Я — социопатка. Путешествие от внутренней тьмы к свету

Глава 18. Бунт

Полтора года спустя я стояла в гостиной старого коттеджа на Малхолланд-драйв. В крыше зияла дыра, сквозь которую виднелся бледный контур полумесяца, сиявшего на ясном калифорнийском небе.

Дом находился недалеко от кампуса частного университета в Западном Лос-Анджелесе, где я недавно начала обучение на втором курсе аспирантуры. В те дни у меня почти не оставалось свободного времени и уж точно некогда было шляться по чужим домам. Я взвалила на себя полную учебную нагрузку, продолжая работать музыкальным менеджером; день был занят с утра до вечера, и на мои «неортодоксальные» поступки времени не хватало. Но в тот вечер я сделала исключение. И я была не одна.

Рядом стояла моя новая подруга и любимая клиентка Эверли. Она была солисткой группы, с которой мы недавно заключили контракт. Плодовитый автор песен, талантливая вокалистка, чей стиль представлял собой нечто среднее между Мэззи Стар и Кортни Лав; недавно она выпустила демо, за которое теперь билось сразу несколько крупных рекорд-лейблов. Мы занимались подготовкой к ее живому концерту, проводили вместе много времени, и в кои-то веки я радовалась чужому обществу.

Дэвид по-прежнему пропадал на работе. Его стартап превратился в успешную компанию, они с Сэмом планировали выпустить акции в публичную продажу. Больше года Дэвид работал почти круглые сутки, готовясь к первичному размещению акций. Этот шаг должен был гарантированно упрочить его финансовое будущее и предоставить ему карьерную свободу.

В профессиональном плане мы уже не работали, чтобы сводить концы с концами: мы добились настоящего процветания. Но это дорого нам обошлось. Учеба и работа сделали нас кораблями, бесцельно плывущими в океане пассивной агрессии. Мы почти не проводили время вместе, а когда это случалось, бесконечно пререкались. Дэвид прожил со мной много лет, но так до конца и не смирился, что девушка его мечты — социопатка. Он не понимал, что диагноз «социопатия» не делал меня плохим или хорошим человеком, что это всего лишь тип личности, а качества социопата являются частью моей психологической конституции. Я начала подозревать, что он не так уж безусловно меня принимает. Он считал мою социопатию чем-то вроде последовательности решений и без проблем закрывал глаза на мои «плохие» решения, если те были ему на руку.

Я заметила, что он мгновенно переходил к осуждению социопатического поведения, которое ему не нравилось. Вместе с тем он использовал некоторые аспекты моей личности, если это служило его интересам. Например, он не возражал, когда я исподтишка наказывала тех, кто его обидел. Он мог залезть со мной в пустой дом и заняться сексом. У меня возникало чувство, будто я могу быть социопатом только с его позволения, и это лицемерие меня бесило. В обществе я постоянно сталкивалась с лицемерием по отношению к себе подобным.

После разговора с доктором Карлин я постоянно думала, что посторонние воспринимают мои черты исключительно в негативном свете. Это казалось мне очень ограниченным. Безусловно, ряд социопатических черт можно было использовать в разрушительных целях. Но, как и любым другим чертам, им также можно было найти конструктивное применение. Например, моя сниженная способность чувствовать позволяла мне принимать более прагматичные решения по сравнению, скажем, с Дэвидом, который страдал от излишка эмоций и стремился всем угодить. Я же не видела в этом необходимости, так как не испытывала чувства вины.

Чем больше я изучала психологию, тем сильнее убеждалась, что предназначение вины — подавлять личность, а не дарить свободу. Мне казалось, что люди позволяли угрызениям совести себя терзать, чтобы не понадобилось думать самостоятельно. Хотя исследований социопатии проводилось мало, пагубные последствия стыда и вины на психику были довольно хорошо изучены. Негативные аспекты вины и стыда перевешивали позитивные и могли быть эмоциональными (низкая самооценка, повышенная склонность к тревожности и депрессии) и физическими (повышенная активность симпатической нервной системы). Моя новая подруга была со мной согласна.

Эверли прекрасно знала о побочных эффектах вины. Хотя она была солисткой перспективной рок-группы, и ее успеху мешала чувствительность к мнению окружающих и всепоглощающее стремление быть для всех «хорошей». Для меня это было удивительно. Эверли объективно была хорошим человеком, даже замечательным. Вместе с тем она постоянно боролась с раскаянием. Они с Дэвидом во многом походили друг на друга. Очень добрые люди, способные на любовь и сочувствие, в избытке обладающие щедростью и в совершенстве владеющие языком эмоций — тем, чего мне больше всего не хватало, — они умели налаживать контакт с людьми и общаться посредством чувств. Оба были очень умны и талантливы. Но им ужасно мешала почти компульсивная необходимость сверяться с моральным компасом. Эверли была поражена, что я никогда не испытывала ничего подобного.

— Ты хоть понимаешь, какая это редкость? — однажды спросила она. — Большинство людей всю жизнь пытаются избавиться от вины и стыда. Я такая, — призналась она. — А ты… ты как сказочный единорог.

После такой одобрительной оценки моих социопатических черт у меня возникло чувство, что Эверли меня принимает. Дэвид в последнее время был одержим попытками заставить меня выражать эмоции и испытывать хотя бы тень стыда и вины, но Эверли приняла меня такой, какая я есть. В результате мне тоже стало легче принять себя.

— Мне как будто по дружбе передался от тебя иммунитет к вине, — сказала она, оглядывая заброшенную гостиную. — Серьезно, думаешь, я раньше вломилась бы в чужой дом? Да ни за что. Я так не могу. Но когда ты рядом — могу. — И она добавила: — Мне нравится быть твоей соучастницей.

Я улыбнулась и повернулась к старинному роялю, стоявшему в углу полуразрушенной гостиной. Дерево пострадало от стихии, покрылось слоем сухих листьев и пятнами влаги, но в остальном инструмент на удивление хорошо сохранился. Я села на скамью и нажала на клавиши. Рояль был даже не расстроен. Я повернулась к Эверли: та бродила по первому этажу.

— Нравится? — спросила я. — Я бы его купила.

— А он продается? — спросила она.

— Пока нет, — отвечала я, — но скоро будет.

— По-моему, тут просто волшебно. — Эверли шагнула вперед и осторожно оглядела гору хлама на полу. — Как ты его нашла?

— О, я еще много лет назад на него глаз положила, — ответила я. — Помнишь, я тебе рассказывала про дом, где жили старик со старушкой, которые все время возились в саду?

Она удивленно повернулась ко мне:

— Так это тот самый дом?

— Да! — восторженно закивала я. — Круто, да?

— Да. — Она рассмеялась и огляделась. — Крутая развалюха.

Она была права. Дом действительно превратился в развалины. Помимо огромной дыры в крыше, в нем также были разбиты окна, в которых проросли лианы, а кухня выглядела так, будто с 1940-х годов в ней ничего не менялось. Электричеством хозяева, похоже, не пользовались уже давно.

— А как ты узнала, что дом продается?

Я выяснила это несколько дней назад. Я уже несколько недель и даже месяцев не видела старушку со стариком в саду. Решила навести справки и узнала, что с ними случилось.

— Старика сбила машина. Он ехал на велосипеде в торговый центр за водой.

У Эверли отвисла челюсть.

— Так, значит, он мертв?

— О нет, — заверила я ее. — Они оба живы. Его просто отвезли в больницу. Но когда полиция пришла сообщить жене о случившемся… — я замолчала и огляделась по сторонам, — выяснилось, что они жили в таких условиях. — Я обвела рукой хлам и запустение. — Видимо, их переселили в другое место.

Эверли помрачнела:

— Как грустно.

Я пожала плечами:

— Зато теперь у них есть электричество и водопровод. Город продает дом от их имени. Это называется попечительством или как-то так.

Эверли снова огляделась. На ее лице отобразилось сочувствие.

— Вот это да, — сказала она, — можешь представить, как они здесь жили? В таких условиях?

— А мне даже нравится, — ответила я, подошла к парадной лестнице напротив рояля и села на крошащиеся ступени.

— Еще бы, — смеясь произнесла она.

— Дом, конечно, старый, тут нужен капитальный ремонт, — продолжила я, — зато какая у него крутая атмосфера! Напоминает дом мисс Хэвишем.

— Из «Больших надежд»? — Эверли с сомнением взглянула на меня. — Разрушенный старый особняк, который превратился в руины, когда жених мисс Хэвишем не явился на свадьбу?

Я бросила на нее самодовольный взгляд:

— Да. Эстелла сделала бы там ремонт, если бы Пип заявил, что хочет жить в Вестсайде. — Эверли понимающе кивнула.

Мы с Дэвидом уже несколько месяцев вели один и тот же спор. Он решил, что нам больше не стоит жить в Колдуотере и надо переехать в новый дом, поближе к его работе. Я нехотя согласилась, хотя любила свой дом и не горела желанием переезжать. Тем более из-за его работы. Но когда коттедж на Малхолланд-драйв выставили на продажу, я изменила свое мнение. Теперь затея с переездом казалась настоящим захватывающим приключением.

Эверли улыбнулась, подошла ко мне и облокотилась о рояль.

— Вот поэтому ты мне и нравишься, — сказала она. — Такой дом мог понравиться только тебе. И только тебе хватит смелости его купить, — она поморщилась и огляделась: — Я бы испугалась. Вспомнила бы фильм «Прорва», — добавила она. Я тоже думала об этом фильме с Томом Хэнксом[12].

— Но в фильме они отремонтировали дом, и получился шедевр, — напомнила я.

— Вот и я о том же, — отвечала Эверли. — Ты не ведаешь страха и не сомневаешься в успехе.

— Ну что тут сказать? У социопатов свои преимущества.

— Кстати, о преимуществах, — Эверли сменила тему. — Мне бы одолжить немного твоего бесстрашия перед сегодняшним концертом.

Эверли и ее группа договорились о еженедельном резидентстве в легендарном клубе «Рокси», и этот концерт был первым из многих. Я решила подстегнуть ажиотаж, вызванный их демозаписью, и позвала на выступление представителей крупных рекорд-лейблов.

Завибрировал телефон — Дэвид прислал сообщение: «Удачи сегодня, дорогая. Жду встречи!»

Я улыбнулась. Дэвиду не нравилось, что я продолжала работать у отца, и я была ему очень благодарна, что он решил поддержать меня и прийти на концерт.

«Спасибо, милый. Я так рада!»

— Это Дэвид? — спросила Эверли. — Он же сегодня придет?

— Конечно, — ответила я и убрала телефон. — Только поедет прямо с работы.

Она покачала головой.

— Никогда не видела, чтобы кто-то столько работал, как твой парень, — произнесла она. — Серьезно, если бы Бен проводил так много времени на работе, я бы заявилась к нему в офис, как Гленн Клоуз в «Роковом влечении»[13].

Бен, парень Эверли, тоже играл в ее группе. Он также являлся ее самоназванным «бизнес-менеджером». Он казался безобидным, но кое-что в нем меня раздражало. Например, мне не нравилось, как он подшучивал над ней, часто в присутствии своих «друзей» — компании постоянно сменявших друг друга людей, мечтавших о карьере в шоу-бизнесе. Он всячески сопротивлялся моим попыткам представить Эверли как независимую артистку и не обращал на нее внимания, если это не касалось группы.

Я закатила глаза при мысли, что кому-то может быть дело до местонахождения Бена, но Эверли истолковала это как неодобрение.

— Не осуждай меня! — рассмеялась она. — Ты же знаешь, какая я ревнивая. Хотела бы я быть похожей на тебя. — Она обхватила меня за шею. — Мой игривый маленький котенок!

— Прекрати. — Я попыталась вырваться. Эверли знала, что я терпеть не могу объятий.

— Но я тоже могу тебя кое-чему научить, — сказала она, — любви и ласке! — Она громко чмокнула меня в щеку. — У нас симметричный симбиоз! — воскликнула она. — Если сложить нас обеих, получится идеальный человек.

Я со смехом вырвалась из ее тисков.

— Хватит с меня на сегодня твоих уроков. — Я посмотрела на часы. — А вообще нам пора. Саундчек через полчаса.

— Точно! — Ее голубые глаза засияли. — Зададим жару!

Вечером я сидела в гримерке «Рокси» и просматривала список гостей. Как ни странно, роль музыкального менеджера идеально мне подходила, хотя по природе я была необщительной. На концертах Эверли я никогда не стояла без дела; у людей не было возможности подойти ко мне и начать длинный разговор. За исключением краткого общения с гостями из музыкального бизнеса, которых я сама пригласила, я постоянно была занята и не смотрела по сторонам. На самом деле на концертах Эверли мне некогда было даже выпить. Лишь примерно за двадцать минут после начала концерта я сбегала наверх, падала на диван и умудрялась немного поспать до начала.

Тем вечером в тесной гримерке было полно народу. Я отложила список и откинула голову на подлокотник дивана. Веки отяжелели от мягкого гула приглушенных голосов.

— Эй, — меня пихнул Тони. Я открыла глаза и улыбнулась. Тони был гастрольным менеджером группы, мне нравились его чувство юмора и располагающая улыбка. — Собираешься проспать все выступление?

— Еще чего, — лукаво проговорила Эверли и подмигнула мне. — Патрик просто любит прятаться.

— Тогда покойся с миром.

Дверь в гримерку распахнулась. На пороге возник неприятный коротышка.

— А вот и я! Можно начинать шоу, — провозгласил он. Это был Дейл, один из приятелей Бена «по бизнесу». Хотя по какому бизнесу, оставалось загадкой. Это был настоящий слизняк, ходячее и говорящее воплощение всех лос-анджелесских клише. Я его не выносила.

— Простите за опоздание, — сказал он и многозначительно почесал нос. — Битый час искал парковочное место. В итоге пришлось бросить машину аж в Уэзерли.

— В Уэзерли? — воскликнул Бен. — Но там парковка только для жильцов. Тебя оштрафуют!

— Патрик, — жалобно проскулил он с таким видом, будто это я виновата в отсутствии парковочных мест, — можешь выдать Дейлу пропуск на бесплатную парковку?

— Конечно. — Я встала с дивана. — Давай ключи, я все устрою. Что у тебя за машина?

Дейл бросил на меня самодовольный взгляд и наклонил голову. На нем была кепка с блестящей металлической эмблемой в виде буквы Z. Он указал на нее и вскинул брови, ожидая моей реакции. Я покачала головой, показывая, что не узнала символа.

— Что это такое? Я без понятия.

— Z, — изумленно ответил Дейл. — «Ниссан Z», ты чего?

— Боже, просто дай Патрик ключи, — вздохнула Эверли. — Хочешь, чтобы тебя оштрафовали?

Дейл ухмыльнулся, полез в карман и достал ключи. Брелок тоже был с большой серебристой буквой Z, и он потряс им у меня перед носом, как фокусник с дешевой ярмарки. С трудом удерживаясь от смеха, я спокойно потянулась за ключами, но он отдернул руку.

— Еще чего, куколка, — он кинул ключи на кофейный столик, — я никому не позволяю трогать свою машину. Но я не откажусь от угощения. — И он посмотрел на меня.

Эверли отшатнулась.

— Дейл, — сказала она, забыв о любезностях, — Патрик не официантка.

Дейл понял, что перегнул палку, выставил перед собой руки и округлил глаза в притворном сожалении:

— О боже! Мне очень жаль!

— Подумаешь, — рявкнул Бен и пробурчал: — А какой еще от нее толк?

— Я вообще-то не против угостить его, — ответила я, обращаясь к Эверли. Я не лукавила. Я была готова сделать что угодно, лишь бы уйти из комнаты.

В кармане завибрировал телефон.

— Вот и Дэвид звонит, — сказала я, посмотрев на экран. — Он, наверно, уже здесь. Пойду схожу за ним.

— И принеси чего-нибудь для Дейла! — крикнул мне в спину Бен.

Я спустилась по лестнице для персонала и направилась к входу в клуб. Телефон в кармане продолжал вибрировать.

— Уже спускаюсь, — ответила я. Я слышала голос Дэвида, но за ревом толпы было невозможно разобрать ни слова. — Все, я выхожу.

Я вышла на улицу и оглядела море лиц, но его нигде не было. «Странно», — подумала я, посмотрела на экран и увидела сообщение: «Застрял на работе. Умоляю, дорогая, прости! Обещаю загладить вину! Веди себя хорошо».

Я резко втянула воздух. Ничего нового, так было много раз. За последние месяцы такие сообщения стали обычным делом. Но почему-то именно в этот вечер это вывело меня из себя. Побелевшими от злости пальцами я сжала в руке телефон. Развернулась на каблуках и пошла обратно.

После концерта я заглянула в гримерку, чтобы поздравить Эверли.

— Ты была великолепна, — сказала я.

Эверли улыбалась, ее лицо разрумянилось от адреналина.

— Хочется отпраздновать! — воскликнула она и схватила меня за руку: — Поехали к Дориану.

Дориан тоже играл в группе и жил в доме на утесе, совсем рядом с клубом — можно было дойти пешком. Обычно после выступлений я с удовольствием ходила к нему с ребятами, но сегодня мне хотелось только одного — скорее поехать домой. Я покачала головой и посмотрела себе под ноги, пытаясь скрыть разочарование.

— Я лучше пойду, — пробормотала я.

Эверли расстроенно на меня посмотрела, считывая мое состояние своим проницательным взглядом:

— Он не пришел, да?

— Да ничего, — безжизненно ответила я.

Она покачала головой.

— Плохо, — сказала она. — Знаешь, я очень люблю Дэвида, но… сегодня он не должен был тебя подводить. И в другие дни — тоже. Это неправильно. — Она взяла меня за руку. — Пойдем, — взмолилась она, — выпьем вина, искупаемся под звездным небом.

У Дориана был бескрайний бассейн. Подумав о нем, я улыбнулась.

— Ладно, зайду на минутку, — согласилась я.

Эверли просияла.

— Ура! — воскликнула она. — Поезжай за нами с Тони. Я только быстро переоденусь. — Она поцеловала меня в щеку и скрылась в ванной комнате. — Дейл уехал с Беном. И ключи забыл.

Я закатила глаза и повернулась к пресловутым ключам от «Ниссана Z», которые так и валялись на кофейном столике. В углу гримерки было распахнуто окно, ветра Санта-Ана врывались в него с силой средневекового войска. Я подошла к окну и просунула голову в узкий проем, бросила взгляд на переулок, где бушевал ветер. В благоговении воззрилась на холмы над моллом «Сансет-Плаза». Ветер невидимой силой сметал все на своем пути. Он стих так же быстро, как налетел, будто остановившись перевести дыхание. Я прислонила голову к оконной раме и растворилась в мимолетном покое. Я знала, что ветер вернется в любую секунду. Как затишье между двумя волнами, его отсутствие было лишь временным. Я подождала, и вскоре щеку ужалил порыв холодного ветра. Я высунула руку за окно и заметила, что температура немного упала. Настала осень.

— Ведьмина погода, — с улыбкой проговорила я.

Внизу что-то блеснуло. Я пригляделась и увидела в луже отражение луны. Склонила голову и подумала: «Как странно смотреть на луну сверху вниз». И это была не просто луна, а месяц, похожий на улыбку Чеширского Кота, — тот самый, что я видела вчера через прореху в крыше. Я вспомнила сообщение Дэвида и помрачнела. Он написал: «Веди себя хорошо». Какого черта это вообще значит? С какой стати он указывает мне, как себя вести? Почему ему можно нарушать обещания, а мне — нельзя? Почему ему можно каждый вечер задерживаться на работе допоздна? Почему я должна пожертвовать своим домом и переехать, куда ему удобно, а не наоборот? Почему я должна стараться «вести себя хорошо»?

На улице взвыл ветер. Я с завистью посмотрела на хаос, который оставляла после себя невидимая сила, и в голове зародился план, а в груди забурлило предвкушение. Я бросила взгляд на ключи. Серебряный брелок в виде буквы Z, по-прежнему раздражавший меня своей броскостью, таил в себе безграничные возможности, прежде всего возможность устроить бунт против Дэвида и получить столь необходимую дозу забытья.

— Эверли, — позвала я, — я заеду в автокафе. Взять тебе что-нибудь?

Эверли задумалась.

— Двойной чизбургер, две картошки, шоколадный коктейль, — крикнула она из ванной.

— Увидимся у Дориана, — ответила я.

Путь до машины занял всего минуту. Вращая ключи в ладони, я остановилась в начале улицы, под уклоном поднимающейся к холму, и посмотрела наверх. Я не знала, как выглядит «Ниссан Z». Я нажала на кнопку и подождала, пока машина откликнется.

— Очень приятно, — прошептала я.

Под одобрительный свист ветра я подошла к спортивной машине и открыла дверь. Села на водительское кресло и расслабилась, откинув голову на подголовник. В этой машине, как и во многих до нее, я чувствовала себя как в барокамере. Только в этот раз я не боролась с апатией, а с радостью ее приветствовала.

Ощущение было странное. Сидя там, я не чувствовала себя в безопасности. Я заигрывала с опасностью и собиралась совершить незаконный и рискованный поступок.

«Неблагоразумие, неспособность учиться на опыте», — вспомнила я. Восьмой пункт чек-листа Клекли. Все сходилось. Но мне было все равно.

Этот угон отличался от остальных. Свобода ощущалась иначе: я выросла, стала умнее, мои горизонты расширились, границы расступились. Моя свобода эволюционировала: теперь я совершала этот поступок потому, что понимала себя и следовала своим инстинктам, а не пыталась стать «более нормальной» для других. Метод остался тем же, но в этот раз я не пыталась успокоиться или унять чрезмерное внутреннее напряжение. Я делала это даже не потому, что хотела нарушить правила. У меня была вполне конкретная причина: бунт.

Несмотря на восхитительный конфетно-букетный период, наши отношения с Дэвидом начали меня угнетать. Я любила его всем сердцем, но он излишне давил на меня. Я чувствовала себя обязанной соответствовать его идеалам и ожиданиям, и это меня злило. Это была не просто злость, а хорошо знакомая мне безудержная ярость, острое копье, выкованное еще в моем детстве, шрамов от которого я пыталась не замечать всю взрослую жизнь.

С тех пор как Дэвид приехал в Лос-Анджелес, я старательно пыталась себя сдерживать. Я контролировала себя и была хорошей девочкой — такой, какой он хотел меня видеть. И меня это устраивало. Но сейчас я чувствовала себя на порядок лучше.

— Веди себя хорошо, — фыркнула я и вставила ключ в зажигание: — Вот еще!

Я переключила передачу и нажала на газ. Разогналась на подъеме, с наслаждением слушая пение двигателя. Я знала, что сказал бы Дэвид, если бы знал, что я задумала: «Ты можешь остановиться».

Но в этом и была проблема. Потому что сейчас, со свистом рассекая воздух по улицам Лос-Анджелеса, я чувствовала себя совсем иначе, чем раньше, когда угоняла машины. Дэвид был прав. Я могла остановиться.

Могла, но не хотела.

Глава 19. Анонимка

Прошло несколько недель. Я сидела на работе и увидела на экране новое электронное письмо. Вот что в нем говорилось:

Я прищурилась и посмотрела на экран. Письмо было без подписи, но я, кажется, знала, кто его прислал. Джинни Крузи. Мать Оливера, талантливого певца и автора песен, нашего клиента. В музыкальном бизнесе Джинни заслужила репутацию чокнутой. Я была менеджером ее сына и знала об этом не понаслышке. Эта женщина считала, что ей все должны.

Джинни полагала, что успех Оливера — ее личная заслуга и стричь купоны должна она. Как и большинство мам-менеджеров, которых я встречала, Джинни отличалась ненасытной жадностью до денег, которые заработала не она. Одного отпрыска в шоу-бизнесе ей оказалось недостаточно. Поэтому недавно она начала продвигать своего младшего сына, Лиама. Увы, Лиам даже близко не мог сравниться по таланту со старшим братом, но Джинни не унималась и умоляла отца подписать с Лиамом контракт и «сделать его звездой».

Отец, надо отдать ему должное, сделал все возможное: нанял учителей по вокалу и гитаре, стилистов и пиарщиков. В общем, помог, чем смог. Но Лиам никак не становился звездой. Он был симпатичным парнем с довольно неплохими вокальными данными, но проблема заключалась в отсутствии мотивации. Он просто не хотел быть певцом. Несколько месяцев ему отказывали все рекорд-лейблы, и наконец папа был вынужден сообщить неприятные новости.

— Мне очень жаль, — сказал он Лиаму и его матери, — мы все перепробовали, но ничего не получается. Пусть Лиам попробует еще раз через пару лет.

Несмотря на позитивный тон, папа ясно дал понять: Лиам недотягивал до брата, и ему не суждено было стать звездой, по крайней мере в обозримом будущем. Они с Лиамом пожали друг другу руки и разошлись. Тут-то Джинни Крузи и сорвалась с катушек.

Через пару дней нам начали поступать звонки с угрозами. Джинни звонила в офис в любое время дня и ночи и в ярости заявляла о своих правах. Всегда просила позвать отца, но, когда его не звали, перенаправляла свою агрессию на меня.

— Послушай-ка, детка, — сказала она однажды. — Ты мне должна! Я бросила работу, чтобы заниматься карьерой Лиама. Поэтому передай папочке, что он должен выплатить мне аванс из его аванса!

Я разговаривала с ней со спокойным безразличием.

— Обязательно передам, — успокаивающе отвечала я, — как только он вернется, в ту же секунду вам перезвонит. — Я вешала трубку и тут же забывала о нашем разговоре.

Через пару недель такого общения Джинни смекнула, что ее тактика ни к чему не ведет. Она повысила ставки и начала заявляться в офис собственной персоной. Поначалу ее визиты были неприятными, но не представляли угрозы. Но постепенно они стали все больше нас напрягать. Она приходила несколько раз в неделю, нападала на администратора и требовала, чтобы ее «принимали всерьез».

Все кончилось тем, что она заявилась в офис, размахивая бейсбольной битой, и папа решил, что с него хватит. Оповестил адвокатов, те позвонили Джинни, пригрозили судом, и больше мы о ней не слышали. До нынешнего дня.

Я перечитала письмо, представляя, как Джинни стучит по клавишам. Клянусь, я даже почувствовала ее зловонное дыхание. Я ничуть не сомневалась, что это ее рук дело, но решила на всякий случай проконсультироваться с профессионалом.

Я позвонила Энтони Паченти, сокращенно Тони, частному детективу, который иногда помогал отцу. Тони имел репутацию «детектива знаменитостей» и славился своими деликатными, хоть и не всегда законными методами. Через пару недель он перезвонил; я тут же поехала к нему в офис.

— Ты была права, это Крузи, — сказал он. — Письмо отправлено с компа в ближайшем к ее дому офисе «Федекс». — Он протянул мне черно-белое фото: на нем Джинни сидела, склонившись над клавиатурой. — Говоришь, вчера пришла еще одна анонимка?

Я кивнула. Поскольку я не ответила на ее первое письмо, Джинни продолжила их присылать, всякий раз добавляя больше конкретики и наращивая тон угроз.

— Ага, — ответила я, достала ноутбук и открыла почту. — В 20:06.

Тони кивнул.

— Значит, мы застали ее с поличным. Глянь на айпишник, — он указал на окошко на экране моего ноута и достал блокнот с записанными цифрами. — А вот айпишник того компа. — Цифры совпадали. — Теперь на время посмотри, — добавил он. — Фотография сделана в 19:30. Она дописала письмо и отправила его в 20:06.

Я вгляделась в снимок. Было видно, что Джинни в отчаянии, и я улыбнулась.

— Спасибо, Тони, — сказала я и посмотрела на него: — Ты очень помог.

Джинни жила в маленьком обшарпанном таунхаусе, в одном из многочисленных сонных пригородов Лос-Анджелеса. Я начала наведываться туда вскоре после нашего с Тони разговора. Как и первые визиты Джинни к нам в офис, поначалу эти поездки были безобидными. В первый раз я даже не вышла из машины, лишь сидела около ее дома и чувствовала удовлетворение и знакомое ощущение безмятежности оттого, что нахожусь так близко, а она об этом даже не догадывается. Во многом это напоминало мои детские приключения, когда я вылезала в окно своей комнаты и следила за соседями, выполнявшими свои ежевечерние ритуалы. Но Джинни не была моей соседкой, а я — невинным наблюдателем. В этот раз все было иначе. У дома Джинни я испытывала странное желание, тягу совершить что-то нехорошее. Мне совсем не хотелось противиться этой тяге: мне нравилось это чувство.

Почти месяц я просто следила за ее домом. Дэвид работал над очередным проектом и неделями задерживался в офисе до полуночи и больше, а мне оставалось коротать дома невыносимо скучные вечера, чего я, естественно, не делала, а пользовалась возможностью улизнуть из дома незамеченной. Я пыталась не перегибать палку. Вроде как пыталась. Но желание было слишком сильным, и в конце концов я не смогла ему противостоять. Я начала потихоньку подбираться все ближе к Джинни; думаю, это было неизбежно.

Однажды я припарковалась на гостевой стоянке и, срезав путь по лужайке, пошла к ее дому. Квартал нуждался в благоустройстве, фонари перегорели. Почти невидимая в темноте, я шла по узкому тротуару к дому Джинни. Провела рукой по деревянному заборчику вокруг ее двора, остановилась и заглянула в щель между досок. Во дворе никого не было; свет шел только от окна в гостиной.

Я подтянулась, перелезла через забор и неуклюже приземлилась на траву. По всему фасаду дома шли раздвижные стеклянные двери, сквозь которые можно было наблюдать за происходящим в доме, как на телеэкране. Джинни, видимо, считала, что в ее дворе никого нет, и не закрывала дешевые жалюзи, висевшие по обе стороны дверей. Она вела себя так, будто никто за ней не наблюдал. А зря, ведь за ней наблюдала я. И время подгадала идеально.

В тот момент в моей жизни не все шло гладко. Вдобавок к шантажу мой парень почти со мной не разговаривал. Дэвид не обрадовался, когда я рассказала про угон «Ниссана Z», и после этого я задумалась, стоит ли продолжать ему во всем признаваться.

— Ты угнала машину? — Дэвид не поверил своим ушам. — Зачем?

На следующий день после концерта мы сидели в гостиной и обсуждали мой последний проступок. Дэвид сердито расхаживал по комнате. Маленькая статуя Свободы свисала с его пальцев и раскачивалась, как метроном. Я не сводила с нее глаз: вот бы она нас загипнотизировала — и мы просто уснули.

Я пожала плечами:

— Захотелось.

Его глаза гневно полыхнули:

— Но ты же знала, что так нельзя!

— Да, знала. Но мне было все равно. Ты что, не понимаешь? Чтобы поступить правильно и следовать правилам, я должна захотеть! А что я получаю взамен, когда следую правилам? Ничего. Ничегошеньки я не получаю!

Я думала об этом с тех пор, как Эверли назвала нашу дружбу «симметричным симбиозом». Она переняла от меня кое-какие «темные» черты, а я от нее — «светлые». В результате произошло психологическое «опыление», которое пошло на пользу нам обеим. Мы поддерживали друг друга. Получалось, что наши с Эверли отношения были гармоничными, мы в равной степени отдавали и получали, чего нельзя было сказать о нас с Дэвидом.

— Что это значит? — огрызнулся он.

— Думаю, ты не отдаешь себе отчета, как часто обращаешься ко мне за советом. Как часто не имеешь ничего против моего социопатического поведения, если тебя это устраивает, — ответила я. — И я тоже ничего не имею против! Я рада, что ты исследуешь свою темную сторону. Мне нравится делиться с тобой самым сокровенным. Но ты не делаешь того же для меня. С тех пор как ты переехал сюда, я лезла из кожи вон, чтобы быть хорошим партнером. Я пыталась тебя понять. А ты мало того, что не поддерживаешь меня, так еще и подрываешь мою самооценку и смеешь говорить, чтобы я «вела себя хорошо»!

— Я не угоняю машин, Патрик.

— Я тоже не угоняла. До вчерашнего вечера. И сделала это из чувства противоречия, потому что мне захотелось устроить бунт — против тебя. Я знала, что ты разозлишься, что мы поссоримся и начнем выяснять отношения.

— Хочешь сказать, это я виноват?

Я сжала кулаки и закрыла глаза. Стеклянные двери были открыты и выходили во двор, из соседской трубы доносился запах дров. Боже, как мне хотелось зажечь огонь в камине, поставить джаз и сесть с бокалом вина. Забраться на подоконник в моем панорамном окне и спокойно ждать возвращения Дэвида. Вместо этого я ощущала себя в ловушке в своем доме и сражалась с желанием как следует вмазать своему бойфренду.

— Нет, — мне удалось выровнять голос, — но мне кажется, баланс в наших отношениях нарушен. — Я указала на брелок со статуей Свободы, который он по-прежнему держал в руках. — И кстати, я считаю, что нам не стоит больше пользоваться этой штукой.

Он инстинктивно сжал брелок:

— Что? Почему?

— Потому что это тупо! — выпалила я. — С какой стати я должна обо всем тебе рассказывать? Ты мой парень, а не исповедник. — Я потянулась и взяла его за руки. — Ты мой любимый человек, — сказала я, — и я хочу, чтобы ты принимал меня такой, какая я есть, так же как я принимаю тебя. Хочу, чтобы мы были партнерами. Равноправными партнерами.

Он растерялся, но я видела, что он пытался меня понять.

— Я тоже этого хочу, — ответил он.

И мы договорились, что будем поддерживать друг друга, работать над общением. Но на деле ничего не изменилось. Мало того, Дэвид как будто с усиленным рвением ушел в работу. Любые попытки привлечь его в мой мир встречали непонимание, а то и гнев. Я знала, что отчасти сама в этом виновата. Жить с таким человеком, как я, было очень непросто. Но мне казалось, что Дэвид этим пользовался. Раз я социопатка, значит, ему можно не брать на себя ответственность за свое поведение. Он маскировал свои изъяны моими, и я ничего не могла с этим поделать. Я будто взошла на гильотину и ждала, когда упадет нож.

Между нами висело постоянное напряжение, и мне было негде от него скрыться. Мой дом, единственное прибежище, которое когда-либо у меня было, стал моим самым нелюбимым местом на свете. Повсюду меня преследовали напоминания о более счастливых временах. Везде были фотографии и приметы «нормальной» жизни, ускользавшей у меня из рук. Теперь мой дом меня раздражал и вызывал клаустрофобию. Поэтому я переключила внимание на Джинни. Наблюдение за ее крошечным мирком стало идеальной разрядкой для моего растущего беспокойства. Я рассуждала так: «Если Дэвид больше меня не принимает, значит, я не должна играть по его правилам. Я могу быть собой и открыться всем своим проявлениям». В какой-то степени я чувствовала себя сбежавшим из зоопарка тигром. Я не испытывала голода, но с удовольствием снова вышла на охоту. Джинни охотилась на меня, а я — на нее.

В последние недели Джинни дошла до отчаяния, пытаясь выманить у меня деньги. Поначалу она атаковала меня письмами. Я не отвечала, и тогда она начала звонить с угрозами. И день и ночь экран моего телефона вспыхивал, и на нем отображалась надпись «Звонок с незнакомого номера». Она оставляла голосовые сообщения, настоящий бред сумасшедшего с недвусмысленными угрозами расправы. Ее звонки стали для меня истинным даром бездны, самой питательной подкормкой для моего теневого «я». Ее невменяемые угрозы могли напугать кого угодно, но она недооценила степень моего безразличия. Каждой анонимкой, каждым звонком с «неизвестного» номера она провоцировала лавину социопатических реакций. Сильнее всего меня задевали ее попытки представить моего отца бесчестным человеком. Я не знала, как мне с этим быть.

С одной стороны, я была в курсе о его вполне заслуженной репутации бабника. Но меня это никогда не волновало. Возможно, зря, учитывая, как пострадала мама от его привычки заглядываться на других женщин. Однако отцу, как и многим мужчинам аналогичного темперамента, удавалось нормализовать свое поведение. «Я десперадо[14], детка, — любил говорить он. — Как в песне поется».

Но даже я вынуждена была признать, что с его маленьким «хобби» что-то было не так. Я чувствовала это на уровне смутного подозрения, будто не хватало одной детали головоломки. Так, однажды мы ужинали в ресторане, и в туалете ко мне подошла женщина, решив, что мы на свидании, и предупредила меня, чтобы я была осторожнее. А один раз я убиралась на чердаке и нашла стопку фотографий отца в окружении десятка молодых женщин, полностью или частично раздетых.

Вот что не давало мне покоя в анонимке Джинни. Как всякая хорошая мошенница, она предоставила частично верную информацию, рассчитывая, что ей поверят. Например, я знала, что отец частенько задерживался в офисе допоздна. А фотографии, которые описала Джинни, соответствовали найденным на чердаке. Проблема заключалась в том, что я не могла определить, является ли такое поведение плохим. Джинни не обвиняла моего отца в уголовном преступлении; ее единственной претензией к нему было то, что он не сделал ее «звездой». Упомянутые снимки могли опозорить его, но позор не тюрьма. Так какая разница, как он там «развлекался» после окончания рабочего дня?

Я оказалась в затруднительном положении. Я прекрасно понимала, что могу ошибиться, пытаясь рассудить, какое поведение является «плохим», а какое — «хорошим». Доктор Карлин подтвердила это на одной из наших первых встреч.

— У тебя так называемая низкая терпимость к патологии, — сказала она.

Я спросила, что это значит, а она объяснила:

— Это то же самое, что высокий болевой порог к страху. Люди и обстоятельства, которые другим кажутся опасными или проблемными, не вызывают у тебя никаких опасений. Твое восприятие нарушено: потенциально опасные ситуации кажутся тебе безопасными. У социопатов так бывает. — Я вспомнила мужчину с котятами.

Как же понять, что происходит? Являются ли папины отношения с женщинами проблемным поведением? Возможно ли, что моя «низкая терпимость к патологии» ослепила меня и я не замечала поведения, которое другие считали опасным и проблемным?

Я была в растерянности, а главное, мне не с кем было посоветоваться. Дэвид ясно заявил о своих чувствах. Отцу, естественно, я рассказать не могла. Эверли была моей клиенткой, обсуждать с ней подобные ситуации было неэтично. Я не могла поговорить об этом даже с доктором Карлин, так как знала, что та не одобрит моей слежки за Джинни. Ведь это будет означать, что я нарушила договор.

«Вот почему я еще много лет назад предлагала тебе выработать здоровые методы коррекции! — наверняка сказала бы она. — Чтобы ты была готова, когда разрушительные импульсы вновь дадут о себе знать. По любой причине». И она была бы права. Мало того, она могла заявить в полицию. Так поступил бы любой разумный человек. Но я не хотела вмешивать в это дело полицию… и кого бы то ни было.

Если бы я обнародовала угрозы Джинни, то лишилась бы возможности баловать свое теневое «я», а я не готова была отказаться от такого удовольствия. Зачем сдавать Джинни властям, когда я сама могла с ней разобраться? Я сама такая же чокнутая. Грех не воспользоваться таким преимуществом.

В один из будних вечеров я стояла на заднем дворе дома Джинни и следила за ней через окно. Я была в прекрасном настроении, по крайней мере по моим меркам. Приехала Харлоу, мы с ней и Эверли провели почти весь день в заброшенном доме на Малхолланд-драйв, где я могла хотя бы ненадолго забыть о своих проблемах с Дэвидом.

Я не планировала ехать к Джинни: решила в последний момент. Отвезла Харлоу к отцу после ужина, возвращалась в пустой дом — Дэвид опять задерживался на работе — и по пути поняла: я не хочу туда ехать.

Впервые за долгое время я ощущала себя совершенно расслабленной. Мне хотелось хулиганить; надоело унывать. Я решила, что поездка к Джинни станет идеальным окончанием дня. Свернула на трассу и направилась в пригороды. Тени на ее дворе приняли меня в свои объятия, как теплая ванна. В вечернем воздухе витала прохлада; я стояла под деревом в углу, спрятавшись за толстым стволом, а Джинни мерила шагами гостиную. Она явно была на взводе.

«Не зря я сюда приехала», — подумала я. Наблюдать за Джинни в дурном настроении было особенно приятно. Мне нравилось смотреть, как она бесится. Я хотела, чтобы она чувствовала себя несчастной, хотя причиной ее несчастий являлась не я. Но примерно через полчаса мне стало скучно. Я собралась уходить, и тут телефон завибрировал. Я взглянула на экран.

Неизвестный номер.

Невероятно. Я посмотрела на дом. Джинни стояла у окна спальни и прижимала к уху телефон. Я зажала рот рукой, пытаясь унять волнение.

— Алло, — тихо проговорила я с южным акцентом, чтобы Джинни меня не узнала.

Я иногда начинала разговаривать с акцентом, чтобы позлить Джинни. Та всегда бесилась, услышав новый голос, в том числе и сегодня. Я улыбнулась, увидев, что она растерялась и посмотрела на телефон, чтобы удостовериться, не ошиблась ли номером.

— Алло? — с вызовом повторила я.

— Ах, — ответила Джинни спустя секунду, — это Харлоу?

При упоминании имени сестры я побледнела.

— Слышала, ты в городе, — продолжила она. — Можешь передать сообщение старшей сестре? — Ее голос был злобным и скрипучим. — Передай, что пора платить по счетам. Иначе я доберусь до тебя и порежу, Харлоу. Даже если придется прилететь во Флориду.

Я отключилась. Услышав гудок, Джинни самодовольно взглянула на трубку и повесила ее на место. А я окаменела всем телом и внезапно вспомнила то, о чем давно забыла.

У бабушки с дедушкой были ферма в Миссисипи и конюшня с лошадьми. Мы с Харлоу любили бывать на конюшне и ходили туда всякий раз, когда приезжали к ним. Почти все лошади там были смирные и объезженные, кататься на них было легко. Все, кроме одной — Шарлотты, гигантской вороной кобылы с жестоким нравом и спутанной гривой, свисавшей почти до земли. Шарлотта славилась своей непредсказуемостью и своенравием, и, когда мы приезжали, ее всегда запирали в конюшне. Но я никогда не забуду звук, который она издавала в знак протеста против своего заключения. Все начиналось с одного резкого удара в стенку загона, когда она видела, что других лошадей выводят на луг. «БУМ».

«Шарлотта! — кричал дед. — Не начинай!» Он смотрел на нас с сестрой и шептал: «Не обращайте на нее внимания». Но это было невозможно. Шарлотта снова стучала, и стук становился все сильнее и обретал определенный ритм. Стены конюшни сотрясались от мощи ее копыт: «БУМ. БУМ. БУМ».

Помню, я смотрела на эту лошадь, в ее безразличные черные глаза, сверлившие меня, пока она изъявляла свою волю: «БУМ. БУМ. БУМ». Я видела лишь ее верхнюю половину, ее круп не двигался. Казалось, ее мощные удары, которые она продолжала упрямо и методично наносить, никак не затрагивали верхнюю часть ее корпуса.

По-прежнему сжимая в руке телефон, я поняла, что внутри меня сейчас происходит то же самое. Поначалу стук копыт казался почти незаметным: годы дисциплины, самообладания, психотерапии и надежды не прошли бесследно, пробиться сквозь них было не так-то просто. Но постепенно он нарастал: «БУМ. БУМ. БУМ. БУМ».

Брякнули вертикальные жалюзи — и я очнулась от забытья. Джинни вышла в патио покурить. Она уже делала это раньше. Джинни курила как паровоз и часто выходила во двор во время моих визитов, стояла с рассеянным видом, будто испытывая когнитивный диссонанс, а я наблюдала за ней с близкого расстояния. Обычно мне нравилось наше одностороннее взаимодействие. Я чувствовала себя невидимкой и испытывала особенный восторг, когда она смотрела прямо в мою сторону, даже не подозревая, что я была там. Но в тот вечер что-то изменилось. По ее лицу я поняла, что она больше не волнуется. Она казалась почти счастливой, и я знала почему.

«Потому что ты угрожала моей сестре, — подумала я. — По крайней мере, ты так считаешь, чертова стерва».

Джинни затушила сигарету в цветочном вазоне, а потом сделала то, чего никогда раньше не совершала: вышла во двор. Она начала бесцельно бродить по газону и с каждым шагом приближалась к дереву, под которым стояла я и, затаившись, наблюдала за ней. К моей засаде.

Джинни расхаживала всего в паре шагов в блаженном неведении, а внутри меня тем временем разыгрывалась настоящая битва между способностью к самоконтролю и зовом тьмы. Ситуация была крайне рискованной, но это лишь усиливало мое удовольствие от происходящего. Боже, как мне все это нравилось! Ощущение силы, власти, невидимости, капитуляции перед неизбежным — все слилось в едином порыве. «Она даже не поймет, что случилось», — с улыбкой подумала я.

Все мышцы в моем теле приготовились к броску. Я обдумывала возможные варианты. Нас разделял всего ярд или около того; мне надо было лишь сделать шаг. Еще один шаг — и моя темная сторона одержит верх. Один шаг — и мне даже не надо будет выходить из тени, чтобы тьма проявила себя в полную силу. Я с нетерпением ждала эйфории, освобождения.

Джинни не шевелилась. Похоже, она решила стоять там вечно. Но наконец она подняла ногу и шагнула к моему дереву. Я медленно вдохнула и приготовилась сделать шаг. В этот момент хлопнула входная дверь. Мы с Джинни повернулись и посмотрели на дом.

— Кто это? — выкрикнула она.

Никто не ответил. Мы стояли неподвижно и смотрели на двери гостиной. На пороге возник парнишка.

— Мам, привет, — сказал Лиам. Он стоял в дверях. Джинни вернулась в патио.

— Как фильм? — спросила она.

Он пожал плечами:

— Дурацкий.

Джинни обняла его.

— Проголодался? — спросила она и поцеловала его в щеку. — Хочешь, закажем пиццу?

Лиам улыбнулся:

— С дополнительным сыром?

Джинни кивнула:

— Да.

Она обняла его за плечи, и они зашли в дом. Я наблюдала за ними, и с каждым их шагом моя темная сторона все дальше отступала в тени. На миг я застыла. В голове бушевала буря, но я замерла как вкопанная, не в силах оторваться от разворачивающейся сцены: мать с сыном включают телевизор и накрывают кофейный столик к позднему ужину.

Контраст меня ошеломил. Я могла бы стоять так весь вечер. Но потом Джинни сделала кое-что еще, чего раньше никогда не предпринимала. Она повернулась лицом ко двору, потянула за шнур и закрыла жалюзи. А я, как зритель, оставшийся в зале после сеанса, неловко топталась в углу двора и смотрела на вертикальные шторки, медленно сдвигавшиеся к центру и погружавшие дом во мрак.

Глава 20. Пыль в глаза

Думаю, можно было со всей уверенностью заявить: дела шли из рук вон плохо. Моя личная жизнь превратилась в катастрофу. Мы с Дэвидом практически не разговаривали. В свободное время я занималась мутными делишками и всерьез начала подумывать, не лечь ли в психбольницу.

Мы с доктором Карлин не виделись несколько недель. Между учебой, работой и частыми вылазками к Джинни я не успевала даже толком поесть, не говоря уже о том, чтобы тащиться на другой конец города на сеанс психотерапии. Впрочем, это было неважно, так как мое социопатическое поведение в последнее время обострилось, и решение держаться подальше от доктора Карлин обосновывалось не столько логистикой, сколько чувством самосохранения. То, чем я занималась на досуге, подпадало под принцип Тарасофф; следовательно, мой психотерапевт перестала быть для меня подходящим доверенным лицом.

Я осталась одна.

Пальцы порхали над клавиатурой. Звонко стучали клавиши. Наутро после очередной вылазки к Джинни я сидела за столом и, вместо того чтобы работать, гуглила современные психиатрические клиники. Мое вчерашнее поведение не на шутку меня встревожило. То, что начиналось как безвредная социопатическая «игра», похоже, превратилось в нечто, совсем не поддающееся моему контролю. Меня пугала скорость, с которой мои намерения изменились — от управляемого антисоциального поведения до почти звериной злости. При свете дня стало ясно: мне нужна серьезная профессиональная помощь. И я была готова пойти на что угодно, лишь бы ее получить.

«Анорексия, — прочитала я, — биполярное расстройство, депрессия». Я изучила список заболеваний, которые лечили в престижном санатории в Северной Калифорнии. Листая перечень дальше, я нахмурилась. «Шизоаффективное расстройство, шизофрения, синдром социальной тревожности, синдром Туретта».

— Блин, — буркнула я, разозлившись, что в перечне не было социопатии, как и в словарях.

Я вычеркнула очередное название клиники в распечатанной таблице. Тридцать третье по счету. Я уже несколько часов искала, куда обратиться за профессиональной помощью, но так ничего и не нашла. Ни одна психиатрическая клиника не предлагала в перечне своих услуг лечение социопатии. Кому я только не звонила, никто не мог даже посоветовать, куда обратиться. Одна женщина объяснила, что социопатия — «клинически устаревший диагноз». «Сейчас на пике популярности шизофрения», — добавила она, что, впрочем, никак мне не помогло.

— Вы слышите голоса? — спросила она. Я ответила «нет», даже не задумавшись над ее вопросом.

Пункт два в чек-листе Клекли: «Отсутствие бреда и прочих признаков иррационального мышления». В отличие от шизофреников, социопаты не страдают симптомами психоза. Они умеют мыслить логически и верят, что способны контролировать свое антисоциальное поведение. Иными словами, социопаты совершают насилие по собственному желанию, а не по приказу таинственных голосов в голове.

— Патрик, — раздался трескучий голос моей ассистентки по внутренней связи, — тебя папа зовет.

Я глубоко вздохнула и встала из-за стола.

«Может, притвориться шизофреничкой?» — подумала я, шагая по коридору. Ведь я слышала голоса. Например, свой собственный. Он нашептывал мне, что я должна расправиться с Джинни Крузи.

— Привет, — сказал отец, когда я вошла к нему в кабинет. — Надо проверить демку «Хадсон».

Поп-группа «Хадсон», которую мы представляли, записала демо в студии звукозаписи в Голливуде, и мы уже несколько недель не могли дождаться ее готовности. Сейчас звукорежиссеры вносили последние штрихи.

Все мои мысли были о том, как сойти за шизофреничку, поэтому я не расслышала, что он сказал.

— Патрик, — одернул он меня, — ты меня слушаешь?

— Да, — ответила я, — извини, пап, просто задумалась. Так запись готова?

— Нет! — огрызнулся он. — Но она нужна мне уже давно! На следующей неделе встреча с тремя лейблами. Так что тебе придется гонять в эту студию каждый божий день и капать им на мозги, чтобы скорее закончили.

Ехать до студии было недалеко. Я помахала администратору в лобби и двинулась по длинному коридору в поисках команды, работавшей с «Хадсон». Я с детства любила студии звукозаписи. Папа часто брал меня с собой на работу. В студиях всегда было холодно, темно и звучала музыка; они напоминали музыкальные пещеры, где на каждом шагу таились сокровища.

Через пару минут я заметила знакомого продюсера. Он стоял на пороге студии ко мне лицом и разговаривал с кем-то, кого я не видела.

— Привет, Патрик, — сказал он, когда я подошла. — Ты зачем приехала?

— Привет, Нил, — с улыбкой ответила я. — Не видел Билла? — Билл был главным продюсером. — Я пытаюсь выяснить, что с нашей демкой.

Из студии выглянул другой мужчина. На его плече висела акустическая гитара на толстом ремне, и я его сразу же узнала, хотя он оказался выше, чем я думала.

— Привет, — сказал он.

— О, простите, — выпалил Нил. — Вы знакомы?

Гитарист покачал головой, потом уверенно вышел в коридор и протянул мне руку. Я рассмеялась. Было странно знакомиться с человеком, которого знал весь мир. Я так и не привыкла к подобным абсурдным ситуациям. Хотя я выросла среди музыкантов и почти всю свою взрослую жизнь проработала в непосредственной близости от знаменитостей, сам ритуал знакомства всегда меня забавлял. Можно подумать, я не знала, как зовут стоящего передо мной человека. Я решила поделиться с ним своими соображениями.

— Надо же, никогда об этом не думал, — усмехнулся он. — А вы притворитесь, что я — это не я, — с лукавым блеском в глазах произнес он, вытянул другую руку и проговорил: — Меня зовут Макс. Макс Магус.

— Мило, — подыграла ему я, — как злодей из фильмов про Бэтмена и немножко актер из порно.

— Ваша очередь, — сказал он.

— Я Патрик, — ответила я. Он одобрительно кивнул.

— Скажите, Патрик, вы знаете тут хорошие рестораны?

— Да, — кивнула я.

— Пообедаете со мной?

Я покачала головой. Его самонадеянность одновременно и произвела на меня впечатление, и оттолкнула.

— Спасибо за приглашение, — с улыбкой ответила я, — но мой парень не одобряет, когда я обедаю с незнакомыми мужчинами.

— Как ненавязчиво вы упомянули своего парня, — невозмутимо ответил он. — Слыхал, Нил? Как изящно она сообщила мне, что у нее есть парень. Но вы зря отказались, — добавил он, — у меня тоже кое-кто есть.

— Очень за нее рада, — рассмеялась я.

— Так, может, все-таки пообедаем? Теперь вы знаете, что я к вам не подкатываю, мои намерения чисты. К тому же я умираю с голоду, а Нил отказывается составить мне компанию.

— Я свожу твой альбом, — пробурчал Нил. Макс отмахнулся.

— Не могу, — ответила я, — я тоже на работе. Мне нужно найти демку.

— Майк! — вдруг воскликнул Макс.

В дверях появился еще один человек:

— В чем дело, босс?

— Нам нужно найти демку, — Макс выжидающе посмотрел на меня.

Я с притворным раздражением вздохнула.

— Группа «Хадсон», — ответила я и виновато улыбнулась Майку: — Продюсер Билл Гросс.

Майк взял телефон:

— Секунду. Позвоню звукорежиссеру.

— Теперь не отвертитесь, — сказал Макс.

— Но мне надо в офис, — возразила я.

— И мне, — сказал он.

— Ладно, если хотите, можете поехать со мной и подождать, пока я отнесу запись. Рядом с офисом есть классное местечко, «Смоук Хаус», — наконец уступила я.

Когда я пришла в «Смоук Хаус», Макс уже ждал меня там. Он сидел в кабинке в форме полумесяца.

— Долго вы пропадали, — сказал он.

На самом деле я чуть не передумала идти. Я не привыкла обедать с первыми встречными. Я вообще не обедала с людьми, раз на то пошло. Но, после того как я все утро искала психиатрические лечебницы, спонтанный обед с незнакомым, хоть и знаменитым человеком казался приятным времяпрепровождением. «По крайней мере, это поможет мне отвлечься», — решила я. К тому же обстановка в «Смоук Хаус» способствовала расслаблению. Темные деревянные панели, закрытые кабинки с высокими перегородками — здесь мне всегда казалось, что мир и мои проблемы пусть временно, но исчезают. Стоило мне сесть, как Макс спросил: — Как вы нашли это место?

— Это один из старейших ресторанов Лос-Анджелеса, — ответила я, — и мой любимый, не считая «Джар». И «Джеймс Бич». И «Эль Койот». И «Джорджо Бальди». Я могу долго перечислять.

— Кажется, вы любите вкусно поесть, — сказал он. — Если бы вы могли пойти в любой ресторан мира прямо сейчас, куда бы вы пошли?

— В «Пер Се», — не раздумывая ответила я, — в Нью-Йорке. Я никогда там не была, но он стоит первым в моем списке кулинарных желаний.

— Значит, у вас хороший вкус, — Макс отвесил мне скромный комплимент.

Я улыбнулась и прислонилась к теплой, обитой кожей перегородке, разглядывая своего собеседника. Чувство юмора у него было отменное. Казалось, я разговариваю со старым другом, который легко заводит беседу на любые темы и не тратит времени на бессмысленную светскую болтовню.

Официант принес напитки, и вдруг Макс спросил:

— Вам никогда не кажется, что вы сошли с ума? — Его вопрос на миг выбил меня из колеи, и у меня возникло подозрение, что в этом весь смысл, будто он пытался меня смутить. Я тоже, бывало, прибегала к этой тактике. Я улыбнулась, приятно удивившись, и ответила: — Да, кажется.

Он понизил голос и чуть наклонился вперед.

— Да нет же, я имею в виду по-настоящему. Вот, например, сейчас я кажусь себе совершенно здравомыслящим человеком. Но потом вспомню что-то, что сделал или сказал пару месяцев назад, и понимаю: только ненормальный был на это способен. А тогда это казалось совершенно логичным.

— Вы боитесь ложного чувства адекватности, — объяснила я.

— Именно, — он поразился, что я сразу его поняла.

— Вам кажется, что вы не в состоянии разобраться, какое поведение считается нормальным, а какое — нет.

— Боже, — он провел рукой по своим густым темным волосам. — Да!

— У меня так бывает, — призналась я. — Скажу больше: утром я гуглила психиатрические лечебницы, хочу лечь по собственному желанию.

С каким наслаждением я в этом призналась! Было так приятно говорить правду. Меня не волновало, как отреагирует Макс. Терять мне было нечего, я решила просто быть собой. Бог знает, сколько продлится эта свобода: пока можно, надо радоваться.

Макс смотрел на меня так, будто не мог решить, принимать ли меня всерьез. Я достала из сумочки распечатанный список клиник и положила на стол.

— Я социопатка, — объяснила я. — Диагноз мне поставили несколько лет назад, а вот с лечением так до сих пор не сложилось.

Он глубоко вздохнул и откинулся назад:

— А что это значит?

Я рассказала о проблемах со своим диагнозом, с отсутствием клинических данных и методов лечения. Он внимательно слушал.

— Одно время я ходила к психотерапевту, она мне очень помогала. Но она не специализируется на социопатии, а мне нужен специалист. — Я замолчала, подумала и добавила: — Потому что в последнее время у меня возникли проблемы.

— Какие проблемы? — Макса, кажется, увлекла моя история.

— Ну, например, мне трудно контролировать импульсы. Есть одна женщина, она уже несколько месяцев преследует меня и вымогает деньги, — пояснила я. — А вчера ситуация… обострилась.

— Обострилась? Как?

Я пожала плечами:

— Я чуть не набросилась на нее у нее во дворе.

Он поперхнулся и взял салфетку.

— Но нет худа без добра, — продолжила я. — Утром я проснулась и поняла, что пора что-то делать. Но пока не смогла найти никого, кто мог бы мне помочь. — Я нахмурилась. — Считается, что социопатия — неизлечимое расстройство. Я, кстати, учусь в аспирантуре по направлению «Психология», чтобы больше об этом узнать.

— Погодите, — Макс промокнул подбородок, — я думал, вы работаете музыкальным менеджером.

— Да, я совмещаю учебу и работу.

— Двойная жизнь, — восхищенно проговорил он. — А кто эта женщина?

— Какая женщина?

— Которая вымогает у вас деньги.

— А, — я махнула рукой, — это мать Оливера Крузи.

Он вытаращился на меня и наклонился вперед.

— Оливера Крузи? — повторил он. — Певца?!

— Да.

— Мой менеджер только что предложил мне с ним работать, — сказал Макс.

— Главное — его мать в гости не приглашайте. — Я глотнула свой напиток. — А то недосчитаетесь ценных вещей. Хотя кто бы говорил. Это я про себя.

— Минутку, — он покачал головой, — давайте-ка еще раз. Почему мать Оливера вас шантажирует?

Я потерла глаза:

— Ну, у нее якобы есть компрометирующие фотографии моего отца, и, если я не оставлю пятьдесят штук наличными в «Холидей Инн» в Хайленде, она грозится послать их в прессу… и еще порезать мне лицо. Или сначала порезать, а потом отправить… Не помню, в каком порядке она это перечисляла.

Повисла секундная тишина, а потом мы одновременно рассмеялись, поняв весь абсурд этой ситуации, которая впервые показалась мне смешной.

— Ладно, погодите, — он отдышался и продолжил: — Ваш отец тоже музыкальный менеджер?

Я кивнула.

Макс доверительно понизил голос:

— Думаете, у нее на самом деле есть эти фотографии?

— Возможно, — ответила я и вздохнула с облегчением. Как же мне нравилось быть честной: будто тысячетонный груз упал с плеч. — Хотя какая разница. И в этом еще одна проблема. Я не могу отличить предосудительное поведение от правильного.

— Да, но вы же заметили, что мать Оливера ведет себя неадекватно, — уточнил Макс, — иначе почему захотели ее наказать?

— В том-то и дело, — ответила я, — не думаю, что хотела ее наказать.

Я рассказала о своих многочисленных поездках к Джинни и описала эйфорию, которую испытывала от слежки за ней.

— Я ездила туда не потому, что она меня шантажировала, — призналась я, — просто возможность представилась, и я ею воспользовалась. — Я замолчала; в памяти всплыло старинное воспоминание. — Прямо как с Кики, — пробормотала я.

Макс изогнул бровь.

— У мамы была кошка Кики. Домашняя кошка, которая всю жизнь провела в доме… пока я ее не выпустила. Это произошло случайно, — призналась я. — Я открыла дверь, а она просто вырвалась наружу. Пряталась за диваном и ждала своего шанса. Как только дверь открылась, ее и след простыл. Но через час она вернулась. Я обнаружила ее на крылечке; она грелась на солнышке. — Я уперлась затылком в мягкую перегородку и продолжила раскручивать клубок воспоминаний: — Мама так об этом и не узнала, но с тех пор каждый день после школы я садилась на крыльцо и открывала дверь, чтобы Кики вышла на улицу. Иногда она ложилась рядом, а бывало, шла гулять по двору. Но больше никогда не убегала.

— Поняла, где ей лучше, — ответил Макс.

Я улыбнулась:

— Верно. Кики не хотела быть уличной кошкой. Но она должна была сделать этот выбор самостоятельно. — Я задумалась. — Не поймите меня неправильно. Мама оберегала Кики из благих намерений, но выбрала неверную стратегию. Она хотела запереть ее в клетке. — Тут меня осенило: — Как Дэвид — меня!

Макс растерянно заморгал.

— Дэвид — мой парень, — объяснила я, — ему не нравится, что я социопатка. Что я не чувствую как он, как все «нормальные» люди. Раньше ему это нравилось, кстати. Но теперь он, кажется, боится. Опасается, что я уйду из дома и больше не вернусь. Метафорически, конечно.

Макс смотрел на меня, склонив голову набок; его лицо выражало изумление и восторг.

— А вы точно настоящая? — спросил он. — Вы реальный человек или мне снится самый крутой в моей жизни сон?

Я рассмеялась его дерзости. Он флиртовал со мной, но мне было все равно. Мне это даже нравилось. Мне это льстило. К тому же этот флирт был безобидным.

Я улыбнулась:

— Мне надо уточнить.

— Давно вы вместе со своим парнем? — спросил он.

— Несколько лет.

— Долго, — ответил он.

— Прилично, — кивнула я, — но я поэтому и ухватилась за возможность с Джинни. В глубине души я понимаю: рано или поздно мы с Дэвидом перестанем ссориться и я снова решу быть хорошей. А пока можно пользоваться случаем.

— А вы этого хотите? — провокационно спросил он. — Быть хорошей?

Я вздохнула и посмотрела на потолок.

— Я хочу стать лучше, — ответила я. В моем голосе слышалась усталость. — Хочу измениться.

Он, кажется, удивился:

— Но зачем?

— Потому что со мной не все в порядке, — горько усмехнулась я. — Вы что, не слышали, что я недавно сказала? Вчера я чуть не совершила нападение на человека.

— Но не совершили же, — парировал он. — Даже не знаю, Патрик. Все это кажется мне очень интересным. И то, что вы так открыто в этом признаётесь. — Он покачал головой и отхлебнул напиток. — На вашем месте я бы ничего не стал менять.

Я нервно заерзала на своем диване. Смелое заявление, но оно задело меня за живое, хотя я не желала признаваться себе в этом. Я изобразила любопытство, так как хотела сменить тему.

— А вы? — спросила я. — У вас есть пороки?

— Лесть, наверно, — подумав, ответил он. — Жажда внимания и одобрения. — Он пожал плечами. — Я не очень оригинален, признаю. Но таков уж этот бизнес. Зависимость от славы — страшная штука.

— У вас, наверно, сумасшедшая жизнь.

— Что вы имеете в виду?

— Все тянутся к славе, — ответила я. — Это очень привлекательно. И в то же время пугает. — Я аж вздрогнула, представив полное отсутствие анонимности. — Я бы не выдержала, если бы меня повсюду узнавали. Что-нибудь сделала бы с собой.

— С собой, а не с окружающими? — пошутил он.

Я рассмеялась.

— На этой ноте предлагаю, заказать нам еще чего-нибудь — он подозвал официанта.

Я хотела было возразить, но подумала: «Почему бы и нет? Все равно важных дел на сегодня больше нет».

К нам подошел официант, мы сделали заказ. Он дождался, пока официант уйдет, и произнес: — У меня другая проблема. Иногда я рад славе. А порой она кажется невыносимой. Бывает, мне хочется быть со своей девушкой, а бывает, хочется, чтобы она исчезла.

— Это нормально, — ответила я. — Вы же понимаете, что это нормально? Это просто проблема границ.

— Как это?

— Люди, у которых отсутствует традиционное представление о границах, всегда ищут новые способы их установить. Как я.

Макс взглянул на меня сверху вниз:

— Хотите сказать, я скрытый социопат?

— Нет. Но у вас очень сильна потребность в одобрении. — У меня возникла идея. — Знаете, я могла бы провести исследование о социопатии и негативном воздействии славы.

— Как это?

Я откинулась на спинку, погрузившись в раздумья.

— У социопатов отсутствует естественное понятие границ, — рассуждала я, скорее разговаривая сама с собой. — В детстве они испытывают трудности с социализацией. Они не руководствуются теми же социальными нормами, что и остальные. — Я посмотрела на Макса. — Но и со знаменитостями происходит нечто подобное, верно? Чем больше известность, тем слабее границы. И знаменитостям тоже необязательно играть по правилам, поэтому они прибегают к деструктивному поведению, пытаясь установить новую норму и новые границы. Они начинают вести себя как социопаты. — Я, кажется, заболталась. — Простите, я учусь на психолога, — я пожала плечами.

— Вы вроде не должны испытывать раскаяние, — пошутил он.

— Спонтанное — нет. Но я хорошо умею притворяться, — я широко улыбнулась.

— Кажется, я начинаю понимать. Но вы так и не ответили на мой вопрос. — Он опустил локоть на стол и подпер ладонью подбородок. — Я спросил, настоящая ли вы. А вы ответили, что это надо уточнить.

— О, — усмехнулась я, — а сами как думаете?

Он внимательно посмотрел на меня:

— Вы настоящая.

— Вот и отлично.

— И сколько у нас осталось времени?

Я с шутливым неодобрением взглянула на него; его намек был туманным, но дерзким. Хотя я по-прежнему считала его безобидным.

— Очевидно, что ваша проблема реальна, — проговорил он. — Но как думаете, мы еще успеем встретиться, прежде чем вы ляжете в психиатрическую клинику?

Я вздохнула и снова подняла глаза к потолку:

— Кто же знает. Сначала надо найти клинику, которая меня примет.

— А завтра? Завтра вечером вы еще будете свободны?

— Скорее всего, да. А что?

— Мои друзья выступают в «Голливудской чаше». Я вас приглашаю, — Макс улыбнулся. — И вашего бойфренда, конечно же.

Позже вечером я сидела в гостиной и ждала Дэвида с работы. Налила нам по бокалу вина, села на подоконник с видом на улицу, расслабилась и с наслаждением вспоминала наш с Максом разговор. Еще утром я была в отчаянии и считала, что мне обязательно нужно лечь в психиатрическую больницу. Но после встречи с Максом случилось невероятное: мои мысли прояснились. Я не искала принятия, но получила его от Макса. Мне понравилось с ним общаться. Это было очень неожиданно. Впервые за много месяцев я была собой. Я себе нравилась. И надеялась, что Дэвид не испортит мне настроения.

На улице было прохладно, но я все равно открыла стеклянные двери во двор. В камине потрескивало полено, из колонок лился джаз, а меня распирало от счастья. Всего двадцать четыре часа назад я стояла под сенью дерева и собиралась совершить огромную ошибку. Но теперь даже представить не могла, что способна на такое. Желание поехать к Джинни как рукой сняло; мне вообще не хотелось делать ничего плохого, а случившееся вчера казалось далеким воспоминанием, как псалом из южной баптистской церкви, куда я ходила в детстве.

Я прислонилась головой к панорамному окну. Дорогу в каньон освещал мягкий свет фонарей. Вдали блеснули фары Дэвида. Я встала, закрыла жалюзи, выключила музыку, взяла его бокал и поспешила к двери. Я планировала встретить его на подъездной дорожке к дому. Он выйдет из машины, я протяну ему бокал и поприветствую… Но в спешке я забыла поставить свой бокал; теперь у меня были заняты обе руки, и я не знала, как открыть дверь. Согнувшись пополам, я попыталась поддеть дверную ручку плечом, но ручка никак не поддавалась. За матовым дверным стеклом возник силуэт Дэвида.

— Патрик, — спросил он через дверь, — какого черта ты делаешь?

Я рассмеялась и выпрямилась. Дэвид толкнул дверь.

— Хотела встретить тебя на улице, — объяснила я, — но руки оказались заняты.

Он тоже засмеялся и закрыл дверь.

— Очень мило, — сказал он и взял бокал у меня из рук. — Почему не спишь? Почти полночь.

Я обняла его за шею, притянула к себе и поцеловала.

— Знаю, — ответила я. — Подумала, вдруг ты захочешь поужинать.

— Вообще-то, я умираю с голоду, — ответил он.

— В духовке пирог с курицей.

Он улыбнулся:

— Я не об этом.

Прошло несколько часов. Мы лежали в кровати. Патрик терпеливо выслушал рассказ о том, как прошел мой день. Я рассказала о поездке на студию звукозаписи и случайном знакомстве с известным артистом, который оказался очень интересной личностью.

— Значит, вы подружились? — спросил он.

— Это преувеличение, — усмехнулась я, — но нас пригласили на концерт в «Голливудскую чашу».

— Знаешь, мне не нравится, что ты напиваешься днем с каким-то незнакомцем.

— Да расслабься ты, — пнула его я. — К тому же все было не так.

— Ага, — кивнул он, — а как?

Я попыталась объяснить:

— Когда я с ним общалась, я могла быть просто собой. Мне было все равно, кто передо мной… Это мог быть говорящий робот. Мне просто было приятно, что есть человек, с которым можно поговорить о моем диагнозе и произнести слово «социопат», и при этом на меня не смотрели бы так, будто это что-то плохое.

— Ты ему об этом рассказала? — изумился Дэвид. — Но зачем?

— Затем, что это я, Дэвид. Я социопат, и это — вся моя жизнь, — ответила я. — И знаешь, мне было весело! Поэтому я сегодня в таком хорошем настроении. Я ощутила такую… свободу. Свободу, потому что он принимал меня такой, какая я есть.

— Я тоже тебя принимаю, — тихо ответил он.

— Не всегда, — сказала я.

Он поднял бровь.

— Наверно, у него очень интересная жизнь, — задумался он, сменив тему.

Я в ужасе посмотрела на него:

— Шутишь, что ли? Вся жизнь — писать песни, записывать их в студии и ездить в турне. Разве это нормально? А жить-то когда? — Я покачала головой. — Думаешь, у этих людей — я имею в виду артистов — бывают нормальные отношения, нормальная жизнь? Ты просто задумайся, как зыбко их существование. Решив стать музыкантом, успешным или нет, человек в ту же секунду перестает эволюционировать вместе с остальным обществом и застревает в вечном непостоянстве.

Дэвид улыбнулся:

— Никогда об этом не думал. Но мне нравится твоя склонность тщательно анализировать всех своих знакомых.

— Но это же так интересно! Вот почему мне нравится учиться на психолога. Раньше я этого не знала, не умела так хорошо разбираться в людях. Я изучала только социопатию. Но теперь я узнаю о разных типах личности. Представляешь, сколько в мире психологических проблем и как по-разному люди с ними справляются? Это безумно интересно. — Я взглянула ему в глаза. — Люди удивительны, согласен?

Он улыбнулся и убрал с моего лба выбившийся локон.

— Я тобой горжусь, — сказал он. — Ты столько работала над собой, пошла учиться… Это просто невероятно. — Он замолчал на мгновение. — Ты невероятная.

Я улыбнулась, стараясь не обращать внимания на возникший внутри легкий дискомфорт. Я прекрасно понимала, что не выполняю своей части сделки. Я ничего не рассказывала Дэвиду о Джинни, своих поездках к ней домой, о том, что все утро подыскивала психиатрическую лечебницу. Но я знала, что делиться с ним этим опасно. По крайней мере, пока. И уж точно не стоит делать это сейчас, когда мы расслабились и все наконец хорошо.

— Так что насчет завтра? — с надеждой спросила я. — Сможешь сначала заехать домой, поедем вместе? Или встретимся в «Чаше»?

Он виновато поморщился:

— Ох, дорогая, ты же знаешь, завтра я не смогу. Корпоративный ужин, забыла?

— Черт, — процедила я, — забыла. — Я прижалась к нему и вздохнула. — Ладно, ничего, — ответила я, — тогда после концерта приеду в ресторан.

Он покачал головой.

— Нет, дорогая, — ответил он, — мы будем обсуждать дела с самыми жуткими занудами на планете Земля, зачем тебе это? Беги, пока можешь.

Я устроилась у него на груди. Я устала, спорить не было сил.

— Что ж, если так…

— Только веди себя хорошо, — сонно добавил он.

Глава 21. Откат

Месяц спустя я сидела в гостиной у Макса. Мы ужинали с его друзьями. Хотя с момента нашего случайного знакомства в студии прошло совсем мало времени, мы стали не разлей вода. Я была счастлива. Я радовалась, что у меня есть друг, которому нравлюсь я настоящая. Принятие оказывало на меня балансирующее воздействие. Встреча с Максом принесла долгожданное облегчение.

А вот наши отношения с Дэвидом продолжали ухудшаться, несмотря на небольшой просвет несколько недель назад. Я поймала себя на том, что ищу поводы для ссоры, провоцирую его и оправдываю свои уходы из дома его агрессией. Когда я наконец призналась, что следила за Джинни, он чуть не обезумел.

— Какого черта, Патрик? — воскликнул он. — Ты ездила к ней домой?

Эта безнадежная динамика напоминала мне о детстве и наших отношениях с мамой. Я снова пожалела, что честно ему во всем призналась.

— Да какая разница? — огрызнулась я, обидевшись на осуждение. — Я же не сделала ничего плохого. — (Чуть не сделала.) — Я себя контролировала. — (Почти.)

Обсуждать с Дэвидом мои темные желания было бессмысленно. Это всегда заканчивалось одинаково: он осуждал их и считал, что я должна их подавлять. А вот Макс относился к ним с юмором.

Я откинулась на мягкие подушки и с удивлением посмотрела на Макса, который встал и поднял бокал.

— Давайте поднимем бокалы, — сказал он. — Хочу предложить выпить за одну невероятную девушку. — Он повернулся ко мне и подмигнул: — Она совершенно чокнутая и тем не менее умудрилась сегодня получить свой первый исследовательский грант! — Он улыбнулся, а я поморщилась: мне не нравилось быть в центре внимания. — За Патрик! — провозгласил он. — Пусть ее психологические изыскания когда-нибудь приблизят нас всех к нормальности.

Я улыбнулась и закатила глаза, глядя на него поверх кромки бокала.

Все снова сели. Рядом со мной оказалась женщина, актриса по имени Мишель; она спросила:

— А какая тема твоего исследования?

— Социопаты, — ответила я, — точнее, связь между социопатией и тревожностью.

Выражение вежливого любопытства на ее лице сменилось искренним интересом. Краем глаза я увидела, что Макс улыбается. Он любил наблюдать за этими разговорами, которые всегда разыгрывались по одному сценарию.

— Погоди, — вмешалась сидевшая с ним рядом брюнетка, — а разве не все социопаты — потенциальные преступники? Это у них нет чувств? Тед Банди же был социопатом, да?

— Это не совсем так, — ответила я. — Не все социопаты — преступники. Они просто чувствуют иначе. Не так, как все.

— В этом разница между социопатом и психопатом? — спросил Тим, сидевший напротив. Он тоже был музыкантом и старым другом Макса.

— Это сложный вопрос, — ответила я. — Социопатов и психопатов часто относят к одной категории, как и людей с антисоциальным расстройством личности. — Я замолчала и подумала, как лучше объяснить: — Все дело в диагностических критериях. Антисоциальное расстройство личности диагностируют с помощью критериев из «Диагностического и статистического справочника психических расстройств». Это библия психологов. Но психопатов и социопатов нельзя оценивать по этим критериям. Для них существует специальный тест.

— А зачем им отдельный тест? — спросил Тим.

— Потому что оценивается совсем другое, — ответила я. — Диагноз «антисоциальное расстройство» не делает человека психопатом или социопатом. И наоборот.

— Тогда почему их относят к одной категории? — спросила Мишель.

— Потому что все это — разновидности одного расстройства. Как разные оттенки одного цвета, — пояснила я.

— И в чем разница между социопатом и психопатом? — не унимался Тим.

— Разницы нет, — ответила я. — С точки зрения клинической диагностики, разницы никакой. Но разграничение все же проводить надо. Есть множество исследований, доказывающих, что люди с крайнего полюса социопатического спектра физически не способны обучиться социальным эмоциям, таким как стыд и вина, — ответила я. — Я считаю их истинными психопатами, пройти нормальные этапы эмоционального развития им мешает биология. На них не действуют наказания и метод естественных последствий.

— Но разве социопаты не такие же? — спросил менеджер Макса Брайан.

— Нет, — ответила я, — поэтому их нужно рассматривать отдельно. Есть люди, набирающие высокий балл в тесте на психопатию, но значение все же ниже порогового. Они биологически способны научиться социальным эмоциям, просто нужен особый подход. Я называю их истинными социопатами. Думаю, большинству их можно диагностировать расстройство социопатического спектра.

Брюнетка Макса смотрела на меня округлившимися глазами.

— Мой бывший был таким, — выпалила она. Макс взял ее руку и ласково поцеловал.

— Хорошо, — сказала Мишель, — но как это все связано с тревожностью?

— Это я и хочу выяснить, — ответила я. Я рассказала о чек-листе Клекли и пунктах, которые лично мне казались сомнительными. — Взять, к примеру, третий пункт: «Отсутствие нервозности и психоневротических проявлений», — пояснила я. — Это значит, что социопаты не нервничают, не тревожатся и не испытывают стресса. С первым я согласна, но социопаты могут испытывать тревожность. Думаю, это самое важное их отличие от психопатов.

Мишель покачала головой и потянулась за бокалом.

— Это так интересно, — проговорила она. — А почему ты заинтересовалась этой темой?

— Погоди! — вмешался Макс. — Можно я им скажу?

Я смущенно улыбнулась и кивнула:

— Можно.

— Наша Патрик, — торжественно провозгласил он, — настоящая социопатка. — Он гордо улыбнулся и откинулся на спинку стула.

— Это правда, — призналась я. — Мне поставили диагноз несколько лет назад. Я пыталась как-то лечиться, но «официальной» терапии для социопатов не существует. Поэтому я решила сама выучиться на психолога и помочь себе. — Я замолчала. — А не сидеть без дела и ждать, пока сделаю что-нибудь плохое.

Мишель круглыми глазами смотрела на меня.

— На этой ноте, — сказал Макс, встал и направился на кухню, — кому-нибудь что-нибудь принести?

У меня завибрировал телефон — Дэвид прислал сообщение: «Еду домой. Ты скоро?»

Завтра Дэвид рано уезжал из города в командировку, и я хотела увидеться с ним до отъезда. В последнее время он стал часто ездить в командировки. Компания расширялась, бывало, он по неделе и больше налаживал компьютерные системы в разных частях страны.

Прочитав его записку, я нахмурилась и огорчилась. Я понимала, что он старается наладить наши отношения. За всю свою жизнь я не знала никого, кто старался бы так сильно. Мне стало не по себе, когда я об этом подумала. Вдруг захотелось поехать домой и быть с ним. Я встала из-за стола, взяла свой бокал и заторопилась на кухню.

— Слушай, — сказала я Максу, который откупоривал еще одну бутылку вина, — мне надо идти. Дэвид едет домой.

— Черт, — он нахмурился, — он же завтра уезжает?

— Да, — ответила я, — но ненадолго. Всего на неделю.

Макс кивнул и поставил на стол открытую бутылку вина:

— Есть планы на время его отсутствия?

— Не особо.

Макс хитро посмотрел на меня:

— Тогда предлагаю ужин в «Пер Се» в четверг вечером. Ближе к девяти. Скажем, в 20:30.

Я вдруг поняла, что он говорит совершенно серьезно.

— Что ты задумал? — спросила я.

— У меня встреча со СМИ, — ответил он. — Лечу в Нью-Йорк ранним утренним рейсом за счет рекорд-лейбла. Давай со мной. Прилетим в три, я за час управлюсь с делами, и сможем заниматься чем угодно. А после ужина полетим обратно.

Я рассмеялась.

— А Дэвиду я что скажу? — спросила я и скрестила руки на груди: — «Дорогой, решила сгонять в Нью-Йорк, пока тебя нет в городе»?

— Почему бы и нет? Это не свидание. Просто двое друзей отправились в экстравагантное приключение, — настаивал Макс. — Он не станет возражать.

Я бросила на него саркастический взгляд:

— Еще как станет.

Макс пожал плечами.

— Тогда не говори ему, — с улыбкой сказал он.

Я чуть не улыбнулась и отвела взгляд:

— Ты плохо на меня влияешь.

Это была правда. В отличие от Дэвида, который всегда хотел, чтобы я подавляла свои социопатические черты, Макс со дня нашей встречи провоцировал меня их проявлять. Между нами существовало естественное и легкое взаимопонимание, которое, впрочем, нельзя было назвать совсем здоровым. Я это осознавала. Я также понимала, что, общаясь с Максом, поступаю не слишком благоразумно. Его общество действовало на меня дурманяще, с Максом я чувствовала себя сильной и непобедимой. Помогало держать дистанцию то, что я уставала от общения с ним. Он был слишком коммуникабельным для меня, имел доступ к почти неограниченным ресурсам, что нередко приводило к потере контроля. Я, напротив, предпочитала дисциплину, поэтому тщательно дозировала наше взаимодействие.

Я по-дружески чмокнула его в щеку.

— Я подумаю, — ответила я.

— Еще чего! Не думай! — крикнул он мне вслед.

Утром в четверг я проснулась оттого, что телефон разрывало от сообщений. Я прищурилась, взглянула на экран и увидела привет от Макса: он сидел, закинув ноги на иллюминатор частного самолета. Подпись к фото гласила: «Неудачница».

Я ухмыльнулась и открыла следующее сообщение, от Дэвида: «Знаю, что ты, наверно, еще спишь, но я просто хотел сказать, как сильно тебя люблю. Ты бесишь меня больше всех на свете, но я хочу быть только с тобой. Люблю не могу, Патрик».

Я вздохнула, выключила экран и откинулась на изголовье кровати. Я была рада, что не приняла предложения Макса, хотя отказаться было непросто. Он знал, чего хочет моя темная сторона. Я прекрасно понимала логику его манипуляций, которыми он пытался заставить меня поехать с ним в Нью-Йорк. Мол, ничего страшного в том, чтобы сорваться в путешествие с другом. Мы не собирались делать ничего незаконного, заводить интрижку и тому подобное. Ужин на Манхэттене, сплошное декадентство и веселье — что в этом такого? У этого плана имелся лишь один изъян: Дэвид его не одобрил бы.

Это казалось мне несправедливым. Почему я должна отказывать себе в веселье лишь потому, что кому-то другому это кажется неправильным? Почему я постоянно обязана следовать эмоциональным правилам, смысл которых мне непонятен? Почему хоть раз нельзя учесть мои интересы? Почему никто не соблюдает мои правила?

Боже, как легко было бы взять и сесть в этот самолет! Я могла бы слетать туда и обратно, и Дэвид даже не заметил бы. Мне даже не было бы стыдно. Но что-то меня сдерживало. Утром в день отъезда Дэвида я ощутила странную тяжесть в груди. Поначалу она была едва заметной, но чем дольше я раздумывала о предстоящей поездке в Нью-Йорк с Максом, тем тяжелее становилось на душе. Неужели это вина?

Нет, я знала, что это невозможно. Я часто видела, как люди мучились от чувства вины, особенно Дэвид. Он рос старшим ребенком в католической семье, родители часто давили на вину, чтобы заставить его сделать то, чего ему совсем не хотелось.

— Но это бессмысленно, — сказала я однажды, глядя, как он собирается домой. — Ты говоришь, что ненавидишь ездить на Рождество к дяде. Что он дебил и каждый год провоцирует твою мать на скандал. И в результате все рыдают. Так зачем ты все равно туда едешь? Я просто не понимаю.

Он сделал паузу и ласково на меня посмотрел.

— А я знаю, что ты не понимаешь, — ответил он, — и слава богу.

Теперь, лежа в кровати и отчасти жалея, что не лечу в самолете на другой конец страны, я догадалась, что он имел в виду. Я решила остаться дома не потому, что боялась угрызений совести. Я сделала это потому, что отношения с Дэвидом были для меня важнее. Но при этом я почувствовала себя несвободной. И слабой. Вспомнился фильм про Супермена, вторая часть, где ему пришлось отказаться от своих суперспособностей, чтобы быть с Лоис Лейн. Может, что-то подобное происходит и со мной? Неужели мне придется отказаться от своей суперсилы, чтобы быть с Дэвидом? Игнорировать свои социопатические «способности» и жить как нормальный человек? Всегда делать благоразумный выбор? «Ну нет, — подумала я. — В теории так действительно лучше, на практике — не очень».

Эти размышления выбили меня из колеи. Я встала и пошла в ванную. Мне совсем не нравилось, как я себя чувствовала, и я надеялась, что душ смоет тяжесть на душе. Я включила самую горячую воду, обжигающие струи хлынули на макушку; и я велела себе успокоиться, но дискомфорт лишь усилился.

Меня раздирали противоречия. С одной стороны, я знала, что хочу провести с Дэвидом всю жизнь. Мне всегда казалось, что между нами существует сверхъестественная связь и нам суждено быть вместе. В «хорошие» дни мы идеально друг другу подходили. У него получалось все то, что плохо удавалось мне, а я умела то, чего не мог он. Также были вещи, которые у нас обоих получались хорошо и плохо. В такие «хорошие» дни мы ощущали истинную взаимосвязь. Поэтому «плохие» дни казались невыносимыми. В «плохие» дни я вынуждена была утаивать от него правду; наша связь прерывалась, и общение совсем не клеилось. Всякий разговор заканчивался ссорой, мы цеплялись к словам. В такие дни я чувствовала себя потерянной. Будто плыла одна в бескрайнем океане. В такие дни я сомневалась, стоит ли пытаться стать лучше.

Я сделала глубокий вдох, выключила воду и взяла полотенце. «Но сегодня будет хороший день», — сказала я себе.

И все же мне не удалось полностью избавиться от неприятного, давящего чувства. Оно было смутным, почти незаметным: всего лишь легкий сдвиг в восприятии. И все же меня оно напрягало. Будто вдруг пошевелилась электрическая игрушка, которую все считали сломанной.

Стресс беспомощности. Он вернулся.

Доктор Карлин была права. Мои чувства к Дэвиду оказались временным решением. Я его использовала. Сама того не понимая, я использовала любовь к нему как метод коррекции своего состояния, откладывая поиски долгосрочного решения проблем. Но теперь, когда трещины в наших отношениях стало невозможно игнорировать, цикл апатии и внутреннего напряжения запустился снова. Вот только теперь у меня не было способов с ними справиться. Я давно не практиковалась и утратила хватку. Я не знала, что делать, и напряжение — компульсивная потребность в антисоциальном поведении — снова стало нарастать.

Глава 22. Сообщники

Пол в ванной комнате казался самым безопасным местом. Сидя на полу, я чувствовала себя не студенткой аспирантуры с многолетним опытом исследований в области психологии, а вчерашней школьницей, впервые приехавшей в Лос-Анджелес. С психологической точки зрения я перенеслась назад во времени. «Но я по-прежнему в настоящем, — напомнила я себе, сделала глубокий вдох и попыталась сосредоточиться. — Это всего лишь старая реакция на привычный паттерн. Нужно просто изменить реакцию».

Я поднялась с холодной плитки. Ноги болели. Я толкнула дверь и инстинктивно прикрыла глаза рукой от солнца, заливавшего пол в спальне широкими яркими лучами. Накинула халат, подошла к книжному шкафу и достала с полки учебник «Преодоление деструктивных убеждений, эмоций и поведенческих паттернов: новые методы рационально-эмоционально-поведенческой терапии». Нам рекомендовали эту книгу на первом занятии по клинической психологии. Метод рационально-эмоционально-поведенческой терапии (РЭПТ) разработал психолог из Колумбийского университета Альберт Эллис. Этот терапевтический метод помогает пациентам распознать иррациональные и разрушительные убеждения, эмоции и паттерны поведения и изменить их. Ключевым компонентом РЭПТ является модель ABC. При анализе поведенческих стратегий пациент должен выявить три элемента: активатор (А), систему убеждений, связанную с ситуацией-активатором (B), и следствие, вытекающее из данного убеждения (С).

Я решила применить модель ABC к себе. Очевидно, что стресс беспомощности, который я испытала сегодня утром, являлся активатором. Установка, что мне необходимо совершить что-то плохое, чтобы справиться с внутренним напряжением, была продиктована моей системой убеждений, сложившейся еще в далеком детстве. Следствием этих убеждений могло стать деструктивное поведение.

Я была новичком в терапевтическом вмешательстве, но эта модель казалась вполне рабочим методом выявления и предотвращения моих дурных импульсов. Все, что от меня требовалось, — осознанный анализ.

Деструктивные методы, которые я всегда использовала в качестве «лекарства» от апатии, обладали высокой эффективностью и служили ярчайшим подтверждением влияния бессознательного ума. Тяга к антисоциальным поступкам (которая была попыткой уравновесить апатию, как я теперь понимала) появилась у меня в раннем детстве, за несколько десятков лет до того, как я поняла психологический механизм, регулирующий эти процессы. Эта тяга была инстинктивной, я ее не осознавала. Возникало разумное предположение: если мне удастся вытащить эти психологические процессы из теневого сознания в область осознанного ума, если я смогу остановиться в промежутке между тревожной реакцией на апатию и убеждением, что мне необходимо совершить деструктивные действия, чтобы прогнать апатию, смогу ли я изменить свою систему убеждений и — как следствие — свое поведение?

Я захлопнула учебник. Внезапный прилив решимости придал мне сил.

— Будь что будет, — произнесла я вслух. — Если я никак не могу найти врача, который мне поможет, стану таким врачом сама и вылечу себя.

Через месяц начался новый учебный семестр. Новая глава в моей научной карьере совпала с началом календарного года. Лекционная аудитория без окон служила идиллическим убежищем от дождливой лос-анджелесской зимы. Я сидела и стучала по столу карандашом. Шел третий год аспирантуры, пора было выбрать тему для диссертации. Я давно решила, что она будет посвящена социопатии, но еще не выбрала конкретный аспект расстройства для изучения. А потом решение пришло само: я просто осознала то, что было очевидно с самого начала. На столе лежала заявка на получение докторской степени. Рядом с длинной пустой строчкой были напечатаны слова: «НАЗВАНИЕ ДИССЕРТАЦИИ». Я поднесла к бумаге карандаш и написала: «Связь тревожности и социопатии и реакция на терапевтическое вмешательство». Откинулась на спинку стула и с облегчением выдохнула.

Через несколько дней я пошла в библиотеку и взяла с собой все свои старые записи. Заново перечитала научные работы, найденные за годы самостоятельных исследований, и обнаружила новые. У меня появилась надежда.

Доктор Бен Карпман, один из первых врачей, предложивших разграничивать первичную психопатию (в моей терминологии — истинную психопатию) и вторичную психопатию (то, что я называла истинной социопатией), заявлял, что антисоциальное поведение, которое демонстрируют социопаты, часто является следствием стресса. Карпман предполагал, что, несмотря на сходство симптомов, вторичные социопаты не склонны к антисоциальному образу жизни в силу биологических причин и поэтому могут реагировать на терапию. В отношении этой второй категории он был настроен оптимистично, так как верил, что ее составляют большинство пациентов, которым обычно ставят диагноз «психопатия».

Я нашла еще одно исследование, доктора Ликкена, разделявшего позицию Карпмана относительно социопатии. Как и Карпман, Ликкен пришел к выводу, что уменьшение тревожности может снизить деструктивные проявления у вторичных социопатов. Он подчеркивал важность социализации в раннем детстве (процесс, в ходе которого ключевые ценности и система убеждений человека программируются в соответствии с ключевыми ценностями и системой убеждений общества).

Моя любимая исследовательница Линда Мили развила эту теорию и предположила, что социопатия является следствием биологического и внешнего давления, в результате которого социопат начинает осознанно прибегать к манипуляциям и хищническому социальному взаимодействию. Я уже рассказывала об этом доктору Карлин: Мили описывала социопатов как психологически «обделенных» людей, использующих обман, чтобы извлечь максимальную выгоду из «плохих карт». Мой личный опыт подтверждал эту теорию.

Взяв эти наработки, я решила посвятить свою диссертацию созданию терапевтических программ, направленных на снижение тревожности. Меня по-прежнему терзал «стресс беспомощности», но я противилась искушению вернуться к старым «лекарствам». Вместо этого я с двойным усердием взялась за учебу. Перекроила свой график, чтобы посещать все классы, записалась на все возможные курсы — от социологии до психофармакологии. При каждом удобном случае зарывалась в исследования. Это было нелегко. Мне не хватало часов в сутках. Кроме того, у меня оставались другие обязанности.

Помимо учебы я по-прежнему работала музыкальным менеджером. Сочетать эти два столь непохожих занятия было очень сложно. Каждое из них требовало огромных вложений энергии и специфического набора навыков. Я знала, что рано или поздно выгорю. Я не могла продолжать заниматься и тем и другим, разрываясь между академической карьерой и работой менеджером.

В работе музыкального менеджера социопатические черты личности очень пригодились. Хотя это не было моей целью, я добилась больших высот в шоу-бизнесе и, как ни странно, именно благодаря своему типу личности заняла особую нишу. Гибкая мораль была преимуществом для менеджера талантов, а я обладала этим преимуществом в избытке. Индустрия развлечений позволяла мне относительно безопасно проявлять свои социопатические черты, и мне не хотелось бросать эту работу. Напротив, аспирантура и мои отношения с Дэвидом, которые мне очень хотелось спасти, укрепляли мою «светлую сторону», которую я планировала взращивать и развивать. Изучая психологию, я поняла, что причиной наших с Дэвидом ссор чаще всего были те аспекты моей личности, которые я не знала, как изменить.

Мне хотелось показать ему свои исследования. Если бы мы могли обсудить все в научных терминах, а не на эмоциях, он бы понял, что мои проблемы не имеют к нему отношения. Возможно, мне даже удалось бы убедить его, что не надо пытаться меня изменить. Но мы оба работали круглые сутки, редко выдавалась возможность даже вместе поужинать. Вести пространные дискуссии о социопатии просто не было времени.

А еще оставался Макс.

Несмотря на большую учебную нагрузку, интенсивные исследования и самопогружение, полную занятость на работе и наличие бойфренда, наша дружба с музыкантом лишь окрепла. Я не ожидала, что платоническая связь может быть такой сильной, и, признаюсь, мне не всегда это нравилось. Меня часто раздражало то, с какой легкостью Макс притягивал меня на свою орбиту. Он часто заявлялся ко мне в офис после рабочего дня или приходил без приглашения, зная, что мне нужно заниматься. В этом он был неисправим и мастерски умел меня отвлечь.

— Хватит! — Я оттолкнула его руку от экрана. — Серьезно, мне нужно еще пятнадцать минут.

Я задержалась в офисе, чтобы подготовиться к экзамену. В последнее время я часто так делала. Дома у меня не получалось сосредоточиться. Я то готовила, то отдыхала, то наводила порядок. А офис напоминал камеру сенсорной депривации. По крайней мере, так было, пока Макс не стал регулярно ко мне заглядывать.

— Но я же завтра уезжаю, — посетовал он. — Мы не увидимся несколько месяцев. — Макс с группой собирались в турне по городам Северной и Южной Америки и некоторым городам Европы в поддержку нового альбома.

Зазвонил телефон, на экране высветился номер его менеджера.

— Какого черта? — спросила я. — Почему Брайан мне звонит? — Хотя ничего удивительного: менеджеры Макса и раньше мне звонили, когда не могли его отыскать. Макс пожал плечами, я с досадой посмотрела на него и нехотя ответила:

— Алло?

— Патрик, привет. Мне нужно обсудить кое-какие транспортные вопросы со своим неуловимым клиентом, а я не могу до него дозвониться. Если увидишь его, пусть он мне перезвонит.

— Обязательно. — Я повесила трубку и гневно посмотрела на Макса.

— Перезвони своему менеджеру, чтобы он мог организовать вам транспорт, — велела я. — Какого черта он мне звонит? Я не твоя нянька.

Макс фыркнул, встал и присел на край стола. Он начал перекладывать мою коллекцию декоративных ручек, хотя знал, что меня это бесит.

— Может, он боится, что я найду нового менеджера, — хитро прошептал он.

— Мне это неинтересно, — резко ответила я.

Он уже не в первый раз заговаривал со мной на эту тему, и мой краткий ответ не передавал всех нюансов моего к ней отношения, впрочем, как и ко всему, что касалось Макса. Правда же заключалась в том, что я не хотела становиться его менеджером. Наши с ним отношения давали мне то, о чем я всегда мечтала: социальную безнаказанность. Соединяясь, его неприятие границ и моя моральная гибкость порождали идеальный шторм, творческий хаос, который будоражил кровь, но отличался чрезвычайной взрывоопасностью. Однако я понимала, что всему есть предел. Я любила Дэвида, а это означало, что мы с Максом не могли проводить вместе очень много времени. И меня это устраивало. Так было безопаснее, и я могла контролировать хаос.

Я шлепнула его по руке, чтобы он перестал трогать мою коллекцию. Он протянул ко мне руки.

— Пойдем со мной, — игриво пропел он, — и ты попадешь в мир воображения…

— Господи, — в притворном ужасе выпалила я.

Макс скрестил руки на груди.

— Да ладно тебе, — нетерпеливо произнес он. — Завтра подготовишься.

Я захлопнула крышку ноутбука.

— Ладно, — я с притворным раздражением собрала учебники. — Твоя взяла. Чем хочешь заняться?

Его лицо засияло.

— Чем угодно! — воскликнул он. — Всем сразу! Давай придумаем какое-нибудь приключение. Мечтай смелее. Дай волю своей социопатической фантазии.

— Что ж, — медленно проговорила я, — можем поужинать в каком-нибудь очень дорогом месте. За твой счет.

— Или, — Макс проигнорировал мое предложение, — перехватим что-нибудь по пути и поедем искать приключений в «Сесил».

Отель «Сесил» был скандально известной лос-анджелесской достопримечательностью: там каждый день кто-то кого-то убивал или совершал суицид.

— И это все, на что хватило твоей социопатической фантазии? — саркастически ответила я. — Тогда по дороге заедем еще в торговый центр, купим тебе армейские ботинки и футболку с эмблемой «Джек Дэниэлс».

— А ты что предлагаешь?

— Ничего! — рассмеялась я. — Я планировала весь вечер готовиться к экзаменам, забыл?

У меня зазвонил телефон, и я бросила на Макса недовольный взгляд.

— Перезвонил Брайану? — спросила я. — Если он намерен трезвонить мне всю ночь, ему придется поделиться комиссионными.

— Я не против, — буркнул Макс.

На экране отобразился незнакомый номер. Я удрученно вздохнула. Наверно, опять Джинни.

— Что такое? — спросил Макс, заметив перемену в моем настроении.

Я покачала головой, морщась от неприязни:

— Опять мать Оливера Крузи.

— Это она? — с любопытством спросил он.

— Да. Одно время она вроде обо мне забыла, но недавно опять взялась за старое. Но пофиг. — Я пригладила волосы. — Хотя, наверно, пора обратиться в полицию. Что скажешь? — Я натянуто улыбнулась. — Как насчет вечерочка в полиции Лос-Анджелеса?

Он смотрел на меня округлившимися глазами, пытаясь понять, шучу я или нет.

— Я серьезно, — ответила я.

Он улыбнулся, и на лице появилось коварное выражение.

— Вообще-то, — сказал он, — есть идея получше.

Я заехала на гостевую парковку у дома Джинни. Макс находился на пассажирском сиденье и чуть не прыгал от восторга.

— Ладно, — серьезно проговорила я, — последний шанс. Ты уверен, что хочешь это сделать?

Он закатил глаза и открыл дверь. Не дожидаясь меня, зашагал по парковке. Я вышла, встала у машины и облокотилась о крышу. Он остановился и оглянулся на меня.

— Идешь? — спросил он.

Я самодовольно улыбнулась.

— Смотря куда, — ответила я. — Ты планировал зайти к Джинни или куда-то еще? — Я указала в другую сторону. — Она живет там.

Макс закусил губу, сдерживая улыбку, и поспешил обратно.

Я провела рукой по стене, окружающей дворик Джинни. Гравий хрустел под ногами. Я давно сюда не приходила и не знала, как отреагирую. Но с облегчением обнаружила, что испытываю приятное волнение. Поскольку Макс был со мной, все превратилось в игру; я уже не чувствовала себя токсичным психопатом. Мы обошли дом кругом, и я вдруг поняла, что с сообщником перелезать через стену будет намного проще. Я объяснила Максу примерную планировку двора.

— Я тебя подсажу, — прошептал он.

Я повернулась к стене и посчитала до трех. Макс сделал корзиночку из рук, и я наступила в нее одной ногой. Он приподнял меня, но я еще не успела оттолкнуться. В результате мы оба потеряли равновесие. Я перемахнула через забор одной ногой и повисла на нем, а Макс старался меня не уронить.

— Как ты раньше влезала в дома? — борясь с истерическим смехом, прошептал он. — С такой-то грацией, как у детеныша жирафа?

Я несколько раз глубоко вздохнула, чтобы унять смешинку.

— Замолчи и помоги мне!

Макс сделал, как велено, подтолкнул меня и перебросил через стену. Я с глухим стуком приземлилась рядом с деревом и тут же повернулась к патио. Взглянула на стеклянные двери и обрадовалась, увидев, что Джинни опять не закрыла жалюзи. В ее спальне окна тоже были не занавешены. Свет, как обычно, горел во всех комнатах. Я проверила обстановку и подала сигнал Максу, что можно залезать. Он одним быстрым движением перемахнул через забор, ухмыляясь от гордости.

— Вот как нужно делать, — сказал он, — смотри и учись!

— Репетируешь речь для «Грэмми»? — саркастически усмехнулась я. — Лучше смотри и учись, как не стоять у всех на виду.

Макс пригнулся и подбежал ко мне под дерево. Мы укрылись в тени раскидистых веток. Он встал за моей спиной. Мы неотрывно смотрели на дом.

— А теперь что? — прошептал он.

— Будем ждать.

Так мы и стояли в темноте: лишь ветерок иногда шуршал листьями. Через несколько минут пристального наблюдения за окнами Джинни показалась в гостиной. Я слышала, как Макс затаил дыхание, когда она вышла на свет. С нашего места в саду ее было отлично видно.

— Это она? — прошептал он. — Она выглядит так… — он не договорил.

— Жалко?

— Ага.

Действительно, раньше мне это никогда не приходило в голову, но Джинни казалась очень печальной, когда бродила одна по своему маленькому дому. Она не была похожа на врага, заслуживающего мести; не хотелось ей мстить. Она побродила по комнате и переместилась в спальню. Порылась в ящиках.

— Сигареты ищет, — прошептала я.

И верно: через несколько секунд она вернулась в гостиную и направилась к раздвижным дверям. Держа в руках пачку ментоловых сигарет и зажигалку, вышла в патио. Теперь между нами не осталось физических преград — и меня захлестнула волна предвкушения, принесшая с собой неожиданную психологическую разрядку. Я удовлетворенно вздохнула. «Вот что мне нужно, — подумала я. — Вот бы разработать терапию, которая приводила бы меня в такое состояние».

Я посмотрела на Макса. Он не казался счастливым. Он сверлил глазами Джинни, его челюсти сжались. Все мышцы в теле напряглись и затаились. Джинни рассеянно затягивалась. Я смотрела на туманные колечки дыма и вспоминала голубую гусеницу из «Алисы в Стране чудес». Наклонилась, чтобы сказать об этом Максу, но тот поднял руку и велел мне молчать. А сам продолжил смотреть.

Джинни вытянула руки над головой и подошла к вазону, который использовала в качестве пепельницы. Затянувшись в последний раз, медленно повернулась к нашему дереву. Я перестала дышать. Это была моя любимая часть: она смотрела прямо на меня, но не догадывалась, что я здесь. Я приготовилась испытать чувство, которое обычно следовало за ощущением невидимости. Но я его не испытала. Джинни сместила взгляд на меня, но Макс быстро отклонился в сторону, полностью закрыв меня собой.

На миг я будто окаменела; стоя в тени Макса, я ощущала себя одновременно защищенной и беззащитной. Он оберегал меня. Повиновался инстинкту и буквально загородил меня собой от кажущейся угрозы разоблачения, проявив невероятное самопожертвование. Любой другой человек почувствовал бы себя в безопасности или хотя бы испытал благодарность. Но мне стало не по себе. Грудь сковал растущий дискомфорт. Я пыталась понять, что со мной происходит. Похожее чувство возникло, когда он пригласил меня в Нью-Йорк. По коже поползли мурашки, почва ушла из-под ног, и я не понимала почему.

Что происходит?

Я несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь стабилизировать свое состояние. Прошло несколько мучительных мгновений, Джинни докурила и выбросила окурок в вазон. Вернулась в дом, и стеклянная дверь с щелчком за ней закрылась.

Я повернулась к Максу и произнесла:

— Мы уходим.

Было уже поздно, мы приехали на парковку у моего офиса, где Макс оставил машину. Я припарковалась, но он, похоже, на собирался выходить.

— Это было невероятно, — сказал он. — Я никогда не испытывал ничего подобного. Даже на сцене. Мощнейшая вибрация во всем теле. — Он взглянул на меня и спросил: — Ты тоже это чувствуешь? Поэтому ездишь туда?

Я вздохнула:

— Ну да, наверно.

— Я тебя понимаю. — Он выжидающе взглянул на меня. — И что теперь?

— Теперь я пойду в полицию, — ответила я. — Ну правда, сколько можно? Надо было еще несколько месяцев назад пойти, а не использовать бедную женщину как клапан выпуска пара для моих социопатических наклонностей.

— Что это значит? — спросил он.

Я вздохнула и впервые объяснила ему специфику своей проблемы, с которой боролась всю жизнь. Он внимательно выслушал мой рассказ о внутреннем напряжении и о том, как еще в раннем детстве я смекнула, что деструктивное поведение мгновенно избавляет от напряжения. Я опять рассказала о визитах к Джинни, но на этот раз описала ощущение блаженства, которое они у меня вызывали. Обратившись в полицию, я добровольно себя этого лишала.

— Вот что я имею в виду, когда говорю, что давно надо было пойти в полицию, — ответила я. — Я знаю, что сдать ее властям будет правильно. Но в этом и проблема. Я знаю это, но не чувствую.

Я вяло улыбнулась и посмотрела на Макса. Я была уверена, что он со мной согласится. Так было всегда. Мама, папа, психотерапевт, бойфренд — все, кому я признавалась в темных импульсах своей души, твердили одно и то же: надо поступать правильно. Но Макс был не таким, как все.

— К черту полицию, — он покачал головой. — Что они могут?

Я в ужасе вытаращилась на него.

— Я серьезно, — продолжил он. — Они ни черта не сделают. В лучшем случае она отделается предупреждением. — Он повернулся и посмотрел на меня. — Ты же это понимаешь?

— Но… — запнулась я, пытаясь собраться с мыслями, — ты что, меня не слушал? Джинни тут ни при чем. Дело во мне. Мне нельзя иметь такую удобную мишень, это небезопасно. Я хочу понять свои позывы, а не бездумно на них реагировать, — продолжила я. — Я работала над этим последние несколько месяцев. — Я замолчала ненадолго и потеребила резинки для волос, надетые на переключатель передач. — Но теперь… даже не знаю. Надо разобраться с этой ситуацией. Разобраться с Джинни раз и навсегда.

Макс на миг задумался, глядя перед собой через ветровое стекло.

— Похоже, ты права, — наконец произнес он. — Ты должна с ней разобраться. Но на своих условиях. И я тебе помогу, — добавил он.

Я застонала, жутко разозлившись на себя.

— Зря я взяла тебя с собой, — сказала я.

— Почему? — возразил он. — Потому что я ее увидел? И теперь все понимаю?

— Что именно понимаешь? — огрызнулась я. — Каково это — выслеживать людей и за ними охотиться? В прошлый раз я чуть на нее не напала, забыл? — Я покачала головой и произнесла: — Ей просто повезло.

— Она заслужила, — ответил он. — Она должна была предвидеть нечто подобное.

— Они все заслужили, — в раздражении ответила я. — Ты что, до сих пор не понял? Я не идиотка. Я выбираю таких людей, как Джинни, потому что они этого заслуживают. Я оправдываю свое поведение их дурными поступками. Но это плохо, — сказала я. — Плохо, что я не испытываю вины, что у меня нет эмоций… Все это никуда не годится!

— Ты ошибаешься, — возразил Макс. — Все, о чем ты говоришь, — твои преимущества, Патрик. И тебе не надо пытаться задавить в себе эти качества. Наоборот, их надо усиливать. — А Дэвид твердил мне прямо противоположное. — Поправь меня, если я ошибаюсь, — продолжил Макс, — но она первая начала. И не унимается. Блин, даже мне хочется прикончить ее, — выпалил он.

Я откинула голову и посмотрела в потолок.

— Я не хочу ее убивать, — сказала я.

— Да понятно, — ответил он, — но даже если бы хотела, это не делало бы тебя «плохой». — Он замолчал на секунду. — Знаешь, я тебе завидую. Я бы отдал что угодно, чтобы не переживать, что обо мне думают другие. Прожить хотя бы день без постоянной потребности во внешнем одобрении. Думаю, большинство людей со мной согласятся.

— Ты просто смотришь на это только с одной стороны, — ответила я. — Не видишь картины в целом.

— А ты видишь? — спросил Макс. — Всю свою жизнь ты пыталась подавить свое «я». Ты как тот собственник «феррари», который хранит машину в гараже и никогда на ней не ездит. — Он заглянул мне в глаза. — Говорю же, Патрик, тебе надо принять себя, ведь у тебя настоящий дар. Я бы на твоем месте радовался, — сказал он. — Ты мне поэтому и нравишься.

Я отвела взгляд и посмотрела на пустую улицу, не зная, как реагировать.

Макс склонил голову:

— На всякий случай добавлю, что это не признание в любви.

— Неужели? — усмехнулась я. — Жаль, ведь если я ее все-таки прикончу, ты станешь моим сообщником и будешь привязан ко мне на всю жизнь, нравится тебе это или нет.

Он улыбнулся:

— Это не так уж плохо. Но, как ты сказала, ты не собираешься ее убивать. Поэтому я и говорю: эту ситуацию можно решить не только походом в полицию, — он замолчал и добавил: — Мы можем решить ее вместе.

Я удивленно на него посмотрела:

— Мы?

— Ну да. Я в деле. — Он задумался. — Ты же записывала ее звонки? — Я поняла, что у него рождается план. — Мы можем начать звонить ей по вечерам и проигрывать записи. Шантажировать ее в ответ… И это только для начала.

Вопреки себе я усмехнулась и ответила:

— Шел бы ты домой, Макс.

— Признайся, — с озорной улыбкой ответил он, — здорово иметь сообщника.

Я взглянула на него и на миг представила, как плыву на поверхности Большой голубой дыры, поднимая зыбь на воде и призывая монстров подняться с глубин и поиграть со мной. Я слабо улыбнулась.

— Иди домой, — более уверенно произнесла я.

Он кивнул и резко втянул носом воздух.

— Не забывай писать, пока меня не будет, — сказал он и ушел.

Глава 23. Откровенный разговор

Той ночью я не спала. Лежала в кровати и смотрела на потолок, пока бледные лучи солнца наконец не проникли в углы комнаты. Вот-вот должен был прозвонить будильник Дэвида. Когда раздался сигнал, я закрыла глаза и притворилась спящей. Дэвид встал, пошел в душ, оделся, поцеловал меня в щеку и ушел на работу. Я ждала, пока он уйдет; минуты казались часами. Когда его машина скрылась за углом, я вскочила, оделась и поехала к Эверли. Она вручила мне чашку кофе, не успела я переступить порог.

— Спасибо, — охрипшим от усталости голосом сказала я.

Эверли проводила меня в гостиную. В камине потрескивали дрова. Она усадила меня на диван, подперла голову рукой и обеспокоенно на меня посмотрела.

— Бена нет дома, — сказала Эверли. — Он весь день будет в студии. Рассказывай, что с тобой творится.

Я глубоко вздохнула и заговорила. Описала наши с Дэвидом проблемы и мое им недовольство. Призналась, что внутреннее напряжение вернулось, рассказала, что мне удалось выяснить в ходе своих изысканий. Наконец поделилась подробностями наших сложных отношений с Максом, рассказала о ситуации с Джинни и событиях вчерашнего вечера. Эверли внимательно слушала, а я без утайки признавалась во всех своих мыслях, побуждениях и поступках. Когда я закончила, она откинулась на диванные подушки.

— Господи, Патрик, — выпалила она.

— Я просто вообще перестала понимать, что происходит, — пожаловалась я. — Я как будто схожу с ума.

— Одно могу сказать точно, — ответила Эверли, — Джинни Крузи — стерва.

Это был неожиданный комментарий, и я рассмеялась. Но потом она сказала кое-что еще более неожиданное.

— И у тебя есть чувства к Максу. — Было странно, что кто-то другой звал его Максом: это была единственная ложь в моем чистосердечном признании. Я не стала называть его настоящее имя.

— Конечно есть, — я пожала плечами. — Мы друзья.

— Не строй из себя дурочку. Вы буквально не расстаетесь… Ты мне о нем никогда не рассказывала, и даже то, как ты описала вашу первую встречу… Не упирайся, он тебе нравится, — произнесла она. — Я тебя не осуждаю. Но, судя по описанию, тебя к нему тянет. Похоже, ты влюбилась.

— Я уже влюблялась раньше, Эверли, — ответила я несколько резковато. — Это не любовь.

— Тогда что?

— Не знаю, — призналась я. — Это я и пытаюсь объяснить; я чувствую не так, как все люди. — Я откинула голову на спинку дивана. — Даже когда распознаю ту или иную эмоцию, я не всегда ее испытываю. Умом понимаю, но не проживаю чувство, и в этом проблема. Так было всегда, — я пожала плечами. — Но в данном случае это не только проблема, но и выход. Я могу просто перестать испытывать то или иное чувство, в любой момент «выключить» эмоции. Тогда какая разница, влюблена я или нет?

— Ты же этого не хочешь, — терпеливо отвечала Эверли. — Ты хочешь чувствовать. Я знаю, ты стараешься. — Она с сочувствием посмотрела на меня. — Но у тебя нет выбора. — Она перевернула мою руку и подняла ее, как чашу весов. — А когда базовые эмоции усиливаются, — она подняла другую мою руку, — усиливаются и сложные.

— Но мои чувства к Максу несложны, — сказала я и добавила: — Это как твой теннис.

Эверли в недоумении подняла брови.

— Ты любишь играть в теннис, — объяснила я, — но Бен не любит. И что же, ты бросила теннис? Нет! Просто играешь с кем-то другим.

— Но это не теннис, Патрик, — огрызнулась Эверли. — Сделай мне одолжение, — она выхватила у меня телефон, — покажи мне фото Макса.

— Нет, — ответила я.

— Почему? — спросила она. — Ты хочешь, чтобы мы нормально об этом поговорили? Нам обеим прекрасно известно, что Макс — не его настоящее имя. Все это очень сомнительно! И ты это знаешь!

— Ого, — я сложила руки на груди, — всю жизнь меня стыдили за то, что я не испытываю чувств. А теперь ты стыдишь меня за то, что я их испытываю? — Я фыркнула. — Боже, что за шум?

— Я не указываю тебе, что чувствовать, — объяснила Эверли, не отреагировав на мою уловку по отвлечению внимания. — Я просто констатирую факт: ты в него влюблена. Кстати, думаю, именно поэтому, моя дорогая, вернулось твое внутреннее напряжение. Ты чувствуешь себя в ловушке. В капкане чувств!

— Я просто устала, — ссутулившись, призналась я. — Я люблю Дэвида больше всего на свете, никогда и никого так сильно не полюблю. Но ты должна понять… — я взглянула на Эверли, — максимум любви, на который я способна, — это минимум Дэвида. А он ждет, что я буду любить его так же. У меня не получается, он принимает на свой счет… Выходит, я будто нарочно его недолюбливаю, если так можно выразиться. — Я покачала головой. — Вот и приходится притворяться, что у меня есть чувства, которых на самом деле нет, хотя они есть, но не такие, как он хочет. — Я вздохнула. — Меня это просто бесит.

— Но почему ты с ним об этом не поговоришь? — спросила она. — Почему не скажешь то же, что только что сказала мне? Во всех отношениях бывают проблемы…

— У нас с тобой не бывает, — возразила я. — И у нас с Максом тоже не бывает. Он не ждет от меня проявлений ласки и эмоций. Ему все равно. Поэтому нам так хорошо вместе. Он на меня не давит, понимаешь? С ним я никогда не испытываю стресс. Он просто меня понимает.

— Он просто попал под твое темное очарование, — парировала она. — Но неважно. Ты знаешь, что Макс — кем бы он на самом деле ни был — не решит твоих проблем. Он — всего лишь новое лекарство. И это нормально. Можешь радоваться, можешь сбежать со своей новой игрушкой. Делай что угодно, если хочется. Только запомни: когда все это закончится, твои проблемы никуда не денутся. — Она погрозила мне пальцем. — И не только проблемы с Дэвидом.

— О чем ты?

— Кто ты, Патрик? — спросила Эверли. — Со мной ты одна, с Дэвидом — другая, с этим Максом — третья. Но какой ты становишься, оставаясь наедине с собой?

Полено в камине потрескивало и рассыпалось искрами. Я уставилась на дерево; меня загипнотизировало пожиравшее его пламя. Снова вспомнилась «Алиса в Стране чудес». Чеширский Кот тоже спрашивал Алису, кто она.

— Не знаю, — ответила я.

— А по-моему, знаешь, — возразила Эверли. — Думаю, тебе это прекрасно известно. Проблема в том, то ты не позволяешь себе быть этим человеком, этим целостным человеком. И никогда не позволяла. И как же, скажи на милость, Дэвиду тебя принимать, если ты сама себя не принимаешь?

Я неотрывно смотрела на огонь. Эверли проследила за моим взглядом.

— Короче, — сказала она, — ты должна перестать вести двойную жизнь. Ты несчастна. Несчастна потому, что никогда не бываешь по-настоящему собой. Ты должна научиться просто быть собой. Все время. Со всеми людьми.

— А что потом? — спросила я.

Эверли улыбнулась и ласково пнула меня ногой:

— А тебе не все равно?

Тем же вечером мы с Дэвидом сидели за обеденным столом. Пока все шло хорошо. Я вовремя вернулась домой и приготовила ужин, а Дэвид, недавно закончивший большой проект, был в превосходном настроении. По крайней мере, поначалу.

— Я решила использовать собственный опыт жизни с диагнозом «социопатия» в своей диссертации, — объявила я за десертом.

Он замер с едой во рту и растерянно посмотрел на меня:

— Что?

— Я хотела бы впредь не скрывать своего диагноза, — пояснила я. — Не вижу в этом смысла. Особенно если я хочу добиваться улучшения качества жизни для таких, как я. — Я замолчала, испытывая приятное волнение. — Думаю, тогда для меня начнется совсем другая жизнь.

Он покачал головой и судорожно вздохнул:

— То есть теперь ты хочешь всем об этом рассказать?

Я вздохнула. Мы ссорились из-за этого уже много лет подряд. Дэвиду не нравилось, что я «потакала» своему типу личности. Он не просто не обрадовался моему решению обнародовать свой диагноз в диссертации, но и наотрез отказался это обсуждать. Наш разговор длился всего несколько минут, после чего он разозлился и ушел в спальню.

Я смотрела на длинные свечи, мерцавшие в центре стола. Ярко-оранжевое пламя отбрасывало на стену мягкие темные тени. «Эверли права», — подумала я. Я любила Дэвида, но мне надоело под него подстраиваться. Я хотела наладить наши отношения, но быть в них полноценным партнером. Настала пора стать собой. И я радовалась этой свободе.

Я еще немного посмотрела на свечи и нехотя их задула, а затем начала убираться. Не спеша загрузила посудомойку, аккуратно вытерла столешницы и кухонный островок. Наконец выключила свет и пошла в спальню.

Дверь была закрыта. Я медленно ее открыла; Дэвид уже лежал под одеялом.

— Дорогой, — спокойно произнесла я, — я люблю тебя. Но именно из-за того, что сейчас произошло, я хочу перестать скрывать свой диагноз.

Он повернул голову и посмотрел в потолок.

— Что ты имеешь в виду? — с тяжелым вздохом сказал он.

— Ты отказываешься говорить со мной о моем диагнозе. Стоит упомянуть об этом, как ты начинаешь злиться. И я прекрасно тебя понимаю, — я пожала плечами. — Ты не хочешь, чтобы я была социопаткой, потому что у социопатов ужасная репутация. Ты не хочешь видеть во мне эти качества.

Он приподнялся на подушках.

— Я их и не вижу, — сказал он. — То есть я видел, что ты поступаешь плохо, Патрик, но я не считаю тебя плохим человеком. Ты же это понимаешь?

— Понимаю, — ответила я. — И ты даже не представляешь, как я тебе за это благодарна. Ты видишь во мне не только «плохую девочку», и твое восприятие меня отчасти сформировало мое самовосприятие. Ты изменил мою жизнь. — Я вяло улыбнулась. — Но не у всех в жизни есть такой человек, дорогой. Не у всех есть Дэвид. Я хочу помочь людям, которым меньше повезло.

Он задумался.

— Я тебя услышал, — наконец ответил он. — И прекрасно все понимаю. Да, конечно, я тоже считаю, что помогать людям похвально. Я правда так думаю. Но если ты будешь всем рассказывать, что ты социопатка, как это поможет другим? — недоумевал он. — Как только ты это скажешь, тебя никто не захочет слушать! Все собранные тобой данные будут рассматривать под микроскопом. Каждое твое слово будет подвергаться сомнению. Так уж сложилось, что социопаты — ненадежный источник информации, а если это еще и врач-социопат? Тебя все возненавидят, — заключил он.

— Какая разница? — ответила я. — Выходит, единственное, что я могу сделать, — это сказать правду. А как уж люди ее воспримут, от меня не зависит. Я точно знаю, что другие социопаты меня не возненавидят. Они увидят во мне себя наконец.

Он замолк на несколько секунд.

— Даже не знаю, дорогая, — ответил он. Я покачала головой.

— В этом и дело, — сказала я, — ты не должен это знать. Неважно, согласен ты со мной или нет. Это мое решение, Дэвид. — Я сложила руки на коленях. — И я его приняла.

Я заметила, как с этими словами с его лица вмиг улетучилось все сочувствие.

— Получается, мои чувства не имеют значения? — он покачал головой.

Я разочарованно нахмурилась. Я так надеялась, что обойдется без скандала.

Он выпятил губы.

— Почему мы с тобой вообще вместе? — задал он риторический вопрос.

— А сам как думаешь? — тихо ответила я.

Его глаза округлились, и он чуть не закричал:

— Не знаю! Мы даже не видимся! Я работаю как проклятый, а все ради чего? Не понимаю! Мы даже поужинать нормально не можем, все время цапаемся из-за одного и того же. — Он шумно выдохнул. — Почему у нас не может быть нормальных проблем? Как у нормальной пары!

— Нормальной? — теперь я рассвирепела и еле сдерживалась, чтобы не перейти на крик. — А почему ты решил, что мы станем нормальной парой? Может, ты понял это при нашей первой встрече? Когда я воровала планы особняка и пряталась в подвале? Или когда мы говорили по телефону и я рассказывала тебе о подозрениях насчет своего диагноза? — Я с притворным любопытством развела руками. — Может, ты решил, что у нас есть шанс стать нормальной парой, когда я нашла этот чертов брелок в доме напротив и стала оставлять его у входа, чтобы ты знал: сегодня я учудила очередную дичь? — Я ткнула в него пальцем. — Нет уж, Дэвид, — резко проговорила я, — ты прекрасно знал, кто я такая, когда приехал сюда. Ты знал, что нормальностью тут и не пахнет! И вот ты получил меня и решил, что я тебе не нужна?

— Это неправда! — взмолился он. — Мне нужна ты настоящая. Я знаю, что в глубине души ты другая, и я хочу, чтобы ты такой стала. — Он печально покачал головой. — Я точно знаю, что эта другая Патрик где-то там. Я верю в это.

Я уставилась себе под ноги.

— О боже, — выпалила я. — Дэвид, я отказываюсь играть в эту игру. — Я прижала ладонь к груди. — В последний раз говорю. Есть только одна я. Вот она, перед тобой. И я не буду подавлять свое истинное «я» потому, что оно тебе не нравится. — Я беспомощно покачала головой. — Я не могу изменить свою личность, Дэвид. Но ты можешь изменить свою реакцию на нее. Если ты не в состоянии это понять — не можешь или не хочешь, не знаю, — тогда я даже не представляю, что тебе сказать. С меня хватит. Я больше так не хочу. Мне все равно, что будет.

— Я понял, — буркнул он.

Я не знала, что сказать. На самом деле мне, конечно же, было не все равно. Дэвид был для меня самым близким человеком на свете. Но если он этого не понимал… если он до сих пор этого не понял…

— Может, ты права, — почти шепотом произнес он, — и нам не стоит больше быть вместе.

Я посмотрела ему в глаза. Он был очень зол и сильно расстроен. Я медленно покачала головой. Я ничего не понимала.

— Я этого не говорила, — возразила я.

Он нахмурился:

— Все равно что сказала.

— Но не сказала же, — ровным тоном ответила я. — Хотя если ты так считаешь, если, по-твоему, нам не надо быть вместе, тогда скажи. Признай свои чувства, не проецируй их на меня.

— Ладно, — ответил он. — Да, я так считаю. И я чувствую, что безразличен тебе. Тебе как будто плевать на меня. — Его глаза гневно полыхнули. — Я неправ?

Он рассчитывал, что сейчас я брошусь все исправлять, как обычно. Его пассивно-агрессивный вопрос означал, что я должна начать его успокаивать, уверять, что все будет хорошо, я смогу измениться и мы решим все проблемы. Но я не собиралась поддаваться. Я осталась сидеть на своем месте. Мне нравилось быть неуязвимой от его манипуляций.

Когда я не ответила, Дэвид, естественно, разозлился, сморгнул слезы и обиженно замолчал. Он потянулся и выключил лампу со своей стороны кровати, комната погрузилась во тьму. Недовольно пыхтя, он перекатился на бок, резко выдернул из-под меня подушку. Я все это время пустым взглядом смотрела в стенку.

Через несколько секунд я встала. Переоделась, почистила зубы и легла. Я смотрела в потолок. Оглушительная тишина дома качала меня в своих объятиях. Я думала о том, что мне должно быть грустно, но мне не было грустно. Я была расслаблена.

Было так приятно ничего не чувствовать.

Глава 24. Убийственная королева

В те же выходные Дэвид съехал. Мне было невыносимо смотреть, как он собирает вещи. Я знала, что должна огорчаться, и действительно чувствовала себя расстроенной, но это чувство, как всегда, существовало отдельно, а я — отдельно. Я будто жевала безвкусную жвачку, и это лишь усиливало мою злость.

— Ты точно этого хочешь? — спросил он, погрузив в машину последние вещи.

— Нет.

Он выглядел раздавленным. Это напомнило мне наше первое расставание, еще в подростковом возрасте.

— Патрик, я тебя люблю, — сказал он, положил руки мне на бедра и прижался лбом к моему лбу. На миг мне показалось, что я сейчас заплачу, но этого не случилось; ощущение возникло и исчезло, не успела я даже его испытать, как бывало уже много раз. В конце концов Дэвид сел в машину и уехал.

Стоя там и глядя ему вслед, я поняла, что время пришло. Если что-то и могло вызвать у меня чувства, так это расставание с Дэвидом. «Сейчас или никогда», — решила я. Я не шевелилась и мысленно приказывала себе расплакаться. Я простояла у дома двадцать минут, а потом все же сдалась. Даже в самый пронзительный момент у меня не возникло никаких эмоций. Я чувствовала себя как обычно. Ни рыба ни мясо. Я развернулась и пошла в дом.

Закрыв за собой дверь, я очутилась в тишине пустого дома. Густое безмолвие навалилось тяжелым одеялом — и я ощутила усталость. Села на диван и стала смотреть себе под ноги, пока не расслабились веки. Вспомнились постеры со скрытыми картинками, которые проступали, если долго на них смотреть, — стереограммы. Как же меня бесили эти постеры. Сколько я на них ни смотрела, у меня никогда не получалось увидеть тигра или цветок. Я смотрела и смотрела, но не видела ничего, кроме бессмысленной мозаики форм.

Сейчас же происходило прямо противоположное. Глядя на деревянные доски пола, не образующие никакого узора, я сумела отстраниться от мыслей. Мысли плыли, как облачка, мое внутреннее и внешнее пространства находились в идеальной гармонии. Неспособность видеть скрытые картинки не раздражала: я просто признала, что их нет.

«Кто же ты, Патрик?» — спросил мой ум, парящий отдельно от тела. Я так и не нашла ответа на этот вопрос. Но я точно знала одно: хватит искать его в других людях. Я всегда наивно полагала, что мой путь социопата к просветлению невозможно пройти в одиночку. Я искала единомышленников, отношений с «хорошими» людьми, которые привязывали меня к «нормальному» существованию; суррогатного общения, которое помогало мне принять себя. Но теперь, оставшись в полном одиночестве, я поняла то, что все это время было на ладони.

Мне было все равно.

Мне было все равно, есть ли рядом люди, похожие на меня. Меня не тяготило одиночество.

Обычно люди старались всеми силами избегать социопатов, но я всегда надеялась их встретить. Пока другие ребята в школе играли в спортивные игры, я влезала в чужие дома. Пока девочки играли в дочки-матери и мечтали о заветном признании в любви, я пошла по другому пути. Я тоже мечтала услышать три заветных слова. Но это были другие слова.

Мне все равно.

Месяц спустя я сидела в административном корпусе университета и просматривала со своим научным руководителем требования к соискателям докторской степени. Пару дней назад я заметила в документах для выпускников аспирантуры требование «клиническая практика» и позвонила в администрацию за разъяснениями. Завкафедрой психологии доктор Роберт Эрнандес сказал, что, помимо посещения занятий и собственно диссертации, я должна отработать пятьсот часов интернатуры. Другими словами, мне предстояло работать психотерапевтом пятьсот часов бесплатно. Меня это, скажем прямо, не обрадовало.

— Брось, Патрик, — доктор Эрнандес пытался меня уговорить. Он был легок в общении и любил сухой юмор. Он преподавал у нас психоанализ, и мы с ним всегда ладили. — Воспринимай это как интересный опыт и возможность научиться чему-то новому.

— Но я не хочу учиться чему-то новому. — Я сложила руки на груди. — Лучше вскрыть себе вены, чем слушать, как жители Беверли-Хиллз жалуются на проблемы белых людей. Я серьезно. Готова истечь кровью прямо здесь.

Доктор Эрнандес еле сдерживал смех.

— Тогда выйди в коридор, пожалуйста, — ответил он, — потому что тут уже ничего не изменишь. Это обязательно. Ты можешь устроиться интерном в любую аккредитованную клинику, но на твоем месте я пошел бы к соседям.

Я недоуменно на него посмотрела.

— В центр бесплатной психологической помощи, — пояснил он, видимо решив, что я не поняла.

— Я знаю, кто наши соседи, — ответила я и сменила тактику. — Простите, но разве вы забыли? Я социопат, у меня диагноз. Разве таким, как я, можно работать психотерапевтами? И консультировать нормальных?

— А что такого? — спросил он. — Ты же сама сто раз говорила, что хочешь помогать.

— Я хочу помогать социопатам, — уточнила я, — и желательно дистанционно.

— Постарайся увидеть в этом хорошее. Главная сложность психологической интернатуры в том, что интерны сами пока не научились абстрагироваться от своих эмоциональных привязанностей. — Этот разговор явно доставлял ему истинное удовольствие. — А у тебя их нет!

— Я рада, что вам так весело, — ответила я и подняла сумку, которую поставила под стул. — Но учтите: вся ответственность будет на вас. Если что случится, вам расхлебывать. — Я повернулась и пошла к выходу.

Вечером я позвонила Дэвиду, чтобы пожаловаться на несправедливость. С момента расставания мы постоянно общались и, выходит, теперь разговаривали намного чаще и больше, чем за последние несколько лет. Физическая дистанция поначалу причиняла боль, но вскоре привела к упрочнению нашей связи. Странно, но мне казалось, будто мы заново узнаём друг друга, как при первой встрече. Его отъезд подарил нам обоим свободу. Поскольку мы были в разлуке, Дэвид не чувствовал себя ответственным за мои действия. Теперь он больше не видел во мне воображаемую улучшенную версию меня, какой я должна была, по его мнению, стать; он начал воспринимать меня такой, какая я есть. Мне же снова захотелось рассказывать ему обо всем без утайки, хотя я годами прятала от него определенные аспекты своей личности. Это было очень приятно.

— Это же нарушение этики! — воскликнула я и плеснула себе в бокал. — Он знает, что я социопатка, но ему все равно. Он просто хочет спустить меня на ничего не подозревающих жертв.

— А мне кажется, что тебе будет полезна психологическая практика, — ответил Дэвид. — Все лучше, чем этот дурацкий шоу-бизнес.

— А тебе не кажется, что психотерапевту должна быть небезразлична жизнь его пациентов?

— Ой, умоляю. Я никогда не встречал человека, кому была бы так интересна чужая жизнь! Недаром тебя прозвали Капитаном Апатией.

Я расхохоталась.

— С тобой весело, — ответила я. И это была правда.

Мы снова часами висели на телефоне, и у меня будто появился новый друг. Я задумалась, не зря ли он приезжал в Лос-Анджелес; может, нам не надо было начинать вместе жить? Мы возложили слишком много надежд на детскую дружбу, но так и не сумели выстроить взрослую. Я спросила Дэвида, согласен ли он со мной.

— Думаю, ты права, — ответил он. — Жаль, что нельзя начать сначала. С чистого листа. Например, познакомиться в баре.

Я улыбнулась:

— Типа в первый раз?

— Ага. Если бы я увидел тебя за барной стойкой с высоким прозрачным бокалом… — он затаил дыхание, — то подошел бы и сказал: «Привет. Меня зовут Дэвид. Работаю в “айти”, Рак по гороскопу».

— Прекрасно. А я бы сказала: «Я Патрик, социопатка, работаю в шоу-бизнесе».

Он рассмеялся:

— Так ты еще не сказала Эверли?

Я вздохнула:

— Нет.

Но время пришло. Почти год группа Эверли выступала с еженедельными концертами в «Рокси», но теперь ее резидентство подошло к концу, и его не продлили. Мы, конечно, расстроились, но не удивились. Для всех в ее группе музыка являлась хобби, довеском к основной карьере. Для всех, кроме Эверли.

Только у нее одной был настоящий талант, и ей нужен был крутой менеджер, который бы представил ее миру и помог сделать то, что надо было сделать с самого начала: уйти из группы и начать сольную карьеру. А мне пришло время признать, что я не была этим менеджером. На самом деле я больше вообще не хотела работать в шоу-бизнесе. Не хотела представлять ни лучшую подругу, ни кого-либо еще. Годами я подумывала об уходе из профессии и наконец решилась, только пока не знала, как сообщить об этом Эверли.

Дэвид был прав. Высокодоходный и скандальный музыкальный бизнес был неподходящей средой для такого человека, как я. Пьянки с клиентами, бухгалтерские махинации — в индустрии развлечений царило полное беззаконие. Без должного контроля это могло для меня плохо кончиться, так как неизвестно, какое нездоровое поведение спровоцировали бы такие условия. То ли дело психология: это занятие было куда более общественно полезным. Научные исследования социопатии имели важность не только для меня одной, но и для всех людей с моим диагнозом. И с точки зрения кармы я не уходила в минус, а, наоборот, зарабатывала плюсы. Чем больше времени я проводила в центре психологической помощи, тем сильнее в этом убеждалась.

Центр психологической помощи «Алоэ» предоставлял услуги по психологическому консультированию людям, у которых не было страховки или отсутствовали средства на такое дорогое удовольствие, как сеансы индивидуальной психотерапии. Прием здесь был бесплатным или почти бесплатным; в результате сюда приходили самые разные пациенты с точки зрения как демографии, так и диагнозов. Мы консультировали всех — от неимущих ветеранов, страдающих ПТСР, до жертв домашнего насилия, у которых были средства, но не было желания «светиться» в клиниках рядом с домом в Беверли-Хиллз. Интернов вроде меня сразу бросали на самые сложные случаи. В итоге практика становилась своего рода курсом молодого бойца, где мы учились работать с любыми расстройствами.

Всего через несколько недель после начала моего резидентства я заметила паттерн. Поскольку я была новичком даже среди других интернов и занимала низшую ступень иерархии, при распределении заданий мне доставались пациенты, которых больше никто брать не хотел. Среди них были люди с «чрезмерной коморбидностью», то есть несколькими симптомами, которые накладывались друг на друга, усложняя постановку диагноза. Эти люди не соответствовали одному набору диагностических критериев. В центре было принято применять простую рабочую формулу: оценка, диагноз, лечение, повтор. Пациенты, чьи симптомы не поддавались четкой специфической диагностике, попадали ко мне. И я сразу стала замечать у многих знакомые мне личностные характеристики. Хотя поначалу эти люди неохотно со мной откровенничали, многие в итоге признавались в ощущении «эмоциональной пустоты» и желании «сделать что-то плохое». Они рассказывали о девиантном поведении и неспособности испытывать чувство вины, описывали ситуации агрессии и говорили, что им трудно контролировать свои импульсы. Признавались, что лгали, чтобы казаться такими, как все. Я неоднократно слышала одни и те же истории о том, что пациенты пытались справиться с эмоциональным онемением, совершая деструктивные поступки и причиняя боль окружающим. Они поверяли мне свои темные тайны и описывали компульсивное поведение. Некоторые признавались в преступлениях, но ни у кого не было приводов. Среди них были люди, состоявшие в браке и имевшие детей. Большинство клиентов получили высшее образование. И у всех жизнь была построена на лжи.

Я находила у них те же черты из чек-листа Клекли, что и у себя. Они не знали, что такое раскаяние, чувствовали, что эмоции существуют как бы отдельно от них. Обретали спокойствие в хаосе и наслаждались конфликтами. Но, несмотря на все эти негативные моменты, они также описывали сильную привязанность и любовь, понимали, что такое эмпатия, и умели выражать сочувствие. Поняв, что со мной можно говорить открыто, они признавались, что хотят разобраться в себе и разорвать цикл негативного поведения. Эти люди были способны на добро и проявляли готовность к сотрудничеству. Они были дружелюбны и ответственны, жертвовали деньги на благотворительность, рефлексировали и страшно боялись того, что с ними происходило.

Большинство их уже не впервые слышали термин «социопат». Они видели, как изображают социопатов в поп-культуре, и ужасались этому. Боялись, что являются «монстрами». Многие из них уже бывали у психотерапевтов, но, как и я, всякий раз уходили с ощущением беспомощности и одиночества. Они тоже боролись с пагубными импульсами, которые становилось все сложнее контролировать. Эти люди нуждались в человеке, который мог им посочувствовать, в том, кто выслушал бы их без осуждения. Они нуждались в помощи. В защитнике. И им досталась я.

— Патрик, — администратор вызвала меня по интеркому, — запись на четыре часа только что отменили.

Я сидела в кресле и смотрела в потолок. На четыре часа была записана Тери. Она первой из моих клиенток охарактеризовала себя как человека, которым управляют «силы зла». Она была богата и умна, сражалась с апатией и фантазиями о насилии. Тери начала ходить к нам в центр, заметив рост деструктивного поведения. Она направляла свою агрессию на полицейских, выдававших штрафы за неправильную парковку. Они становились идеальной мишенью для ее злобы. Когда ей выдавали штраф за мелкое нарушение, в котором она, естественно, была виновата, ее охватывала ледяная ярость. После этого она часами не могла успокоиться и выслеживала полицейских от работы до дома. Как-то раз она швырнула кирпич в окно дома одного из своих «врагов» и чуть не попалась; после этого решила обратиться за помощью. И совершенно случайно ее направили ко мне.

Я посмотрела на часы и вздохнула. Тери никогда не пропускала сеансы, это было не в ее стиле. Я решила ей позвонить.

— Почему вы отменили запись? — спросила я, когда она ответила.

— Проспала, — сказала она, но голос у нее был совсем не сонный. — Извините. Я ходила в зал, позанималась, пришла домой и вырубилась.

— Так вы дома?

— Да.

— Пришлите мне фотографию вашей гостиной.

Для психотерапевта это была очень странная просьба. Моя работа заключалась в том, чтобы наблюдать и оценивать пациентов на приеме. Просить пациента прислать фотопруф его местонахождения было неприемлемо, особенно для неопытного новичка. Если бы мой супервизор об этом узнал, он бы очень огорчился. Но он не знал. А мне было все равно.

— Тери, — спросила я, когда в трубке повисла тишина, — хотите рассказать, где вы сейчас на самом деле?

— Нет, — выпалила она, — но я уже уезжаю.

— Отлично, — сказала я, — пока вы едете, можем поговорить.

Через час я повесила трубку и откинулась в кресле. «Враги» Тери сегодня могли спать спокойно. Я была довольна собой. Предвечернее солнце отбрасывало продолговатые тени на пол и стены кабинета, и я удовлетворенно вздохнула. Тери была последней в моем графике на сегодня, и я радовалась окончанию рабочего дня.

«А что, если здесь переночевать?» — подумалось мне. Идея вдруг показалась жутко заманчивой. Не номер люкс, конечно, но было бы интересно.

Зажужжал телефон: Макс прислал сообщение: «Тук-тук».

Он вернулся в Лос-Анджелес несколько недель назад, хотя мы как будто не расставались. Со дня своего отъезда в турне он писал мне почти непрерывно. Эта форма коммуникации одновременно способствовала более раскрепощенному общению и ограничивала. Мы часами переписывались на разные темы — от моей психотерапевтической практики до его любовных дел. Такой невовлеченный односторонний тип общения вполне меня устраивал. Мне нравилось общество Макса, который не пытался меня изменить, не хотел на мне жениться и думать о нашем совместном будущем. Его интересы не простирались дальше завтрашнего вечера.

Однако, с тех пор как он вернулся в город, динамика изменилась. Мы стали чаще общаться лично, а я не могла решить, нравится мне это или нет. До нашего с Дэвидом расставания Макс занимал в моей жизни вполне определенное место, и у меня получалось дозировать общение. Тогда у меня был парень — не Макс. Но теперь все изменилось. Наши отношения не поддавались определению. Границы размылись. Возможно, так было всегда: я опять ничего не понимала.

Дверь моего кабинета приоткрылась, и я увидела Макса.

— Тук-тук, — сказал он.

— Господи! — ахнула я. В кабинет психотерапевта нельзя было зайти просто так: от приемной его отделяло несколько запертых дверей. — Как ты сюда попал?

— Девица из приемной впустила. — Он уселся напротив на диван.

— Кто бы сомневался, — пробормотала я.

— Ну, чем займемся? — спросил он. — Куда пойдем?

Мы планировали выпить после работы, но мне вдруг расхотелось. Я сморщила нос.

— Не знаю, — ответила я, — в бар что-то не хочется.

— Тогда поехали ко мне, — слишком поспешно ответил он. — Как раз хотел поставить тебе один трек в музыкальной комнате. — «Музыкальной комнатой» Макс называл подвал без окон, где находились настоящая оборудованная студия звукозаписи и впечатляющая коллекция музыкальных инструментов и артефактов. В этой комнате можно было затеряться и забыть о времени, и Макс часто этим пользовался.

— Музыкальный абьюз, — усмехнулась я. Мне не нравилось, когда музыканты вынуждали меня слушать новую музыку: я чувствовала себя заложницей. Это было худшее в работе музыкального менеджера.

— Да ладно тебе, — рассмеялся Макс.

— Клянусь, вы, музыканты, все одинаковые, — проворчала я. — Неважно, продали ли вы одну песню или десять миллионов. Когда музыкант ставит свою музыку и заставляет меня слушать, я чувствую себя как под дулом пистолета. Но, к счастью, я отмучилась, — заметила я, — я больше не музыкальный менеджер.

В отличие от Дэвида, Макс был категорически не согласен с моим решением уйти. Он ухмыльнулся.

— Неправда, — напомнил он мне. — Разве не твоя подруга завтра выступает в «Рокси»?

Я нехотя кивнула. Завтра у Эверли был последний концерт, резидентство ее группы в клубе заканчивалось. Это вызывало у меня смешанные чувства: с одной стороны, я была готова покончить с шоу-бизнесом раз и навсегда, с другой — не знала, как Эверли на это отреагирует.

— Она, — ответила я.

— Значит, технически ты все еще музыкальный менеджер. Впрочем, какая разница? Меня не интересует твое профессиональное мнение. — Он встал с дивана с торжествующей улыбкой. — Пойдем, — сказал он. — Поезжай за мной на своей машине.

Я посмотрела в окно, и взгляд упал на горы, опоясывающие Беверли-Хиллз с северной стороны. У меня возникла идея.

— Давай лучше ты за мной, — предложила я.

Я сидела на скамейке у рояля в маленьком коттедже на Малхолланд-драйв и любовалась закатным небом сквозь дыру в крыше. Табличка во дворе оповещала, что дом официально выставлен на продажу. Над головой послышались шаги; Макс спустился по лестнице.

— Обалденное место, — выпалил он. — Была наверху?

Макс не стал дожидаться ответа и сел на скамейку, достаточно близко ко мне.

— Если будешь покупать дом, бери и рояль, — сказал он. Я встала и начала бродить по гостиной, а Макс тем временем приподнял крышку и начал рассеянно перебирать клавиши. — Ты связывалась с риелтором?

Я покачала головой:

— Пока нет.

— Поспеши, — ответил он, — иначе я тебя опережу. — Он взял несколько аккордов.

— Повезло тем, у кого нет финансовых ограничений, — съязвила я.

— Или моральных, — парировал он.

Я закатила глаза и села на старый двухместный диванчик в углу.

— С каких это пор ты захотел уютный домик с белым штакетником?

— Могу поделиться, — подмигнул он мне.

Я неопределенно кивнула. Мои веки отяжелели: Макс наигрывал блюзовую мелодию, отчего меня слегка сморило.

— Только смотри не усни, — крикнул он.

— Засыпаю, — ответила я.

Он внезапно заиграл энергичный припев песни Фредди Меркьюри «Убийственная королева». Я рассмеялась:

— Обожаю эту песню.

— Неудивительно.

Он продолжал наигрывать мелодию, замедлил темп и, казалось, почти импровизировал, меняя тональности. Наконец остановился на мелодии в среднем темпе. Я ее не узнала и склонила голову набок.

— Новая песня? — спросила я. — Что это?

Он не ответил и запел. Прозаичные и резкие слова контрастировали с нежной мелодией. Это была не песня, а любовное письмо к девушке-социопатке. Я подождала, пока он допоет.

— Ну как? — спросил он после секундного затишья.

Я медленно покачала головой, даже не пытаясь скрыть дискомфорт.

— Непохоже на тебя, — ответила я. — Ты обычно не такое играешь и пишешь. Эта песня… как говорится, в самое сердце.

Он улыбнулся и повернулся ко мне лицом.

— Что я могу сказать? — ответил он. — Я расту.

Я уставилась на дощатый пол. Одна доска треснула, и в трещину забежал паучок. Я проводила его взглядом; он скрылся в темноте. Я восхищенно вздохнула. «Хотела бы я быть этим паучком», — подумала я.

Повисло неловкое молчание. Потом Макс встал и подошел ко мне, наклонился, взял меня за руку и потянул, заставив подняться. Притянул к себе, обнял за талию и прижался щекой к моей щеке. Снаружи поднялся ветер. Мы медленно покачивались из стороны в сторону. Мне хотелось кричать. Но я не закричала.

Вместо этого я покорно опустила голову ему на плечо и попыталась запомнить вкус последних секунд нашей дружбы, которая с самого начала была обречена.

— Зачем? — наконец спросила я. — Зачем ты сыграл мне эту песню?

Я и так знала ответ.

— Затем, что люблю тебя, — сказал он.

Ну вот. Три заветных слова. Насколько проще была бы моя жизнь, если бы наши три заветных слова совпадали.

Я заранее знала, на что будут похожи отношения с Максом. Знала, что это будет здорово. В этих отношениях будет и веселье, и полет фантазии, и бесшабашность, и экстрим, и свобода, и легкость. Мне ни дня не придется работать, если я решу провести свою жизнь с Максом — и в прямом, и в метафорическом смысле. Я смогу полностью отдаться своей темной стороне. Она и сейчас взывала ко мне «Давай же, — науськивала меня она. — Используй его без остатка». Я подумала о том, насколько легко было бы взять три его заветных слова и притвориться, что они совпадают с моими.

Он произнес их без дрожи в голосе, будучи уверен в своих словах. Его лицо находилось совсем близко, губы касались моего виска. Я подняла подбородок и посмотрела на него. Его глаза вновь заставили вспомнить о Большой голубой дыре. Когда он поцеловал меня, мне захотелось пойти на дно.

Его поцелуй воплощал в себе все, о чем всегда мечтала моя темная сторона. До чего притягательной казалась эта бездна! Она сулила свободу, отпущение грехов и потакание всем моим капризам, и на секунду я даже пошатнулась, ощутив взрывоопасное притяжение, существование которого отрицать было невозможно.

Макс взял мое лицо в ладони. Я крепко зажмурилась. «Боже, — подумала я, — ну почему, почему нельзя просто поддаться?»

Жизнь с таким человеком, как Макс, стала бы для меня путем наименьшего сопротивления. Макс не восторгался добродетелью: его восхищала тьма. Во тьме я смогла бы спрятаться от правды. А правда заключалась в том, что я любила Макса, но это чувство было нездоровым. И ни к чему хорошему оно бы не привело. С ним я могла бы остаться такой, какой была. Никто бы не осуждал меня за дурное поведение, не побуждал исправиться. Но я не нуждалась в таких отношениях. Я жаждала полноправного партнерства. Отношений, в которых бы партнеры действовали сообща, дополняли друг друга и вдохновляли на совершенствование. Я хотела этого от отношений с Дэвидом да и от любых отношений, всегда. Но если я не получила желаемого даже от мужчины, с которым хотела быть вместе…

Я положила руку ему на грудь и мягко его оттолкнула.

— Нет, — сказала я.

Сначала он растерялся, отвел взгляд, стиснул челюсти и замолчал. Потом спросил:

— Но почему?

— Потому что я этого не хочу.

— Чушь! — выпалил он. — Если бы не хотела, нас бы сейчас здесь не было!

Он разозлился. А моя апатия будто заполнила собой весь дом; мое отсутствие эмоций проглотило его ярость и свело ее на нет.

— О чем ты думал? — огрызнулась я, тоже решив разозлиться. — Что сочинишь для меня песню, признаешься в любви, и мы будем жить долго и счастливо?

— А если и так?! — воскликнул он. — В чем я неправ?

— В том, что я не люблю тебя так. Я никого так не могу любить, ты что, забыл?

— Не забыл, — ответил он, — ведь это моя любимая черта.

Вот он и сам в этом признался. Я знала, что Макс не любил меня; он был влюблен в мою неспособность любить. Точнее, неспособность любить как «нормальные» люди. Макс знал, что я никогда не стану осуждать его, ревновать, требовать безраздельного внимания. Если он решит уехать на несколько месяцев, мне будет все равно. И с этой точки зрения я была очень удобным партнером. Я для него была обещанием, которые необязательно сдерживать. А он для меня — укрытием, откуда можно не выходить. Темной мрачной пещеркой, внутри которой замерло время, а действия не имели последствий. Пока у меня был Макс, я могла не выходить из тени, подыскивать все новые и новые «лекарства» и стоять на месте, притворяясь, что двигаюсь вперед.

— Не надо, — взмолилась я, — не заставляй меня чувствовать себя злодейкой из-за того, что я сказала правду. Ты и сам прекрасно знаешь. Это, — я обвела пространство рукой, — имеет смысл лишь до тех пор, пока мы друзья.

— Друзья? — фыркнул Макс. — Как мило.

— Не будь козлом, — ответила я. — Мы всегда были друзьями.

Макс подошел к роялю, захлопнул крышку и повернулся ко мне лицом.

— Тусовки в заброшенных домах, — полным сарказма тоном проговорил он, — ночная слежка в чужом дворе, признания в совершённых преступлениях. Скажи, — издевательски произнес он, — ты так себе представляешь дружбу?

Я кивнула. Вообще-то, да, именно так я себе ее и представляла.

Он ткнул в меня пальцем и выпалил:

— Тогда неудивительно, что у тебя нет друзей.

Его глаза гневно блеснули. Потом он повернулся и ушел. Оставил дверь распахнутой и зашагал к машине, чуть не споткнувшись обо что-то на лужайке. Это было деревянное кресло, где сидел старик, глядя, как старуха работает в саду. Рядом с ним все еще стояла кофейная чашка, надтреснутая и выцветшая на солнце.

Я подождала, пока он уедет, и тихо закрыла дверь. Поднялась по лестнице и зашла в спальню. У дальней стены стояла большая кровать о четырех столбиках; я плюхнулась на нее. Над изголовьем было окно, выходившее на улицу. Я чуть-чуть понаблюдала за прохожими сквозь муслиновые занавески и скоро уснула.

Глава 25. Тест Роршаха

Я проснулась от вибрации телефона на дощатом полу. Несколько раз моргнула, оглядела незнакомые стены. Сначала не поняла, где нахожусь; это было приятное чувство. Потом все вспомнила. Телефон снова зазвонил. Я вздохнула и скатилась с кровати. Пружины допотопного матраса протестующе скрипнули. Я нажала «ответить», не глядя на экран, и прислонила телефон к уху.

— Который час? — спросила я.

— Час шоу! — пропела Эверли. — Мой последний концерт в «Рокси», прямо не верится. Не представляешь, как я волнуюсь. А ты во сколько сможешь прийти? Знаю, обычно ты бываешь вечером, но, может, сегодня сможешь пораньше? — Она замолчала. — Например, прямо сейчас?

Я закрыла глаза рукой и прокляла утреннее солнце, которое слепило мне глаза, отражаясь от белых стен маленькой спальни.

— Сейчас не могу, — ответила я и разозлилась на себя, что проспала. — У меня смена в центре, и мы с папой договорились вместе поехать на концерт. — Эверли застонала. — Но ты не волнуйся, — успокоила я ее. — Я успею до начала.

— Хорошо, но после пойдем к Дориану, — заявила она, — и чур без отговорок!

Я согласилась и повесила трубку, перекатилась на живот и выглянула в окно. В районе Бенедикт-Каньон женщина выгуливала собаку; я понаблюдала за ней, наслаждаясь своей невидимостью. В чужой спальне, где внешний мир не подозревал о моем существовании, я ощутила гармонию, какой не испытывала уже давно. Мне нравилось прятаться, а сейчас, когда прощальные слова Макса все еще звенели у меня в ушах, мне казалось, что это к лучшему.

— Неудивительно, что у тебя нет друзей, — произнесла я вслух.

Макс был прав. Мои любимые занятия, нежелание делиться, неприятие ласки — все это не располагало к налаживанию отношений. По крайней мере, в традиционном смысле. Я любила людей. Я правда их любила. Но моя любовь отличалась от любви в общепринятом смысле. Не всякий согласился бы на такую любовь. Кроме того, я не нуждалась во взаимных чувствах. И вообще предпочитала, чтобы о моей привязанности никто не догадывался. И чтобы она меня ни к чему не обязывала. Не потому, что мне было все равно, а потому, что я любила иначе. Я прекрасно понимала, что лишь на расстоянии становлюсь удобоваримой. При близком контакте не всякий меня вынесет.

Я еще немного полежала на кровати, наслаждаясь тишиной и покачиваясь на приятных волнах апатии. Потом встала и подошла к стенному шкафу.

— Нет смысла ехать домой сейчас, — обратилась я к пустому дому и открыла дверцу.

Навесная полка для обуви раскачивалась и слегка дребезжала. В шкафу оказалась в основном мужская одежда. Я перебрала вешалки и за неимением лучшего выбрала мужские брюки и старую рубашку на пуговицах. Но потом увидела платье. Простое, прямого силуэта, с заниженной талией и кружевным воротником. Я провела рукой по вороту и печально улыбнулась, представив старушку, которая здесь жила. «Какая она была красивая в этом платье», — подумала я.

Я повернулась к полке для обуви. Взгляд упал на идеальные кожаные лодочки, и я недовольно нахмурилась, поняв, что не влезу в них. Тогда я выбрала мужские оксфордские туфли, которые были мне слегка велики, и обула их на толстые носки. Я одевалась не спеша. Закончив, посмотрела в зеркало. Стоя перед зеркалом в платье с цветочным узором и устаревшим силуэтом, я напоминала скорее домохозяйку 1950-х годов, чем социопатку двадцать первого века.

Я чувствовала себя невидимой. Это было мое любимое состояние. Но у невидимости имелась обратная сторона. «Одно дело — носить маску, которую выбрал сам, — подумала я, разглаживая складки на платье, — и совсем другое — втискиваться в костюм, который выбрали для тебя».

Такое не раз происходило с людьми, знавшими о моем диагнозе. Черты моей личности, которых они не замечали или не желали замечать, вызывали у них дискомфорт, и им хотелось «принарядить меня», облечь в собственные представления о том, как должен чувствовать, вести себя и реагировать социопат. Это был чистой воды самообман, но им казалось, что их обманываю я: они придумывали себе фантазию, а потом, когда их выдумка рассыпалась, винили меня. Это очень меня тревожило и выбивало из колеи.

Я медленно спустилась по лестнице. В гостиной сквозь дыру в крыше водопадом лился солнечный свет. Взгляд упал на рояль, и я помрачнела. Правда заключалась в том, что одной мне было лучше. Не потому, что я не любила людей и человеческую компанию, а потому, что не могла удержаться, чтобы не начать соответствовать их ожиданиям. Я давно поняла, что, поскольку не умела налаживать контакт традиционными способами, моя личность вела себя как зеркало. Я также знала, что склонна становиться такой, какой меня хотели видеть окружающие, потому что мне это было на руку. Где лучше всего прятаться? Конечно, на самом виду. Когда я начинала зеркалить интересы окружающих, это завораживало их до такой степени, что они не замечали фальши. Не обращали внимания на то, что я очень громко смеюсь, достаточно редко плачу, смотрю и не моргаю.

«Поверхностное обаяние…» — подумала я. Первый пункт чек-листа Клекли, главная черта «классического» социопата, примета человека речистого, но неискреннего в межличностном общении. Как точно меня это характеризовало! Люди, впрочем, не догадывались, что социопаты приобретают это обаяние не в результате некой добровольной сделки с дьяволом. Это копинговый механизм, рожденный необходимостью. Я редко прибегала к нему для манипуляций; как и многие другие социопаты, я пряталась за ним, чтобы скрыть свои социопатические черты, так как это было необходимо для выживания. Я делала это не потому, что боялась, а потому, что знала: окружающие меня боятся. А люди склонны отворачиваться от своих страхов, хотя некоторых они, напротив, притягивают.

Снова зазвонил телефон, и я приготовилась увидеть сообщение от Макса. Но писал отец: «Заеду за тобой в 21».

Прочитав его сообщение, я расслабилась. Папа поймет, как поступить. Он обладал безграничным терпением и никогда меня не осуждал. У него получалось говорить со мной на равных и оставаться объективным. Он не мог поставить себя на мое место, но умел рассуждать рационально. В этом я и нуждалась: в человеке, который способен мыслить логически, без примеси эмоций и у которого нет на меня собственных планов.

День на работе прошел без происшествий. Я вернулась домой и сидела на крыльце. Папа уже выехал, но я не находила себе места. Пересчитывала кирпичи на крыльце, коротая время, и наконец двор осветили фары. Я вскочила и выбежала навстречу отцу.

— Извини за опоздание, — сказал он, когда я открыла дверь машины. Я кивнула, села и прислонилась щекой к окну. Отец с любопытством взглянул на меня: — Все в порядке?

Не успел он вырулить на улицу, как я заговорила. С ним я могла рассуждать о чем угодно. Сначала я объяснила, что решила уйти из шоу-бизнеса. Слова лились рекой, я призналась, как опасна для меня эта работа. Рассказала о своей научной работе, практике в центре психологической помощи, о том, что надеялась помочь людям, как бы странно это ни звучало.

— Я понимаю, как это выглядит, пап, но в этой работе неважно, что я социопат. Возможно, это даже плюс. — Я задумчиво теребила ремень безопасности. — Мои пациенты не ждут от меня эмоций, понимания, налаживания взаимосвязи. Они даже не ждут, что я буду говорить. Я должна лишь наблюдать. — Мне пришла в голову подходящая аналогия. — Это похоже на проникновение в чужие дома, только в психологическом смысле. Я проникаю не в дома, а в головы.

Он молчал, но слушал меня внимательно. Когда я договорила, он глубоко вздохнул.

— Хорошо, — сказал он, — давай сначала обсудим работу. Я понимаю твои опасения, Патрик, но увольнение — серьезный шаг. Это безответственно.

Я была с ним не согласна.

— Безответственно продолжать вращаться в нездоровой среде, — ответила я. — Ты должен понять: пустить социопата в шоу-бизнес — все равно что поручить лисе охранять курятник. Искушения на каждом шагу, а я очень плохо умею себя контролировать. — Я задумалась, как сформулировать следующее признание. — Помнишь Джинни Крузи?

Отец молча выслушал мой рассказ о проделках Джинни. Я во всех подробностях рассказала, как она меня шантажировала, о письмах и звонках. Призналась, что выслеживала ее и стояла у нее во дворе, испытывая желание причинить ей вред, и объяснила, почему не донесла в полицию.

— Я прекрасно понимаю, что вела себя безрассудно, — заключила я и вздохнула с облегчением: — Поэтому и решила пойти в полицию.

Отец аж побелел от услышанного.

— Патрик, — тихо и напряженно проговорил он, — давно это длится?

— Около года.

Он покачал головой, пытаясь собраться с мыслями. Затем устало потер глаза: он часто делал так еще в Сан-Франциско. Увидев этот жест, я догадалась, что он раздосадован моей неспособностью понять какую-то очевидную для него вещь; и с годами ничего не изменилось: я до сих пор не понимала причины его досады.

— Пап, — спокойно произнесла я, — отдышись. Все в порядке.

— В порядке? — воскликнул он и взглянул на меня как на ненормальную. — Как ты можешь говорить, что все в порядке, когда имела дело с этой сумасшедшей, с этой… — Он не закончил. Я утешительно кивнула.

— С этой социопаткой? — рассмеялась я.

— Я не это хотел сказать, — огрызнулся отец.

— Почему же? — с мягким укором проговорила я. — Социопаты именно так себя и ведут. Используют окружающих, не испытывая ни сострадания, ни страха перед последствиями.

Он неловко заерзал на сиденье.

— Но ты не такая, — сказал он.

— Точно? — спросила я. — Ты слышал, что я сейчас тебе рассказала? Я такая же, пап. — Я сложила руки на груди. — Видишь? В этом и проблема. Я сама не знаю, кто я, не больше твоего.

Он нахмурился, на миг перестал следить за дорогой и повернулся ко мне.

— Нет, Патрик, — спокойно проговорил он, — ты неправа. — Он печально, но ласково покачал головой. — Я знаю тебя, детка, — продолжил он. — Ты сильная, умная, преданная. И очень храбрая.

Я пожала плечами:

— Легко быть храброй, когда тебе все равно.

— А знаешь, что еще легко? — возразил он. — Все время поступать плохо. Выбирать путь наименьшего сопротивления. Но ты не такая. Ты этого не делаешь. — Он потянулся и пожал мою руку. — По-моему, ты всегда шла путем наибольшего сопротивления. И этот путь может быть сложным, дорогая. Я-то знаю. Поэтому говорю тебе: ты не одна. — Он покачал головой. — Пока я жив, Патрик, ты никогда не будешь для меня невидимкой. — Он снова повернулся и посмотрел на меня. — И мы вместе найдем выход из любой ситуации, обещаю.

На миг я ощутила незнакомое мне чувство благодарности. Чем я заслужила такого союзника? Чем я заслужила все, что имею?

— Пап, я люблю тебя, — тихо произнесла я.

— Я тоже тебя люблю. — Он улыбнулся и снова сжал мою руку, затем схватился за руль. — И когда ты соберешься в полицию, я пойду с тобой.

Я нахмурилась и отклонила его предложение.

— В этом нет необходимости, — ответила я. — Не надо тебе в это лезть.

Он вопросительно посмотрел на меня:

— Но ты же не собираешься признаваться, что следила за Джинни?

— Конечно нет, — фыркнула я. — Зачем себя подставлять?

— Я тоже так считаю, ясно же, что она ненормальная! Это ты жертва. — Он выдержал паузу — как мне показалось, нарочно, — и добавил: — Так что ты права: меня лучше не вмешивать.

Я уставилась на приборную доску. Кожаный узор напомнил мне картину Ротко, которая мне всегда нравилась.

— Что это значит? — услышала я свой голос.

— Она же тебя шантажировала, — встревоженно ответил он. — Если вмешаюсь я, это только все усложнит… Понимаешь, о чем я?

— Нет, — прямо ответила я.

Он вздохнул. Мой ответ его раздосадовал: он, очевидно, надеялся, что я сама догадаюсь, к чему он клонит.

— Лучше скажи, что у нее твои компрометирующие фотографии, — проговорил он. — Это же логично. С какой стати ей шантажировать тебя моими фотографиями?

В салоне вдруг стало трудно дышать. Мое сердце забилось медленно, а взгляд зарылся глубже в кожаные трещинки.

— Не знаю, — осторожно ответила я, — но она же так сделала.

— Да, — с преувеличенным спокойствием ответил он. — Но, если ты скажешь, что у нее твои фотографии, не надо будет вмешивать меня. На тебе все начнется и закончится, а мне не надо будет отвечать на дурацкие вопросы.

Несколько секунд я сидела неподвижно, а потом произнесла:

— То есть ты просишь, чтобы я ради тебя солгала.

— Дорогая, — напирал он, — ты все равно не собираешься рассказывать им всю правду. — Он выжидающе смотрел на меня. — Естественно, я тебя не заставляю, можешь не врать, если тебя это смущает. — Он глубоко вздохнул. — Но я же знаю, что это тебя не смущает. И ты меня выручишь. — Он улыбнулся и подмигнул мне. — Ладно, хватит об этом, — сказал он и остановил машину. — Пойдем, шоу начинается.

Я открыла было рот, но дверь с моей стороны распахнулась.

— Добро пожаловать в «Рокси», — сказал парковщик.

Я не сразу поняла, что происходит. Меня ослепили вспышки фотоаппаратов, и я прикрыла глаза рукой. Я и не заметила, что мы приехали. Я ощущала полную растерянность и шок, и мне отчаянно хотелось убраться подальше от отца, который явно не осознавал всей неуместности своей просьбы.

Парковщик протянул мне руку, и я вышла из машины. Не оглядываясь, направилась к кассам, пройдя мимо очереди, которая тянулась на весь квартал. Кивнула привратнику, который снял бархатный шнур и впустил меня. В клубе меня сразу окружила толпа. Я прищурилась в темноте, пробираясь вперед по коридору. Я чувствовала себя невидимкой, но теперь мне это не нравилось. Все плыло перед глазами. Пол под ногами казался неустойчивым. Я направилась к барной стойке, оглядела толпу в поисках знакомого лица или кого-то, кто хотя бы взглянул на меня и заметил мое существование. Но я была одна.

На миг мне захотелось закричать, и я решила, что так и сделаю. Захотелось пнуть стоявшую передо мной девчонку, чтобы ее голова запрокинулась. Выдернуть шпильку из ее волос и воткнуть ее в шею парню, что стоял рядом. Что угодно, лишь бы унять безудержно нараставшее напряжение. Стресс беспомощности. Внутреннее онемение, толкавшее меня на дурные поступки. Эмоциональную нищету.

И тут я увидела его.

— Дэвид! — воскликнула я.

Он стоял за столиком, элегантно облокотившись о него локтем, а рядом был бокал с его любимым джин-тоником.

— Дэвид! — снова крикнула я, помахала ему над головами и чуть не завизжала от радости.

Меня затолкали, я пошатнулась вбок, но он успел меня увидеть, сделал шаг и взял меня за руку. Я позволила ему себя удержать, собралась с мыслями. А потом бросилась ему в объятия.

Мы стояли и молча обнимались. Я растворилась в нем, ухватилась за сам факт его существования, как за спасательный круг, державший меня на плаву в бурных волнах.

— Привет, — сказал он через несколько секунд. — Ты в порядке?

— Нет, — прошептала я, уткнувшись ему в шею. — Нет. Нет. Нет. Нет. — Но шум толпы заглушил мои слова.

Дэвид отодвинулся и посмотрел на меня.

— Ты в порядке? — повторил он.

Я взглянула на него. Неоновые огни над барной стойкой отбрасывали на лицо цветные тени, и мне стоило больших усилий, чтобы не признаться. Хотелось броситься к нему и умолять меня спасти. Признаться во всем: что я любила его, нуждалась в нем, что мне мучительно его не хватало. И не только потому, что лишь с ним я когда-то ощущала себя в безопасности. Не только потому, что лишь в его объятиях я чувствовала себя как дома, а потому, что он и был моим домом. Лучший человек, которого я когда-либо знала, лучший на свете человек — а кто такая я?

— Я не знаю, — тихо ответила я.

В этом крылась главная проблема. Для меня не существовало иной реальности, кроме той, которую я сама себе придумывала. Я никогда не говорила правду, всю правду без утайки. Так стоило ли начинать сейчас?

— Эй, — он встревоженно посмотрел на меня. — Как это, «не знаю»? — Он положил руку мне на талию. — Что случилось?

Я смотрела на него, слегка приоткрыв рот, и думала, как отреагировать. Я перебирала свои эмоциональные опции, будто вращала цветовое колесо и выбирала оттенки. Например, я могла притвориться грустной и уязвимой, опустить голову ему на плечо и жалобно попросить отвезти меня домой. Могла стать очаровательной и соблазнительной, затащить его в наш офис по соседству и отвлечь желанием, пробудив в нас обоих первобытную страсть, от которой я испытывала физическое наслаждение, при этом внутри оставаясь практически невозмутимой.

«Основные аффективные реакции недостаточны или отсутствуют», — пришло мне на ум. Десятый пункт чек-листа Клекли, описывающий неспособность социопатов испытывать определенные эмоции. Я впервые осознала, как точно он меня характеризует. Я всю жизнь занималась «подбором» подходящих чувств. Мораль не толкала меня навстречу подходящей эмоции. Я перебирала их наугад. Эмоции напоминали одежду, украденную из чужого шкафа: безжизненную, мертвую, лишенную естественной искры. Таким был и мой эмоциональный опыт: разнообразное меню аффективных реакций. Выбрать подходящую помогало лишь наблюдение за окружающими.

Дэвид нахмурился, и я догадалась, что выбирала слишком долго. Я также осознала всю глубину его отрицания. Он, как и все мои знакомые, пал жертвой того же проклятия и проецировал на меня свои чувства, вместо того чтобы видеть меня такой, какая я есть. Дэвид был хорошим человеком и хотел, чтобы и я стала хорошим человеком. А как я поступала с хорошими людьми? Я пользовалась их слабостью. Развращала их. Портила. Но я не собиралась поступать так с Дэвидом. Я и без того слишком долго это делала.

Я вымучила слабую улыбку, выбрала сектор с противоположной стороны круга и решила изобразить безразличие.

— Ничего не случилось, — уверенно ответила я. Мой голос был спокойным. — Не могла найти прилавок с мерчем. — Я указала на прилавок в углу. — Вечно забываю, где он, — как ни в чем не бывало добавила я.

Дэвид нахмурился. Мне явно не удалось его убедить, и я решила наврать еще сверху, чтобы сгладить углы.

— Извини, если тебе показалось, что я не в порядке… Мы были у Эверли, весь день пили. — Я улыбнулась и покачала головой, будто реагируя на шутку, известную только мне. Я понимала, что намеренно причиняю ему боль и подбираю слова, чтобы вызвать самые пугающие для него эмоции: смятение. Чувство собственной неважности и непричастности к происходящему.

Он глубоко вздохнул:

— А я думал, ты по четвергам работаешь в центре психологической помощи.

Его посыл был кристально ясен. Он любил меня. Таким незаметным образом он показывал, что слушал меня внимательно, когда я рассказывала о своем рабочем графике. Он пытался продемонстрировать, что даже сейчас готов принимать меня. Но с меня было довольно. И мне было все равно.

«Равнодушие в межличностных отношениях», — подумала я. Двенадцатый пункт чек-листа Клекли, описывающий нежелание социопата положительно реагировать на доброту и доверие.

Я закатила глаза.

— Да, но не сегодня, — я изобразила раздражение. — Решила сбежать с работы ради шоу. — Ложь далась мне без усилий. Потом я приготовилась нанести последний удар его рушащейся защите. — А что ты здесь делаешь?

Он побледнел, и мне показалось, что Дэвид сейчас сломается. Но он выстоял.

— Мы же договорились еще несколько недель назад, — Дэвид снова попытался до меня достучаться. — Последний концерт Эверли. Я знал, что это важно для тебя. Хотел поддержать, понимаешь? — И он тихо добавил: — Я приехал ради тебя.

Я задумчиво кивнула и выпятила губы, будто злясь на свою забывчивость.

— Хм, правда? Не помню. — Я пожала плечами. — Но ты молодец, что приехал.

И я стала наблюдать, как он пытается осознать мое предательство. До него доходило гораздо медленнее, чем я ожидала. Его глаза растерянно бегали, но я не делала ничего, чтобы ему помочь.

Я широко и фальшиво улыбнулась, раскинула объятия и шагнула навстречу, чтобы обнять его. Это подчеркнуто неловкое проявление публичной привязанности служило двум целям. Во-первых, он должен был убедиться в моей неискренности, а во-вторых, начисто забыть об искреннем первом объятии, когда я на миг дала слабину. Но когда он крепко обнял меня за талию, меня накрыло лавиной грусти. В его объятиях было так спокойно. Так хорошо. Так по-настоящему.

— Я люблю тебя, — прошептала я очень тихо, чтобы он не услышал.

Этот покой иногда снисходил на меня рядом с Дэвидом, но был недолговечным. Признак нашего несостоявшегося будущего мучил меня, как синдром фантомной конечности, одновременно казался реальным и нереальным, и это сводило меня с ума. Мне хотелось никогда его не отпускать, замереть в этом покое. Но я знала, что это невозможно.

Дэвид, как и все остальные люди, нуждался не только в покое. Он не мог довольствоваться моим скудным эмоциональным репертуаром и фальшивыми реакциями. Ему нужен был человек, для которого любовь была бы не просто естественным, а всепоглощающим чувством — неотъемлемой частью существа.

Я призвала на помощь все свои силы и отпустила его, тем самым показывая, что готова уйти. Но он не отпускал меня, в последний раз попытавшись лаской раскрыть мой блеф. Ему это почти удалось. Я на миг представила, каково это — не отпускать его, поддаться мечтам о нашем совместном будущем, жизни, полной смеха и любви, музыки и книг, — лучшего, что есть в этом мире. Моя решимость ослабевала, я слишком этого хотела… И тут кое-что привлекло мое внимание.

Какое-то движение в противоположном конце зала, которое я уловила боковым зрением, но не осознала, пока это не стало неизбежным. Это был Макс, он стоял и смотрел на меня. Стоял расслабленно и обнимал за плечи тощую блондинку, которую я раньше никогда не видела. Судя по всему, он уже давно за нами наблюдал.

— Господи, — прошипела я, перестала обнимать Дэвида за шею и отступила назад. — Я сейчас вернусь, — бросила я и направилась в сторону Макса.

— Какого черта ты явился? — я даже не пыталась скрыть свою ярость.

Он ухмыльнулся.

— Я пришел на концерт, — протянул он и отсалютовал Дэвиду бутылкой пива, — хотя, кажется, он начался раньше времени. — Он издевательски усмехнулся и наклонился вперед; шея блондинки чуть не сломалась под его весом. Он явно был пьян.

Я сухо улыбнулась его спутнице и указала на бар.

— Извините, не оставите нас на минутку? — Блондинка кивнула и, кажется, с облегчением направилась к бару в лобби. Макса тем временем понесло.

— Я тебе наскучил? — спросил он. — В этом дело? Надоело морочить мне голову и решила вернуться к мистеру Идеальному Парню и морочить голову ему? — Он указал на меня одной рукой и показал Дэвиду поднятый вверх большой палец. Я с отвращением повернулась и увидела затылок Дэвида, скрывшийся в толпе. На столике стоял недопитый коктейль.

— Иди ты, — прошипела я сквозь стиснутые зубы.

— Ну уж нет, — ухмыльнулся он, — никуда я не пойду.

— Почему ты решил, что тебе что-то светит, ты, пьяный дурак? — накинулась я на него. — Ты только посмотри на себя. Господи, надо было предвидеть, что ты выкинешь нечто подобное.

— Нет, это мне надо было предвидеть! — завопил он, привлекая к себе внимание, хотя ему этого явно не хотелось. — Не понимаю, почему я удивлен. Ты же меня с самого начала предупредила, что ты гребаная социопатка. — Он рассмеялся. — Ты не способна любить! Тебе нет дела ни до кого… даже до самой себя!

Его попытки спровоцировать меня были жалки. Он будто рассчитывал, что, закинув наживку, заставит меня вести себя так, как, по его мнению, должны вести себя социопаты. В банальном, стереотипном, расхожем представлении.

— Постарайся извлечь из этой ситуации что-то хорошее, — ответила я, проглотив оскорбление. — Ты уже написал песню и можешь посвятить мне альбом.

Он закатил глаза:

— Не льсти себе.

— Ах, бедняжечка, — противным, издевательским тоном проговорила я, — это ты у нас любишь лесть, забыл?

— Иди к черту, — огрызнулся он и ткнул пальцем мне в лицо: — Я тебя любил!

— Вот только не надо, — я оттолкнула его руку. — Ты прекрасно знал, во что ввязываешься.

Он наклонился ко мне. От него неприятно пахло спиртным.

— Нет, это ты знала, — ответил он хрипло, но спокойно и медленно покачал головой. — Может, ты сама ничего и не чувствуешь, — продолжил он, — но прекрасно умеешь пользоваться эмоциями. Ты наблюдаешь за людьми и берешь у них все, что тебе нужно. Я давно это заметил. — Он чуть отступил назад, чтобы смотреть мне в глаза. — Ты знала, что я влюбляюсь в тебя, — сказал он, — понимала, к чему все идет, и использовала меня… как делают все социопаты. Но ты гналась не за деньгами или славой. — Он снова наклонился ближе. — Тебе нужны были чувства. И ты подпитывалась мной, как вампир.

Меня накрыло странное ощущение. Что это было? Я никак не могла понять. Что-то смутно знакомое, будто случайный запах вдруг пробудил давно забытое воспоминание. Я начала лихорадочно вращать эмоциональное цветовое колесо, в отчаянии выискивая нужный сектор. Я редко находила идеальное совпадение, но обычно подбирала довольно близкое соответствие, и мне удавалось скрыть недостающие эмоции. Я делала это много раз. Почему же сейчас не могла подобрать нужное чувство? А потом до меня дошло. Я уставилась на Макса и поняла, что должна изобразить раскаяние.

— Прости, — неуверенно выпалила я.

Макс был прав. Я была виновата. Я не сыграла отведенной мне роли, а выбрала ту, которая оказалась самой удобной для меня. Я всю жизнь так поступала.

— Прости, — повторила я. Я говорила искренне.

Он таращился на меня. Через несколько секунд отвел взгляд, поднес бутылку к губам и осушил ее содержимое, а затем снова повернулся ко мне лицом.

— Нет уж, не верю, — тихо ответил он, глядя мне в глаза. — Но ты молодец, хорошо притворяешься.

Он ушел, а мне осталось лишь размышлять над иронией его последней реплики.

Несмотря на кружащие огни и толпу, мне удалось собраться с мыслями. Я направилась к двери, ведущей за кулисы, отталкивая людей чуть сильнее, чем это было необходимо. Поднялась по лестнице, зашла в гримерку Эверли и села на диванчик рядом с ее туалетным столиком. Эверли нетерпеливо взглянула на меня.

— Господи, — она оглядела меня с головы до ног, — что с тобой стряслось?

Я развела руками.

— Давай я лучше даже начинать не буду, — ответила я и покачала головой.

— Я очень хочу услышать все в подробностях, — с добродушным любопытством произнесла она, — но мне надо на сцену! — Она вскочила и улыбнулась мне. — Будешь смотреть?

Я с каменным лицом кивнула в сторону ниши в коридоре, откуда была видна сцена. — А оттуда можно?

Эверли рассмеялась:

— Ну конечно! Я рада, что ты здесь. Ты мой ангел-хранитель.

Я устало поднялась с дивана.

— Извини, — ответила я, — не хочу портить тебе настроение в такой вечер.

— Что за глупости. На самом деле я даже хочу, чтобы все скорее закончилось. — Она улыбнулась. — Чем скорее закончится, тем скорее начнем праздновать.

Я позволила ей себя обнять, и она приготовилась к выходу. Тогда-то я и заметила свое отражение в увеличивающем зеркале.

— Господи, — я аж отпрянула, — из меня как будто бесов изгоняли. — Я покачала головой и подошла ближе к зеркалу. — Нет, правда, может, мне покреститься?

Эверли подошла со спины и тоже посмотрела в зеркало. Склонила набок голову и улыбнулась:

— Не помешает.

Бассейн Дориана стоял на обрыве над Голливудскими холмами, и город внизу напоминал опрокинутый небосвод, усеянный звездами. Я сделала глубокий вдох и нырнула, прорезав водную гладь и опустившись на дно. Честно говоря, я бы и не всплывала.

Я считала про себя, но, когда уже не смогла больше задерживать дыхание, вынырнула и подплыла к Эверли, сидевшей на бортике джакузи. У нее был расстроенный вид.

— Ты меня убиваешь, — сказала она.

Я огорченно надула губы. Было почти три часа ночи. После концерта мы с Эверли поехали к Дориану праздновать окончание резидентства. Поначалу, пока концертный адреналин еще не выветрился, всем было весело. Эверли с группой радовались и ликовали; я, как обычно, плыла на хвосте их эмоций. Но потом атмосфера изменилась, и мое настроение — тоже. Вскоре после этого мы прыгнули в бассейн поплавать, и я поняла, что погружаюсь в знакомое апатичное состояние. Поэтому решила: «Будь что будет» — и призналась Эверли, что собираюсь уволиться.

— Я понимаю, ты расстроена, — сказала я и посмотрела на подругу. — Но я просто больше не могу. — Я помолчала и добавила: — Я пойму, если ты больше не захочешь со мной дружить.

Эверли взглянула на меня как на чокнутую:

— Ты чего, Патрик? Почему ты решила, что я не захочу с тобой дружить? — Она толкнула меня ногой, чтобы привлечь мое внимание. — Давай начистоту, — попросила она. — Разве ты не чувствуешь моего отношения к тебе? Не понимаешь в глубине души, что ты — моя лучшая подруга и я люблю тебя?

— Дело не в том, что я не чувствую, — ответила я, — просто я не доверяю своим оценкам. Тебе не понять: не только мое представление о любви искажено, другие тоже этим страдают. — Я покачала головой. — Меня никогда не любили, Эверли. Людей притягивает мое теневое «я». Им нравятся мои дерзость, тьма, свобода от эмоций; из-за этого их тянет ко мне как магнитом. Они хотят быть такими же и берут то, что им нужно. Используют меня. Как ты сама говорила, им передается мой иммунитет, им нравится быть моими соучастниками. И я тоже их использую. — Я склонила голову набок и продолжила: — Но через некоторое время случается следующее. Меня начинает бесить, что меня используют, и я сама перекрываю к себе доступ. Или же у другого человека включается чувство вины, а я становлюсь козлом отпущения. — Я нахмурилась, ощутив подступившее к горлу негодование, и дерзко взглянула на Эверли. — Но, знаешь, я больше не собираюсь это терпеть.

— Что именно? — спросила она.

— Не собираюсь быть невидимкой, — продолжила я, чувствуя, как раздражение усиливается. — Нет, правда. Почему я должна прятаться за «маской здравомыслия»? Я, между прочим, куда нормальнее прочих. — Я указала на мерцающие внизу огни Лос-Анджелеса. — Вот где ненормальные. Знаешь, сколько там психов? Знаешь, сколько людей отрицают свои темные позывы? Ведут себя так, будто социопатия — отвратительная болезнь, к которой они сами не имеют отношения. Обзывают социопатками школьниц, которые не ведут себя как все, а втайне им завидуют, хотят быть на них похожими! — Я повернулась к Эверли и усмехнулась: — Да, я социопатка, но я, по крайней мере, это признаю. А они? — я снова указала на город. — Они не имеют права судить. Так же как не имеют права судить о депрессии, тревожности или ПТСР. И знаешь почему? Потому что я, блин, не тест Роршаха! Я не позволю проецировать на себя чужие проблемы. Я не для того живу, чтобы воплощать чью-то безумную интерпретацию любви! Только потому, что кто-то решил, что другой интерпретации быть не может.

— Но в мире не одни психи, Патрик, — возразила Эверли. — Веришь или нет, в мире есть люди, которые действительно тебя любят. Вот я, например. Или Дэвид.

Я посмотрела вниз и задумалась над этим несомненным фактом, на миг засмотревшись на искристое отражение луны в воде.

— Я знаю, — согласилась я. — В глубине души я чувствую, что ты меня любишь. И Дэвид. — Я беспомощно пожала плечами. — Но он отказывается принимать меня такой, какая я есть.

— Ты вроде говорила, что Макс принимал тебя такой, какая ты есть, — заметила Эверли. — И все равно у тебя с ним ничего не вышло.

— Потому что он принимал только мою темную сторону, — ответила я и вытянула руки. — Смотри, Дэвид находится на самом краю «хорошей» части спектра, а Макс — на краю «плохой». А мне нужно что-то среднее.

Эверли растерялась:

— И что же это?

— Я. — Я замолчала, осознавая всю важность своих слов. — Я социопатка, — продолжила я, — и я нахожусь в середине этого спектра. При этом всю свою жизнь я зачем-то ориентировалась на людей, которые социопатами не являются, считала их своим компасом. — Я покачала головой. — Сначала я хотела быть «хорошей» ради мамы. Потом — ради Дэвида. Эта стратегия всякий раз не срабатывала. — Я сделала медленный вдох. — Реальность же заключается в том, что мне нужно захотеть стать хорошей ради себя самой. Я должна захотеть делать здоровый выбор, разглядеть в этом пользу для себя, а не поступать так потому, что кто-то другой меня к этому подталкивает.

Я повернулась к Эверли спиной и опустила голову на край бассейна. Уставилась на гигантский бетонный блок, которым заканчивалась одна из стен дома, и вновь подумала о Ротко и его экспрессионистских цветных полотнах.

— Ты все верно подметила. С Дэвидом я одна. С тобой — другая. А все остальные вообще меня не замечают. Это должно прекратиться. Я должна принять себя и быть со всеми и всегда одинаковой. Я всегда должна быть собой. Лишь так в моей жизни установится порядок. — Я замолчала и добавила: — Лишь так я смогу впустить кого-то в свою жизнь.

Я снова посмотрела на воду и поняла: будет трудно полностью отказаться от невидимости. Мое существование было отчасти основано на моей способности мимикрировать. Благодаря невидимости я получала неограниченный доступ к людям, местам и приключениям — талант, ради которого другие многим готовы были пожертвовать.

В голове закружился калейдоскоп воспоминаний. Шероховатые кирпичи в подземном тоннеле, вид с балкона заброшенного отеля. Я улыбнулась, вспомнив шерстку Самсона, его голову у себя на коленях в один из дней, принадлежавших только нам двоим. Ночи, когда в чужих колонках надрывалась труба Майлза Дэвиса, а я неслась по кочкам в Лорел-Каньон. Я закрыла глаза и призвала чувство благодарности — за то, что никогда не боялась долгого и абсолютного одиночества и не брезговала примерять чужие платья. Моя жизнь была поистине необыкновенной. Неортодоксальной и необыкновенной.

— И когда планируешь начать? — лукаво спросила Эверли, прервав мои размышления.

— Завтра, — выпалила я и пропела строчку из песни «Джейнз Аддикшн»: — «Завтра уходим в отрыв!»

Эверли рассмеялась.

— У меня для тебя новости, — сказала она, — завтра уже наступило.

Я ухватилась за край бассейна и хитро улыбнулась:

— Тогда пора начинать.

Эверли расхохоталась и толкнула меня в бассейн. Я ушла под воду.

Уже под водой я поняла, что не успела задержать дыхание. Это чувство давно стало для меня привычным. Вода накрыла меня с головой и попала в глаза, затуманив вид на город. Искусственный ландшафт еще разок вспыхнул перед глазами, его края полыхнули и медленно померкли в подводной мгле, пока и от них не осталось лишь смутное воспоминание.