месте, где перечислялись черты психопатической личности. — Это книга про психопатов, — я постучала по странице, — но библиотекарша сказала, что раньше эти критерии использовали для диагностики социопатии.

— Да, — ответила доктор Слэк, — это действительно так.

— Но я не понимаю, — сказала я, — в чем разница?

— В биологии, — отвечала профессор. — По крайней мере, так считают исследователи. Психопаты, предположительно, страдают от аномалий мозговой деятельности. Поэтому они раз за разом совершают одни и те же ошибки. Биологическая неспособность извлечь урок из наказания, отсутствие угрызений совести и даже чувство тревоги. Но социопаты — они другие. Хотя их поведение столь же дурное, как у психопатов, считается, что социопаты больше способны эволюционировать. И причина их проблем скорее в среде, чем в мозге. — Доктор Слэк пожала плечами. — Это одна из теорий. Но ученые так и не пришли к согласию.

— А вы когда-нибудь читали о так называемом «социопатическом напряжении»? — спросила я. — Я читала, что социопаты испытывают внутреннее напряжение, — соврала я, — похожее на усиливающееся давление. И единственный способ от него избавиться — сделать что-то плохое.

Доктор Слэк потянулась за ручкой.

— Как интересно, — проговорила она. — Где ты такое прочитала?

— Не помню, — я пожала плечами. — Может, это и есть та подсознательная тяга, о которой вы говорили в классе? Навязчивое желание социопата испытать хоть какие-то чувства? Если так, похоже, что деструктивное поведение социопатов мотивировано теми же побуждениями, что и повторяющиеся действия пациентов с ОКР. — Я замолчала и добавила: — Что скажете?

— Знаешь, теперь я вспомнила, что читала одно исследование о социопатии и повышенной тревожности, — ответила она. — Очень интересный материал для изучения. Любопытно узнать, есть ли связь с антисоциальным поведением.

«Стресс беспомощности», — подумала я.

— Но, думаю, тревожность свойственна только социопатам — психопаты вряд ли ее испытывают. Известно, что психопатия исключает психоневротические проявления. По крайней мере, по перечню Клекли.

— А как отличить социопата от психопата? — осторожно спросила я. — Есть тест или?..

Профессор кивнула.

— Да, — ответила она. — В клинической диагностике используется чек-лист на психопатию, если доктор подозревает, что имеет дело с психопатом.

— Что за чек-лист?

— Его еще называют тестом на психопатию, — она указала на книгу «Под маской здравомыслия». — Критерии взяты из этой книги, кстати. Ключевой критерий — отсутствие угрызений совести. Но социальные эмоции тоже играют роль.

Я растерянно нахмурилась:

— Что вы имеете в виду?

Она встала и подошла к одному из книжных шкафов, стоявших около ее стола:

— Помнишь, в классе мы говорили о Плутчике? И первичных эмоциях?

Конечно, я помнила. Роберт Плутчик был психологом, который идентифицировал восемь фундаментальных чувств. Он назвал их первичными эмоциями: гнев, страх, печаль, брезгливость, удивление, предвкушение, доверие и радость. Я хорошо помнила день, когда нам о них рассказали. Я записала эмоции на бумаге и позже заставила себя сопоставить каждую из них со своими внутренними ощущениями. Все эмоции из списка у меня присутствовали, поэтому я испытала облегчение.

— Да, — кивнула я, — каждый человек рождается с набором первичных эмоций.

— Точно, — продолжила профессор, — даже психопаты. Эти эмоции автоматические, врожденные. — Доктор Слэк взяла с полки папку и вернулась к столу. — Но есть другие эмоции, не врожденные. — Она положила передо мной папку и указала на открытую страницу. — Эмпатия, вина, стыд, угрызения совести, зависть, даже любовь — это социальные эмоции, — сказала она. — Они не врожденные, а наученные.

— Ясно…

— У социопатов и психопатов сложности с социальными эмоциями, — продолжила она. — Некоторые ученые считают, что они не в состоянии их испытывать.

— Подождите, — прервала ее я, — совсем не в состоянии или всего лишь испытывают сложности? — Я заерзала на стуле: мне хотелось задать правильный вопрос. — Вы сказали, социопаты не обладают теми же биологическими ограничениями, что психопаты, — добавила я. — Значит, социопаты все-таки могут испытывать эмоции, просто им сложнее? Что-то вроде… трудностей с обучением, но с точки зрения эмоционального интеллекта?

— Расстройство эмоционального обучения? — Доктор Слэк вопросительно на меня взглянула. — Где ты это слышала?

— Нигде. Я просто… я просто предположила, что если физически с социопатами все в порядке, то, может, проблема связана с обучением… И социопатия — что-то вроде дислексии, только проблема не с буквами, а с восприятием чувств.

— Уникальная теория, — задумчиво проговорила доктор Слэк, — но с точки зрения терапии это не так уж важно.

— Как это? — спросила я. — Почему?

Она немного наклонилась ко мне.

— Непросто жить и не испытывать эмоций, — ответила она. — Апатия сильно влияет на психику, хотя эта тема плохо изучена. — Она склонила голову набок и посмотрела на меня. — Только задумайся: мозг миллионы лет эволюционировал не в малой степени благодаря своей способности распознавать и испытывать эмоции. Что происходит, если эта функция отключена? Человек испытывает фрустрацию. Думаю, это похоже на синдром фантомной конечности.

— Не понимаю.

— Такое часто бывает у людей с ампутированными конечностями, — объяснила она. — Возникают ощущения в частях тела, которых больше нет. — Она подождала, пока до меня дойдет, и продолжила: — У социопатов конечности на месте, но нарушены нейронные связи, отвечающие за обработку более сложных эмоций. Эмоции на месте, но до них сложнее добраться. — Профессор подняла брови. — По сути, человек должен испытывать такую же фрустрацию, как при попытке почесать ногу, которой нет.

Я медленно кивнула и вспомнила ощущение напряжения, которое испытывала всю жизнь.

— Фрустрацию, — повторила я.

— Психопаты и социопаты оказываются в одинаковом положении, потому что постоянно ищут способ восстановить нарушенные нейронные связи. Им хочется чувствовать. Поэтому они практикуют деструктивное поведение. Поэтому они опасны. В конце концов апатия становится невыносимой.

— И что случается тогда?

— Срыв, — нахмурившись, ответила доктор Слэк.

Позже вечером я неподвижно сидела одна за письменным столом. С тех пор как я вернулась от доктора Слэк, прошло несколько часов. Солнце скрылось за западными холмами, фонари на проспекте отбрасывали резкие тени на пол и стены, а я безучастно смотрела сквозь стеклянные балконные двери. Меня охватило чувство безысходности.

Я встала, подошла к дверям и открыла их. Балкончик в нашей комнате представлял собой декоративный выступ шириной всего около фута, но я все равно вышла на него, ухватилась за перила и уперлась ногами в уступ.

Мои волосы развевал холодный ветерок, и, пока я там стояла, я обратила внимание, что безнадежность преобразуется во что-то более знакомое.

— Капитуляция, — прошептала я.

Я активно проживала это чувство и вместе с тем была от него отделена. Оно было во мне, но одновременно я как будто наблюдала за ним со стороны. Точно так же я себя чувствовала после того, как заперла девочек в школьном туалете. Мне всегда было любопытно размышлять о том случае. Далеко ли можно зайти с моей неспособностью испытывать чувства? Я, кажется, уже знала ответ на этот вопрос. И вполне могла сорваться.

Я всегда знала, что способна на насилие, хуже того, понимала, что насилие мне приятно. И знала это с того самого дня, как ударила Сид карандашом и испытала прилив эмоций. Искушение причинить боль другому всегда было со мной, как подмигивающий курсор на экране компьютера; оно ждало, пока кто-то нажмет на клавишу. Но я всегда сдерживалась, как с той кошкой в Виргинии. Сопротивлялась, потому что у меня была надежда. А доктор Слэк сказала, что надежды нет.

«Что, если она права? — подумала я. — Что тогда?»

Доктор Слэк, конечно же, была права. Меня утомили эта жизнь и бесконечные попытки испытывать чувства под сокрушительным гнетом апатии. Это состояние соответствовало названию одного из моих любимых альбомов — «Маленькие землетрясения» Тори Эймос. Мои поступки действительно напоминали маленькие землетрясения: с их помощью я пыталась сбросить напряжение и не допустить одного большого землетрясения. Называйте это «нормализацией» или как угодно: контроль за моими симптомами требовал постоянного балансирования света и тьмы, что предполагало непрерывную дисциплину, и я сомневалась, что мне удастся долго продолжать в том же духе без надежды на улучшение.

У всех остальных была надежда. У шизофреников, алкоголиков, пациентов с биполярным расстройством — для них были предусмотрены схемы лечения и группы поддержки. В психиатрическом справочнике было полно заболеваний и описаний типов личности, и у всех, даже самых странных и редких, имелись специфические черты и диагностические критерии. Конкретный диагноз существовал даже для людей, которые ели диванные подушки и канцелярские скрепки. Мы проходили это на занятиях: расстройство пищевого поведения, пика, для таких людей даже работал телефон доверия. Но социопатам звонить было некуда.

— Некуда, — прошептала я про себя.

Мое желание исполнилось. Я стала невидимкой, по крайней мере в том, что касалось моего диагноза: его попросту не существовало. А еще я была одна такая. Пока мои соседи по общежитию были на занятиях, я вламывалась в их комнаты и рыскала в чужих вещах, пытаясь понять, какие тайны они хранят. Пока мои «подруги» ходили на свидания, я угоняла машины. «Неужели мне всегда придется так жить?» — в отчаянии думала я.

С отъездом в колледж деструктивные позывы никуда не делись. Напряжение и «стресс беспомощности» по-прежнему были моими постоянными спутниками. Я ни на шаг не приблизилась к «нормальности». Напротив, мои проблемы усилились. И что же, так будет всю жизнь? Неужели я всю жизнь буду находиться в эмоциональной изоляции от окружающих и вести себя аморально из-за необходимости держать в узде опасные импульсы? Все книги в библиотеке в один голос твердили, что антисоциальное поведение является симптомом моего личностного типа, но нигде не объяснялось почему. Почему я внешне обаятельна и склонна ко лжи? Почему испытываю постоянную тягу поступать дурно и почему эта тяга связана с таким сильным стрессом? Почему неприемлемое поведение восстанавливает мое внутреннее равновесие? Почему я часто впадаю в апатию?

Ученые и психологи, занимавшиеся диагностикой социопатии, не дали ни единого ключа к объяснению апатии. Может, они о ней не знали? Или не хотели знать? Что, если решение исключить социопатию из справочников доказывало: мой случай безнадежный? При одной мысли об этом мне поплохело.

Я уставилась вниз, крепче схватилась за перила и перебросила через них ноги, оказавшись по ту сторону ограждения. Я вытянула руки за спину и наклонилась вперед. Я не видела конца и края своей апатии, как не понимала и того, что является ее причиной. Но я знала, что случится, если я когда-нибудь поддамся одному из своих позывов к насилию. Это будет уже не маленькое землетрясение. Когда все кончится, кровь откипит и отхлынут чувства, а я, скорее всего, окажусь в тюрьме или в могиле. В обоих случаях мучиться больше не придется.

— Пропади все пропадом, — буркнула я.

Я отпустила перила и на миг зависла в невесомости. Этот миг тишины длился вечность, а потом гравитация сделала свое дело — и я стала падать. Хотя в реальности падение было коротким, мне показалось, что я падала целую жизнь. Бетон ринулся мне навстречу. Я не готовилась к удару; я просто закрыла глаза.

«Пусть будет так», — подумала я и ударилась о землю.

Прямо под нашим балконом, между стоянкой и бетонной дорожкой, был маленький участок газона. Я с глухим плюхом приземлилась на него; земля смягчила удар, хотя на миг мне стало нечем дышать. Я перекатилась на спину и перевела дыхание. Над головой мерцали звезды. Я осознала всю глупость своего драматичного поступка и покачала головой. Я даже ногтя не сломала.

— Господи, — выпалила я и попыталась сесть. А потом вспомнила пункт из чек-листа Клекли: «Склонность к суициду практически отсутствует».

Я сделала глубокий вдох и несколько минут лежала неподвижно, предаваясь мыслям о том, как предсказуемо глуп мой поступок. Потом мимо проехала машина, и это привело меня в чувство. Я собралась, встала и обошла здание кругом, качая головой от собственной глупости. Нашла окно подсобки, толкнула — окно распахнулось. Я забралась внутрь. В душе поселилась знакомая двойственность. Но на этот раз я не стала ей сопротивляться. «Допустим, я социопатка, — подумала я, закрывая за собой окно подсобки. — А может, даже психопатка. Может, мне суждено остаток жизни справляться с маленькими землетрясениями».

Я вышла из подсобки и зашагала по неосвещенному коридору. «Может, мне просто придется чуть больше стараться, чтобы поступать правильно?» Я поднялась по лестнице на свой этаж. «Может, и не будет у меня нормальной жизни, в окружении нормальных людей, в нормальном доме, с нормальной работой и прочим? Может, мне не суждено завести “значимые отношения”?»

Поднявшись на свой этаж, я пошла в свою комнату и отперла дверь запасным ключом, который спрятала над дверным косяком. «Тогда, вероятно, и мой опыт пребывания в колледже может отличаться от “нормального”, почему бы и нет?»

Я зашла в комнату. Густая тишина окутала меня и успокоила, как лечебный бальзам. Я взглянула на открытые балконные двери. Они уже не вызывали такой безнадежности, как несколько минут назад. «Может, мне и не суждено испытывать все те же чувства, что остальным?» — подумала я, вышла на балкон и снова перелезла через перила. Мелькнуло отражение в балконной двери, и я на минутку остановилась, взглянув на девушку за стеклом.

— И что с того? — спросила я вслух. — Если больше никто не может выяснить, что такое социопатия, придется мне самой это сделать. И если при этом я окончательно потеряю надежду и впаду в отчаяние, если мне придется всю жизнь прожить одинокой маленькой социопаткой… — голос оборвался. Я посмотрела на небо и улыбнулась: — Что ж, пусть будет так.

Глава 9. Лекарство

Через несколько месяцев закончился мой первый учебный год в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса.

— Приезжай домой, — сказала по телефону мама.

Я хотела поехать. Мне было негде жить — общежитие на лето закрывалось, — и я давно не видела ее и Харлоу. Но серьезность происходящего со мной занимала все мои мысли, и я поняла, что ехать домой — плохая идея.

«Сначала надо больше узнать, — решила я, — и научиться себя контролировать».

И я решила пожить у отца. У него был дом в стиле кейп-код[8] в каньоне Колдуотер, и отправиться туда казалось логичным решением. Там, за высокими белыми воротами у сверкающего бассейна на заднем дворе, я обрела покой и чувство безопасности, как за стенами своей тайной крепости. По крайней мере, так было поначалу. Но очень скоро меня вновь обуяло беспокойство, совсем как после приезда в колледж.

«Надо найти работу, — подумала я однажды, глядя на связку ключей, которую соседи выронили рядом со своей машиной. — А то загремлю в каталажку». Я и раньше хотела найти работу. Летние каникулы длились с июня по сентябрь, а праздные руки — как известно, орудия дьявола, и моя дьявольская сторона только и ждала случая себя проявить. Для таких, как я, эти долгие месяцы с отсутствием структуры и обязательств таили в себе несметное множество потенциальных катастроф. Я нуждалась в ограничениях.

После встречи с доктором Слэк я приуныла, но одновременно исполнилась решимости. На следующий день после случая с балконом я вернулась в библиотеку, но в этот раз просидела там несколько часов, штудируя все книги и исследования по психологии с упоминаниями о социопатии, которые только смогла найти.

Я просидела в библиотеке несколько дней, потом недель, проводя там все время после занятий и поражаясь мизерному количеству источников о социопатах. Даже та информация, которую удавалось найти, меня разочаровала. Описания расстройства были в лучшем случае туманными, в худшем — вводили в заблуждение. В СМИ социопатов, за редким исключением, изображали презренными злодеями. Кое-кто даже предлагал изолировать их от общества, что лично мне показалось весьма опасным заявлением. «Избегайте этих людей любой ценой», — говорилось в одной статье в журнале, которая меня просто возмутила.

«А куда же социопатам идти за помощью?» — подумала я. Ведь они тоже люди. Люди, которые отчаянно нуждаются в лечении. Но в большинстве источников их представляют чудовищами, которых нужно изгнать. В поп-культуре, которая, как известно, основана на утрированных обобщенных образах и рассказах третьих лиц, социопаты описываются исключительно как ужасные злодеи. У них якобы нет совести. И души. В книгах, которые я нашла, отмечалось, что социопатов невозможно вылечить и нельзя контролировать. Их называли совершенно непредсказуемыми, неэмоциональными, опасными для общества людьми. Считалось, что они не способны к саморефлексии и эмоциональному развитию.

Однако при изучении статистики вырисовывалась совсем другая история. Покопавшись в научных работах, я нашла множество исследований, доказывающих, что далеко не все социопаты — монстры, повернутые на разрушении. Скорее, их природный темперамент усложняет овладение наученными социальными эмоциями, такими как эмпатия и угрызения совести. Усложняет, но не делает это невозможным. Мой личный опыт это подтверждал.

Все источники безошибочно указывали, что я социопат. У меня практически отсутствовала способность к эмпатии. Я была виртуозной обманщицей и лгуньей. Могла совершать насильственные действия и не испытывать угрызений совести. Легко манипулировала людьми. Казалась обаятельной. Была замечена в криминальном поведении. Мне было трудно ощущать эмоции, и я никогда не испытывала чувство вины. Но при этом я знала, что не являюсь чудовищем, каким социопатов рисуют в СМИ. Я также поняла, что мои симптомы лишь отчасти соответствуют клинической картине, описанной в чек-листе психопатии Клекли.

Так, пункты четвертый и шестнадцатый списка Клекли — «Ненадежность» и «Неспособность следовать жизненному плану» — являлись универсальными признаками социопатической личности, но ко мне не относились. Я могла быть очень надежным человеком, мне надо было просто захотеть. Я прилично училась, поступила в Калифорнийский университет благодаря жесткой самодисциплине. При этом часто врала и была неискренней (пункт пятый). У меня отсутствовала эмпатия, и я понимала, что владею не всеми эмоциями. Но в этом был весь смысл! Я замечала такие вещи. А значит, меня нельзя упрекнуть в «специфической неспособности к глубокому анализу» (одиннадцатый пункт). Мало того, что я умела рефлексировать, я верила, что смогу измениться, — а в научной литературе утверждалось, что социопаты на это не способны.

Картинка не складывалась. Мой личный опыт подсказывал: с существующими исследованиями по социопатии что-то не так. Если врачи действительно используют чек-лист Клекли для диагностики социопатии, они упускают важные нюансы. Я решила докопаться до сути и начала посвящать почти все свободное время изучению социопатии, чтобы лучше понять себя и нормализовать свои действия. В конце концов эти семена самонормализации укоренились, так как я поняла — не только в теории, но и на практике, — что не являюсь «плохой» или «неправильной», а просто не такая, как все. Как Джессика Рэббит. И это разграничение сыграло особенно важную роль в моем понимании любви.

Если верить девятому пункту списка Клекли, психопаты неспособны любить, и мне оказалось нелегко с этим смириться. Поскольку до сих пор у меня действительно не было значимых отношений, не считая отношений с членами семьи, я решила, что, увы, этот пункт можно применить ко мне. Но потом я поразмыслила и поняла, что это не так.

«А как же Дэвид?» — подумала я.

Я хорошо помню вечер, когда поняла это, и последовавшее за этим облегчение. Это произошло за несколько недель до весенних каникул. Я сидела в общежитии и читала книгу про психопатов, как вдруг меня осенило.

— Дэвид! — воскликнула я и хлопнула рукой по столу, испугав Кими, которая только что вернулась из душевой. Она вытаращилась на меня. — Дэвид! — повторила я, вскочила, подбежала к ней и опустила ладони на ее все еще мокрые плечи. — У меня был бойфренд, Дэвид! И мы были влюблены! По-настоящему!

Я нарочно кричала громко и преувеличивала свою радость. Мне нравилось пугать Кими. Это приводило меня в какой-то иррациональный восторг.

— Очень хорошо, — ответила Кими.

За месяцы, прошедшие с нашей первой встречи, моя соседка подучила английский. К моему огорчению, она перестала пользоваться Машиной, так как хотела, по ее словам, добиться «полного погружения» в общении с ребятами из общежития. Естественно, она все еще испытывала трудности в общении, особенно со мной. Сейчас ее глаза метались туда-сюда по комнате, будто она пыталась отыскать подручный предмет и дать им мне по голове. Я зажала ее лицо в ладонях.

— Ты понимаешь, что это значит? — прошептала я. — Психопаты не способны на любовь! Но я однажды была влюблена. Значит, я точно не психопатка! — Я выдержала паузу для драматического эффекта. — Такое облегчение.

Кими сглотнула и кивнула.

— Очень хорошо, — повторила она и скрылась в шкафу, где любила прятаться, когда чувствовала, что на нее «давят».

— Дэвид, — проговорила я, когда она спряталась за зимними куртками, — какие еще доказательства мне нужны?

Это осознание вселило в меня надежду. Если я однажды была влюблена, значит, могу научиться социальным эмоциям. Пусть эти отношения были короткими, но они же имели место быть! Эмоции, которые я испытывала, были настоящими. Мало того, у меня по-прежнему остались чувства к Дэвиду. Несмотря на расстояние и время, мои чувства к нему не ослабели. Мне нравилось о нем думать, разговаривать с ним. С Дэвидом я чувствовала себя нормальной. Поэтому я не переставала с ним общаться.

В первый раз я позвонила ему, поддавшись случайному капризу. Это было через несколько месяцев после лагеря, мне захотелось узнать, чем он занимается, я позвонила, и мы поболтали. Думала, мы проговорим всего пару минут, но тот первый звонок длился несколько часов. После этого мы начали постоянно созваниваться. Дэвид был единственным человеком на свете, с кем я могла одновременно быть честной и чувствовать себя в безопасности. Именно к этому я стремилась в отношениях. Как в первые годы в Сан-Франциско, когда сидела под столом и была счастлива поверять матери свои секреты. Я давно не испытывала этого чувства, я променяла его на безопасность, которую обеспечивала мне ложь, и на то были веские причины. Но, увы, обретя безопасность, я лишилась чувства товарищества, и мне было очень одиноко. В глубине души мне хотелось, чтобы люди видели меня настоящую, чтобы ради чувства безопасности не надо было притворяться. Вот почему мне нравилось говорить с Дэвидом. Я никогда ему не лгала.

— Угадай, что я узнала, — сказала я, позвонив ему вечером. — Я не психопатка!

Он рассмеялся:

— Уверена? Давай спросим у Кими.

— Хватит прикалываться, — ответила я. — Это важно! — Я объяснила свое последнее открытие.

— Не понимаю, — сказал он, когда я закончила объяснять. — Если социопаты и психопаты так отличаются друг от друга, почему их всегда объединяют в одну категорию?

Я задавала себе тот же вопрос. И, совершив еще несколько походов в библиотеку, пришла к выводу, что все дело в научной литературе. Стандартные справочники трактовали социопатию и психопатию по-разному. В одной книге могло быть написано, что это одно и то же, в другой — что это два разных расстройства. Сплошной разброд. Похоже, в психологии принято менять названия психических расстройств, когда те входят в обиходный язык. Например, «умственную отсталость» и «синдром множественных личностей» заменили «интеллектуальной инвалидностью» и «диссоциативным личностным расстройством», чтобы уменьшить связанную с этими состояниями стигму. Однако возникла другая проблема: даже если новые термины вводились из лучших побуждений, мешанина новой и старой терминологии существенно усложняла задачу исследователям.

Термин «социопат» популяризировал психолог Джордж Эверетт Партридж в 1930 году: он определял это расстройство как патологию, связанную с неспособностью подстраивать свое поведение под стандарты общества. Иными словами, он причислял к социопатам тех, кто вел себя не на благо общества и намеренно «мутил воду». В 1952 году социопатия упоминалась в первом издании диагностического и статистического справочника. Но к 1976 году, когда в свет вышло пятое издание «Под маской здравомыслия» Клекли (а именно тогда книга достигла пика популярности), термином «психопат» уже называли оба расстройства: и социопатию, и психопатию. Поскольку официальной смены терминологии не произошло, ученые и врачи так и продолжали использовать термины «психопат» и «социопат» как взаимозаменяемые. Это привело к серьезным разногласиям в диагностических критериях и восприятии этих состояний в целом.

Тем летом я сидела за столом в папином доме и штудировала статистику, которую обнаружила в ходе очередного визита в библиотеку. Несмотря на путаницу с названием расстройства, исследователи сходились в одном — в статистике заболеваемости. По данным нескольких исследований, социопаты составляли около пяти процентов населения — примерно столько же, сколько люди с паническими расстройствами. Мне казалось истинным безумием, что расстройство, которым страдали миллионы человек, не удостоилось более пристального внимания со стороны психологического сообщества, особенно если учесть, что главной характеристикой социопата является апатия, а основным следствием неослабевающей апатии — деструктивное поведение. Как же все эти люди себя сдерживают?

Мне самой очень хотелось найти ответ на этот вопрос. В месяцы летних каникул я искала новые способы унять беспокойство, которое усиливалось с каждым днем. Я не могла сидеть в библиотеке с утра до вечера, а без студенческих вечеринок и угнанных машин, благодаря которым я могла хоть что-то чувствовать, мне приходилось прибегать к другим методам избавления от апатии. К счастью, в Городе ангелов возможностей было хоть отбавляй.

Я узнала, что проникновение со взломом — как езда на велосипеде. Я не занималась таким со школы, но не разучилась, и эффект от проникновения в чужие дома был таким же действенным. Я отдыхала в чужих домах, пока их владельцы были на работе, и это помогало снять напряжение. Я действительно чувствовала себя расслабленно. Но без мамы-риелтора и без знания кодов от сейфов с ключиками проникать в дома оказалось намного сложнее, чем в детстве. Приходилось часами выслеживать их обитателей, просчитывать их график, чтобы точно знать, когда их не будет дома и надолго ли они уходят. А как я старалась не привлекать к себе внимания, пробираясь внутрь каждого объекта! Я научилась взламывать замки и завела свой чемоданчик с инструментами.

Как-то раз я сидела в папиной гостиной, разложив перед собой старые замки и пытаясь взломать их отмычкой. Вообще-то, я уже много лет назад научилась взламывать замки, но лишь недавно начала тренироваться с профессиональными инструментами. Эти тренировки приводили меня в восторг. Попытки взломать замок напоминали поиски внутреннего клапана, открыв который я могла выпустить напряжение. Мне нравилось решать эту задачу.

«Нужно просто найти правильный баланс контроля и сброса напряжения, — думала я, пытаясь взломать особо сложный старый замок, — и я заживу в гармонии».

Я закрыла глаза, орудуя внутри замка. Двигая крючком по цилиндру, я нажимала на штифты. Отмычка слегка поддалась, когда я надавила на нее большим пальцем.

— Почти получилось, — прошептала я.

Еще немного пошевелив отмычкой, я почувствовала, как поддался последний штифт: я вытолкнула его за линию стыка. Замок щелкнул — этот звук был бальзамом для моих ушей, — и дужка легко выдвинулась. Готово! Я открыла глаза и улыбнулась, гордясь проделанной работой. Может, мне стать слесарем? А потом по причине, которую я не могу объяснить до сих пор, у меня возникла еще более гениальная идея.

Может, мне стать няней?

Возможно, вам покажется, что для человека, недавно осознавшего себя социопатом, работа с детьми — странный выбор, но я рассудила: дети не так наблюдательны и не заметят, что со мной что-то не так. Они не станут исключать меня из своего круга за игру не по правилам. Вряд ли они вообще обратят внимание на мои странности, если со мной будет прикольно и весело. В общем, я решила, что это очень хороший способ себя занять.

По правде говоря, глядя на меня, сложно было предположить, что я могу поладить с детьми. Я не была разговорчивой, экспрессивной, ласковой — одним словом, не обладала качествами, которых обычно ждут от нянь. Но, что удивительно, мне почти сразу удалось найти работу: меня нанял известный актер, проживавший в Брентвуде, престижном районе Лос-Анджелеса. И, что более удивительно, работа мне сразу понравилась. Мне поручили присматривать за троими детьми, и у каждого из них были свои маленькие странности и очаровательный нрав. Они напоминали увлекательные интерактивные головоломки. Я с удовольствием узнавала этих маленьких людей, совершенно друг на друга непохожих. Я любила их по-своему. Мои сильные чувства к этим детям и инстинктивное желание защитить их любой ценой вселили в меня надежду. Я поняла, что не все для меня потеряно.

Шли месяцы, я освоилась на работе, справляться с разрушительными импульсами стало легче. Свободного времени стало меньше, а следовательно, и шансов навлечь на себя неприятности. Я знала, что, просто отвлекая свое внимание от деструктивных позывов, я не решаю проблемы на все сто процентов, но в то время я радовалась любой помощи.

Мое внутреннее состояние напоминало воздушный шарик. Разные занятия — учеба и работа — действовали как гелий: поднимали шарик и выталкивали его выше линии апатии. Но не навсегда. Как только я переставала отвлекаться на обязанности, как только проходила эйфория от моих криминальных поступков, меня вновь охватывало безразличие. Шарик сдувался, и мне снова приходилось искать способы испытать хоть что-нибудь.

Вскоре я поняла, что мне нужно составить график «маленьких преступлений».

На втором году обучения в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса я сидела за своим обычным столом в библиотеке в перерыве между занятиями и читала очередное исследование. Это была моя последняя находка; понадобилось несколько недель, чтобы ее отыскать. Статья «Изучение тревожности у социопатического типа личности» была напечатана в «Журнале аномальной и социальной психологии». Ее написал некий доктор Дэвид Ликкен, психолог, утверждавший, что нашел связь между социопатией и тревожностью. Он протестировал уровни тревожности у нескольких десятков людей со склонностью к социопатии и заключил, что существует подкатегория социопатии, которую назвал «вторичной», или «невротической». Позже он выдвинул теорию, что этот тип социопатии не обусловлен генетическими причинами, а вызван стрессом из-за эмоциональных фрустраций и внутреннего конфликта.

Стресс беспомощности!

Похоже, Ликкен говорил о состоянии, которое я испытывала с начальной школы: клаустрофобная тревожность, которая нарастала и сопровождалась внутренним напряжением — тем самым распирающим чувством, о котором я уже говорила. Теперь я хотя бы догадывалась, в чем была причина.

«Если это напряжение вызывается подсознательным стремлением мозга “стряхнуть” апатию, — рассудила я, — то стресс беспомощности вполне может быть тревожной реакцией на апатию». По опыту все сходилось: всю жизнь меня окружали «нормальные» люди, и я вечно стремилась скрыть свою «ненормальность». Я знала, что только так смогу быть незаметной и уберечь себя. Поэтому при первом намеке на напряжение, заметив растущую апатию, я начинала беспокоиться. Возникало чувство беспомощности, так как я знала, что рано или поздно напряжение толкнет меня к насилию и избавиться от него можно лишь одним способом — сделать что-то плохое. Я ощущала себя в ловушке.

Но я с удивлением осознала, что этого не случалось, когда я была одна.

И верно: апатия не всегда причиняла дискомфорт. Иногда она приносила удовольствие. Как когда я возвращалась домой с пижамной вечеринки и забралась в машину, часами сидела в заброшенном доме рядом с бабушкиным, тайком пробиралась в подвал в особняке Рокфеллеров или каталась на угнанных машинах по ночам. Во всех этих случаях апатия зашкаливала, но это не было неприятно. Напротив, я чувствовала себя свободной.

«Потому что никто за мной не наблюдал», — заключила я. Мне не приходилось оправдываться за отсутствие эмоций, поэтому я могла просто… наслаждаться их отсутствием.

Это стало для меня настоящим открытием, и, когда в тот день я ушла из библиотеки, я поняла еще кое-что.

Если известно, что стресс беспомощности возникает в результате ситуационного дискомфорта из-за апатии, почему бы мне не попытаться активно нейтрализовать этот дискомфорт? Иными словами: если тревожность вызвана дискомфортом от того, что я испытываю апатию, можно снизить тревожность (и избавиться от деструктивного поведения, которое часто за ней следует), научившись жить с апатией, чтобы та больше не причиняла дискомфорт.

Гипотеза казалась логичной. Хотя теперь я лучше понимала, чем вызвано напряжение и почему из-за него я испытываю такой сильный стресс, я все еще не знала, как от него избавиться. Я также не до конца разобралась, в каких ситуациях апатия провоцирует тревогу. Иногда апатия причиняла дискомфорт. А иногда — нет.

Но суть заключалась в следующем: я поняла, что, для того чтобы остаться активным членом общества и продолжать пользоваться всеми бонусами социальной жизни, мне придется изменить свою тревожную реакцию. Придется принять апатию как часть своей природы и не пытаться с ней бороться. Чем дольше я позволяла апатии копиться, чем дольше ждала своей «дозы» чувств, тем сильнее тревожилась и меньше контролировала свою реакцию. Возникал логичный вопрос: зачем ждать? Не лучше ли чаще совершать маленькие преступления и реже — настоящие? Я решила проверить свою теорию.

Вечером, вернувшись в дом отца, я села за стол и попыталась составить перечень всех дурных поступков, которые совершила. Я записала на листке все ситуации, когда поступала «неправильно». Закончив, просмотрела список.

«Значит, все это снижает апатию, — заключила я, — и удерживает меня от настоящих преступлений». Далее я попыталась применить научный метод, подражая доктору Ликкену, и расставила маленькие преступления в порядке эффективности воздействия.

Первым пунктом в списке значилось физическое насилие. Я взяла карандаш и жирной чертой перечеркнула пункт. Каким бы эффективным методом снижения апатии ни являлось насилие, я знала, что никогда не хотела бы к нему прибегать.

«К тому же, — рассудила я, — весь смысл этого упражнения в том, чтобы найти менее экстремальный способ снятия напряжения».

Далее шел угон автомобилей. Это было весело, но тоже очень опасно. К тому же угон подразумевал участие других людей при весьма специфических обстоятельствах. Я нехотя вычеркнула этот пункт из списка. Нет, я должна была найти более универсальный способ, к которому можно было бы прибегать в любое время в любом месте и при необходимости продолжать пользоваться им всю жизнь.

Я перешла к третьему пункту — проникновение в дома / слежка. Задумчиво постучала по подбородку ластиком. «Да, — кивнула я, — пожалуй, это то что нужно».

На следующее утро я проснулась раньше обычного. Налила себе кофе, села на широкий подоконник в гостиной и выглянула на нашу улицу. Напротив жила молодая пара из Тарзаны, крупные шишки из компании «Уорнер Броз». Они были женаты год и ездили на медовый месяц в Кабо. Все это я узнала неслучайно. Я нарочно разговорилась с ними на соседской вечеринке в честь четвертого июля тем летом. Я также знала, что они установили современную систему сигнализации, но активировали ее, только когда уезжали в отпуск. Еще у них был пес по имени Самсон, грозный на вид, но добрый в душе. А главное — им каждый день надо было ехать на работу ровно к 8:15.

Уютно устроившись на подоконнике, я смотрела, как они выходят из дома и направляются к одинаковым джипам, припаркованным на подъездной дорожке. Когда они ушли — точно по графику, ни минутой раньше, ни минутой позже, — я пошла в свою комнату и оделась.

Через десять минут я стояла у задней двери их дома. Замок был старый, но знакомого производителя. Я быстро взломала его своими инструментами и зашла в дом. Переступила порог кухни и на миг будто оглохла от стоявшей в доме тишины.

Ничто не сравнится с тишиной в доме, куда проникаешь незаконно. Дом будто не верит в случившееся и замирает, затаив дыхание и втянув в себя весь воздух. Такого покоя не встретишь больше нигде. Я могла бы вечно находиться в этой тишине, растворившись в моменте и наслаждаясь полной безмятежностью.

Тишину нарушил стук собачьих лап по коридору.

— Привет, дружок, — я опустилась на колени и вручила Самсону пригоршню собачьих лакомств. — Ты не против, если я с тобой посижу? — Самсон был не против. Ему явно нравилась моя компания. Вместе мы прогулялись по дому. Я разглядывала безделушки на столиках и фотографии на стенах, книги на полках и одежду в шкафах. Я ничего не украла, даже ничего не трогала. Я просто существовала в мире, где меня не должно было быть.

Когда пришла пора уходить, Самсон заскулил и прижался к моим ногам. Я в последний раз крепко обняла его, тихо закрыла за собой дверь и вышла во двор, поражаясь, как изменилось все вокруг. Хотя я пробыла в доме всего полчаса, все казалось другим. Воздух наполнился сладостным ароматом; мир будто замедлился. Я с облегчением выдохнула и вернулась к себе домой.

Остаток дня прошел без происшествий, как я и рассчитывала. Чувства беспомощности не возникало. Как и «эмоциональных фрустраций и внутреннего конфликта». Я будто стала другим человеком, более целостным; моя личность больше не воевала сама с собой.

После этого я поняла, что больше не хочу дожидаться того момента, когда напряжение станет невыносимым, что я должна заранее пытаться его унять. Со средней школы я хаотично пыталась регулировать свою апатию, систематически прибегая к деструктивному поведению, будь то слежка за соседями в темноте или угон автомобилей у однокашников на студенческих вечеринках. Но теперь я осознанно регулировала свое поведение. И в этом крылась существенная разница.

Регуляция проблемного поведения стала для меня своего рода дисциплиной. Я относилась к этому так же ответственно, как к работе, и строго соблюдала рутину. Утром в понедельник, среду и пятницу я получала «дозу» лекарства, помогавшего снять социопатическое напряжение. Потом шла на занятия в колледж.

После занятий направлялась в библиотеку и проводила все свободное время, читая книги по психологии и исследования социопатии. Потом следовала на работу: забирала детей из школ и отводила домой. Помогала им сделать домашнее задание, готовила им ужин, укладывала спать и уходила. Дома я ужинала и делала свои уроки, пока не засыпала. На следующее утро все повторялось.

Моя апатия была драконом, который нуждался в подкормке. Если его игнорировали, он начинал сжирать меня изнутри. И я посадила дракона на диету. Я делала все необходимое, чтобы получить свою дозу чувств. Никогда не переступала черту, хотя искушение возникало частенько. Я будто в точности следовала рецепту врача, отмеряя дозировку своих маленьких преступлений. И никогда не пропускала прием.

Глава 10. Признание

Я придерживалась этого распорядка много лет, и моя последовательность принесла плоды. В конце концов я убедилась в правильности своей теории: рутинные «маленькие преступления» являлись гораздо менее опасным способом снятия напряжения и избавления от социопатической тревожности, чем более серьезные и спонтанные правонарушения. Совершая осознанные и спланированные преступления, я меньше рисковала нечаянным разоблачением и могла придерживаться правила не причинять никому вреда. Я внедрила налаженную систему, которая обеспечивала мне психологическую и поведенческую устойчивость (хотя это поведение, безусловно, оставалось криминальным). Да, я по-прежнему иногда следила за людьми без их ведома, а моим главным «лекарством» являлось незаконное проникновение в дома. Но я не считала, что кому-то вредила. Напротив, регулярные дозы «лекарства» помогали сдерживать пагубные импульсы и не давали им выйти из-под контроля. В результате я вела вполне счастливую жизнь.

К тому моменту я училась на последнем курсе и далеко продвинулась в своих исследованиях. Зарекомендовала себя как хорошая няня. Все в моей жизни шло по плану: я вела нечто похожее на «нормальное» существование. Но хотя внешне я казалась ответственной и приспособленной молодой женщиной, которая вписывалась во все социальные нормы, одна проблема по-прежнему не давала мне покоя — та же, что преследовала меня с малых лет.

Я была одинока.

Мне часто казалось, что мое «расстройство социопатического спектра» обрекает меня на заключение в эмоциональной одиночной камере. Меня никто не мог понять и не хотел проводить со мной время. Во всяком случае, со мной настоящей. Я была очень одинока и вскоре осознала, что это состояние таит в себе угрозу.

Отец недавно переехал в новое жилье в Беверли-Хиллз и разрешил мне жить в доме в Колдуотере. Впервые в жизни я осталась одна и поначалу была от этого в восторге. Отсутствие контроля и подотчетности казалось приятным, как погружение в теплую ванну. Но через несколько месяцев я заметила, что мои деструктивные импульсы усилились. Поначалу проявления были слабыми. Например, ни с того ни с сего в голову лезли жестокие фантазии. Но постепенно импульсы стали более интенсивными, и я забеспокоилась. Не потому, что позывы стали сильнее, а потому, что они стали конкретнее. Так, впервые за долгое время у меня появилось желание причинить физический вред незнакомым людям. В отчаянных попытках понять, что со мной происходит, я стала записывать даты и время возникновения импульсов и вскоре увидела закономерность: они возникали, когда я долго бывала одна. Чаще всего это случалось в выходные, когда я ни с кем не встречалась.

Я не понимала, почему так происходит. Ведь обычно в одиночестве я чувствовала себя спокойно и могла быть собой. Но после череды скучных выходных, в которые у меня не было значимых взаимодействий с окружающими, я поняла, что фантазии о насилии чаще возникают после долгих периодов одиночества.

«Есть разница между одиночками и одинокими», — рассуждала я как-то раз, возвращаясь домой после долгого рабочего дня. Было уже за полночь. Я вырулила на трассу. Может, в глубине души мне хотелось, чтобы меня поймали? Или заметили.

Я ехала домой и размышляла над уникальной проблемой, с которой сталкивались социопаты. Переживали ли миллионы других социопатов тот же внутренний конфликт, что и я, пытаясь скрыть свои деструктивные импульсы? Можно ли было дать им надежду? Хотела бы я знать. Жаль, что у меня не было гигантского мегафона, чтобы прокричать на весь свет: «Внимание! Всем социопатам и антисоциальным личностям! Не паниковать! Никому не вредить! Вы не одиноки! И вы не сумасшедшие!»

Тогда я впервые задумалась о том, что можно помочь не только себе, но и другим, и при этой мысли у меня закружилась голова. Я ехала одна в машине, размышляла, как можно улучшить жизнь других социопатов, и вдруг неожиданно для себя научилась новой эмоции. Идея просвещать таких, как я, казалась интересной, даже увлекательной. Я съехала с трассы и подумала: «Кто сказал, что социопаты не могут испытывать эмпатию?»

Вечером я планировала посидеть в интернете и поизучать научные работы, но, свернув на нашу улицу, заметила у дома папину машину. В гостиной работал телевизор, и я поспешила в дом, обрадовавшись неожиданной компании.

— Пап, ты же помнишь, что больше здесь не живешь? — пошутила я.

Он улыбнулся и ответил:

— Что поделать. Я по-прежнему чувствую себя как дома только здесь. — Он выключил телевизор и обнял меня. — Это ты так поздно с работы возвращаешься?

Мы коротко обнялись, и я высвободилась, чтобы скорее что-нибудь перекусить. Я умирала с голоду.

— Да, — ответила я, — у хозяев сегодня премьера. — Отец проследовал за мной на кухню, а я порылась в кухонном шкафу.

— В колледже все нормально? — спросил он и присел за кухонный островок. Он говорил странным тоном, и я насторожилась.

— Да, — медленно ответила я.

— Хорошо. — Он пристально посмотрел на меня и перешел к главному, видимо, к тому, о чем хотел поговорить со мной с самого начала: — Знаешь, мне не нравится, что ты так поздно возвращаешься с работы, ведь тебе надо учиться.

Я закатила глаза и вновь начала рыться на полках с аккуратно расставленными продуктами.

— Обычно я так поздно не прихожу.

— Я не только про сегодня, — он встревоженно посмотрел на меня. — Ты встаешь еще до рассвета, после занятий идешь на работу и задерживаешься до вечера, а иногда — до поздней ночи. А когда делаешь уроки и спишь?

Мы уже это проходили. Я знала, что отец не одобрял моего решения устроиться на работу одновременно с учебой в колледже. Он считал, что в колледже люди должны отрываться и веселиться. Не желая обострять обстановку, я подошла к островку, улыбнулась и откусила шоколадный батончик.

— Еще успею выспаться, — ответила я, но папа был неумолим.

— Патрик, я серьезно. Ты знаешь, я ценю упорный труд и считаю очень похвальным, что ты работаешь няней параллельно с учебой.

— Спасибо.

— Но ты так выгоришь. Тебе надо притормозить. Колледж — особое время, наслаждайся им, пока можешь.

Я закусила губу. Этот разговор начал меня раздражать.

— Ты не понимаешь, — сказала я.

Он потянулся через стол и взял меня за руку.

— Тогда сделай милость, дорогая, — сказал он, — объясни мне. — Он сжал мою руку. — Ты живешь здесь почти четыре года. Есть ли у тебя увлечения? И где твои друзья? — Он помолчал и добавил: — Что с тобой происходит, Патрик?

В тусклом свете кухонной лампы он выглядел таким спокойным, таким рациональным. И я подумала: «Что, если во всем ему признаться?»

Искушение было мне хорошо знакомо: я боролась с ним всю жизнь. И даже теперь колебалась между безопасностью, которую дарит ложь, и свободой, которую дарит правда. «Правда вас освободит!» Сколько раз я слышала эту мудрость и всякий раз желала, чтобы она оказалась верна. Но это правило, как и многие другие, не распространялось на таких людей, как я.

Нас, социопатов, правда не освобождала. Напротив, всякий раз, когда я решала сказать правду, меня ждали неприятности. А вот ложь дарила свободу. Однако обманывать окружающих было очень утомительно, хотя это и обеспечивало мне безопасность. Я слепила себе блеклую поддельную личность из вымышленных черт и несуществующих жизненных историй, но мне надоело притворяться. Это была одна из причин, почему я предпочитала одиночество. Проще быть одной, чем постоянно играть роль.

А может, зря я так старалась быть невидимкой? Может, перестать прятаться в тени и выйти в реальный мир? Я же была честна с Дэвидом и ни разу об этом не пожалела. Рядом с ним я всегда чувствовала себя в безопасности.

Я взглянула на папу. Его ласковые голубые глаза напоминали Тихий океан.

— Я расскажу, что со мной происходит, — сказала я, удивив нас обоих своей искренностью, — но тебе это не понравится.

Он крепко сжал мою руку:

— А ты попробуй.

Я кивнула, сделала глубокий вдох и заговорила. Я рассказала о своей апатии и деструктивных позывах. Призналась во всех преступлениях, которые совершала в детстве и продолжала совершать, и объяснила, как пытаюсь справляться со своими импульсами. Рассказала о трудностях в колледже и наших разговорах с доктором Слэк. Потом описала свои исследования и объяснила, почему должна быть все время занята.

— Вот почему мне нужна работа, — сказала я. — Мне нельзя иметь свободное время. Я не должна испытывать скуку. Это трудно объяснить, но, когда мне скучно, я будто вспоминаю, что не умею чувствовать. И это чувство — чувство, что ты ничего не чувствуешь, — толкает меня на дурные поступки. — Я пожала плечами. — Не всегда, но бывает.

Папа молча слушал меня, упершись взглядом в мраморную столешницу. Потом поднял голову и посмотрел на меня.

— Господи, Патрик, — прошептал он. — То есть я… — он замолчал, борясь с неловкостью. — Я всегда что-то такое подозревал. Когда ты была маленькая, мы с твоей мамой всегда боялись… — он не договорил.

— Что я вырасту и стану серийной убийцей?

Он погрустнел и смутился:

— Не совсем.

Я улыбнулась и попыталась его успокоить:

— Пап, я пошутила. Все в порядке.

— Что в порядке? Что моя дочь считает себя социопаткой? Разве это означает «в порядке»?

Я покачала головой и отправила в рот последний кусок шоколадки.

— Пап, ты просто неправильно понимаешь, что такое социопатия. Как и все. — Я встала. — Посмотри на меня. Ты бы никогда не подумал, что я совершаю все эти поступки, верно? Я — ответственная студентка, работаю няней, забочусь о маленьких детях.

— А также угоняешь машины и вламываешься в чужие дома!

— Вот именно. Теперь понимаешь, почему мне нельзя иметь свободное время? — Я снова направилась к шкафу.

— Дорогая, — ответил папа, — но ты не сможешь жить так всегда. Ты не думала обратиться к психотерапевту?

— Ты что, не слышал, что я сказала? Мне не поможет психотерапевт. Социопатии даже нет в диагностическом справочнике!

— Возможно, тебе будет полезно поговорить о чувствах…

— О каких чувствах?

— Не говори глупостей, Патрик, — ответил он. — Я знаю, у тебя есть чувства.

Я взяла еще один шоколадный батончик и вернулась к кухонному островку.

— Да, ты прав, — сказала я, присев. — У меня есть чувства. Но ты должен понять: мои чувства сильно отличаются от того, что испытывают другие люди.

— Тогда объясни, — произнес отец, — что ты чувствуешь.

Я задумалась и попыталась найти подходящую метафору.

— Знаешь, на что это похоже? — спросила я. — На плохое зрение. Человек вроде бы все видит, но приходится щуриться, чтобы прочесть мелкий шрифт. То же самое у меня с эмоциями. Я испытываю счастье и гнев. Эти эмоции возникают спонтанно. Но другие — нет. Например, эмпатия или угрызения совести — я, в принципе, понимаю, что это, но сами по себе эти чувства никогда не возникают. Бывает, что вообще не возникают, как бы я ни старалась их вызвать. — Я нахмурилась. — Как бы ни щурилась.

Папа понимающе кивнул.

— А эти… импульсы, о которых ты говорила, — продолжил он, — когда они случаются?

— Когда я слишком долго ничего не чувствую, — ответила я. — Понимаешь, эти маленькие преступления — они как лекарство. Я проникаю в чужой дом, угоняю машину — и внутреннее напряжение просто уходит. — Я помахала рукой, будто прогоняя бабочку. — Такая поведенческая терапия.

— А ты кому-нибудь… причиняла вред? — осторожно спросил отец.

— Со средней школы — нет.

— Но хотела?

Я вздохнула:

— Можно сказать и так. Это не желание, скорее потребность. — Я пожала плечами. — Но, как я уже говорила, эти импульсы сейчас возникают редко, только когда я слишком долго ничего не чувствую или подолгу бываю одна.

— А «слишком долго» — это сколько? — спросил отец. — Выходные? И что ты тогда делаешь?

Я была не готова к этому вопросу, пожала плечами и покрутила стоявший на столе вращающийся поднос.

— Стараюсь чем-то себя занять.

В последние несколько месяцев я нашла еще один способ занять время и избежать одиночества в выходные, который казался мне безобидным и довольно эффективным. Он не только отвлекал меня, но и помогал справиться с напряжением. Но я знала, что папа его не оценит.

— Дорогая, — повторил он, — так чем ты занимаешься в выходные?

— Хожу в церковь, — ответила я.

Это было правдой лишь отчасти. Я просто была не готова с ходу во всем признаться.

— Не знал, что ты ходишь в церковь, — ответил он. Я заметила, как он обрадовался. Отец был из Миссисипи, вырос в общине южных баптистов и до сих пор находился под влиянием своего вероучения.

— А в какую церковь ты ходишь? Я бы сходил с тобой, если ты не против.

Я покачала головой:

— Я-то не против. Но не думаю, что тебе это понравится. — Я колебалась, рассказывать ему или нет. — Это… не обычная церковная служба.

— В смысле?

— Я хожу на похороны.

Это началось несколько месяцев назад. Умер папин друг, и отец попросил меня сходить с ним на службу в мемориальный парк «Форест-Лаун»[9]. Я не имела особых ожиданий. Я видела этого друга всего пару раз и решила, что церемония будет помпезной и формальной. Как же я ошиблась! Уже у входа в часовню я услышала женский плач. Не просто плач, а настоящий вой человека, обезумевшего от горя. Плакала жена покойного. Мы сели, и я увидела ее: она сидела в первых рядах и вся сотрясалась от рыданий. Я никогда не видела, чтобы кто-то столь неприкрыто выражал сильные эмоции. Я была сражена. Я огляделась, пытаясь понять, как реагируют другие, и заметила, что все в часовне предавались горю.

Это было совершенно непередаваемое ощущение. Я и раньше была свидетелем проявлений чувств, но это было совсем другое. Чувства окружали меня со всех сторон. Куда ни посмотри, повсюду были люди, окутанные облаком эмоций. Кто-то выражал свои чувства открыто, другие — более сдержанно. Но все присутствующие что-то чувствовали. Их будто связывала невидимая эмоциональная нить. А потом случилось странное. Моя апатия развеялась.

Мне просто не верилось: я чувствовала себя так же, как после проникновения в чужой дом или угона машины, только ничего противоправного не совершала. Я одновременно испытывала острую осознанность и глубокое расслабление. Это было что-то среднее между чувствованием и нечувствованием. Я будто парила в пространстве, подпитываясь энергией окружающих.

После окончания службы мы с папой пошли к месту захоронения. Я была как в трансе. Меня еще никогда не окружало столько острых переживаний, и это меня преобразило. Мне будто удавалось побороть апатию методом погружения, и я никак не могла насытиться. Я чувствовала себя эмоциональным вампиром. Мне стало интересно: неужели на похоронах всегда так? И я решила выяснить.

Отец ушел, а я вернулась в часовню, где началась следующая служба. Тихонько села в заднем ряду и стала ждать. Следующие похороны отличались: покойница была пожилой, она умерла после долгой болезни. Скорбящих было много, но они вели себя сдержанно. Никто не убивался, лишь некоторые плакали, но атмосфера в зале была такая же, как на предыдущих похоронах. Пожалуй, даже более мощная.

И я подсела. Теперь почти каждые выходные я стала посещать похороны незнакомых людей. Больше всего мне нравилось в «Форест-Лауне», но в конце концов я стала частой гостьей кладбищ по всему Лос-Анджелесу. Я отдавала предпочтение похоронам, которые проводились вечером. Они случались реже, но обычно бывали самыми эмоционально заряженными и атмосферными. Я просматривала газеты и сайты церквей и кладбищ и планировала свои выходные так, чтобы обязательно успеть на вечерние похороны.

Я попыталась объяснить отцу, почему мне так нравились похороны.

— Говорю же, вечерние похороны — это совсем другое дело. Хотела бы я знать, кто это придумал. Встретиться с этими людьми, пока они сами не умерли. Это должны быть невероятные люди. Серьезно. Пойдем как-нибудь вместе?

Папа в ужасе таращился на меня.

— Патрик, — сказал он после секундной паузы, — так нельзя.

— Ходить на похороны? — фыркнула я. — Почему это?

— Прошу, выслушай меня, — сказал отец, услышав мои возражения. — Возможно, тебе кажется, что ты не забираешь у этих людей ничего материального, но пойми: это все равно что воровство. Ты используешь чужую боль. Дорогая, так нельзя.

— Но это не противозаконно, — возразила я. — Кража материальных ценностей — это преступление, но кто сказал, что нельзя ходить на чужие похороны?

— Дорогая, ты не понимаешь, — раздосадованно выпалил отец. — Есть некоторые вещи, которые делать неправильно, хоть это и не противозаконно. Ты же понимаешь?

— Да, конечно понимаю, — отмахнулась я. — Мне просто все равно. — Я прикинула, как лучше объяснить это отцу. — Ты говоришь «это неправильно» потому, что это кажется неправильным тебе.

— Да, — ответил папа, — ведь ты эксплуатируешь чужую боль.

— Ясно, — сказала я, — то есть, по сути, ты говоришь, что не поступил бы так, потому что потом тебе было бы стыдно.

Он задумался и нехотя согласился:

— Да.

— Вот видишь, — сказала я. — Я именно это и пытаюсь объяснить. Я не умею испытывать это чувство: стыд. Поэтому нет никаких препон, ни внутренних, ни внешних, которые помешали бы мне ходить на похороны. Я ничего не чувствую. Напротив, посещение похорон помогает мне примириться с отсутствием чувств, принять это. А это принятие, в свою очередь, помогает справляться с социопатической тревожностью. — Я улыбнулась, рассчитывая поразить его своей логикой. — Я же никому не мешаю, не проявляю неуважения, ничего такого.

Он вздохнул и задумался:

— Само твое присутствие на этих похоронах уже неуважительно.

— Послушай, — ответила я, — я не испытываю всех чувств, как нормальные люди; с этим ничего не поделать. Но я должна выбирать меньшее из зол. Возьмем эти похороны, — объяснила я. — Я понимаю, что людям грустно. Я это вижу. Но мне это помогает. На похоронах я веду себя очень почтительно. Не знаю, как еще это объяснить. Для меня это один из способов поддерживать порядок в жизни. И я приношу цветы.

Папа растерянно моргнул:

— Что?

— Нет, если в объявлении написано, что цветов не надо и лучше пожертвовать на благотворительность, я выписываю чек.

Папа покачал головой: видимо, ему было трудно переварить услышанное.

— Ты выписываешь чек и отдаешь его незнакомым людям… родственникам тех, на чьи похороны ходишь без приглашения?

— Ну, обычно в объявлении просят пожертвовать деньги на благотворительность. Но да, я так делаю. — Я глотнула воды и посмотрела на него. — То же и с машинами, которые я угоняю, чтобы покататься. Если бензин кончился, заливаю полный бак. И с домами. Однажды я заметила, что плита не выключена. Взяла и выключила. Плюсик мне в карму.

Папа уронил голову на руки.

— Хочешь сказать, что ты — буддист-социопат? — сдавленным тоном проговорил он.

Я округлила глаза. Эта идея пришлась мне по душе:

— Точно!

Он с трудом держал себя в руках:

— Я пошутил.

— О.

— Дорогая, — продолжил он, уронив голову, — это безумие. А что, если кто-то на этих похоронах подойдет и спросит, кто ты? Ты об этом не думала? Вдруг кому-то захочется узнать, что за высокая блондинка сидит одна на заднем ряду на каждых похоронах?

— Поверь, пап, никто даже на меня не смотрит. И слава богу, я же не разговаривать с ними пришла.

Он покачал головой:

— Тогда зачем ты вообще туда ходишь, если тебе не нравится разговаривать?

Я закрыла глаза и потерла виски:

— Это так трудно объяснить, потому что мы с тобой по-разному воспринимаем людей и общение… Я просто не такая, как большинство. Меня не интересуют многие вещи, которые заботят вас. Я не люблю общаться потому, что люди меня не понимают. А я — их. — Я сделала глубокий вдох. — Но это не значит, что я не хочу их понять или найти точки соприкосновения. — Я печально покачала головой. — Я не выбирала такую жизнь, — беспомощно добавила я. — Не хотела становиться человеком, который чувствует не так, как все! Я постепенно учусь принимать себя такой, какая я есть, но мне по-прежнему непросто. Я одинока. Я живу в физической, социальной и эмоциональной изоляции, — я гневно выдохнула. — Я — одно сплошное противоречие.

Папа совсем приуныл.

— Ох, детка, — сказал он.

Я уставилась в пол, рассеянно скользя взглядом по плитке с мексиканским узором.

— Знаешь, что хуже всего? — продолжила я. — Одиночество. Вот почему быть социопатом так ужасно. Ты этого не поймешь, но это так. Я хочу иметь друзей. Хочу налаживать связи. Но у меня не получается. Я будто умираю от голода, но от еды меня тошнит.

Отец ничего не ответил, и я поняла, что он пытается что-то припомнить.

— Погоди, — наконец произнес он, — а Дэвид? Вы же дружите?

При одном упоминании его имени я улыбнулась.

— Да, — ответила я.

Папа был прав. Мы с Дэвидом дружили; мало того, он был моим близким другом. Мы по-прежнему разговаривали по телефону с моим школьным крашем минимум раз в месяц. Иногда даже ходили на вечеринки и разные мероприятия, обычно когда я летала домой навестить маму и Харлоу. Но, несмотря на нашу связь, эти отношения казались призрачными: одно слово — отношения на расстоянии. Я повзрослела, и Дэвид — тоже.

— У тебя же есть к нему чувства?

Я вяло повела плечами.

— Да, — ответила я, — но Дэвид далеко, пап. У него своя жизнь в трех тысячах миль отсюда. Нормальная жизнь. И я тоже этого хочу. Тоже хочу жить нормальной жизнью. Хотя бы относительно нормальной.

Папа облокотился о стол; в его глазах промелькнуло любопытство.

— Так давай это обсудим, — предложил он.

— Что?

— Через несколько месяцев ты окончишь колледж, — сказал он, — чем думаешь заняться?

Я вздохнула; важность этого вопроса приводила меня в смятение.

— Господи, пап, понятия не имею.

— Готова выслушать мое предложение?

— А у меня есть выбор?

— Думаю, тебе надо устроиться на работу ко мне.

Раньше папа часто сотрудничал с одним из крупнейшим агентств талантов в стране. А недавно решил открыть свое собственное и уже несколько раз намекал, что я могла бы ему помочь. Но я не принимала его всерьез.

Я взглянула на него как на ненормального:

— К тебе на работу? И что я буду делать?

— Ты могла бы, например, быть музыкальным менеджером.

— Серьезно? — я покачала головой и рассмеялась: — Какой идиот наймет меня менеджером?

— Я.

Я усмехнулась и склонила набок голову.

— Пап, — отвечала я, тронутая его желанием помочь, — спасибо, конечно, но это безумие. Ты не слышал? Я социопатка.

— Это ты так считаешь, — произнес он. — А я все равно хочу, чтобы ты поговорила с психотерапевтом. Даже настаиваю.

— Ладно, — сдалась я. — Но необязательно нанимать меня на работу, чтобы уберечь от беды.

— Я не потому хочу тебя нанять, — ответил папа. — Я уже давно об этом думаю. У тебя чутье на музыку, Патрик. Кроме того, — он оглянулся, — чем ты собираешься заниматься? Ты же не хочешь до конца жизни работать няней?

Я снова взглянула на крутящийся поднос. Потеребила край стоявшей на нем вазы для фруктов, полюбовалась идеально симметричной башенкой из яблок. Я купила их на фермерском рынке выходного дня. А вернувшись домой, целый час раскладывала так, как мне хотелось, как будто играла в тетрис. Для меня это было идеальным времяпрепровождением, сродни медитации. Теперь при одном лишь виде этих яблок у меня возникало ощущение глубокого покоя и удовлетворения.

— Ну, что скажешь? — папа не отступал.

Я встала и отошла от стола:

— Скажу, что я устала. У меня еще куча уроков, и перед выпуском я хочу как можно больше времени провести в библиотеке. — Я пожала плечами. — Мне нужно время. Я подумаю.

Папа взял яблоко, сдвинув вазу и нарушив мою идеальную пирамиду. Симметричной инсталляции из фруктов теперь понадобится серьезная реконструкция. Он улыбнулся и откусил кусочек хрустящего яблока «Гренни Смит»; от громкого хруста у меня по спине побежали мурашки.

— Даю тебе две недели, — сказал он, чмокнул меня в щеку и ушел.

Глава 11. Такие разные, такие похожие

На съезде с Малхолланд-драйв по пути к папиному дому в Беверли-Хиллз стоял коттедж. В отличие от большинства особняков на этой знаменитой улице, этот дом был маленьким и старым. Приезжая к папе, я всякий раз притормаживала возле него, чтобы посмотреть на старушку, которая почти всегда поливала розы в саду. Она редко бывала одна. Рядом в шезлонге обычно сидел старичок, читал и поглядывал на нее за работой. Я решила, что это ее муж. Рядом с ним на траве стояла стопка книг, а сверху — кофейная чашка.

«Когда-нибудь я куплю этот дом», — подумала я.

С нашего с отцом разговора прошло несколько месяцев. Я сидела в кабинете психотерапевта на бульваре Сан-Висенте. Вечернее солнце клонилось к закату, а если повернуть голову под определенным углом, в окошко можно было увидеть кусочек океана.

— Патрик, ты опять меняешь тему, — сказала доктор Карлин.

По настоянию отца я наконец начала ходить к психотерапевту. Психолог доктор Карлин обладала превосходными рекомендациями. Я поведала ей свою историю, рассказала о приступах апатии и деструктивного поведения, и она тоже заподозрила у меня социопатическое расстройство личности и попросила пройти тест на психопатию.

Я прищурилась и посмотрела в окно.

— Потому что ваши темы меня бесят, — пробормотала я.

— А мне кажется, нам стоит об этом поговорить, — мягко настояла она.

Рассеянно глядя вдаль, я снова начала думать о том коттедже. Несколько секунд мы сидели молча; затем я встрепенулась и вернулась к разговору.

— Я просто не понимаю, — я покачала головой, — почему вы хотите, чтобы я прошла тест на психопатию? Я же не психопат.

— Технически я согласна, — ответила доктор Карлин и поерзала на стуле. — Но дело вот в чем: несмотря на то что этот тест создан для диагностики психопатии, многие исследователи используют его также и для диагностики социопатии… скажем так, неофициально. — Она добавила: — Отдельного теста для диагностики этого расстройства не существует.

— Ясно, — осторожно ответила я. — И как это работает?

— По сути, это одно расстройство. Многие клинические психологи, включая меня, считают социопатию более мягкой разновидностью психопатии. Максимальная отметка в тесте на психопатию — сорок баллов, — объяснила она. — Считается, что человек, набравший тридцать баллов и выше, является психопатом. Социопаты обычно набирают двадцать два и выше.

— Обычно?

— Технически это тест на психопатию. И у специалистов много разногласий по поводу диагностики тех, кто набирает минимальный для психопатии балл.

— А нормальные люди сколько набирают? — спросила я.

— По-разному, — ответила доктор Карлин. — Но, как правило, около четырех.

У меня отвисла челюсть:

— Четырех? — Я откинулась в кресле. — Погодите минуточку, — промолвила я. — Итак, психопаты набирают тридцать баллов и выше, а нормальные люди — четыре?

Доктор Карлин удивленно посмотрела на меня, и я рассмеялась.

— Простите, — продолжила я, — но это кажется абсурдом. То есть для тех, кто наберет от четырех до тридцати баллов, не существует клинического диагноза? А как быть с теми, кто наберет пятнадцать, двадцать один? В тесте ничего про них не говорится?

— Как я уже сказала, мы диагностируем социопатию тем, кто набрал от двадцати двух до двадцати девяти баллов, — пояснила доктор. — И кстати, «нормальные» люди никогда не станут проходить этот тест. Он предназначен для преступников. Его проходят те, у кого есть приводы.

— Тогда как вы его мне проведете? — спросила я.

— Есть клинический вариант этого теста. То же самое, но для клинической диагностики, — пояснила доктор Карлин.

— Значит, есть два варианта одного и того же теста? — спросила я. — Для преступников и для всех остальных?

Доктор Карлин кивнула:

— В тестах используются одинаковые критерии. Мы ищем симптомы в четырех категориях: стиль межличностного общения, дефекты эмоциональной сферы, импульсивное поведение, антисоциальное поведение. Разница в том, что клинический тест проводится не только людям с криминальными наклонностями, его можно проводить всем.

— Господи, — пробормотала я, — почему все так сложно? — Я покачала головой. — А в чем смысл этих тестов, если официального диагноза «социопат» не существует?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, вы же не лечите социопатию?

— В данный момент — нет.

Я всплеснула руками:

— И что делать-то с этим диагнозом? Положить на полку и любоваться?

Доктор Карлин неловко поерзала в кресле.

— Ну, обычно диагнозы «психопатия» и «социопатия» используют клинические психологи, — объяснила она, — чтобы определить склонность к криминальному поведению.

Я рассмеялась:

— Короче, вы используете этот тест только для того, чтобы понять, способен ли человек совершить преступление в будущем?

— Вроде того.

— Тогда, может, не будем тратить время и я просто скажу, что у меня стопроцентная склонность к криминальному поведению? Потому что я в этом уверена.

— Что ж, давай посмотрим, — ответила доктор Карлин.

Тестирование на психопатию меня утомило. Я несколько часов сидела у доктора; мы говорили обо всем — от моих криминальных импульсов до паттернов сна и личной жизни. Потом пришлось ждать результатов целую неделю, до следующей нашей встречи.

Во вторник я явилась на прием раньше назначенного времени.

— Ну как? — с порога выпалила я.

Доктор Карлин закрыла дверь и спокойно села в кресло.

— Что ж, — устроившись поудобнее, сказала она, — может, сначала обсудим сам тест? Мне показалось, что после него ты очень устала. Вопросы тебя утомили?

— Умоляю, — ответила я, — скажите: что вы выяснили?

Но она не ответила, а спросила:

— А почему это для тебя так важно?

Я наклонилась вперед и изумленно спросила:

— Почему мне важно знать результаты теста, подтверждающего, что я социопат?

— Именно.

Я раздраженно вздохнула:

— Не знаю. — И правда, раньше я об этом не задумывалась. — Наверно, просто хочется раз и навсегда понять, что со мной. И тогда будет проще объяснить окружающим, почему я такая. Меньше будет путаницы и недопонимания.

Доктор Карлин была заинтригована.

— Ты собираешься рассказывать людям о своем диагнозе? — спросила она. — Зачем?

Я пожала плечами:

— Чтобы не притворяться «нормальной». Да и люди не дураки. Они всё замечают, еще в моем детстве замечали. Лучше честно признаться — это снимет многие вопросы. Мне точно будет проще жить, я уверена.

— Странно, — заметила доктор Карлин, — по идее, тебя не должно волновать, что думают другие.

— Вы правы, — ответила я, — меня это не волнует. И никогда не волновало. Но у меня есть инстинкт самосохранения, некая потребность прятаться, чтобы люди не узнали, какая я на самом деле. Раньше я могла совершать свои маленькие проступки и не бояться, что меня поймают, так как умела скрываться. Но теперь мне все равно, если меня раскроют. Я принимаю себя такой, какая есть, — я замолчала и добавила: — По крайней мере, пытаюсь.

Доктор Карлин была приятно удивлена.

— Хм, — сказала она.

Я начала терять терпение.

— Ладно, — проговорила я, — кажется, мы все выяснили; теперь можно узнать результаты?

Доктор подняла руки, нехотя соглашаясь.

— Хорошо, — ответила она и просмотрела свои записи: — Как ты, наверно, помнишь, тест охватывал четыре категории. Твои показатели во всех них выше среднего, — она нахмурилась. — Но вот что интересно, — продолжила она, — твой стиль межличностного общения не во всем соответствует критериям психопатического типа личности.

Заметив мою растерянность, доктор Карлин объяснила:

— Согласно диагностическим критериям, психопаты и социопаты проявляют весьма специфическую социальную агрессию. Я называю это «симптомом навязчивого продавца». Они очень заносчивы и, как говорится, лезут на рожон. — Она продолжила: — Кстати, именно так социопаты добиваются доминирующего положения в обществе и утверждают свою власть.

— Хотите сказать, я не такая? — спросила я.

— Нет, не такая, — ответила доктор Карлин. — Ты тоже стремишься доминировать, но через манипуляции и обаяние. Что понятно: ты же женщина. — Она добавила: — Стратегии межличностного общения у мужчин и женщин различаются. Это одна из моих претензий к опроснику, — заметила Карлин. — Он не учитывает половых различий.

— И что это значит?

— Ниже всего твои показатели в категории межличностного общения. Но «ниже всего» — понятие относительное. Они все равно высокие, причем во всех категориях. Как я и думала, до диагноза «психопатия» ты недобрала, но тебе можно поставить диагноз «социопатическое расстройство личности».

Поначалу я ничего не ответила, лишь посмотрела в окно. По ту сторону бульвара Сан-Висенте раскинулся парк. Группа людей вошла в ворота и неспешно прогуливалась по газону. Кажется, они собирались заниматься йогой, а может, совершить экскурсию. Их было около двадцати.

— Каждый двадцать пятый, — пробормотала я.

— Патрик, — сказала доктор Карлин, — не отвлекайся.

Я постучала пальцем по стеклу и повернулась к ней.

— Вы знали? — спросила я. — Примерно каждый двадцать пятый человек — социопат, согласно исследованиям. — Я снова посмотрела на группу людей в парке. — Думаете, среди них есть социопаты или в радиусе километра это только я? — Я повернулась к доктору Карлин; она смотрела на меня изогнув бровь. — Я серьезно, — проговорила я.

Она задумалась и ответила:

— Мне кажется, тебе хочется верить, что ты не одна такая. — Она замолчала. — Ты чувствуешь себя одинокой?

Я опустила голову и медленно покачала головой, обдумывая ответ.

— Я знаю, что одинока, — наконец проговорила я, — не чувствую, а знаю.

— Это твое обычное состояние, — спросила доктор Карлин, — когда ты думаешь о себе в связи с другими людьми?

Я пожала плечами:

— Да.

Она нахмурилась и снова просмотрела свои записи:

— А как же тот парень из Флориды? Ты говорила: у тебя были к нему чувства.

— Дэвид? — удивленно спросила я. — Да, я люблю Дэвида. Точнее, любила. — Я закусила губу. — Даже не знаю.

— Чего не знаешь?

Я задумалась:

— Просто сейчас это кажется глупостью. Мы встречались, когда мне было четырнадцать. С тех пор я никогда ни к кому не испытывала подобных чувств. Это кажется невероятным, поэтому я начала подозревать, что, возможно, все выдумала. — Я печально покачала головой. — Типа я хотела влюбиться, но на самом деле не была влюблена.

Доктор Карлин медленно кивнула:

— И что ты чувствуешь по этому поводу?

— Что моя личная жизнь — сплошной провал, — ответила я, подумав о своих бывших. Вспомнился пятнадцатый пункт чек-листа Клекли: «Интимная жизнь имеет безличностный и тривиальный характер и слабо интегрирована в межличностные отношения». — Хотя чему тут удивляться, верно? — продолжила я. — Я не умею контактировать с людьми и с собой. Я социопатка. — Я помолчала немного, прислушалась к слову, слетевшему с языка, которое теперь зазвучало как-то иначе.

— Верно, — ответила доктор Карлин, глядя мне в глаза. — Но знаешь, что мне кажется интересным?

Я покачала головой. Она отложила свои записи в сторону и наклонилась ко мне: — Хотя тебе трудно, как ты говоришь, «контактировать», узнав о своем диагнозе, ты первым делом выглянула в окно в надежде найти таких же, как ты. — Она подождала, пока ее слова отложатся у меня в голове. — Как думаешь, почему?

Я снова взглянула в окно. Люди в парке ушли и исчезли из виду. Я даже расстроилась.

— Не знаю, — тихо ответила я. — Наверно, мне было бы приятно встретить себе подобных… людей, которым не надо будет объяснять, почему я не могу испытывать чувства, перед кем не придется постоянно оправдываться за свои поступки и пытаться говорить на языке эмоций, которого я не понимаю. Я просто хочу почувствовать себя нормальной рядом с другими людьми, — выпалила я. — Это трудно объяснить. Кажется, если бы я встретила кого-то, похожего на меня, я бы почувствовала себя… — Я замолчала. — Не знаю.

— Нет, продолжай, — мягко, но настойчиво проговорила доктор Карлин. — Как бы ты себя почувствовала?

— У меня появилась бы надежда, — раздраженно ответила я. — Хотя это бессмысленно.

Доктор Карлин отклонилась в кресле.

— Не согласна, — ответила она. — Совсем не бессмысленно. Ты хочешь найти людей, с которыми у тебя есть что-то общее. И это хорошо. Твое любопытство в отношении других социопатов и желание делиться опытом… Я бы сказала, что для тебя не все потеряно. Надежда есть.

Я фыркнула, отвернулась от окна и саркастически ухмыльнулась:

— Надежда на что? Подружиться с другими такими же социопатами? — Я закатила глаза. — Вот радость-то.

— Тебе не друг нужен, — ответила она.

— А что же?

Доктор Карлин склонила набок голову и тихо, но уверенно улыбнулась.

— Эмпатия, — сказала она.

Итак, согласно наблюдениям моего психотерапевта, я была социопатом, нуждавшимся в эмпатии. Доктор Карлин оказалась очень проницательной, но ее открытие меня не удивило. Я и сама напоминала себе заблудившегося утенка из детской книжки «Где моя мама?». Только я была не храброй маленькой птичкой с добрым сердцем и проблемами с самоопределением, а антисоциальным изгоем с ограниченным эмоциональным репертуаром и привычкой лгать, чтобы найти друзей. Хотя теперь у меня был официальный диагноз, я не приблизилась к ответу на вопрос, почему я такая.

Впрочем, думать об этом было некогда. После окончания университета я немного отдохнула и вскоре согласилась на папино предложение: начала работать в его новой компании. В первые несколько месяцев я просто тенью следовала за отцом и его коллегами, поставив себе цель разобраться во всех тонкостях музыкального менеджмента. То, что я узнала, меня поразило. Оказалось, музыкальная индустрия построена на манипуляциях и спекуляциях. В этом мире я чувствовала себя как рыба в воде. Обычно люди заслушивались музыкой и засматривались на харизматичных артистов (чья харизма тоже была тщательно сфабрикованной легендой), и никто не замечал темных фигур, прятавшихся за кулисами. А ведь именно там творилась настоящая магия. Темная магия.

Подпольные взятки, музыкальные скауты с халтурками на стороне, сомнительные сделки с продюсерами, менеджерские агентства, пытавшиеся урвать двойную выгоду, — музыкальный бизнес был «жесток и скуп, а по его длинным пластиковым коридорам разгуливали воры и сутенеры». Хантер Томпсон не врал, с ним было трудно поспорить.

С того самого момента, как я начала работать менеджером талантов, мои психологические горизонты раздвинулись. Я вдруг почувствовала себя не единственным социопатом в мире. Мало того, что большинство людей, которых я встречала, не имели ничего против моего типа личности, многие, похоже, разделяли со мной мой диагноз. На самом деле меня поразило количество людей из музыкального бизнеса, которые, узнав о моем диагнозе, признавались в аналогичных симптомах.

— О, я тоже социопат, — сказал музыкальный продюсер Нейтан вскоре после нашего знакомства. — Мне на все плевать.

Впрочем, взглянув на условия его продюсерского договора, я поняла, что это не так: ему было не плевать как минимум на деньги, и любой артист, подписывающий контракт с его компанией, отказывался почти от всех авторских прав на свои произведения.

— Зато это способствует карьере, — с лукавой улыбкой добавил он. — Мне нравится быть социопатом.

До того как я начала работать в музыкальном бизнесе, мне всегда было трудно найти людей, которые бы принимали меня такой, какая я есть. И уж тем более никто не признавался в похожих склонностях. Но здесь меня окружили социопаты. Эффект был поразительный; поначалу я была ослеплена. Меня так захватила перспектива оказаться среди единомышленников, что я даже не задумывалась, стоит ли верить самостоятельной диагностике моих так называемых «братьев по диагнозу». Подобно путнику, измученному жаждой, я втягивала в себя все до капли. По крайней мере, так было поначалу. А потом я встретила Дженнифер.

Дженнифер занимала одну из руководящих должностей рекорд-лейбла и отвечала за выпуск второго альбома одного из самых прибыльных отцовских клиентов. Папа, естественно, желал успеха новому альбому и познакомил нас.

— Рок-музыка и попса — два разных мира, — сказала Дженнифер при нашей первой встрече.

К тому моменту я работала менеджером около года. Мы выпивали в «Каса Вега», моем любимом мексиканском ресторане в долине Сан-Фернандо.

— В рок-музыке выживает сильнейший, — добавила она, — а девушкам приходится особенно несладко.

Я улыбнулась и воспользовалась паузой в разговоре:

— Что ж, меня это устраивает, ведь я социопат.

Она улыбнулась, решив, что я шучу, но я коротко изложила ей свою историю и объяснила диагноз. Она внимательно слушала.

— Ого, — сказала она, когда я договорила, — невероятно. — Она наклонилась ко мне и, понизив голос, произнесла: — Честно говоря, мне самой всегда было интересно, не социопат ли я.

— Хм, — ответила я. В последнее время мне часто приходилось это слышать. — Нет, серьезно, ты же понимаешь, о чем я? — продолжила Дженнифер. — Все плачут, а у меня ни слезинки. Или, например, тру-крайм. Я просто обожаю тру-крайм! — Она снова осторожно огляделась. — И фантазировала об убийствах.

Я покачала головой:

— Понимаешь… если ты хочешь кого-то убить, это вовсе не значит, что ты социопат, — ответила я. — Это заблуждение. С социопатией вообще связано много заблуждений…

— Да нет же, ты не понимаешь! — оборвала меня Дженнифер. — Я люблю всякий треш, типа вампиров. — Она улыбнулась. — Наверно, поэтому и начала работать с рок-группами!

Тут я пожалела, что всем подряд рассказываю о своем диагнозе. Но не успела я как следует об этом подумать, как Дженнифер положила руку мне на предплечье.

— Я тебя понимаю, дорогая, — сказала она и кивнула.

Я взглянула на ее руку и заметила, что мизинец забинтован.

— Что с тобой случилось? — спросила я, радуясь поводу сменить тему.

Дженнифер убрала руку.

— А, это, — ответила она. — Я взяла собаку с улицы. Питбуля. Такая милая девочка, но месяц назад они с моей другой собакой стали драться. Я пыталась их разнять… и питбулька откусила мне палец.

Услышав это жуткое признание, я чуть не поперхнулась коктейлем.

— Что? — выпалила я. — Она откусила тебе палец?

Дженнифер кивнула:

— Ну да. Соседка отвезла меня в скорую… и врачи его пришили. Мне повезло. — Она улыбнулась. — А у тебя есть собачки?

Я не знала, что сказать.

— Э-э-э, нет… собачек у меня нет. Погоди минутку, — я попыталась собраться с мыслями. — А как же… твоя вторая собака? — спросила я.

Дженнифер поморщилась:

— Да, это проблема. Леди недолюбливает других собак, поэтому их с питбулькой приходится держать отдельно друг от друга. — Она замолчала и подала знак официанту повторить ее заказ. — Собаки классные. Уж точно лучше, чем некоторые мужики. Ты, кстати, знала, что я в разводе?

Я покачала головой, но Дженнифер, кажется, не заметила.

— Десять лет была замужем и ничего с этого не поимела, кроме своего домишки в долине Сан-Фернандо. Если снова пойду, только за того, кто сможет обо мне позаботиться… за богача, короче. — Она допила «Маргариту». — Я сейчас как раз с таким встречаюсь. Его зовут Джоэль, у него куча денег. — Она взглянула на меня округлившимися глазами. — И у него полно богатых друзей! Мы могли бы тебя с ними познакомить и ходить на двойные свидания!

Я покачала головой:

— Да я на самом деле не…

— У него гигантский дом в Беверли-Хиллз, в равнинной части, — задумчиво проговорила она. — Я бы хотела жить в таком доме. — Ее лицо помрачнело, она уставилась перед собой и пробормотала: — Я этого заслуживаю.

Я растерялась, не знала, как себя вести, и решила подражать ее поведению. Сделала сочувственное лицо и похлопала ее по руке — аккуратно, чтобы не задеть пришитый палец.

— Я тебя понимаю, — сказала я.

Но я ее не понимала. И чем больше мы общались, тем сильнее я запутывалась. Предположение Дженнифер, что она социопатка, вполне могло оказаться правдой, как и прочая самодиагностика людей из шоу-бизнеса, которые признавались мне в своих наклонностях. Например, Дженнифер регулярно жаловалась, что чувствует «пустоту». Она часто бывала импульсивна и вела себя деструктивно, как и я. Она также отличалась отсутствием чувствительности и нагло или безразлично относилась к чужим границам. Но вскоре я поняла, что на этом сходство заканчивается.

Я испытывала недостаток чувств, а у Дженнифер они были в избытке. Она страдала от сильных колебаний настроения. Без видимой причины переключалась с эйфории на тревожную взвинченность. Была ужасно вспыльчива и совершенно не умела себя контролировать: не получая желаемого, орала на подчиненных и выбегала с деловых встреч, хлопнув дверью. Но главное отличие заключалось в том, что у Дженнифер была очень неустойчивая психика. Это особенно ярко проявлялось в романтических отношениях. Даже малейший намек на отвержение вызывал у нее мощнейший срыв и когнитивный диссонанс.

— Похоже на ПРЛ — пограничное расстройство личности, — заметила доктор Карлин.

Я пришла к психотерапевту на еженедельный прием. Мне было любопытно узнать предполагаемый диагноз Дженнифер и его отличие от моего, поэтому я расспросила о ней доктора Карлин.

— Пограничное расстройство личности часто путают с социопатией, — объяснила доктор, — потому что поведенческие характеристики — то, что можно увидеть невооруженным глазом, — во многом совпадают. Нестабильные отношения, импульсивность, склонность к саморазрушению, постоянное чувство внутренней пустоты, гнев, враждебность — общего на самом деле много. С нарциссами у вас тоже много общего.

— Но, если мы такие разные, почему у нас так много общего? — спросила я.

— У вас разная поведенческая мотивация, — объяснила доктор Карлин. — Люди с пограничным расстройством личности совершают антисоциальные поступки из-за переизбытка эмоций. А социопаты — из-за дефицита. — Она задумалась и продолжила: — А еще дело в привязанности. Люди с ПРЛ отчаянно хотят любви. Этим объясняется их гиперэмоциональность. Они готовы на все, лишь бы избежать потери привязанности: даже на неуважение к границам и деструктивное поведение. При этом им плевать на чужие потребности и чувства, их интересуют только собственные. Они воспринимают других людей как объекты, не функционирующие отдельно от их «я». Иными словами, люди с ПРЛ не считают окружающих отдельными личностями, они воспринимают их как продолжение своего «я». Восприятие мира такими людьми очень эгоцентрично и одномерно. Для социопатов же привязанность не играет никакой роли, — продолжила доктор Карлин. — Как раз наоборот, в основе их мировосприятия отсутствие привязанности. Но они воспринимают мир так же эгоцентрично и одномерно. Поэтому социопатов и людей с ПРЛ легко спутать.

Чем больше я присматривалась к Дженнифер, тем больше соглашалась с доктором Карлин. На первый взгляд мы с Дженнифер действительно очень походили друг на друга. Как и я, она испытывала весьма ограниченный набор эмоций, хоть они и проявлялись намного ярче. Она была не способна на эмпатию и не знала, что такое стыд. Часто врала. Ее поведение колебалось между экстремально хорошим и экстремально плохим, а привязанность к другим людям основывалась исключительно на личных интересах и никогда не бывала взаимовыгодной.

Так почему же я не испытывала облегчения? Учитывая мою психологическую изоляцию, мне бы радоваться, что я встретила относительно похожего человека, пусть даже с немного отличающимся диагнозом. Сама Дженнифер, кажется, была довольна, что познакомилась со мной. «Я так рада, что мы встретились! Ты мой кармический близнец!» — написала она мне через несколько дней после нашей первой встречи в «Каса Вега».

Однако это чувство не было взаимным. Я презирала Дженнифер. Мне становилось неловко от ее чрезмерных эмоциональных излияний. Мое расстройство казалось упорядоченным, а Дженнифер производила впечатление человека, сорвавшегося с катушек. Ее хаотичное поведение управлялось лишь эгоистичными чувствами, по очереди показывавшими свою уродливую личину. «Она похожа на Сид, — с отвращением подумала я. — У нас, социопатов, и так плохая репутация, так еще подобные Дженнифер подворачиваются под руку и все усугубляют».

Дженнифер не была социопаткой. Она была фальшивкой. Волком в овечьей шкуре. Меня это злило. Чем больше я анализировала ее поведение, тем сильнее она меня бесила. Я стала думать о ней постоянно, и это были не просто праздные размышления, а конкретные мысли, как причинить ей вред. Мне нравилось это воображать. Я полностью концентрировалась на этих фантазиях — и они меня успокаивали. Благодаря своему «лекарству» я уже несколько лет не испытывала критического подъема напряжения, но по-прежнему радовалась любой возможности чувствовать.

Я работала менеджером, пыталась быть «хорошей», посещала психотерапевта, даже встречалась с «друзьями» в барах, но все это было лишь видимостью нормальности. В теории я вела жизнь здорового человека. В реальности же ничего не изменилось. Что бы ни происходило снаружи, в моем внутреннем болотце всегда существовала угроза застоя. К счастью, после встречи с Дженнифер я перестала об этом волноваться. Ненависть к ней не только помогала сдерживать апатию, но и служила способом регулировать мое поведение.

— Патрик! — воскликнула Дженнифер. — Нам надо поговорить!

Дело было утром в день выхода альбома, через месяц после нашей первой встречи в «Каса Вега». Я только что приехала на радиостанцию, где Дженнифер устроила нашей группе интервью в прямом эфире. Я вышла из машины и содрогнулась, увидев ее на парковке. «Опять она», — подумала я. Дженнифер выглядела возбужденной и растрепанной.

— Почему ты мне не перезваниваешь? — в отчаянии произнесла она, шагая мне навстречу и пытаясь отдышаться. — Случилось ужасное! Нам надо поговорить, — выпалила она.

Я покачала головой:

— Не выйдет. Через пять минут интервью.

— Ты не понимаешь. Это важно! — Дженнифер схватила меня за рукав и тихонько потянула. — Помнишь мою собаку, Леди?

Я нетерпеливо вздохнула и краем глаза заметила солиста группы у входа в лобби радиостанции.

— Ты серьезно? Сейчас не время для собачьих историй.

— Она загрызла соседского пса!

Я оторопела:

— Что?

— Помнишь, я говорила, что держу их с моей другой собакой отдельно? Я выставляла ее на задний двор. А соседи тоже выпускают свою собаку во двор. Леди, видимо, сделала подкоп под забором или как-то пробралась к ним, напала на их собаку и загрызла ее! Это случилось на моих глазах!

Теперь уже я схватила ее за рукав и утянула в сторону подальше от клиентов. Ее локоть хрустнул. Мне понравился этот звук.

— Ты хочешь сказать, что видела, как твоя собака делает подкоп, нападает на другую собаку и убивает ее? — проговорила я.

Она кивнула.

— Но почему? Почему ты ей не помешала? Почему ничего не сделала?

В ответ она показала забинтованный палец.

— Ты издеваешься, — фыркнула я, испытывая истинное отвращение. — А соседи что сказали?

— В том-то и дело, — в панике продолжила Дженнифер. — Когда Леди, ну, в общем, закончила с этой собакой, я запаниковала. Поняла, что придется избавиться от трупа, вынесла его на улицу и бросила там. Пусть решат, что собака выбралась за забор и они сами виноваты. Пусть решат, что ее сбила машина!

— Что?! — воскликнула я. — Ты ненормальная, что ли?

— У меня не было выбора! — взвизгнула Дженнифер и заплакала: — Эта соседка возила меня в больницу, когда Леди откусила мне палец! Она знает, что собака агрессивная! Если она поймет, чьих это рук дело, она заставит меня ее усыпить.

— О господи, — до меня наконец дошло. — Это та же соседка, что отвезла тебя в скорую? Да что с тобой такое?

— Я же говорила! — выпалила Дженнифер. — Я социопатка!

— Не социопатка ты, а дура, — раздраженно выпалила я.

Она заплакала, и ее завывания привлекли внимание людей на парковке.

— Блин, а что, если меня поймают? — простонала она. — Мне так пло-о-охо! — подвывала она между всхлипами. Схватив меня за руки, она стала умолять: — Патрик! Ты должна мне помочь! Скажи: что мне делать?!

Я вырвалась из ее тисков.

— Хочешь мой совет? — прошипела я. — Поезжай домой. Приведи себя в порядок и успокойся. С интервью я сама разберусь.

Кажется, это помогло: она перестала истерить.

— Да, — сказала она, шмыгая носом, — ты права. Надо просто отдышаться и быть к себе добрее, — она сделала утрированно глубокий вдох и выдох и произнесла: — Но домой я не поеду.

— Как это? — выпалила я и тут же пожалела.

— Я поеду к Джоэлю, к своему парню, — ответила она. — После такой недельки мне нужна шопинг-терапия!

Я чуть не пырнула ее ключами и впилась в ладони острыми ногтями, сдерживая порыв.

— Ладно, — буркнула я, — мне все равно, куда ты поедешь. Просто возьми себя в руки.

Я повернулась и хотела уйти, но Дженнифер еще не закончила.

— Патрик, а можно тебя спросить? — Слезы и истерику как рукой сняло.

Я обернулась:

— Что еще?

— Джоэль дал мне погонять его машину, одну из многих. Машина хорошая, «порше». Но он не дал мне кредитку, ничего такого, и мне кажется, он жмот. — Она задумалась. — Он жмот, да? — переспросила она. — Мы уже давно встречаемся, я все время тусуюсь у него дома… Он должен был дать мне кредитку, чтобы я пошла на шопинг!

Во мне клокотала ненависть; я даже на минутку закрыла глаза, чтобы сполна насладиться этим чувством.

— Да, ты права, — наконец ответила я и направилась ко входу на радиостанцию.

На интервью я успела. Отправив группу в студию диджея, села за стеклянной стенкой. К счастью, в комнате никого не оказалось, и, уставившись перед собой пустым взглядом, я ощутила блаженную апатию. Но наслаждалась я недолго. Что-то вмешивалось в мою безмятежность, какой-то дискомфорт. Я посмотрела на свои ладони и увидела кровь.

Глава 12. Лжесоциопатия

Несколько недель спустя я сидела в спальне и доделывала макияж. Я собиралась в особняк «Плейбоя» на ежегодную вечеринку «Сон в летнюю ночь», настоящее безумие, в котором с удовольствием участвовала каждое лето. Но, глядя на себя в увеличивающее зеркало, я вдруг поняла, что не испытываю радости. Напротив, мысли о предстоящей вечеринке вызывали панику. Я рассеянно поднесла кисточку к щеке и вспомнила сегодняшний сеанс психотерапии, который, видимо, и являлся причиной моего стресса.

Поначалу все шло хорошо. По крайней мере, в моем понимании. Первые несколько минут я пересказывала историю с собакой Дженнифер и поделилась своим чувством отвращения, которое возникло, когда она использовала самодиагноз «социопатия» для оправдания своих действий.

— Меня аж затошнило, — вспылила я. — Никакая она не социопатка! Она заслуживает, чтобы ее поставили на место. — Я дерзко посмотрела на доктора Карлин. — Богом клянусь, если бы я встретила ее в темном переулке, я бы с ней разобралась!

Доктор Карлин задумчиво кивала:

— Кажется, она разочаровала тебя, оказавшись не такой, какой ты ее представляла.

Я саркастически фыркнула:

— Я разочарована лишь потому, что не проучила ее на парковке.

— Согласна, она поступила предосудительно, — подтвердила доктор Карлин. — Думаю, она тоже это понимает. Поэтому и захотела поговорить об этом с тобой. Она пережила травму.

— Ха! — фыркнула я. — О какой травме речь? Она все выходные развлекалась со своим папиком в Беверли-Хиллз, только, чтобы тот дал ей денег на шопинг!

Доктор Карлин подняла бровь:

— Откуда ты знаешь?

— Я их видела.

Через несколько дней после происшествия с собакой мы устраивали вечеринку в честь выхода альбома группы в местном баре «Лолас». Дженнифер приехала на «порше» своего любовника; я сидела у окна у входа в бар, увидела ее и презрительно фыркнула. «Дура», — подумала я.

— Привет, — прощебетала она, войдя в бар.

— Привет, — ответила я и почему-то ее обняла: — Ну как, успокоилась?

Она улыбнулась и явно обрадовалась моему дружелюбному настрою.

— Можно и так сказать, — лукаво ответила она. Мы захихикали, как старые подружки.

— Выглядишь… лучше, — сказала я.

Она растерянно посмотрела на меня. Ее лицо приняло скорбное выражение.

— Да, но я все еще расстраиваюсь из-за той собачки, — с притворной грустью произнесла она. — Ну, ты же понимаешь.

— Конечно понимаю. — Я обняла ее за плечи и повела к барной стойке. — Расскажи про дом своего Джоэля, — проговорила я. — Хотела бы я там побывать!

— Ох, Патрик, ты лопнешь от зависти! — ответила она, и от притворной грусти не осталось и следа. Она назвала адрес и объяснила: — Это на самой окраине Беверли-Хиллз. В доме пять спален и студия звукозаписи. И скажу по секрету, — она огляделась и наклонилась ко мне, — я планирую побывать во всех этих комнатах по очереди! Как Златовласка, которая ложилась во все кровати в медвежьем домике, — рассмеялась она.

— Какая ты ненасытная! — я лукаво покачала головой, хотя меня от нее тошнило.

Окна спальни Джоэля выходили на бассейн. Я нашла ее не сразу. Уйдя с вечеринки пораньше, я не спеша поужинала дома и долго принимала ванну. К полуночи решила, что горизонт чист, села в машину и поехала в Беверли-Хиллз.

На улицах престижного квартала было пусто, и я легко нашла парковочное место на обочине. Прокравшись вдоль низкой живой изгороди, подошла к дому Джоэля и перепрыгнула через забор. Невероятно, что в такой дорогой части Лос-Анджелеса так наплевательски относятся к безопасности. Я пробралась на задний двор и прижалась к стене у окна главной спальни. Увидеть меня изнутри было невозможно; я подошла ближе к застекленным дверям и заглянула в комнату.

Они не закрыли шторы, и моему взору предстала вся спальня. Справа стоял комод, а над ним висел телевизор, занимавший почти всю стену. В углу виднелись двойные двери, а за ними — коридор. Слева стояла кровать — гигантское уродливое сооружение о четырех столбиках с такими же безвкусными прикроватными столиками из красного дерева по бокам. Мой взгляд привлекло какое-то движение: Дженнифер повернулась во сне. Она была голой до пояса, рука покоилась на груди у Джоэля. Тот лежал ко мне спиной. «Черт, — подумала я. — А я хотела посмотреть, как он выглядит».

Я встала на цыпочки и для равновесия ухватилась за дверную ручку. Я не ожидала, что она поддастся, но, к моему удивлению, дверь оказалась не заперта. «Серьезно?» — подумала я и снова надавила на дверную ручку. Они не закрыли дверь на замок. Надо было только надавить на ручку, и… Даже не подумав, я так и сделала. Трижды пикнула сигнализация, и я замерла, бросила быстрый взгляд на кровать, не сомневаясь, что звук разбудит их обоих или кого-то одного. Но этого не случилось. И это была не сигнализация, а сигнал, что дверь открыта. Я собралась с духом и перешагнула порог.

Как и во всех домах, куда я проникала до этого, в доме Джоэля царила оглушительная тишина. Он будто зудел лихорадочной энергией, спавшей до поры до времени. Несколько секунд я постояла на пороге, наслаждаясь покоем. Потом глубоко вздохнула и отдалась нахлынувшей апатии. Еще через пару секунд подобралась ближе к кровати. Взглянула на Дженнифер. «Во сне она не такая противная, — подумалось мне. — И все же как здорово было бы избавить от нее этот мир».

Я понимала, что так думать нехорошо, но все равно не стала противиться этим мыслям. Прежде я никогда не позволяла себе такой дерзости, не проникала в дом, где в тот момент находились жильцы, чтобы понаблюдать за ними во сне, пусть даже это произошло случайно. Минуту я просто стояла и представляла, что может случиться. Потом мышечная память взяла свое, и я поняла, в каком глупом положении нахожусь. Вспомнила список правил, составленный еще в детстве, и будто увидела перед глазами написанное крупными буквами:

«НИКОМУ НЕ ПРИЧИНЯТЬ ВРЕДА».

«Зря я сюда залезла», — подумала я.

Лунный свет отражался от поверхности бассейна, бросая гипнотический волнистый отблеск на одеяло. Я смотрела на него; хотелось прилечь и уснуть. Но я лишь усиленно заморгала и напомнила себе, что надо уходить. Осторожно подкралась к двери и бесшумно выскользнула наружу.

Пока я рассказывала о своей ночной вылазке, доктор Карлин сидела тихо. А когда я закончила, положила ручку и удрученно посмотрела на меня.

— Патрик, — мрачно проговорила она, — думаю, тебе придется обратиться к другому психотерапевту.

Я удивилась и даже опешила.

— Что? — воскликнула я. — Что вы такое говорите?

— Твое поведение… — ответила она, — Боюсь, тут мы имеем дело с прецедентом Тарасофф[10]. — Как всякий лицензированный психотерапевт, доктор Карлин была обязана соблюдать постановление по делу Тарасофф. Мы проходили его в университете: речь шла о решении Верховного суда по делу «Тарасофф против регентов Калифорнийского университета». Согласно постановлению, психотерапевты обязаны передать в полицию сведения о пациенте, представляющем реальную угрозу для конкретной жертвы. Речь об угрозе телесных повреждений.

Я всплеснула руками:

— Тарасофф? Вы серьезно? Я не собиралась никого убивать! Я вообще не собиралась нарушать закон! Дверь сама открылась!

— Дело не только в постановлении Тарасофф, — смягчившимся тоном промолвила она. — Я твой психотерапевт, мой этический долг — тебе помочь. Но мы уже давно работаем вместе, а твое поведение, кажется, только ухудшается.

— Отлично, — произнесла я полным сарказма тоном. — Значит, я снова поплатилась за то, что сказала правду — и кому! Своему гребаному психотерапевту!

— Патрик, все не так, — возразила доктор Карлин. — Но я не вижу смысла продолжать наши встречи, если не могу тебе помочь, особенно если ты будешь вламываться в чужие дома…

— Да не вламывалась я ни в какие дома! — чуть не закричала я. — Я зашла всего в один дом, и то случайно! — фыркнула я. — Да и какая вам разница? Защищаете убийцу собак?

— Кажется, ты злишься, — заметила доктор Карлин.

— Еще как!

— Почему? — спросила она.

— Потому что она ЛГУНЬЯ! — взорвалась я. — Дженнифер не социопатка. Она лжесоциопатка! Всем твердит, какая она плохая, но это только чтобы привлечь внимание! На самом деле она ни черта не знает о том, что значит быть плохой. И никто из этих лжесоциопатов не знает! Дженнифер, Нейтан, все эти идиоты, с которыми я в последнее время общаюсь, — они хвалятся своими социопатическими наклонностями. Но это полное вранье. Они дешевые лгуны и используют мой диагноз, чтобы списать свое мерзкое поведение на симптомы расстройства!

— Погоди минутку, — вмешалась доктор Карлин. — Что значит «твой диагноз»? Что ты имеешь в виду? Хочешь сказать, тебе одной разрешено быть социопаткой? И оправдывать этим свое дурное поведение?

— Может, и так, — ответила я. — Но я не считаю себя единственной социопаткой. Я не одна такая. В этом весь смысл! — Я ткнула пальцем в окно. — Но такие, как Дженнифер, эти ложные социопаты, — из-за них нам, настоящим социопатам, сложнее получить помощь! Неужели не понимаете? — продолжила я. — Эти притворщики ничего не знают об истинной социопатии. Они даже вообразить не могут, какая она, настоящая апатия: беспощадная, неослабевающая, всеобъемлющая. Они, может, и хотят ее испытать, но не могут. Им не надо переживать, что они причинят окружающим вред, что они могут кого-то убить и сделать это, только чтобы что-нибудь почувствовать! — Я замолчала и сделала глубокий вдох, пытаясь отрегулировать дыхание. — Можете считать меня лицемеркой и думать, что я вижу в чужом глазу бревно. Мне плевать! Эти люди притворщики! Фальшивки. И я их ненавижу!

Доктор Карлин покачала головой и опустила глаза.

— Это меня и тревожит, — тихо проговорила она. — Ты злишься, и ты нестабильна. Можно сколько угодно спорить, в чем причина. Но факт остается фактом: ты проследила за своей подругой до дома ее любовника и зашла внутрь. Так нельзя.

— Такого больше не повторится, — тихо ответила я.

— И почему я должна тебе верить? — спросила доктор Карлин. — Пять минут назад ты расписывала, как хочешь ей навредить. Потом выясняется, что в выходные ты ее выслеживала и проникла в дом ее парня.

— Да не выслеживала я ее, — выпалила я и подняла руку, когда доктор открыла рот и хотела возразить. — Выслеживают намеренно, со злым умыслом и регулярно, с целью навредить. — Доктор Карлин не ответила, но бросила на меня изумленный взгляд. — А у меня не было такой цели, — продолжила я. — Я даже не злилась, когда поехала туда. Мне просто… было скучно.

— Не было тебе скучно, — ответила доктор Карлин. — Ты искала психологической разрядки, чтобы стабилизировать свои психические процессы. Прибегала к рискованному поведению, чтобы снизить апатию.

— Да пофиг, — отмахнулась я, — это одно и то же.

— Нет, — возразила Карлин, — не одно и то же. Кому скучно, тот берет книжку или включает телевизор. Ты поступила совсем иначе. Ты вышла на охоту. Ты нарывалась, Патрик. Это проблема. Антисоциальное поведение с неадекватной мотивацией.

Пункт седьмой в чек-листе Клекли.

— Так скажи, — продолжила доктор Карлин, — ты всю жизнь планируешь справляться с апатией таким образом? А вдруг одной слежки станет мало? — Она помолчала. — Вдруг захочется кому-нибудь навредить?

— Да откуда мне знать, захочется или не захочется? — огрызнулась я, откинулась в кресле и сложила руки на груди. — Послушайте, доктор, я и так стараюсь. Сами знаете, — раздраженно продолжила я. — От моей болезни нет лекарства. Нет четкого плана действий. И как мне быть?

Доктор Карлин вздохнула:

— Поэтому мне кажется, что я не смогу тебе помочь.

Я не ответила. Мы сидели в тишине, а за окном солнце клонилось к закату.

— Знаете, — через некоторое время произнесла я, — есть одна ученая, Линда Мили. У нее интересные исследования по социопатии. Вы про нее слышали?

Доктор Карлин покачала головой:

— Нет, не слышала.

— Ее диссертация посвящена социопатии и теории игр. Она называет социопатов людьми, которые оказались в невыигрышной конкурентной позиции и «жульничают», чтобы извлечь максимум пользы из плохого расклада. Мне это запомнилось, — продолжила я, — потому что она права. Это как будто про меня. Именно этим я занимаюсь. — Я снова замолчала. — В детстве я крала, в колледже придумала себе «лекарство». Теперь вот зациклилась на Дженнифер. Все это — мои игровые стратегии. Я просто пытаюсь выиграть с плохими картами, доставшимися мне при рождении.

Доктор Карлин задумалась:

— Но твое решение зайти в дом, когда ты увидела, что дверь открыта, не являлось частью стратегии. Ты сделала это импульсивно.

— И что?

— Так откуда мне знать, что подобное не повторится?

Я покачала головой:

— Не повторится.

— Одного честного слова мало, — искренне ответила она. — Если ты действительно хочешь исправиться и продолжать наши сеансы, думаю, нам надо заключить договор.

— Какой договор? — осторожно спросила я.

— Официальный. В письменном виде. Ты обязуешься прекратить любые криминальные действия, а я обязуюсь продолжать тебя лечить.

Я с сомнением вскинула брови:

— А что мне мешает подписать контракт и продолжать совершать криминальные действия втайне от вас?

— Ничего, — ответила доктор Карлин. — Но как это поможет нашей терапии?

На том и порешили. Я согласилась подписать контракт с обещанием прекратить криминальное поведение, в том числе перестать выслеживать людей без их ведома. Доктор Карлин в ответ обязалась дальше со мной работать.

В тот день я вышла от нее в нормальном расположении духа, но вечером, когда я готовилась к вечеринке, мне стало совершенно ясно: что-то не так. Наш договор уже причинял мне неудобство. К отношениям с моим психотерапевтом, бывшим прежде абсолютно искренними, теперь примешивалось обещание, которое было невозможно сдержать, и я это прекрасно понимала. Я попала в ловушку. Эта динамика пугала меня и была мне хорошо знакома.

Я вошла в особняк, глядя себе под ноги и надеясь, что не наткнусь ни на кого из знакомых. Сразу направилась к бармену, а затем протолкнулась сквозь толпу и вышла на задний двор. В гроте уже кипели страсти. Я нашла тихий уголок у входа в одну из пещер и уставилась на воду; подводные светильники заливали все вокруг зеленым фосфорным сиянием.

«Фигня какая-то», — подумала я.

Мне хотелось, как обычно, испытывать волнение, спрятаться у всех на виду и оттуда наблюдать за людьми и их поведением. В любой другой день я бы так и сделала. Но сегодня мысли неуклонно возвращались к доктору Карлин и нашему разговору. Меня мучили неприятные подозрения, что я безнадежна. Происходящее на вечеринке вдруг показалось незначительным, и я погрузилась в отчаяние. Похожее состояние было у меня в тот день, когда я спрыгнула с балкона.

Послышался плеск воды, и я очнулась. Пощупала лоб. Мир вращался перед глазами. Я почувствовала, как болит голова и поняла, что надо уходить. Но не знала, смогу ли в таком состоянии дойти до выхода и тем более — до своей машины. Я судорожно сглотнула, сделала глубокий вдох и оперлась о каменную стену грота.

«Я просто устала, — рассудила я. — Подумаешь. Надо найти тихое местечко и отдохнуть». Я оглядела двор, пытаясь понять, в какой стороне выход. Взгляд упал на патио позади дома, и я медленно оторвала руку от стены. Осторожно шагнула вперед и восстановила равновесие. Сделала еще пару шагов. Идти было недалеко, но мне казалось, я шла целую вечность.

— Надо уметь вовремя остановиться, — пробормотала я.

У меня всегда были непростые отношения с тем, что называется «расслабиться». Мне нравилась идея отпустить ситуацию ровно до того момента, как она действительно выходила из-под контроля. Честно говоря, даже в абсолютно ясном уме я с трудом справлялась со своими деструктивными импульсами.

Я сняла обувь и, ощутив под ногами прохладную траву, почувствовала себя лучше. Взглянула на ярко освещенные окна особняка. «Осталось чуть-чуть», — подумала я.

Повсюду были люди. Я достала из сумочки телефон и притворилась, что разговариваю. Ускорив шаг, приблизилась к особняку и поднялась по мраморной лестнице. Наконец добравшись до патио, схватилась за дверную ручку, как пловец — за край бассейна. В лицо ударила волна кондиционированного воздуха, и я вздохнула с облегчением. Я медленно подошла к гигантской раздвоенной лестнице и прислонилась к одной из громадных деревянных скульптур, украшавших перила. Скульптура изображала мужчину в широкополой шляпе. В одной руке он держал шар, а в другой — что-то вроде копья. Он был похож на Дон Кихота.

— Зачем тебе шар? — спросила я.

Огромный зал, отделявший парадный вход от патио, был залит светом. Я прикрыла глаза от света гигантской люстры, свисавшей со сводчатого потолка. «Мне просто нужно побыть в тишине, — подумала я. — И в темноте». Я взглянула на входную дверь. «Пойду к машине», — решила я. Идея была дурацкая, учитывая мое состояние и то, что я припарковалась довольно далеко от дома. Но я не знала, как еще поступить.

Я увидела перед собой арку, занавешенную тяжелыми черными портьерами. Я знала, что за ней находится коридор, ведущий в кабинет Хью Хефнера. В кабинете наверняка темно, спокойно и никого нет… Идеальное место, чтобы отдохнуть и прийти в себя. Я повернулась и пошла прямо к арке. Но в фойе оставались люди, человек десять, не меньше, и вряд ли я смогла бы пробраться в кабинет незамеченной. Тогда я повернулась к ним спиной и решила переждать, глядя в окно на их отражения.

Через несколько минут толпа схлынула. Я подумала, что надо пользоваться моментом, и, отодвинув черную штору, скользнула в коридор. Там стояла почти полная темнота, и ощущение невидимости отчасти уняло мой дискомфорт. Оно всегда помогало справиться со «стрессом беспомощности». Прошло растущее внутреннее напряжение, усилившееся из-за тревоги и паники. Я вновь ощутила апатию, и это было приятно.

Зайдя в кабинет Хефа, я закрыла глаза и прислонилась к двери. Несколько секунд просто стояла и наслаждалась тишиной; потом глаза привыкли к темноте, и я медленно обошла кругом комнату с высокими потолками. У шезлонга сидел фарфоровый тигр в натуральную величину. Его глаза сверкали, будто впитав в себя весь свет в кабинете. Я села в шезлонг и положила руку ему на голову.

— Давай сбежим отсюда? — пробормотала я. — Ты, я и Дон Кихот. — Я улыбнулась. — Вот будет здорово. — Я процитировала пункт тринадцатый чек-листа Клекли: — «Эксцентричное предосудительное поведение, иногда вызванное внешними факторами, иногда — нет». — Я откинулась на шезлонге с мягкой плюшевой обивкой. — В данном случае вызвано, — сонно уточнила я.

Портьеры приглушали шум с вечеринки, и я так расслабилась, что почти уснула. Но очнулась от дремы, когда где-то в доме раздался звон разбитого стекла о мраморный пол. Я резко открыла глаза. Прислушалась и встала с шезлонга. Пересекла кабинет и села за письменный стол Хефа. Рядом с телефонным аппаратом лежал блокнот с тиснением в виде зайчика и надписью внизу.

Мне нравился мистер Хефнер. Я не представляла, что он подумает, узнав, что я сижу одна за его столом, вместо того чтобы наслаждаться вечеринкой, но решила: вряд ли его это сильно расстроит. Однако на всякий случай нацарапала ему короткую записку:

Я подсунула записку под угол телефонного аппарата, и тут в голове снова возникла мысль, которая преследовала меня уже некоторое время. За последние недели я раз десять хотела позвонить Дэвиду.

— Что скажешь? — спросила я фарфорового тигра. — Проверим, вдруг он дома? — Я сняла изящную черную трубку и набрала номер, который знала наизусть. Дэвид ответил со второго гудка.

— Угадай, где я, — сказала я.

— Привет! — воскликнул он. — Так и знал, что это ты. На определителе лос-анджелесский код.

— А если точнее — Холмби-Хиллз, — ответила я. — Я. на вечеринке

— Да прям! — рассмеялся Дэвид. — Слушай, надо как-нибудь приехать к тебе в гости. У тебя сумасшедшая жизнь.

Представив, что Дэвид приедет в гости, я почувствовала себя такой счастливой. Естественно, я не рассчитывала, что это решит все мои проблемы. И все-таки даже думать об этом было здорово. Приятно было слышать его голос и представлять, как мы снова увидимся. Это не казалось самообманом, это казалось реальностью, хоть я и знала, что просто фантазирую.

— Как давно мы не виделись? — спросил он. — Года два?

— Почти три, — ответила я. С момента нашей встречи это была самая долгая наша разлука. — Но я и не заметила, как пролетели годы.

Некоторое время мы молчали. Потом Дэвид нарушил тишину:

— Странно, мы не виделись три года, живем в разных концах страны, а я все равно каждый день о тебе думаю. Как будто мы соседи.

Я улыбнулась: значит, он тоже думал обо мне.

— Я тоже, — ответила я.

— И как думаешь, что это значит? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я, рассеянно копаясь в одном из ящиков стола мистера Хефнера.

— Одно знаю точно, — тихо проговорил он, — ты самая крутая девчонка, которую я встречал.

Я перестала рыться в ящике и улыбнулась:

— Правда? Ты тоже крутой.

Последовала пауза. Я решила разрядить обстановку:

— Я пришлю тебе маленький подарок из кабинета Хью Хефнера. Считай это наградой давнему подписчику.

— Прошу, не надо ничего красть.

— Господи, да расслабься ты, — ответила я. — Нельзя быть таким правильным.

— Правильный потому, что не ворую?

— Проси прощения, а не разрешения, — процитировала я свой девиз.

— Какой ужас.

— Что ж, таков мой девиз, и пока он прекрасно работает. — Дэвид рассмеялся. — Диктуй адрес.

Он продиктовал свой почтовый адрес, и мы попрощались. Потом он добавил:

— Знай, я очень тебя люблю.

Я знала. Даже спустя столько лет.

— Я тоже тебя люблю, — ответила я и повесила трубку.

Сидя там, в темноте, с нагревшимся от телефона ухом, я ощущала небывалый покой. Но теперь его причиной была не апатия и не ощущение себя невидимкой, как несколько минут назад, когда я только вошла в кабинет. Теперь я, напротив, чувствовала, что меня видят. Ощущала принятие. Знала, что могу быть честной и при этом оставаться в безопасности.

Я сунула блокнот в карман и повернулась к выходу. Но на полпути к двери остановилась, вернулась за стол, взяла ручку и приписала:

«Дэвид бы мной гордился», — подумала я, уходя. А потом вспомнила маму. Нежданное воспоминание захлестнуло меня, как приливная волна. Я вспомнила, что чувствовала, признаваясь в своих преступлениях, и как мама называла меня своей честной девочкой. На миг я вновь перенеслась в Сан-Франциско, где витали ароматы шоколадного торта и мне еще не надо было прятаться, в те времена, когда я еще не знала ни про социопатов, ни про лжесоциопатов, а мои чувства к маме были так сильны, что их было достаточно, чтобы стараться изо всех сил быть лучше. Принятие себя тогда было не задачей, а данностью. Тогда я еще не понимала, что отличаюсь от всех, и не чувствовала себя одной на всем белом свете. «Я не всегда была преступницей, — подумала я. — Когда-то я знала другой способ прогнать апатию».

Меня отвлекла искра света: в темноте вспыхнул глаз фарфорового тигра. Я подмигнула ему, повернулась и ушла. Через несколько секунд вышла из особняка и зашагала по длинной извилистой дороге к своей машине, пытаясь разобраться в своем внутреннем состоянии. Была ли я еще пьяна или чувствовала что-то другое? Нет, пожалуй, я больше не чувствовала себя пьяной. Теперь я ощущала себя… нормальной.

Глава 13. Чувство дома

Однажды поздно вечером, через несколько недель после вечеринки, я сидела дома и внезапно вздрогнула, услышав стук в дверь. Я встала с дивана и заглянула в глазок. А потом распахнула дверь, раскрыв рот от удивления.

На пороге стоял Дэвид и нервно улыбался:

— Я не знал, пошутила ли ты, когда приглашала меня в гости, но решил рискнуть.

Я бросилась ему в объятия и чуть его не опрокинула.

— Как ты сюда попал? — наконец спросила я, уткнувшись ему в шею.

Он рассмеялся:

— На машине, глупая. Собрал все вещи и отправился на запад.

Я отодвинулась и изумленно вытаращилась на него:

— Ради меня?

— Ради тебя, — ответил он и поцеловал меня.

Этот поцелуй оказался в точности таким, как я всегда мечтала в редкие моменты, когда позволяла себе мечтать. Вмиг всколыхнулись старые чувства, апатию как рукой сняло. Сильные руки и уверенная манера Дэвида всегда вызывали у меня ощущение, что я дома.

Между нами не было никакой неловкости, никакого адаптационного периода. Мы будто никогда не расставались. Я в одночасье перестала быть независимой девушкой без парня и стала половиной пары. Признаюсь: перемены случились очень резко. У меня никогда не было отношений в общепринятом смысле этого слова, я не любила торопить события. Я ценила свое личное пространство, любила скрытничать и была очень дисциплинированной. Предпочитала держать людей на расстоянии, а мой дом был моей неприступной крепостью. Поэтому я сама себя удивила, променяв все свои прежние правила на желание быть с Дэвидом в тот самый момент, когда он переступил мой порог.

— Ты волшебница, — сказал он.

В следующие выходные мы нежились на лос-анджелесском солнышке, потягивая вино на винограднике Морага. Эта частная винодельня укрылась за глухими воротами в каньоне хребта Санта-Моника и была одним из моих любимых мест в городе. Несколько месяцев назад меня пригласили сюда на дегустацию, и теперь я с радостью привела с собой Дэвида.

— Это место похоже на мираж, — продолжил он, оглядевшись по сторонам. — Как ты его нашла?

Он был прав. Морага действительно напоминала мираж. Виноградник необыкновенной красоты в самом сердце Бель-Эйр: я так бы и не узнала, что он там, если бы не наткнулась на него случайно во время прогулки. Изумившись рядам живописных лоз, которые, казалось, бесконечно тянулись вдаль, я прогулялась по улице и нашла вход. Постучала в дверь и представилась хозяевам.

— Так просто взяла и постучала в дверь? — спросил Дэвид. — И что сказала?

— Правду! — ответила я. — Что это настоящий таинственный сад и они заслуживают медаль за то, что превратили эту землю в рабочий виноградник.

— Погоди, — прервал меня Дэвид, — а кто это — «они»?

— Хозяева. Том и Рут Джонс.

— Минуточку, — его глаза округлились. — Это дом Тома Джонса? Того самого Тома Джонса?

— Нет, — рассмеялась я, — то есть да, это дом Тома Джонса, но не того самого. Не певца. Но, поверь, этот Том Джонс ничем не хуже.

— Значит, ты просто постучала в дверь и сказала «привет»? — Дэвид покачал головой. — А хозяева не испугались?

— Нет! — ответила я. — Они были очень любезны и все мне рассказали о винограднике и его истории. Я дала им свой адрес, и меня внесли в список оповещения о дегустациях и прочих мероприятиях. — Я обвела рукой окружающий пейзаж. — И вот мы здесь!

— Говорю же: ты волшебница, — ответил он с лукавым блеском в глазах.

Дэвид тоже казался мне волшебником. Рядом с ним мне не приходилось ежеминутно контролировать свою апатию. Сразу после его приезда та исчезла, смылась всепоглощающей волной любви. Безумной, дикой, абсолютной любви, которая лишь крепла. Я больше не волновалась о необходимости принимать свое «лекарство» и не прибегала к обманным уловкам. Меня не мучили напряжение и социопатическая тревожность. Я могла просто быть собой. Теперь ничто не мешало мне жить, как живут все «нормальные» люди.

Мое состояние напомнило мне шоу «Суперзабег за игрушками» на канале «Никелодеон». В этом шоу детям давали пять минут на забег по игрушечному магазину, и они могли набрать себе любых игрушек. В детстве я часами представляла, как участвую в этом забеге, составляла мысленный план магазина и оттачивала стратегию, как добиться лучшего результата в кратчайший срок. Сейчас я делала нечто подобное. Совершала забег по жизни и пыталась ухватить как можно больше «нормальных» впечатлений. Ужин и кино после работы, воскресная прогулка по кварталу, во время которой мы держались за руки и попивали кофе, — все казалось приключением и приносило истинную радость. Удовольствие доставляли самые обычные дела: чем обычнее, тем лучше. Я не упускала ни одной возможности вести себя как все. Лучилась счастьем, покупая продукты или забираясь с Дэвидом в кровать. Впервые в жизни я освободилась от эмоциональной пустоты и искушений моего теневого «я»: то, о чем прежде я лишь фантазировала, стало реальностью. Я обрела свободу. Хотелось взобраться на крышу и кричать о своей радости во всеуслышание.

Не только я одна была благодарна Дэвиду за его влияние: мой отец хоть и удивлялся столь скорому развитию событий, не мог не радоваться переменам в моем образе жизни.

— Кажется, он тебе нравится, — сказал он.

Раз в неделю, по воскресеньям, мы с папой ужинали в ресторане «Палм». Обычно встречались у барной стойки и ждали, пока освободится столик. Дэвид тоже стал посещать эти «семейные» ужины, но в тот день он опаздывал, а я была рада возможности пооткровенничать с папой в его отсутствие.

— Пап, — ответила я, — он не просто мне нравится. Я будто с ума сошла. Я безумно влюблена, я потеряла голову! — Официант поставил передо мной высокий прозрачный бокал, и я отпила большой глоток, прихлебнув плавающие на поверхности тонкие плоские льдинки. — Знаешь, рядом с ним мне кажется, будто все плохое во мне вовсе не плохое… Просто меня никто не понимает. Рядом с ним я становлюсь лучше, пап. Кроме шуток, если завтра он сделает мне предложение, я соглашусь!

— Ого, — ответил папа. — Может, слегка притормозишь?

— Зачем? — спросила я. — Дэвид — тот самый, пап. Я сердцем знаю. — Я замолчала, понизила голос и добавила: — Думай что хочешь, но я будто нашла свою пропавшую половину — светлую половину. — Я изумленно покачала головой, задумавшись о сказанном. — Все, что мне всегда давалось с таким трудом: эмпатия, эмоции… — Я снова замолчала. — Дэвид будто заполнил место в моем сердце, где должно быть все недостающее. И он такой хороший человек, пап. — Я вздохнула. — Он побуждает меня быть лучше. Рядом с ним мне кажется, что я могу быть хорошим человеком.

Все это было правдой. Дэвид был терпелив, внимателен, спокоен. Я тоже была спокойной, но совсем по-другому — мне просто все было безразлично. Дэвид же излучал истинную безмятежность. Это ощущалось не только в его поведении, но и в его удивительной способности видеть красоту в простых вещах. Он не спеша наслаждался вкусным сэндвичем или останавливался и показывал знакомое созвездие на ночном небе. Дэвид умел получать удовольствие от самого простого. А я, к своему удивлению, впервые в жизни смогла сделать то же самое. Даже домашние дела, вроде готовки, теперь приносили мне неизмеримую радость.

Я всегда любила вкусно поесть, но меня никогда не интересовал сам процесс приготовления пищи. Однако после приезда Дэвида во мне проснулась страсть к кулинарии. Я с радостью приняла на себя роль счастливой хозяйки и теперь почти каждый день готовила нам ужины. Начала с простых блюд, но постепенно стала экспериментировать, часами планировала меню и пробовала новые вкусы. Придя с работы, сразу шла на кухню, резала ингредиенты и выбирала вино. Подготовив все для ужина, доставала из холодильника заранее выпеченные коржи и садилась за стол в гостиной; там ниткой разрезала коржи пополам, как когда-то делала мама, прослаивала их собственноручно приготовленным кремом и сооружала декадентский многоярусный торт.

Сидя за столом и слизывая с пальцев шоколадный крем, я часто вспоминала хозяина немецкой овчарки, за которым проследила до самого дома, где его ждала идеальная семья. Я прекрасно помнила увиденную через окно картину их семейной жизни: спустя годы та осталась кристально четкой, как поляроидный снимок, годами провисевший на стене в пыльном углу. «Когда-нибудь и у меня будет такая жизнь», — думала я тогда. Так и случилось.

В книжном шкафу у камина в гостиной я хранила пластинки. У меня были сотни виниловых пластинок, в основном отцовская коллекция, накопленная за годы работы на радиостанциях. Но в последнее время она пополнилась и моими собственными приобретениями: я купила пластинки Джеки Маклина, Джона Колтрейна, Хэнка Мобли, Телониуса Монка, Би Би Кинга, Маккоя Тайнера, Билла Эванса, Дюка Эллингтона, Нины Симон и многих других исполнителей. Какие-то альбомы были у меня давно, просто я не выставляла их на полки. Я их прятала, и на то имелась причина.

Джаз всегда оказывал на меня сильное, почти паранормальное воздействие. Джазовая какофония не ослабляла моей апатии, а гармонизировала ее, как молчаливый спутник или специя, идеально подобранная к пище. Я всегда осторожно рассчитывала «дозировку», так как боялась, что музыка начнет ассоциироваться с определенным воспоминанием или периодом времени или утратит силу, если я буду злоупотреблять прослушиванием. Мне хотелось, чтобы мое восприятие оставалось чистым, а воздействие музыки — сильным, поэтому я не потакала своему увлечению. Вместо этого я ждала, пока напряжение станет невыносимым, и лишь тогда брала пластинку. Когда в наушниках гремел джаз, мое одиночество отступало и мне становилось легче примириться с внутренней пустотой. Я никогда не придумывала новые слова, как к другим песням, а просто слушала. Музыка была моей наградой, и я радовалась любой возможности раствориться в ее звучании.

Но с появлением Дэвида в моей жизни необходимость дозировать джаз отпала. Теперь я могла сколько угодно и в любой момент наслаждаться музыкой, едой и сексом. Мне больше не надо было помнить о постоянном контроле и соблюдать умеренность. Я знала, что с Дэвидом я в безопасности, а значит, я была свободна. Свободна быть нормальной. Свободна есть, пить, любить и слушать свою музыку, когда захочу!

По правде говоря, я всегда старалась слушать джаз до возвращения Дэвида домой. Несмотря на то что в основном наши музыкальные вкусы идеально совпадали, Дэвид ненавидел джаз и не скрывал этого. «Музыка для психов! — однажды рассмеялся он. — Абсолютно бессмысленная!» Я тоже тогда рассмеялась.

Дэвид работал в «айти» и во всем любил четкость. Его отличала бескомпромиссная приверженность логике. Для него существовал лишь один — правильный — способ делать что угодно. Это, собственно, и помогло ему сделать карьеру программиста. Он никогда не ошибался. Никогда. Отличался методичностью и терпением, не стремился сделать что-то быстрее и проще. Потому я не удивилась, что вскоре после переезда в Лос-Анджелес он устроился на работу в СММ-стартап и возглавил создание цифровых инициатив. Он без труда получил эту работу, и наша счастливая совместная жизнь потекла по определенному руслу.

— Зачем тебе набор отмычек? — спросил как-то Дэвид.

С его приезда прошло несколько месяцев. Он разбирался у меня в гардеробной, чтобы освободить место для своих вещей. Поначалу мы пытались найти ему квартиру, но не сильно старались и вскоре признали очевидное: ему нужно просто переехать ко мне. Так он и сделал.

— И ты умеешь ими пользоваться? — спросил он. Он держал в руках прозрачный пластиковый замок — тренировочную модель, позволявшую видеть, что происходит внутри замка, когда пытаешься его взломать.

— Да! — гордо отвечала я.

— И зачем тебе это?

Я зашла в гардеробную, прислонилась к дверному косяку и изогнула бровь.

— А то ты не догадываешься, — сказала я.

Дэвид, естественно, догадывался. Он знал обо мне все, но все же порой удивлялся, обнаружив какие-то вещи, и его реакция приводила меня в растерянность.

— Да что ты будешь делать, — он крепко обнял меня. — Ты такая плохая девочка.

Я улыбнулась и поцеловала его:

— Да.

— Но ты — моя плохая девочка, — сказал он, отстранился и посмотрел мне в глаза. — Правда ведь? Теперь это наша общая проблема. Так что предлагаю покончить с твоей карьерой взломщицы. — С этими словами он выбросил мой набор отмычек в стоявшую рядом мусорную корзину. Отмычки с громким лязгом приземлились на металлическое дно. Я поморщилась:

— Боже, Дэвид, а обязательно было их выбрасывать?

Его темно-карие глаза смотрели на меня умоляюще и нежно.

— Я просто хочу тебя обезопасить, — сказал он. — Можешь пообещать, что не будешь больше вламываться в дома? Ради меня.

Я вздохнула, покачала головой и чмокнула его в щеку.

— Ладно, — ответила я. — Но только ради тебя.

Через несколько часов я вернулась в гардеробную с охапкой вещей из химчистки. Развешивая их на штангах и снимая целлофановые пакеты, случайно заглянула в корзину и увидела набор отмычек, по-прежнему лежавший там. Посмотрела на пакеты в руке, на мусорную корзину, куда собиралась их бросить… и ужаснулась мысли, что придется похоронить отмычки под грудой целлофана.

«Ну нет», — решила я.

Я наклонилась и достала набор. Отмычки тихонько позвякивали в кожаном чехле; этот звук меня успокаивал. Я выбросила целлофан в корзину и подошла к ящику, где хранила любимые футболки. «Полежите пока здесь», — сказала я отмычкам и сунула их под стопку концертных футболок. Довольная найденным укрытием, закрыла ящик и вышла из гардеробной, по пути выключив свет. А отмычки остались лежать под грудой мягкого хлопка, терпеливо дожидаясь следующего приключения.

Глава 14. Свобода

— Ты же понимаешь, что рано или поздно это кончится? — спросила доктор Карлин.

Прошло полгода с тех пор, как мы с Дэвидом съехались. Мы с доктором Карлин продолжали встречаться раз в неделю, и я пришла на очередной прием. В парке напротив совсем не было людей, и я подумала: «Вот бы устроить пикник на этой мягкой травке». В поместье Рокфеллера, где мы с Дэвидом познакомились, был похожий парк. Вместо того чтобы отвечать на вопрос доктора Карлин, я принялась мысленно наполнять идеальную корзинку для пикника и составлять список продуктов.

— Патрик, — она прервала мои мечтания, — что думаешь по поводу сказанного сейчас мной?

— Я думаю, — выразительно проговорила я, — что «Бергамот-Стейшн» — самое недооцененное место в Лос-Анджелесе. — «Бергамот-Стейшн» — огромный культурный центр в сердце Санта-Моники, где находится несколько художественных галерей. Недавно мы с Дэвидом случайно туда забрели, и я до сих пор поражалась, отчего раньше его не замечала. — Вы там были? Это сокровищница современного искусства! Я под большим впечатлением.

— Была, — сухо ответила доктор. — Как и все в Вестсайде.

Я картинно всплеснула руками.

— Вот видите, — я изумленно покачала головой. — О том и речь! Видите, сколько всего нового я узнаю! — Я торжествующе отклонилась на спинку кушетки.

Доктор Карлин, кажется, была раздражена.

— О том и речь, — мягко проговорила она. — Не пойми меня неправильно, Патрик. Я рада, что у тебя так много новых впечатлений. Но, похоже, главная причина твоего восторга, пробудившегося любопытства к миру, одержимости домашним хозяйством и фантазий об идеальном домашнем очаге — лимеризм, первая фаза влюбленности, безумное притяжение. — Она сочувственно покачала головой и добавила: — А это, сама знаешь, долго не продлится.

Я бросила на нее высокомерный взгляд.

— Да что вы говорите? — с презрительной усмешкой произнесла я.

— Ну, ты же хочешь, чтобы я была с тобой честна, — ответила она.

Я закатила глаза, нехотя с ней соглашаясь.

— Я уже давно пытаюсь с тобой об этом поговорить. С приездом Дэвида ты прекратила прибегать к поведенческим методам коррекции своего состояния, — пояснила она. — Но мы толком не обсуждали, что с тобой происходит в отсутствие «лекарств», как ты справляешься с апатией и напряжением, и не выработали более здоровых методов коррекции. Честно говоря, меня это тревожит.

— Почему? — беспечно спросила я. — Я же пытаюсь вам втолковать, что нет никакой апатии. Нет никакого напряжения. Я нашла лекарство, излечивающее болезнь раз и навсегда. Я здорова! — заявила я наполовину серьезно, наполовину с сарказмом. — Любовь излечила меня.

— Чужими руками, — сказала доктор Карлин.

— Что это значит?

— Значит, что это ненадолго, — повторила она. — Все это временно, Патрик. Твоя апатия временно отступила, но она вернется, как и напряжение, и, скорее всего, социопатическая тревожность. И когда это произойдет, я хочу, чтобы ты имела в распоряжении здоровые методы коррекции своего состояния. — Она вздохнула; на лице читалась сильная тревога. — Пойми, социопатия не может просто исчезнуть. Тебе это прекрасно известно. Я говорю это потому, что хочу, чтобы ты была готова.

— Понимаю, — серьезно ответила я, — и я готова. По крайней мере, пытаюсь подготовиться.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно спросила она.

Это случилось несколько недель назад. Я сидела у панорамного окна в гостиной, слушала музыку и ждала возвращения Дэвида. В это окно я часто наблюдала за соседями из Тарзаны, дожидалась, пока те уйдут на работу и после шла к ним домой за еженедельной «дозой» своего лекарства. Сейчас дом пустовал, в окнах было темно. Соседи переехали и выставили дом на продажу. «А что, если влезть к ним сейчас? На что это будет похоже?» — вдруг подумала я.

Уходя, я даже не закрыла дверь своего дома. Звуки трубы Майлза Дэвиса лились из гостиной и разносились по всей улице. Отмычки в чехле мелодично позвякивали в кармане с каждым шагом, стуча по бедру. Я никогда не была тут в темноте, и двор показался странно незнакомым, когда я обогнула дом и подошла к двери черного хода. Повернув дверную ручку, я обнаружила, что дверь не заперта. «Значит, это даже не взлом с проникновением», — прошептала я.

Я зашла на кухню — и вмиг активизировалась мышечная память: я приготовилась к встрече с собакой. Но Самсон давно уехал. Сквозь окна струился лунный свет, было достаточно светло, и я прошлась по пустому дому. Заглянула в гостиную и поднялась по лестнице на второй этаж, провела рукой по голым стенам. Маленький коридорчик вел в главную спальню. Из окна этой комнаты виднелся мой дом на противоположной стороне улицы. «Если кто-нибудь меня увидит, решат, что я привидение», — подумала я. Я была видимой и невидимой. Брала лучшее от двух миров.

Я коснулась оконной рамы и надавила большими пальцами на замки, бесшумно приподняв окно. В комнату ворвался ветер из каньона и звуки духового оркестра из динамиков в моей гостиной. Я чувствовала все и ничего. Эффект одурманил меня, и я сползла вниз по стене и присела на пол под открытым окном, опершись головой о подоконник.

— Если это не рай, — промолвила я вслух, — то что же тогда?

На стене плясали тени; я взглянула на них и улыбнулась. Атмосфера в доме изменилась, и дело было не только в отсутствии мебели. Ощущение было другое. Я не могла понять, что именно изменилось, но мне нравилось это новое чувство.

Я вспомнила любимую песню «Рэдиохед» и тихо пропела: «На миг я нашла себя». Строчка из песни «Полиция кармы», которую я слегка изменила под свою ситуацию. Мне почему-то вспомнились папины слова: он назвал меня буддистом-социопатом. Я оглядела пустую комнату, улыбнулась. Какой вред для кармы от одного такого визита? Вопрос был риторический, но я задумалась.

Придя в этот дом, я никому не навредила. И это даже не кажется дурным поступком. Так почему он дурной? По каким таким правилам? Тот же вопрос я задавала себе в средней школе. С тех пор прошло много лет, а ответа я так и не нашла.

— Вот только теперь мне все равно, — прошептала я.

Я сонно склонила голову набок и увидела, как в углу комнаты что-то блеснуло. Я подползла поближе. Это был брелок с фигуркой статуи Свободы, хоть и сломанный. Цепочка порвалась, кольцо для ключей отсутствовало.

Я подняла брелок и провела пальцем по гладкому основанию статуи.

— Пойдешь со мной, — сказала я и некоторое время просто сидела в удовлетворенной тишине. Потом внизу на улице мелькнули фары; я очнулась, встала и сделала протяжный и спокойный вдох. Закрыла окно, спустилась по лестнице и вышла из дома. Но в этот раз решила даже не прятаться. Я вышла через парадный вход под тихие далекие звуки джаза, доносившиеся из моей гостиной и нараставшие, призывая меня домой.

Вечером в постели я рассказала Дэвиду о своей вылазке в пустой дом и показала найденный брелок.

— Пусть это будет нашим сигналом, — сказала я.

— Как это?

— Если я оставлю брелок на столике у входа, ты будешь знать, что сегодня я совершила что-то… неортодоксальное, — сказала я, тщательно подбирая слова.

Он притянул меня к себе и ответил:

— Неортодоксальное? Теперь это так называется?

— Да, — усмехнулась я. — И это будет наша неортодоксальная статуя. Как бэт-сигнал в «Бэтмене».

Он покачал головой:

— Но ты не Бэтмен.

Я картинно закатила глаза:

— Неважно. Суть в том, что если ты увидишь брелок и спросишь меня, что я сделала, то я должна буду ответить правду. А если не спросишь, я ничего не расскажу. Выбор за тобой.

— Знаешь, чего я на самом деле хочу? — ответил Дэвид. — Понять, зачем ты туда пошла. — Он, кажется, был разочарован. — Ты сказала, что в последнее время тебя перестало тянуть на такие вещи. Что с момента моего приезда апатия отступила.

— Я как раз хотела об этом поговорить. — Мне не терпелось все ему объяснить. — Ты прав. Сегодня я совсем не чувствовала апатии. Я пошла туда просто потому, что захотелось, — ответила я. — Круто, да?

— Не пойму, что в этом крутого. — Он повернулся ко мне, уперся локтем в подушку и подпер ладонью голову. — Вот этого я и не понимаю. Сначала ты говоришь, что тебе больше не хочется делать ничего плохого и ты счастлива, что можешь наконец быть нормальной. Ведь практически с первого дня нашего знакомства ты твердишь, что это твоя мечта.

— Да, это правда! — воскликнула я и ласково сжала его плечо. — Вот почему это круто! — Я обвела рукой комнату. — Наша жизнь, все, что мы вместе делаем… — это так здорово. Когда я так живу, когда я просто рядом с тобой, я чувствую… — я рассмеялась. — В том-то и дело: я чувствую! Я постоянно чувствую. Боже, Дэвид, ты даже не представляешь, как это круто.

— Тогда зачем ты пошла в этот дом? — тихо спросил он. — Обещаю, что не стану тебя осуждать. Мне просто любопытно. Если тебя тянет нарушать правила, когда ты ничего не чувствуешь, тогда зачем ты вломилась к соседям сегодня? Ведь, как ты сама только что сказала, сейчас у тебя нет недостатка в чувствах.

— Потому что захотела, — объяснила я. — Это было желание, Дэвид, не потребность. Я не гналась за ощущениями, не пыталась развеять апатию или предотвратить чрезмерное напряжение. А еще знала, что ты меня не осудишь.

Я встала и села по-турецки на кровати. Кровь бурлила от восторга.

— Когда я не тревожусь, что меня раскроют, есть будто две меня: социопатка и нормальный человек, — я выставила перед собой сначала одну поднятую ладонь, потом другую, будто взвешивая на ладонях две свои ипостаси. — Я как будто нашла недостающую часть головоломки. И теперь — бух! — я хлопнула в ладоши.

— Что «бух»? — спросил он.

Я поморщилась и покачала головой.

— В том-то и дело, — ответила я, — пока не знаю.

Дэвид лег на спину и покачал головой, глядя в потолок.

— Но я знаю одно: сегодня в том доме я чувствовала себя точно так же, как в начальной школе, когда ткнула Сид карандашом. И когда заперла девчонок в туалете. — Про кошку в Вирджинии я решила ему не рассказывать.

Дэвид, кажется, не на шутку встревожился.

— И что в этом хорошего? — спросил он.

Я рассказала об эйфории, возникавшей у меня после совершенного насилия, и о своем обещании никому не причинять вреда. Он терпеливо меня выслушал.

— Раньше эту эйфорию можно было вызвать только насилием, — заключила я. — Но сегодня получилось по-другому.

— А на что похожа эта эйфория? — спросил Дэвид и сел. — Можешь описать?

Я рассеянно уставилась на складки огромного белого одеяла и задумалась.

— Капитуляция, — медленно проговорила я. — Полная и безоговорочная капитуляция. Мне как будто становится плевать на все вокруг, а главное — плевать, что мне плевать. При этом я полностью себя контролирую.

— Все равно не пойму, что в этом хорошего, — ответил Дэвид.

— Обычно я совершаю что-то плохое из-за тревожности и стресса, потому что ничего не чувствую. Но сегодня стресса не было. — При одной лишь мысли об этом я улыбнулась. — Сегодня я тоже совершила дурной поступок, но потому, что захотела. Не из-за стресса беспомощности, не из-за накопившегося напряжения — просто потому, что могла. И знала, что мне не будет стыдно и страшно, что я не испытаю угрызений совести. — Я пожала плечами и улыбнулась. — А еще я знала, что это будет весело. Понимаешь, я просто позволила себе быть собой и наслаждаться этим, — продолжила я. — И тогда возникла эйфория. Ощущение целостности. Полная открытость, но без стресса. — Я удовлетворенно вздохнула. — Я будто почувствовала: «Так вот я какая, вот она я». И мне было все равно, что другие об этом узнают, все равно, что другие подумают: я была довольна собой. Я себя принимала. — Я видела, что он по-прежнему не до конца понимал, что я имела в виду. — Это очень приятно, поверь.

— Ладно, — ответил он. — Послушай, с точки зрения мира и Вселенной, то, что ты сегодня сделала, действительно никому не вредит. Конечно, по всем правилам, тебе нельзя было идти в тот дом, но неважно. Меня беспокоит лишь одно — полное отсутствие чувства вины. То, что ты не испытываешь угрызений совести, что пошла в пустой дом, — это еще ничего. Проблема в том, что ты не чувствуешь себя виноватой, когда совершаешь другие поступки… более серьезные. Боюсь, как бы после сегодняшнего ты не покатилась по наклонной.

Я хотела было возразить, но он осадил меня и продолжил:

— Я знаю, что для тебя это бессмысленно, дорогая, но послушай. Не было бы чувства вины, человечество слетело бы с катушек, понимаешь? Общество бы развалилось, если бы никому никогда не становилось стыдно за дурное поведение. — Он помолчал и добавил: — Чувство вины, за неимением лучшего слова, — это очень хорошо.

— Ты рассуждаешь как антипод Гордона Гекко[11], — усмехнулась я.

Дэвид рассмеялся:

— Двенадцать лет католической школы не прошли даром.

Я хитро улыбнулась.

— Знаешь, а я могла бы избавить тебя от школьных предрассудков, — сказала я и села на него сверху. Наклонилась и прошептала ему на ухо: — У социопатии есть бонусы. Первый урок можно провести в доме напротив… Я буду учителем.

— Предлагаешь пойти туда сейчас?

— А почему нет? Там точно пусто.

Дэвид схватил меня за запястье и опрокинул на спину, прижав к кровати. Поцеловал, и мы напрочь забыли о соседском доме.

Наутро я бросила брелок со статуей Свободы в ящик прикроватной тумбочки. Я не знала, когда он мне пригодится. Несмотря на мою вылазку в соседский дом накануне вечером, я пока не искала приключений. Но, как выяснилось, искать их было и не надо. Они сами меня нашли.

Глава 15. Подстава

— Вот ключ, — сказала девушка. — Ну что, согласна? Сделаешь это ради меня?

Девушку звали Арианна, она была продюсером канала «Эм-ти-ви» и моей подругой. Мы снимали розыгрыш для реалити-шоу «Подстава». Одно время это шоу было очень популярным: в нем знаменитости становились жертвами тщательно продуманных розыгрышей. Одной из «жертв» выбрали артиста, нашего клиента, которого представляла я, и Арианна — она работала в съемочной группе — занималась организацией розыгрыша. Но ко мне у нее было личное дело.

Мы закончили обсуждать сценарий розыгрыша и стояли около своих машин. Арианна пошла за мной, чтобы уладить последние «детали», которые, впрочем, не имели отношения к шоу.

— Ну что, — спросила она, — ты по-прежнему в деле?

А «дело» заключалось в следующем: пару недель назад она попросила меня пробраться в дом ее парня и выяснить, не изменяет ли он ей. Парня звали Джейкоб, он работал оператором в «Подставе». По словам Арианны, достаточно было лишь заглянуть в его дневник — и сразу все станет ясно.

Поначалу идея мне понравилась. Мне самой было интересно залезть к нему в дом: я представляла, что это будет как в тот раз, когда я залезла в пустой дом напротив. Арианна же сначала обставила все так, будто это розыгрыш, ничего особенного. Но в последнее время стала будто одержима этой идеей. Близился назначенный день, и она не могла говорить ни о чем другом. Она не сомневалась, что Джейкоб ей врал и манипулировал ею, что у него была «таинственная любовница», и фантазировала о том, что «мы» сделаем, когда его раскроем.

Проблема заключалась в том, что личная жизнь Арианны меня совершенно не интересовала, помимо истории с дневником. Ее поведение казалось мне мелодраматичным и ребяческим. Я не хотела решать ее проблемы. Мне хватало и своих.

После той вылазки в соседский дом во мне наметился эмоциональный разлом, с которым мне трудно было примириться. С одной стороны, я была абсолютно счастлива. Мы с Дэвидом вместе жили почти год, я не могла представить более прекрасного существования. Я была влюблена и довольна, у меня не было ощущения, что мне чего-то не хватает. Я всегда мечтала именно о такой жизни.

Но мой диагноз никуда не делся. Доктор Карлин была права: мне не удалось окончательно побороть спутников своей апатии: тревогу и компульсивное поведение. Мне просто дали отсрочку. С психологической точки зрения я не совершила никаких прорывов. Это было «счастье взаймы», объяснявшееся присутствием Дэвида. Можно сказать, я получала эмоции от него опосредованно, моя нормальность была суррогатной, я принимала себя потому, что он меня принимал. Жизнь с Дэвидом напоминала сон наяву. Не метафорически, а буквально. С четырнадцати лет, с тех самых пор, как мы впервые увиделись, я представляла себе эту жизнь. Я знала, как все будет. Но я все время помнила о предостережении доктора Карлин, что напряжение вернется, и боялась все испортить.

— Повтори, что нужно сделать, — попросила я Арианну.

Та вложила ключ мне в ладонь.

— Приезжай туда в два. Никого не будет дома. В полвторого Джейкоб должен быть на работе; дом будет пустой. — Она набрала воздух в легкие. — Ты должна прочитать его дневник. Он в тумбочке возле кровати. — Она замолчала и посмотрела на небо, стараясь унять слезы. — Он все записывает и никогда не дает мне читать!

— В этом смысл дневника, — равнодушно ответила я, вращая ключ в ладони. — Арианна, — я решила в последний раз дать ей выбор, — ты точно хочешь, чтобы я это сделала? Это безумие, пойми. И это говорит не кто-нибудь, а я.

Я не сомневалась: ей известно, что я права. Она была разумным человеком и знала все о моем расстройстве. Отчасти я надеялась, что она придет в себя и отменит наше «дело». Но ее лицо побелело от страха.

— Патрик, прошу, — умоляюще произнесла она. Ее голос дрожал. — Я так больше не могу. Я не могу ни есть, ни спать, ни работать. Только об этом и думаю. Кажется, я схожу с ума.

Глядя, как плачет подруга, я что-то почувствовала: наверно, каплю сострадания. Я не была способна на эмпатию, но понимала, каково это — ощущать, что сходишь с ума. Однако кое-что не давало мне покоя.

Я снова покачала головой.

— Но почему именно сегодня? — спросила я. — У нас же куча работы.

Подстава была назначена на вечер в Голливуде. Требовались приготовления, которые можно сделать только в последний момент, и мы еле-еле успевали. Но Арианна уперлась.

— Потому что с двух до восьми он будет на съемках. И кроме того, — добавила она, — он живет в квартале от парка. Даже если ты провозишься там минут двадцать, вернуться успеешь.

Съемочная группа базировалась в Гриффит-парке, недалеко от того места, где мы должны были разыграть артиста. Я не могла присутствовать при розыгрыше, иначе «жертва» сразу догадалась бы, что ее собираются разыграть: по плану я должна была наблюдать за происходящим издалека, сидя в трейлере на парковке.

— Ладно, — наконец согласилась я.

Арианна с благодарностью посмотрела на меня; опухшие от слез глаза выражали облегчение.

— Спасибо, — прошептала она.

— А для чего еще нужны друзья-социопаты?

Остаток дня прошел как в тумане. Подготовка к мероприятию, организация съемок — вздохнуть было некогда. Припарковавшись у дома Джейкоба в два часа, я порадовалась, что наконец осталась одна. Я вышла из машины и направилась к двери. На крыльце одного из соседних домов сидел пожилой мужчина; он помахал мне рукой, и мне почему-то вспомнилась цитата Рональда Рейгана, которую любил повторять мой дед: «Ничто так не успокаивает внутренний мир человека, как верховая езда».

Я улыбнулась и подумала: «Ничто так не успокаивает внутренний мир человека, как незаконное проникновение в чужие дома». Моя версия нравилась мне больше.

Звонко стуча каблучками, я взошла на крыльцо. Презрительно фыркнула при виде замка из серии «Мастер Лок». «Фигня какая, — подумала я. — Зря не захватила отмычки».

Шагнув за порог, я, к своему удивлению, обнаружила, что в доме безукоризненно чисто. Одну стену полностью занимали книжные полки, заставленные документальной литературой. Я заметила, что книги расставлены по алфавиту. На стенах ведущего в спальню коридора висели черно-белые портреты Арианны. Кажется, ее парень был куда более интересной личностью, чем я думала. «Что же он за человек?» Впрочем, вскоре я узнала.

Дневник оказался там, где говорила Арианна. Я открыла его на последней записи и начала читать:

Я перелистнула на предыдущую страницу:

Я ощутила странную тревогу. Села на пол и открыла дневник на первой странице. Начала читать, а когда дочитала, было уже четыре часа. Я подняла голову и, к своему удивлению, увидела, что в комнату проникли тени. Взглянула на дневник и обдумала только что прочитанное. Арианна ошибалась насчет Джейкоба. Он ей не изменял. Он не был эгоистом, не пытался манипулировать ею и лгать. Этот парень оказался философом и мечтателем. Его дневник был полон вопросов и просьб о помощи и напоминал сборник писем к Богу.

Я встала и заскрежетала зубами.

— Зачем я только сюда пришла? — бросила я сгущающимся теням. Мне стало не по себе. Я чувствовала какую-то тяжесть. Мне это совсем не нравилось. На стене напротив висело зеркало; я увидела в нем свое отражение.

— Пошла ты, — прошипела я, бросила дневник в ящик, но не закрыла его. Выбежала из дома и захлопнула за собой дверь.

За короткое время, пока я ехала в Гриффит-парк, мое настроение не улучшилось. Я прибыла на место в половине пятого, опоздав почти на час. Ворвалась в трейлер съемочной группы, заняла свое место и стала смотреть, как мой клиент попадается в капкан «Подставы».

После я похвалила режиссера за проделанную работу.

— Обычное дело, — отмахнулся он. — Останешься на вечеринку? Твоя подружка вот-вот должна прийти. — Арианна участвовала в розыгрыше и пока не вернулась с места съемок.

Я покачала головой.

— Я неважно себя чувствую, — ответила я. — Поеду, наверное, домой.

Я не лгала. При мысли о встрече с Арианной я страшно разозлилась, хотя не знала почему. Мне хотелось уйти до ее возвращения. Я пошла к машине; вечерний воздух холодил щеки. Я позвонила Дэвиду. Как всегда, тот ответил сразу.

— Привет, красотка, — произнес он. — Как все прошло?

Я улыбнулась. Его звучный голос меня успокоил.

— Прекрасно, — ответила я. — Скоро все расскажу.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ничего. Все прошло хорошо, — ровным голосом ответила я.

— Так, ладно. Я как раз ухожу. Поужинаем в «Нозаве»?

— Спорим, я первая приеду?

«Нозава» — так назывался мой любимый суши-бар в Лос-Анджелесе. Но тем вечером я предвкушала не столько божественные сашими, сколько встречу с Дэвидом. С тех пор как я вышла от Джейкоба, меня преследовало странное, гнетущее чувство, которое никак не проходило. Стоило мне услышать голос Дэвида, как я поняла почему. Дэвид был моим якорем, моим самым любимым человеком на свете. Он защищал меня, пусть даже речь шла о защите от моего собственного теневого «я». А что я наделала? Отделилась от него и пустилась в свободное плавание. Мои сегодняшние поступки казались ужасными. Я не испытывала привычной эйфории, к которой стремилась, совершая что-то плохое. И это привело меня в ярость: я не просто разозлилась, я ощутила истинное отчаяние и тревогу, и мне захотелось скорее вернуться к своему парню и к нормальной жизни, которую мне удалось с ним построить.

Я повесила трубку и как раз подходила к машине, когда кто-то окликнул меня с противоположного конца парковки.

— Патрик! — Это была Арианна. Она вернулась со съемок и шла ко мне.

Я заставила себя улыбнуться.

— Привет, — сказала я, — классно все прошло.

— Скажи? — просияла она. — У нас все получилось! Он чуть не наложил в штаны, когда мы пригрозили его арестовать. Вообще не догадался!

Я улыбнулась, несмотря на свое состояние.

— Молодцы.

— Погоди, — проговорила Арианна, заметив, что я собираюсь уезжать, — ты что, уезжаешь?

— Да, — ответила я, — мы с Дэвидом идем есть суши.

— Но погоди, — она понизила голос и огляделась, — что случилось? Ты… все сделала?

— Да, — коротко ответила я, — я прочла весь дневник, от корки до корки.

— И?.. — протянула она, не заметив, как изменился мой тон.

— Хорошие новости, — я старалась вести себя как ни в чем не бывало. — Он тебе не изменяет.

— Серьезно? — Арианна просияла, опустила руки мне на плечи и стала тихонько раскачиваться вместе со мной, видимо, чтобы я вместе с ней порадовалась. — Как здорово! Здорово ведь?

Я смиренно кивнула.

— Знаешь, мне кажется, он очень хороший парень, — ответила я. — Тебе повезло, что нашла такого. А меня Дэвид ждет, так что я пойду.

— Нет, погоди, — не унималась Арианна. Она по-прежнему держала меня за плечи. — Дневник. Что еще там было?

Я безразлично пожала плечами:

— Да ничего такого.

— Ничего такого? — Арианна опустила руки.

— Да, — ответила я. — Ты просила узнать, изменяет ли он. Я узнала. Не изменяет. Конец.

Арианна потрясенно таращилась на меня:

— И ты не расскажешь, что еще там было?

— Нет.

Поначалу она просто оторопела. Потом осмелела и уперлась руками в бока.

— Но я хочу знать, о чем он думает, — сказала она. — И очень странно, что ты не хочешь рассказать.

Мои глаза полыхнули гневом, и я решила отбросить сантименты:

— Знаешь, что на самом деле странно? Что ты попросила залезть к парню в дом и прочитать его дневник. Если хочешь узнать, что еще там было, вломись к нему в дом сама и прочитай!

— И… что такого? — огрызнулась Арианна. — Теперь ты на меня сердишься? Я же ничего не сделала!

— Нет, ты заставила меня забраться к нему домой, — ответила я. — Это была идиотская затея, и я зла на себя, что согласилась. Так что посторонись!

Такого резкого ответа она не ожидала. Она нервно огляделась и попятилась.

— Извини, — прошептала она, — только не кричи на меня.

— Слушай, — сказала я, — день выдался долгий. Я просто хочу скорее уехать. — Я открыла дверь машины и села.

Арианна стояла на парковке с огорченным и растерянным видом. Мне не хотелось, чтобы между нами оставалась эмоциональная недосказанность, поэтому я глубоко вздохнула и примирительным тоном произнесла: — Прости, что накричала на тебя. Я просто очень зла.

— Не понимаю, почему ты злишься, — произнесла она спустя секундную паузу.

— Я же сказала. — Я еле сдерживала раздражение. — Мы плохо поступили.

— А тебе не все равно? — спросила Арианна. — Ты же социопат.

Мои глаза метали молнии, ярость заклокотала внутри. Я тихо вздохнула и опустила голову, потом снова посмотрела на нее. Она стояла против солнца, лица было почти не разглядеть.

— Иди к черту, Арианна, — выпалила я.

У нее отвисла челюсть. Она потрясенно попятилась. Я захлопнула дверь, воткнула ключ в зажигание и уехала прочь.

Глава 16. Бездна

На следующий день я призналась в содеянном Дэвиду. Твердо решив выполнить свою часть уговора, я оставила брелок со статуей Свободы на столике у входа, чтобы, вернувшись домой, он его увидел. Честно говоря, я надеялась, что он его не заметит или заметит, проигнорирует и мы сможем жить дальше, притворившись, что ничего «неортодоксального» не произошло. Но мои надежды не оправдались.

— Это очень плохо, — заключил он, выслушав меня. Мы сидели напротив друг друга в гостиной. Он смотрел на меня так, будто мое признание отягощало его совесть, а не мою. — Серьезно, Патрик. Ты хоть понимаешь, что это плохо?

Чек-лист Клекли. Пункт шестой: «Неспособность испытывать угрызения совести и стыд».

— Ты вообще что-то чувствуешь? — напирал Дэвид.

— Не знаю, — ответила я. — Когда я дочитала дневник, что-то определенно изменилось. Обычно я чувствую себя совсем не так, когда делаю что-то плохое.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Я разозлилась на него. Он прекрасно знал, что я имела в виду. Мы сто раз об этом говорили. Так зачем он снова задает одни и те же вопросы, хотя ответ ему хорошо известен? Я выровняла взгляд и глубоко вздохнула, пытаясь не выдать раздражения.

— Как я уже говорила, — отрывисто, но спокойно произнесла я, — обычно в таких ситуациях я чувствую себя счастливой. Я испытываю облегчение. — Я попыталась проанализировать свои чувства после прочтения дневника Джейкоба. — В этот раз все было иначе, — продолжила я. — Чувство было, скорее, негативное… похожее на тяжесть. — Я добавила: — Я больше никогда так не поступлю.

Он вздохнул:

— Что ж, уже кое-что.

Несколько секунд мы сидели молча; никто не знал, что сказать. Потом он подошел и сел рядом со мной на диван. Коснулся моего затылка и ласково погладил.

— Послушай, — сказал он, — я тебя люблю. Я так сильно тебя люблю, что иногда кажется, будто сердце не выдержит. Ты как будто часть меня. И что бы ты ни сделала, это никогда не изменится.

Я кивнула, покусывая краешек нижней губы.

— Но мне просто… иногда трудно тебя понять. Как можно вломиться в чужой дом, читать чужой дневник… а потом есть со мной суши как ни в чем не бывало? Меня это очень тревожит. Почему ты вчера ничего не рассказала?

— Я же сейчас рассказываю. — Я пожала плечами и потеребила бахрому на диванной подушке. — И технически я не вламывалась в дом. У меня был ключ.

Дэвид сердито на меня посмотрел.

— Это уже другая история, — ответил он. — Одно дело — твой поступок. Но эта Арианна… Тоже мне подруга! Заставить тебя делать за нее грязную работу? Она ужасный человек.

Я внимательно на него посмотрела.

— Нет, — ответила я, — не думаю, что она ужасный человек. Она просто пошла на поводу у чувств.

— Большинство людей идут на поводу у чувств, дорогая, — заметил он.

— Да. Но есть люди, которые не умеют контролировать свои чувства. И такие люди представляют опасность. По крайней мере, для меня.

— Ясно, — он притянул меня к себе. — Тогда, может быть, тебе не стоит всем подряд рассказывать о своем… состоянии? — Его тон показался мне таким снисходительным, что я отпрянула.

— Хорошо, пап.

— Дурацкая шутка, — огрызнулся он.

В последнее время Дэвид начал прохладно относиться к моему отцу. Ему не нравилось, что я на него работаю; он хотел, чтобы я уволилась. Больше всего его напрягали поздние деловые встречи и концерты, куда я вынуждена была ходить по работе, обычно в компании мужчин из шоу-бизнеса. Недавно мне довелось ужинать с крайне неприятным типом, знаменитым продюсером; после этого ужина нам с Дэвидом обоим было сильно не по себе.

— Извини, — пробормотала я.

— Я вот что хочу сказать, — продолжил Дэвид. — По-моему, люди пользуются твоим диагнозом, и тебе это вредит. Они знают, что ты готова нарушать правила, можешь украсть, солгать, залезть в чужой дом и сделать бог знает что еще и тебе будет все равно… Всякие негодяи этим пользуются. У тебя есть суперсила, а они ее эксплуатируют.

— Я это так не воспринимаю, — ответила я.

— Потому что ты не негодяйка, — объяснил Дэвид. — Но поверь, в мире полно непорядочных людей. А ты… ты другая. И это привлекает тех, кто не может или не хочет нарушать правила. Они используют для этого тебя. — Он ждал, пока до меня дойдет, потом добавил: — Думаю, твой отец тоже иногда тебя использует. А Арианна… с ней вообще все ясно.

С этим было трудно поспорить.

— Ты прав насчет Арианны, — кивнула я. — Но я не думаю, что папа на такое способен.

Некоторое время мы сидели молча. Наконец Дэвид произнес: — В общем, мне кажется, тебе не стоит так открыто признаваться всем в своих чувствах. Или в их отсутствии. Тебе от этого нет никакой пользы. — Он выпрямился. — Вспомни свои исследования, — сказал он. — О чем ты мне тысячу раз говорила?

Я усмехнулась:

— Можно врать сколько угодно, если в конце концов планируешь сказать правду?

Он закатил глаза:

— Не все социопаты совершают преступления. Так зачем позволять собой пользоваться? — Он покачал головой. — У тебя есть выбор: ты можешь быть хорошим социопатом или плохим. Все зависит от тебя, Патрик. Тебе решать.

На следующей неделе я ворвалась в кабинет доктора Карлин.

— На прошлой неделе я кое-что сделала и… прошу: не говорите ничего, я знаю, что плохо поступила, и это больше не повторится! Но я руководствовалась другими причинами, в этот раз все было иначе.

Доктор Карлин выслушала мое признание: я рассказала, как несколько месяцев назад проникла в дом напротив. Потом я поведала ей о брелоке и нашем с Дэвидом уговоре и объяснила, что произошло накануне с дневником парня Арианны и как Дэвид на это отреагировал. Когда я договорила, доктор скептически на меня посмотрела: — Не поняла, чем этот случай отличается от всех остальных.

— Тем, что я сделала это по желанию! — воскликнула я. — Знаю, это было нелучшее решение, но важно, что я не испытывала неконтролируемой потребности. В случае с Арианной можно даже сказать, что я хотела помочь подруге.

Доктор Карлин вздохнула. Мое благородство явно не произвело на нее впечатления.

— Но ты все равно поступила плохо, Патрик, — сказала она.

Я кивнула:

— Да, я знаю. Но я вот что хочу сказать: в отсутствие компульсивной потребности — в отсутствие тревожной реакции на апатию, являющейся причиной антисоциального поведения, — врожденные психологические черты социопатов не всегда являются отрицательными, — пояснила я. — Я даже помню наш с доктором Слэк разговор на эту тему.

— Доктор Слэк — твой профессор психологии?

— Да, — ответила я. — Только начав изучать социопатию, я сразу поняла, что большинство социопатических характеристик — поведенческие. Ложь, воровство, склонность к манипуляциям, антисоциальные проявления… — все это касается поведения.

— И?..

— И это поведение со знаком минус, так? Оно «плохое», — я использовала воздушные кавычки. — Без оговорок плохое.

— Да.

— Но психологические черты социопатов не являются ни плохими, ни хорошими, — продолжила я. — Что плохого в апатии? Это состояние может толкнуть на дурные поступки или на хорошие. И если нам удастся нормализовать эти черты, если социопаты поймут, что эти состояния не «плохие» и не «неправильные», они не будут так переживать по этому поводу и перестанут испытывать потребность в антисоциальном поведении из-за апатии и прочего.

Доктор Карлин жестом велела мне продолжать.

— Вероятно, социопаты никогда не смогут изменить свою психологическую конституцию, но в их силах научиться менять поведение. Я поняла это, когда Дэвид сказал, что социопатия — моя суперсила. Уникальность социопатов в том, что они не интернализируют чувства, а мнение окружающих им безразлично. По себе сужу. Мне все равно, что обо мне думают другие.

— И Дэвид считает это суперсилой? — спросила доктор Карлин.

Я взволнованно наклонилась вперед:

— Ну, вы же не станете спорить, что это стратегическое преимущество. Сами посудите. Людьми управляют эмоции, иногда из-за этого возникают опасные ситуации. Взять хотя бы Арианну. Она вся на эмоциях, она безумно влюблена в своего парня, и что она сделала? Попросила меня вломиться в его дом! — Я закатила глаза. — Она утверждает, что любит Джейкоба больше всего на свете, при этом беспардонно нарушила его доверие… А всё из-за эмоций.

— Да, но эмоции не всегда толкают людей на дурные поступки, Патрик.

— Как и отсутствие эмоций! — воскликнула я. — Понимаете? То же самое, но наоборот! Нормальные люди срываются с катушек, когда эмоции зашкаливают. Социопаты срываются с катушек, когда отсутствие эмоций становится невыносимым. Поймите же, — продолжила я, — дело не в том, что с появлением Дэвида в моей жизни у меня образовалось море эмоций. То есть я его, конечно, люблю, это все замечательно, но… думаю, стресс ушел не из-за этого. Я не потому перестала испытывать тревогу, что ее заменила любовь. Я просто чувствую, что меня принимают такой, какая я есть. Дэвид не осуждает меня за то, что мне что-то безразлично; ему не кажется странным, что я веду себя тихо и не реагирую. Мне не надо постоянно оправдываться, почему я в апатии, поэтому сама апатия перестала причинять стресс.

Я сделала паузу, давая доктору возможность обдумать сказанное: — Принято считать, что отсутствие чувств — это «плохо», поэтому социопатов с малых лет приучают скрывать или подавлять апатию, иначе они рискуют прослыть монстрами. Эмоциональный вакуум провоцирует стресс и тревожность, которые, в свою очередь, толкают на деструктивное поведение. Запускается порочный круг. — Я помолчала и продолжила: — Но эту систему убеждений можно изменить, если помочь социопатам осознать, что присущие им черты не являются «плохими». Тогда на смену тревожной реакции придет принятие — и количество случаев антисоциального поведения уменьшится. — Я покачала головой. — Но это все в теории, естественно.

— Но разве это правильно — нормализовать антисоциальное поведение? — возразила доктор Карлин. — Это неэтично. Вот почему я попросила тебя перестать прибегать к твоим методам коррекции. Я хочу, чтобы мы нашли безопасные методы справляться с твоим состоянием.

— Я говорю не о нормализации поведения, — уточнила я, — а о нормализации психологических черт. Чем больше я себя понимаю, тем меньше меня беспокоит моя апатия. Соответственно, я не совершаю дурных поступков. Апатия же не является причиной социопатии. Это всего лишь симптом. Я точно это знаю, потому что по-прежнему ощущаю себя социопатом, хотя больше не совершаю противоправных действий. Почти.

— Теперь я запуталась, — сказала доктор Карлин.

— Хотя в последнее время я не испытываю компульсивной тяги к криминальным поступкам, — пояснила я, — я по-прежнему та же Патрик. Я не испытываю эмоций, как вы. Мне незнакомы вина и стыд.

— Значит, тебе не было стыдно, что ты прочитала дневник Джейкоба?

— Нет, я только пожалела, что позволила Арианне уговорить себя на это, ведь мне совсем не хотелось этого делать. Я позволила ей себя использовать. Потому и разозлилась. На себя, потому что поступила неправильно.

— Но ты и раньше поступала неправильно. Выбор всегда был за тобой.

— Нет. Ведь люди с компульсивным расстройством не по своему выбору считают предметы, или десять раз моют руки, или делают все то, что им кажется, они «должны» делать.

Я поняла, что она мне не верит.

— Именно это я пытаюсь вам объяснить! — продолжила настаивать я. — Антисоциальное поведение социопата в большинстве случаев компульсивно. Оно вызывается тревожной реакцией на внутреннее напряжение, потребностью избавиться от апатии. Так я это чувствую. Но в отсутствие тревоги у социопатов появляется выбор, — пояснила я. — Я пошла в дом напротив по собственному желанию, потому что хотела. Тревога не управляла моими действиями, поэтому опыт оказался таким приятным.

— Ясно. Хорошо, давай поговорим об этом подробнее, — сказала она.

Я покачала головой, пытаясь подобрать слова:

— Всю жизнь я думала, что хочу быть как все. Я хотела быть нормальной. Но теперь не хочу. Теперь мне нравится, что я равнодушна к мнению окружающих; я рада, что чувство вины не тяготит меня, как остальных. Если совсем начистоту, — сказала я, — иногда мне даже нравится апатия. Когда я ничего не чувствую… я будто погружаюсь на дно Большой голубой дыры.

Доктор Карлин растерянно моргнула:

— Какой дыры?

Я улыбнулась и ответила:

— Большой голубой дыры. Это геологическое образование в Белизе. Глубина дыры — несколько сотен футов; она окружена светло-голубой кристально чистой водой, но посередине, где океанское дно резко уходит вниз, вода черная. — Я посмотрела в окно. — Эта дыра — единственное, чего я всегда боялась, — призналась я. — В детстве я смотрела на нее на фотографии, и при одной лишь мысли о том, чтобы переплыть провал, мне всегда хотелось… — Я не договорила. На меня снизошел глубокий покой.

— Что тебе хотелось?

Я нахмурилась и посмотрела ей в глаза:

— Кому-нибудь навредить.

Она подняла бровь, дожидаясь, пока я продолжу.

— Моя апатия всегда казалась бездной, даже в детстве, когда я не осознавала, что со мной происходит. — Я опустила глаза и принялась рассеянно разглядывать узор на ковре. — Думаю, я ее боялась потому, что не знала, какие монстры обитают в той темноте.

— А сейчас?

Я пожала плечами.

— Сейчас я знаю всех монстров в лицо, — улыбнулась я. — И капитулирую перед ними.

В комнате стояла такая тишина, что было слышно тиканье часов. Послеобеденные тени прокрались в углы кабинета и окружили меня, как старые друзья. И вдруг меня осенило.

— Вот так должно быть, — тихо проговорила я. — Так должны чувствовать себя социопаты. Это и есть наша надежда. — Я начала расслабляться. — Вот я сижу здесь с вами сейчас и впервые с раннего детства себе нравлюсь. Я в мире с собой. Я наконец поняла, что мне в себе не нравилось: поступки. Мне не нравилось мое поведение.

Доктор Карлин кивнула.

— У тьмы есть и другая сторона. Все социопаты должны это понять. И это несправедливо, что они не могут этого сделать.

— Не понимаю, — сказала доктор, — почему не могут?

Я пожала плечами:

— Потому что некому объяснить. Потому что социопаты молчат, а говорят только лжесоциопаты. А книги о социопатии пишут идиоты с ложными сведениями, — пожаловалась я. — И как настоящим социопатам понять, что к чему?

— Ты же поняла, — заметила доктор Карлин.

— Мне просто повезло, — ответила я с саркастической усмешкой. — Я разобралась во всем этом, потому что мне посчастливилось найти несколько научных работ в библиотеке. — Я снова посмотрела в окно, откинувшись на диванные подушки. — Но есть люди, которым повезло меньше, — я всплеснула руками. — Где им искать психотерапевтов? А группы поддержки? А книги? — раздраженно перечисляла я.

Доктор Карлин выждала секунду и произнесла:

— Так напиши книгу. — Я посмотрела на нее как на ненормальную. — Я уже говорила, Патрик. Думаю, у тебя талант, ты можешь стать психологом. Ты бы поинтересовалась обучением в аспирантуре. — Она следила за моей реакцией. — И про книгу я серьезно. Тебе стоит попробовать.

Я оторопела:

— Да кто я такая, чтобы писать книгу?

— Ну, во-первых, ты высокоадаптированный социопат, — рассмеялась она.

— Точно, — ответила я. — Я социопат. И вы думаете, кто-то поверит написанному в моей книге?

— Другие социопаты поверят. Ты же сама сказала: ты их понимаешь. Знаешь, каково это — жить с таким расстройством. Твой взгляд уникален, ведь ты можешь проанализировать болезнь с личной и профессиональной точек зрения. Пускай у тебя нет ответов на все вопросы, но ты способна понять социопатов и помочь им, как помогла себе. — Я снова повернулась к окну, к уже знакомому виду на парк. — Социопатов считают импульсивными и неспособными на саморефлексию, — добавила она и покачала головой. — Но я вижу перед собой совсем другое. Также считается, что социопаты не способны любить, но ты умеешь, я сама видела. — Она наклонилась ко мне, чтобы привлечь мое внимание. — А еще говорят, что социопаты не способны на эмпатию.

Я повернулась и посмотрела ей в глаза.

— С эмпатией у меня не очень, — тихо произнесла я.

— Это тебе так кажется, — возразила она. — Я вижу, что ты сочувствуешь другим социопатам. — Она отклонилась в кресле и сложила руки на груди. — И кто лучше тебя напишет эту книгу?

Я посмотрела на часы:

— Смотрите, как время пролетело. — Я поднялась с дивана. — Мне пора.

Она улыбнулась и подняла руки в знак капитуляции.

— Просто подумай над моим предложением, — сказала она.

Глава 17. Орион

Через несколько недель мы с отцом сидели у него в кабинете и просматривали отчеты о расходах. Стояла нехарактерная для Лос-Анджелеса пасмурная погода, и, глядя в окна большого углового кабинета, я вспомнила наш с доктором Карлин разговор. Папа, прищурившись, смотрел на экран компьютера и пытался разобраться в таблице.

— Пап, а что скажешь, если я вернусь в университет? — спросила я.

Он растерялся.

— Хочу получить степень по психологии, — добавила я. — Мой психотерапевт сказала, что у меня способности.

— По-моему, это здорово, — ответил он. — Скажу больше: давно пора.

— Что давно пора?

— Найти дело по душе, — он наклонился ко мне. — А что думает Дэвид?

— Он будет рад, если я уйду с этой работы.

Отец внимательно на меня посмотрел:

— Он меня недолюбливает, да?

Я пожала плечами.

— Не в этом дело, — я решила не отвечать прямо. — Ему не нравится шоу-бизнес в целом.

— Проблема таких людей, как Дэвид, — заметил папа, — в том, что он все видит черно-белым. Не понимает, что мир состоит из оттенков серого.

Я заерзала на стуле. Мне не хотелось об этом говорить.

— Поэтому я его так люблю, — ответила я. — Мы друг друга уравновешиваем.

Папа ничего не ответил.

— В любом случае, — продолжила я, — мне полезно иметь структуру, понимаешь? Если я вернусь к учебе, у меня будут распорядок и цель.

— О, Дэвид любит распорядок, — поддразнил отец. — Он наверняка в восторге.

— Вообще-то, нет, — ответила я.

— Серьезно? Удивительно.

По правде говоря, я тоже была удивлена.

Вечером, после нашего разговора с доктором, мне не терпелось обо всем рассказать Дэвиду. Я очень удивилась, когда она предложила мне пойти в аспирантуру, и сначала сама не поняла, хочу этого или нет. Но по дороге домой убедилась, что мне это необходимо.

— Постой, давай-ка проясним, — проговорил он, после того как я все ему рассказала. Мы закончили ужинать; в гостиной тихо наигрывал Кит Джарретт.

— Хочешь сказать, что, пока ты ехала домой от доктора, ты решила поступать в аспирантуру и стать психологом?

Я улыбнулась:

— Угу.

— Как-то странно, — ответил он. — Обычно люди не решают пойти учиться вот так, вдруг.

— Я не обычный человек, — напомнила я ему.

— Точно, — рассмеялся он. — Просто я в последнее время много думал о будущем… о нашем будущем.

Поняв, что я не уловила его намека, он наклонился и прошептал:

— Я имею в виду детей.

— Детей? — ошеломленно воскликнула я. — Ты хочешь начать разговор о детях? Мы даже не женаты!

— Да, но поженимся когда-нибудь, рано или поздно, — он улыбнулся. — Правда ведь?

Я инстинктивно улыбнулась в ответ. Я-то знала, что хочу за него замуж, с того момента, как впервые его увидела. Для меня это было само собой разумеющимся: тут даже обсуждать было нечего.

— Правда, — согласилась я, — мы это знаем.

— Об этом я и говорю, — ответил он. — Мы хотим пожениться. Хотим завести детей. Это обоюдное желание. Возможно, решение продолжить образование сейчас… — это чересчур.

— Я так не считаю, — возразила я и нахмурилась: — По-моему, сейчас лучшее время вернуться в университет. До того как мы поженимся и заведем детей. Если оттягивать, потом будет сложнее.

Он встал и взял меня за руку.

— Пойдем со мной, — сказал он. Мы вышли через стеклянные двери в патио. — Видишь? — он указал на небо. — Три звезды выстроились в одну линию.

Я прищурилась и проследила за его пальцем:

— Кажется, вижу, да.

— Это созвездие Орион. Охотник. Защитник. Мама показала его мне, когда я был маленьким, — сказал он. — Она знала все древнегреческие мифы и созвездия, названные в честь героев. Орион был ее любимчиком.

Мне стало любопытно, куда он клонит.

— Интересно, — тихо ответила я, прибегнув к ответу, который использовала Кими на все случаи жизни.

Он отошел на шаг назад и взял меня за руки.

— Я ждал подходящего момента, чтобы тебе сказать, — он безуспешно пытался скрыть радость. — На прошлой неделе мне предложили работу.

— Серьезно? — обрадовалась я. — Где?

— В стартапе в Санта-Монике, — ответил он. — Им нужен соучредитель-айтишник. Финансирование есть. Денег куча.

— Дэвид! Это же так здорово! — Но он, кажется, нервничал. — Это же здорово, да?

— Думаю, да, — ответил он. — Поначалу будет трудно. Они хотят, чтобы я выстроил целую систему. Но когда мы ее наладим, все пойдет как по маслу.

Я в недоумении склонила голову набок.

— Патрик, — продолжил он, — я люблю тебя и хочу на тебе жениться. Хочу заботиться о тебе всегда. — Он притянул меня к себе. — Тебе необязательно идти учиться. Ты даже можешь больше не работать у отца. Можешь уволиться завтра, если хочешь.

Я покачала головой, раздумывая, что ему ответить.

— Но я не хочу увольняться, — наконец выпалила я и отодвинулась. — Дорогой, не пойми меня неправильно. Это здорово, что ты хочешь заботиться обо мне. Но это необязательно.

Он криво усмехнулся.

— Я знаю, что необязательно, — тихо ответил он. — Но я хочу. Хочу, чтобы ты была свободна. Не только от работы и счетов, а от всех проблем, с которыми тебе приходилось бороться всю жизнь. — Он покачал головой. — Подумай, как здорово будет жить нормально. Ты же всегда этого хотела. — Он поцеловал мою руку. — Мы всегда этого хотели.

Его бархатистые карие глаза смотрели тепло и ласково. Никто больше не смотрел на меня так: с сочувствием человека, знающего мои самые темные тайны. Дэвид не обманывался, он представлял, какие бури бушуют в моей голове. Он прекрасно отдавал себе отчет, что я способна на ужасные вещи. Мало того, он принимал меня, хотя знал, на что я способна. В тот момент я ощущала абсолютное принятие. Он будто взывал к моей душе и вслух говорил о том, что я лишь нашептывала себе, сколько себя помнила. Я тоже этого хотела, хотела больше, чем мы оба могли представить. Я жаждала этой свободы и нормальной жизни.

И я решила попробовать.

В течение нескольких месяцев я пыталась прогнать все мысли об учебе и своем расстройстве. Дэвид вышел на новую работу; я по-прежнему трудилась у отца. Хотя, должна признать, кое-что изменилось. Дэвид оказался прав, сказав, что поначалу будет тяжело. Почти с первого дня на новой работе он редко бывал дома. Задерживался в новом офисе допоздна, а иногда оставался там на все выходные. Его команда готовила запуск нового приложения. Наш образ жизни радикально изменился, и я оказалась к этому не готова. Но я пыталась не унывать. По крайней мере, поначалу.

В первые месяцы я играла роль заботливой партнерши. Когда он задерживался допоздна (то есть почти каждый день), ездила на другой конец города и привозила с собой домашнюю еду, чтобы мы могли вместе поужинать. Помалкивала, когда он собирался на работу в субботу утром. Пыталась не злиться, когда он звонил и в последний момент отменял планы на вечер. Держала при себе жалобы и мнения. Но время шло, и терпеть неудобства становилось все сложнее.

— Ты издеваешься? — взорвалась я однажды вечером, когда Дэвид позвонил и уже в третий раз за неделю сообщил, что не придет домой ужинать. — Опять?

— Прости, дорогая, — ответил он, — я уже шел домой, когда Сэм затащил меня на совещание.

Сэм был начальником и партнером Дэвида. Закомплексованный, неловкий в общении человек, напрочь лишенный индивидуальности, он вызывал у меня сильнейшую антипатию, которая усиливалась с каждым днем.

Я поставила на кухонный стол миску со взбитыми сливками, громко стукнув твердым дном.

— Я только что доделала десерт. Домашний лаймовый пирог. Специально ездила в центр за правильными лаймами. — Я раздраженно вздохнула и более мягким тоном произнесла: — Можешь просто сказать, что у нас были планы? Неужели нельзя отказаться? Хотя бы раз?

— Отказался бы, если бы мог, — ответил он, и я поняла, что он хочет скорее закончить разговор. — Но запуск приложения уже через неделю, Сэм паникует… Слушай, осталась всего неделя, — добавил он. — Потом все будет как раньше. Обещаю.

Дэвид не солгал: через неделю все действительно вернулось на круги своя. Все снова стало прекрасно. Он приходил домой в шесть, мы садились ужинать, смотрели новости и вели себя как всякая нормальная пара. Но эта «нормальность» долго не длилась. Уже через неделю ему снова пришлось работать без выходных, в этот раз готовить ежеквартальный апдейт, который надо было завершить к концу месяца. Вот что я ненавидела в этой работе: ей не было конца. Дэвид убивался, пытаясь закончить в срок один проект, и сразу начинал новый. С каждым новым проектом Сэм обещал, что это «в последний раз», но его обещания никогда не сбывались. Я пыталась поддерживать Дэвида, но через некоторое время начала злиться.

«Это полная фигня», — сказала я себе.

Я сидела дома одна после очередной отмены ужина в последний момент. За столом горели свечи, но жареный палтус остыл, а салат завял. Я взяла винный бокал Дэвида и осушила его содержимое. Затем пошла в гостиную, включила музыку на полную громкость и села на широкий подоконник. Глядя на дом напротив, пожалела, что его купили. Новые жильцы к тому же оказались параноиками и наставили везде камер.

Комнату заполнили гипнотические звуки джаза и блюза. Я прислонилась головой к стене и посмотрела на кухню, где на антикварной подставке для торта идеальной пирамидкой были разложены яблоки. Я вспомнила фильм «На пляже», в котором героиня Барбары Херши, Хилари, бросает карьеру адвоката и обустраивает уютное гнездышко для мужа, успешного бизнесмена. Однажды утром он уходит на работу и спрашивает, как она планирует провести день. «Пойду куплю гаечный ключ», — отвечает она. Подумав, муж отвечает: «Отлично!» Хилари вяло улыбается. В столовой, где разворачивается эта сцена, рядом с кофейником стоит тарелка яблок. Она берет одно яблоко, ставит себе на голову и смотрит прямо перед собой пустым взглядом. Муж уходит на работу.

Прищурившись, я разглядывала свою пирамиду. Потом встала с подоконника и пошла на кухню, взяла спелое яблоко сорта «Гренни Смит» и оперлась о кухонный островок. Откусив кусочек яблока, поставила его себе на голову.

— Может, мне тоже купить гаечный ключ? — пробормотала я. — А что, хорошая идея. В моем стиле.

Мне вдруг захотелось пойти и прямо сейчас купить этот ключ. Я даже знала, какое ему найти применение. Например, попортить Сэму машину: я знала, как она выглядела, он всегда парковался рядом с Дэвидом.

Но что-то мне подсказывало, что героиня Херши пошла покупать ключ не потому, что решила совершить антисоциальный поступок. Она пошла за ключом, потому что ей было больше нечем заняться. А я рассердилась, что у меня вдруг обнаружилось с ней что-то общее. Уверяя меня, что хочет, чтобы у нас была нормальная жизнь, Дэвид говорил искренне, но, похоже, у нас с ним были разные представления о нормальной жизни. Он работал круглые сутки для достижения целей. Так почему мне нельзя делать то же самое?

Я пыталась с ним это обсуждать, но его мысли всегда были заняты работой. «Подходящего времени» для разговора никак не находилось. А когда я поднимала эту тему, он раздражался.

— На фига ты это сделала?

Через несколько дней я пришла к нему в офис с обедом и как бы невзначай упомянула, что только что целый час разговаривала с сотрудниками кафедры психологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

— Не разговаривай со мной так.

— Прости, — он извинился и сменил тон на более спокойный: — Я просто в стрессе и не понимаю: зачем ты туда позвонила?

— Хотела узнать, работает ли у них доктор Слэк, — продолжила я, пытаясь восстановить нить беседы. — И знаешь что? Она все еще там.

Дэвид ни капли не обрадовался:

— И что?

— А то, что я могла бы зайти и расспросить ее про аспирантуру. Калифорнийский университет не единственный в городе. Если я пойду учиться, то могла бы подать заявки в несколько мест, чтобы были варианты…

— Варианты чего? — в недоумении спросил Дэвид. Во мне заклокотал гнев.

— Прекрати, — огрызнулась я.

— Что прекратить?

— Прекрати задавать вопросы, на которые знаешь ответы. — Теперь я разозлилась на него всерьез. — Ты постоянно так делаешь, и меня это бесит.

— Потому что то, что ты говоришь, не имеет смысла! — он едва не кричал.

— Не имеет смысла для тебя, Дэвид. Похоже, единственное, что имеет смысл для тебя, — чтобы я сидела дома и изображала счастливую женушку, пока ты пропадаешь на работе!

Он оторопел:

— Думаешь, я этого хочу?

— А разве нет? Ты хочешь, чтобы я ушла с работы. И явно не хочешь, чтобы я вернулась в университет…

— Потому что я пытаюсь тебя защитить! — прервал меня Дэвид.

Теперь настала моя очередь удивляться.

— Защитить? — наконец выговорила я. — От чего?

Он помолчал и ответил:

— Я знаю, чем ты занималась в колледже, ты сама мне рассказывала.

— Да брось, — раздосадованно выпалила я, — тогда я была другим человеком.

— Знаю, — ответил он. — Но все равно мне было неприятно слушать, как ты угоняла машины и залезала в чужие дома, пока я жил за три тысячи миль. А теперь я здесь и могу о тебе позаботиться. — Он помолчал и добавил: — Ты же для этого оставляешь брелок?

Мои глаза округлились; до меня дошло, что он с самого начала все понял неправильно.

— О нет, Дэвид, нет, — поспешила объяснить я. — Я оставляю брелок потому, что хочу, чтобы мы были близки. Хочу, чтобы ты знал, что я делала, хочу честно тебе обо всем рассказывать, как и обещала. Но я не нуждаюсь в «защите».

Он не смотрел на меня.

— Эй, — тихо проговорила я, обошла стол и встала рядом с ним, — я серьезно. Я твой партнер, а не сумасшедшая, за которой нужен присмотр. — Я обхватила его лицо ладонями и заглянула ему в глаза. — Серьезно. Ты не отвечаешь за мои поступки, и я не хочу, чтобы ты так считал. Извини, если я заставила тебя так думать.

— Нет, это ты извини. Просто настроение дурацкое, — признался он и уставился на плоские мониторы на столе. — Сэм мне весь мозг вынес со своей новой программой, я должен ее доделать. — Он вздохнул и произнес: — Я поддержу тебя, если решишь вернуться в университет. Даже не сомневайся. — Он улыбнулся своей неотразимой кривоватой улыбкой. — Только, пожалуйста, давай поговорим об этом позже, вечером?

Я нахмурилась:

— Ты же сказал, что весь вечер будешь здесь.

— Да, черт, точно. Извини, — он пожал плечами. — Тогда завтра вечером или в выходные.

— Конечно, — тихо ответила я.

Зазвонил телефон, он подошел. Я поцеловала его в макушку и несколько секунд смущенно стояла рядом, потом взяла сумку и ушла.

Час спустя я сидела за рулем своей машины и ехала домой. Мысли смешались в спутанный клубок. Близился вечер, худшее время в Лос-Анджелесе с точки зрения пробок. Я медленно продвигалась в ряду машин, думала о нашем разговоре и пыталась понять, почему перспектива моего возвращения в университет так пугает Дэвида. Отчасти я его понимала.

«Он прав, это безумие, — рассуждала я. — Я даже никогда не училась хорошо!»

И вместе с тем разве не я годами полностью самостоятельно выискивала информацию о социопатии и психологии? Психологическая аспирантура казалась естественным продолжением этой работы. Это будет сложно, но не невозможно. В глубине души я знала, что у меня получится.

Я пересекла трассу 405, выехала из Брентвуда и решила съехать с шоссе. Я направлялась в Вествуд и размышляла. На Хилгард-авеню остановилась на красном сигнале светофора и откинула голову на подголовник, погрузившись в ностальгию. Я хорошо знала этот перекресток, он был знаком мне лучше любого другого в городе. Ведь это был мой первый адрес в Лос-Анджелесе. Я посмотрела туда, где стояло мое старое общежитие. С тех пор многое изменилось. Казалось, даже улица стала шире. В кампусе возвели много новых зданий. Но кое-что осталось прежним.

Крепче вцепившись в руль, я внезапно вырулила с бульвара Сансет на свою старую улицу. Вдоль северной части кампуса шла каменная стена, на ней сияли золотые буквы: UCLA. Широкая улица была пуста и выглядела приветливо, и меня вдруг охватило чувство свободы. Примерно через сто ярдов от главной улицы ответвлялся переулок, который я хорошо помнила. Я резко свернула на узкую дорогу и заехала на крытую парковку — ближайшую к кафедре психологии.

«Полчаса», — напомнила я себе и заняла парковочное место. Кафедра закрывалась через полчаса. Я как раз успею поговорить с доктором Слэк.

Я вышла из машины и расслабилась под дуновением вечернего ветерка. Посмотрела на небо и инстинктивно поискала созвездие Орион. Улыбнулась. Я знала, что поступаю правильно: мое решение изменит всю мою жизнь. Я зашагала к зданию кафедры, мысленно составляя план.

«Я получу степень доктора философии, — решила я. — Моей специальностью будет социопатия».

Пускай мое решение было импульсивным, но траектория моего будущего была ясна. И я уже шагнула в него одной ногой.