Я — социопатка. Путешествие от внутренней тьмы к свету

Эпилог. Современная любовь

— Тетя Патрик! — позвал меня мальчик. — Можно задать вопрос?

С описанных в книге событий прошло больше десяти лет; я приехала к сестре на День благодарения. Мы только что поужинали, и мой племянник Харрисон зашел в столовую и сел рядом со мной. Он с любопытством смотрел на меня, а его глазки хитро поблескивали, точь-в-точь как у Харлоу в детстве.

— Не знаю, — поддразнила его я, — а ты умеешь?

Он нахмурился; тонкие каштановые волосики вуалью падали на лоб.

— Эй, — саркастически произнесла я, — я не буду ждать весь день!

— Ждать чего? — спросила Харлоу. Они с ее мужем Гибсоном присоединились к нам. Она села на соседний стул и взяла мой бокал с вином.

— О чем толкуете?

— Хотела бы я знать, — ответила я. — Твой сын хочет меня о чем-то спросить.

— Вот как, — сказал Гибсон.

Харрисон смущенно улыбался и соглашался смотреть на меня лишь краешком глаза. Он чуть-чуть повернул голову.

— Тетя Патрик, — проговорил он, робко поглядывая на мать, — это правда, что вы воришка?

Я в притворном шоке раскрыла рот и прижала руку к груди:

— Воришка? — Я усадила его к себе на колени. — Нет, дорогой, я не воришка. Но я часто вру, — шепнула я ему на ухо достаточно громко, чтобы сестра услышала.

— О господи, — фыркнула Харлоу и отпила вина. Закатила глаза и бросила на меня многозначительный взгляд. Харрисон захихикал и слез с моих коленей. — Все твоя статья, — объяснила она. — Все только о ней и говорят.

Я написала статью для «Нью-Йорк таймс» под названием «Мой муж женат на социопатке». В ней я признавалась в своем диагнозе и размышляла о своем браке. Статья вышла около месяца назад и произвела большой переполох.

— Ты про колонку? — спросила мама, войдя в комнату. Отец вернулся с кухни и встал рядом с ней. Я всегда радовалась, что они поддерживали отношения, хотя давно развелись. Но в последние несколько недель — особенно. — Мне очень понравилось, — сказала мама. — Очень интересно.

— А ты читала комментарии? — спросил папа и сел рядом с Харлоу.

Я покачала головой.

— Не читала? — изумленно спросила Харлоу. — Их тысячи! Весь интернет трещит.

— Да знаю я, — крикнул муж с кухни. Через минуту он к нам присоединился, перекинув через плечо посудное полотенце. — Я-то стараюсь не обращать внимания, но, если честно, хочется кое-кому из этих козлов надрать зад, — сказал Дэвид.

Я улыбнулась.

— Ты такой чувствительный, — проговорила я. — Что бы я без тебя делала?

Я давно поняла, что не хочу знать ответ на этот вопрос.

— Что за шум? — проворчала я.

С последнего концерта Эверли прошло несколько недель. Я стояла на соседском дворе и смотрела на их балкон на втором этаже. Я была в бешенстве. Недавно я узнала, что коттедж на Малхолланд-драйв продали. Не знаю, кто его купил, но, судя по всему, новые хозяева не собирались жить в доме и просто оставили его разрушаться. (Коттедж и сейчас стоит на этом месте и выглядит точно так же, как в мой последний визит: нетронутым и нежилым, хотя прошло больше десяти лет.)

Я знала, что соседи недавно неожиданно уехали на горнолыжный курорт, видимо приняв решение в последний момент. В утро их отъезда я улыбалась и махала им вслед. Я давно заприметила их дом и годами мечтала туда залезть. Из окна моей спальни был виден их балкон, и я много раз представляла себя там. Под окном росло большое цитрусовое дерево, служившее границей участков. По ночам я слышала, как ветви царапали по стеклу. Тук-тук-тук. Будто возлюбленный тихонько стучался в окно, умоляя, чтобы я открыла. И мне очень хотелось ему уступить.

Уже несколько недель я не находила себе места. Зуд усиливался. Несмотря на мое решение начать новую жизнь, держать себя в руках было не так-то просто. И я подумала, что если заберусь на этот балкон, то вреда не будет, тем более что сделать это было очень просто. Никто не пострадает, а я, что называется, «обнулю» свое психологическое состояние, а дальше уже начну с чистого листа. Но тут я вспомнила, как в детстве опустошала свою коробку с краденым и потом заполняла ее снова. И меня осенило: это то же самое. А ведь я уже не ребенок.

Разозлившись, я развернулась и направилась к дому. Нашла телефон и позвонила по номеру доктора Карлин «для экстренных случаев».

Через неделю я вернулась на прием.

— Я больше не хочу так жить, — заявила я. — Не хочу постоянно прибегать к деструктивному поведению и методам коррекции, которые разработала еще в детстве, — вздохнула я. — А главное — я не хочу, чтобы мне казалось, будто любовь или родственные отношения мне недоступны, потому что я не проживаю эмоций, как все остальные. И никто с диагнозом «социопатия» не должен так считать.

Мне надоело тратить время. Я хотела жить «нормальной» жизнью и помогать другим с тем же диагнозом делать то же самое. И мы с доктором Карлин договорились. Я подписала новый «терапевтический контракт» и опять пообещала не совершать противоправных действий. Только в этот раз я сама хотела соблюдать условия договора. Я морально приготовилась к наплыву апатии, и мы взялись за работу.

Я приезжала на еженедельные сеансы, нагруженная книгами и копиями всех существующих исследований о лечении социопатии, психопатии и антисоциального расстройства личности. Мы вместе штудировали мои находки и обсуждали различные методы терапии.

Доктор Карлин практиковала психодинамический подход в психологии и считала, что поведением управляют глубинные мысли, воспоминания и компульсии. «Без исследования подсознательной сферы изменить поведение не получится», — говорила она.

Этот традиционный подход отличался эффективностью, но я жаждала более немедленных результатов. Я придерживалась мнения, что первым шагом в лечении социопатии должно стать уменьшение деструктивного поведения.

— Я с вами согласна, но поймите: социопат не сможет годами сидеть и анализировать бессознательное. Я не смогла, — в который раз возразила я и развела руками. — Это только кажется простым, но, как только возникает стрессовая ситуация, уже неважно, на что вы согласились, какие контракты подписали и так далее. — Я покачала головой. — Терапия может занять годы. И это нормально при условии, что человек может контролировать поведение. Поверьте, в нашем случае необходимо прежде всего купировать деструктивное поведение.

Придя к такому заключению, я решила изучить методы когнитивно-поведенческой терапии (КПТ). В ней пациенты не просто пытаются идентифицировать происки бессознательного ума, но и работают со своими сознательными мыслями и действиями. Это целевой и практичный подход, помогающий бороться с нездоровыми копинговыми механизмами при помощи четкой постановки целей и конкретных прописанных шагов. Цель КПТ — управлять проблемным поведением; вопрос о том, что является его причиной, остается на потом. «Бытовой подход к психологии, — рассудила я. — Социопатам он идеально подходит».

Доктор Карлин верила, что изучение бессознательного на сеансах психотерапии является самым эффективным способом лечения социопатии. Но в конце концов и она признала, что одновременно можно решать самые насущные проблемы и это поможет терапии в целом. И мы объединили усилия.

Проходили дни и недели. Я добавила в свое учебное расписание все существующие лекции и практикумы по КПТ и психоанализу. Вдобавок я продолжала проводить свои независимые исследования по социопатии и работать в центре психологической помощи, так что свободного времени почти не оставалось.

Я провалилась в эту кроличью нору на несколько месяцев. Я только ела, спала и изучала психологию. В свободные от учебы и практики часы ходила к доктору Карлин. Ее методы психодинамики в сочетании с навыками КПТ оказались чрезвычайно эффективными и помогли снизить социопатическую тревогу. Как я и предполагала, понимание причин и принятие моих симптомов способствовало улучшению моего состояния.

Хотя я давно поняла, что социопатическое напряжение и следующая за ним компульсивная потребность в деструктивном поведении представляют собой типичный социопатический цикл, я так и не продвинулась дальше и не пробовала докопаться до причин своего расстройства. Но с помощью доктора Карлин я сумела проанализировать в том числе и свой детский опыт. Мы мысленно вернулись в прошлое, и я попыталась вспомнить, когда впервые испытала социопатическое напряжение. Я вспомнила, как эмоционально реагировали дети в детском саду на ситуации, а мне казалось, что я должна вести себя аналогично. То есть эта тревога была со мной еще с раннего детства. Ситуации, требующие эмоционального отклика, всегда вызывали у меня внутренний дискомфорт. Особенно сложно давались праздники. По мнению окружающих, праздники должны были приносить чрезвычайное счастье и радость; и я чувствовала, что от меня ждут проявления бурных эмоций. Я постоянно разочаровывала окружающих, которые спрашивали, почему я не радуюсь и не улыбаюсь. Но еще хуже было ощущение собственных несбывшихся надежд.

На сеансах психотерапии я вспоминала, как чувствовала себя на школьном выпускном. Помню, я думала: «Может, хоть сегодня смогу порадоваться?» Но эмоций не возникало. По окончании церемонии все спрашивали меня: «Как ты себя чувствуешь?» А мне просто не хватало духу ответить: «Да никак я себя не чувствую. И весь этот день просто еще одно напоминание, что я никогда не смогу ничего почувствовать. Поэтому, если не возражаете, я не пойду на празднование, а проведу время в заброшенной психбольнице в центре города, куда всегда мечтала забраться по особому случаю».

Эти воспоминания стали фундаментом понимания социопатического расстройства. Я воспринимала их как базу для научных исследований. Собирала данные и составляла дорожную карту своей жизни, пытаясь проследить маршрут, который привел меня к моему текущему состоянию. Затем с помощью практики когнитивного дневника пыталась связать прошлое с настоящим.

Когнитивный дневник — прием в когнитивно-поведенческой терапии, при ведении которого пациентов просят записывать действия, убеждения и реакции для последующего выявления паттернов, настроений и импульсов. Я использовала дневник, чтобы в реальном времени отслеживать возникновение тревоги, понимать, что предшествует этому чувству и какие компульсивные реакции оно влечет. Чем больше я осознавала свои деструктивные психологические паттерны в прошлом и настоящем, тем лучше училась с ними справляться. Метод КПТ оказался очень эффективным в управлении компульсивным поведением. Теперь я все реже испытывала внутреннее напряжение и следующую за ним потребность в антисоциальном поведении. Я научилась здоровым методам уменьшения стресса.

Одной из техник КПТ, которая мне особенно помогла, была экспозиционная терапия. В рамках этого метода пациентов поощряют не избегать стрессовых ситуаций и сознательно вступать во взаимодействие с провоцирующими тревогу стрессорами. Техника помогает выявить источник тревоги и покончить с автоматическим реагированием. Но я решила использовать ее немного иначе.

Я знала, что тревога является лишь одним из элементов социопатического пазла. Мне необходимо было понять и научиться контролировать свое желание совершать антисоциальные поступки, как осознанное, так и компульсивное. Я решила, что мне поможет многократная осознанная экспозиция, то есть сознательное помещение себя в ситуации, провоцирующие мои импульсы. Например, вблизи дома Джинни у меня всегда возникали импульсы к насилию. Доктор Карлин, конечно, была против, чтобы я туда возвращалась, но я не сомневалась, что повторная экспозиция в этой среде освободит меня от рабства перед своими компульсивными порывами и научит быть простым наблюдателем. Поэтому я снова начала еженедельно наведываться в сонный пригород, где жила Джинни.

В первый же визит я поразилась своим наблюдениям. Я заметила, что в животе начали порхать бабочки, стоило мне свернуть с трассы. Рука инстинктивно тянулась выключить радио, чтобы сенсорный фокус был абсолютным. Когда я миновала ворота коттеджного поселка Джинни, меня захлестнула апатия и исчезли все следы эмоций. Я остановилась на уже знакомой гостевой парковке и посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Я сразу заметила, как выступает моя яремная вена. Она слабо просматривалась под кожей, но я ясно видела движение и пульсацию крови. Щеки разрумянились. Я слышала лишь звук своего частого дыхания, вырывавшегося изо рта. Хотя прежде я никогда не обращала на это внимания, теперь я поняла, что физической реакцией на усиление апатии и близость к «темной стороне» являлось возбуждение. Я никогда этого не замечала, так как сразу переходила от стимула к реакции.

Я опустила руку и схватилась за холодную металлическую ручку на двери машины. «Всего час, — пообещала я себе. — Посижу тут час и поеду домой». Я так и сделала.

Секунды тянулись, складываясь в вечность. Я смотрела на часы и отсчитывала минуты, заставляя себя отслеживать мыслительные паттерны и подсознательные порывы, рождавшиеся в глубине моей психологической бездны. Все, что замечала, записывала в блокнот. Однако через некоторое время я поняла, что теряю способность к концентрации. «Ничего не получится», — подумала я. Я злилась и ощущала себя в ловушке. Получается, мне нельзя было делать то, чего я хотела больше всего, — выйти из машины и устранить ощущение психологической клаустрофобии, забравшись во двор дома Джинни. Чем дольше я сидела в машине, тем сильнее становилось желание. Прошел час, и я умчалась оттуда на всех парах.

Но с каждым последующим визитом я, к своей радости, обнаруживала, что реакция ослабевает. Тяга к насилию не исчезла, но теперь напоминала скорее голодные спазмы, безобидное биологическое ощущение, чем несложную социопатическую компульсию. Ведение когнитивного дневника помогло проанализировать мои отношения со «стрессом беспомощности» и осознать, что ощущение психологической клаустрофобии и вытекающая из него потребность в насилии — привычный цикл, запущенный очень давно. Я деструктивно реагировала на схожие ситуации, сколько себя помнила.

«Так почему я до сих пор продолжаю это делать?» — этот вопрос ввел меня в ступор. Я не нуждалась в деструктивном поведении для нейтрализации тревожности, как не нуждалась и в нарукавниках для плавания. «Мне просто нужно научиться плавать», — подумала я.

Обучение плаванию в море апатии сыграло ключевую роль в моей терапии социопатического расстройства. Всю жизнь я стремилась избавиться от апатии — главной характеристики социопатов, — и тому была причина. Чем больше я об этом думала, тем больше замечала, что слова «апатия», «отсутствие эмоций» и сам термин «социопат» имели негативную коннотацию и ассоциировались со злом, всегда и везде. От литературной классики («К востоку от рая») и бестселлеров психологической литературы («Социопат по соседству») до оскароносных «Молчания ягнят» и «Американского психопата» — везде герои-социопаты были «плохими парнями» (или девчонками). Такое однобокое восприятие не ограничивалось литературой и кино. Всякий раз, когда внимание нации привлекало очередное сенсационное преступление или известный политик демонстрировал жестокое безразличие к избирателям, даже уважаемые журналисты спешили «диагностировать» социопатию, хотя никто из них не имел психологического образования.

Детям с социопатическими наклонностями также сразу навешивали ярлык, причем делали это даже мои коллеги по клинической практике, не стеснявшиеся озвучивать свои «любимые» и «нелюбимые» педиатрические диагнозы. На групповой супервизии одна девушка, тоже интерн, проходившая практику в клинике, заявила: «Лучше пусть мой ребенок заболеет раком, чем будет социопатом». Все закивали, нехотя с ней соглашаясь. Я же сидела окаменев, и меня охватило незнакомое чувство: глубокая печаль.

В словах этой девушки отразился весь мой детский и взрослый опыт. Сами того не понимая, мои родители, друзья, учителя, возлюбленные — все люди, с которыми я так или иначе взаимодействовала, — испытывали дискомфорт от моей неспособности чувствовать. Она пугала их, потому что, как и всем людям в мире, им внушили, что социопаты — монстры. Что это худшее, с чем может столкнуться любой родитель.

В такие моменты мне хотелось вернуться в прошлое, подойти к себе маленькой, взять свое лицо в ладони и произнести: «Ты не плохая. Богом клянусь, ты хорошая девочка, добрая. Никому не позволяй говорить тебе, что ты плохая. Дождись, когда станешь взрослой, и я тебе это докажу».

Но я знала, что это невозможно. Я не могла вернуться в прошлое, зато могла поехать домой к той девушке-интерну и выжечь на ее лужайке «ЗАРАЗА», посыпав траву столовой солью. Потом я задумалась о своем самовосприятии. Я поняла, что у меня самой не реже, чем у окружающих, возникают негативные мысли о социопатии. «Я должна работать над самовосприятием, — подумала я. — Лишь так получится изменить свою взрослую идентичность: перепрограммировав систему убеждений, которая складывалась десятилетиями, и отказавшись от ложного нарратива, который внушили мне подспудно, когда я еще не умела фильтровать информацию».

С этими целями я стала применять метод КПТ «когнитивная реструктуризация». В рамках этого метода пациентов просят записывать нежелательные негативные мысли и опровергать их. Я начала фиксировать все автоматические негативные мысли и тут же записывать опровержение, основанное на фактах.

Например, я сделала такую запись: «Я ничего не чувствую, и, если не сделаю ничего, чтобы спровоцировать чувства, станет только хуже. Апатия усилится и толкнет меня на по-настоящему ужасное преступление».

А противоположная мысль выглядела так: «Я ничего не чувствую, но нет научных подтверждений, что апатия — опасное психологическое состояние. Люди ходят на йогу и тратят тысячи долларов на курсы медитации, чтобы научиться освобождаться от мыслей и ничего не чувствовать. А я могу пользоваться этим навыком каждый день и бесплатно».

Другая запись гласила: «Я ненавижу людей».

Противоположная мысль выглядела так: «Я не ненавижу людей. Мне не нравится, что люди проецируют на меня свои чувства, комплексы и суждения. Но это всего лишь их проекции, я не должна принимать их и не должна терпеть неискреннее взаимодействие, чтобы скрыть свой диагноз. Меня полностью устраивает, что я антисоциальна. А у кого с этим проблемы, пусть идут в пень».

Я улыбнулась и зачеркнула последнюю фразу. «Пусть общаются с кем-то другим», — написала я.

Реструктуризация негативных мыслительных паттернов постепенно помогла мне избавиться от негативного восприятия своей ключевой идентичности. Я освободилась из ловушки, в которую сама себя поймала, и это было потрясающе. Я будто снова научилась ходить после того, как годами только ползала.

Ощущения от поездок к Джинни тоже менялись. Я по-прежнему не испытывала чувства вины оттого, что езжу туда. Не чувствовала ни стыда, ни беспокойства. Я ничего не чувствовала, но теперь мне нравилось это «ничего».

— Теперь я так расслабляюсь, — призналась я доктору Карлин. — Еду туда, сижу на парковке и ничего не чувствую, и это просто прекрасно, как раньше. Только теперь я не веду себя как маньяк. — Она выпятила губы, а я рассмеялась. — Ну, вы понимаете.

С тех пор как я вернулась к психотерапии, прошло полгода. Мы регулярно встречались по вечерам. Доктор Карлин была довольна моим прогрессом, но по-прежнему не одобряла визитов к Джинни.

— Поэтому тебе не надо больше туда ездить, — сказала она. — Ты победила этот триггер, думаю, ты со мной в этом согласна.

Я кивнула:

— Победила и даже лучше. По-моему, я полюбила свою апатию. — Я задумалась немного и продолжила: — Мне нравится ничего не чувствовать. Я серьезно. Думаю, мне всегда это нравилось. Но я боялась этого и всего, что влечет понятие «социопат». А потом поняла, что страх возникает из-за того, как реагируют на мою апатию другие. Иными словами, я боялась, что они будут бояться, поэтому и совершала поступки, которые мне совсем не хотелось совершать. В них не было необходимости. — Я посмотрела в окно на уже знакомые силуэты деревьев вдоль границы парка и покачала головой. — Я зря потратила столько времени.

— И все же, — ответила доктор Карлин, — ты проделала такую огромную работу, пытаясь преодолеть свои импульсы. Ты можешь собой гордиться, Патрик. — Она закрыла блокнот и спросила: — Ты гордишься?

Я не знала, что ей ответить. Да, я, конечно, радовалась своей эволюции. Кажется, мне наконец удалось стать высокофункциональным социопатом. Я научилась эффективно справляться с симптомами с помощью здоровых копинговых механизмов. Но оставалась одна проблема: у меня пока не было возможности проверить свои навыки в реальном мире.

Мое «лечение» напоминало каникулы в роскошной реабилитационной клинике. Мне удалось добиться прогресса в герметичной среде. Живя в своем уютном маленьком пузыре и занимаясь только учебой, исследованиями и психотерапией, я не сталкивалась с будничными искушениями и забыла о демонах, поджидавших меня в реальном мире.

Доктор Карлин молча выслушала мои опасения.

— А чего ты больше всего боишься? — спросила она, когда я договорила. — Какая проблема реального мира больше всего тебя пугает?

Ответ сам сорвался с языка, я не успела даже подумать:

— Дэвид.

Чем больших успехов в терапии я достигала, тем больше убеждалась, что Дэвид — человек, с которым я хочу связать свою жизнь. Как только мы расстались, я поняла, что обязательно вернусь к нему. Но я также знала, что старейшим и самым сильным триггером социопатической тревожности для меня являлось стремление быть «хорошей» ради другого человека.

— Именно поэтому важно не избегать этого триггера, — заверила меня доктор Карлин. — Но ты должна верить в себя, — добавила она, — и в Дэвида. — Она задумалась и спросила: — А вы общались с того вечера в клубе?

Я покачала головой:

— Нет.

Она улыбнулась:

— И что, по-твоему, он скажет?

Решив это выяснить, я заявилась к нему вечером без приглашения. Несколько дней проводила разведку, убедилась, что он будет дома один, выждала момент, подошла к дому и позвонила в дверь.

— Вот, пришла знакомиться, — выпалила я, когда он открыл. Он хотел что-то ответить, но я не дала ему такой возможности. — Меня зовут Патрик, и я социопатка.

Он скрестил руки на груди, но я заметила, что уголок его губ дернулся вверх.

— У меня проблема с проживанием эмоций, я чувствую не так, как все, — продолжила я. — Я не испытываю эмпатии и буду врать, если не сделаю над собой усилие. Я не очень люблю нежности, точнее совсем не люблю. Гораздо больше мне нравится нарушать правила, но я стараюсь этого не делать. Каждый день совершаю активный выбор, как бывшие алкоголики. Если ты видишь, что я плачу, я сто процентов притворяюсь. — Я вытянула палец, потому что вспомнила одно исключение. — Я плачу по-настоящему, только когда слышу песню «Я плыву» Кристофера Кросса, потому что вспоминаю наш первый дом в Сан-Франциско с видом на мост «Золотые ворота». — Я перевела дыхание. — Люди, которые нуждаются во внимании и одобрении, выводят меня из себя, — продолжила я. — И я знаю: ты считаешь, что таких людей большинство и я неправа; но я ничего не могу с собой поделать. — Я снова глубоко вдохнула. — Да, раз мы об этом заговорили, дружелюбие не мой конек. Я могу притворяться дружелюбной, но недолго, потому что меня это утомляет. Я не люблю собак и детей. Никогда не стану одной из тех женщин, кто говорит: «Ой, дайте подержать вашего малыша!» Если понимаешь, о чем я.

Дэвид закусил губу, пытаясь не рассмеяться.

А меня уже было не остановить.

— О, и еще меня бесят люди, в своих решениях руководствующиеся чужим мнением. Я не знаю, что такое стыд, крайне редко испытываю раскаяние, а мое обычное состояние — полное безразличие ко всему. — Я нервно сглотнула. — Это лишь некоторые факты обо мне, есть еще миллион других, я просто не припомню. Но все это я, такая, какая есть, и я себе такой нравлюсь, — подытожила я. — Я нравлюсь себе и надеюсь когда-нибудь понравиться и тебе. Потому что мне не хочется проживать остаток жизни без тебя.

Дэвид обнял меня и поцеловал. Я расслабилась на его груди. Всего несколько секунд назад мысли напоминали рассыпавшийся пазл, но теперь все встало на свои места. Он прислонился лбом к моему лбу, и несколько секунд мы стояли молча. Потом он обнял меня еще крепче.

— Я тебя люблю, — прошептал он мне.

Я поцеловала его в шею.

— Я тебя тоже люблю, — ответила я, позволила ему еще немного подержать себя в объятиях и добавила: — Но я ненавижу обниматься.

Его руки обмякли, но он не отпустил меня. Заглянул мне в глаза и спросил:

— Серьезно?

— Да! — ответила я, стараясь обратить все в шутку и высвободиться из его объятий. — Вот что я имею в виду, — объяснила я. — Я люблю тебя, но я просто другая, понимаешь? Не плохая, не хуже других, — поправила я, — а просто другая.

Но Дэвид смотрел через мое плечо: что-то его отвлекло.

— А чья это машина? — спросил он.

Я вздохнула:

— Ты слышал, что я сказала?

— Да. Но чья это машина? — повторил он.

Я взглянула на дорожку и пожала плечами.

— Не знаю, какого-то парня, — ответила я. — Вчера ночью угнала.

Дэвид в ужасе уставился на меня:

— Что?

— Да моя это машина, — язвительно ответила я, — купила несколько месяцев назад.

— Господи, Патрик, — он выдохнул, — зачем так меня пугаешь?

— Затем, что ненавижу, когда ты меняешь тему посреди разговора!

Он покачал головой:

— Это несправедливо.

Я вздохнула.

— Да, я знаю, — ответила я и взяла его за руку, — и я обещаю исправиться. Но ты тоже должен над собой поработать. — Я затаила дыхание. — Думаю, мы идеальная пара. Но, если мы хотим быть вместе, нам нужна помощь.

— Ты имеешь в виду психотерапевта?

— Да.

Дэвид с сомнением вскинул брови:

— И какой психотерапевт научит меня отличать, когда ты действительно украла машину, а когда про это шутишь?

— Особенный, — я хитро улыбнулась. — Мне не терпится вас познакомить.

Дэвид окинул взглядом кабинет.

— Я много слышал об этом месте, — сказал он. Мы пришли к доктору Карлин на первый сеанс психотерапии для пар. Она договорилась работать с нами с одним условием.

— Если ты будешь продолжать ходить ко мне на приемы, Дэвид тоже должен посещать сеансы индивидуальной терапии, — сказала она. — Он не должен чувствовать, что это только про тебя.

Дэвид обрадовался: он был уверен, что доктор Карлин разделит его точку зрения, что я должна стать более «социализированной». В первый день он был полон энтузиазма.

— Я целиком за эту идею, — ответил он, когда доктор Карлин спросила, как он себя чувствует. — Я очень люблю Патрик и хочу, чтобы терапия помогла. Я чувствую, что в глубине души она хорошая. Всегда чувствовал. — Он сжал мою руку. — И я готов на все, чтобы она тоже это поняла.

Он сделал глубокий вдох, а я закусила губу, стараясь не ухмыляться. Я смотрела на свои колени, но чувствовала, что Дэвид переводит взгляд с доктора Карлин на меня и обратно на доктора Карлин.

— В чем дело? — наконец спросил он.

Доктор Карлин сочувственно кивнула.

— Я вижу, что ты очень любишь Патрик, — сказала она, — но цель парной психотерапии не в том, чтобы помочь ей. — Доктор Карлин выждала немного, дав ему возможность осознать сказанное. — Наша цель — сосредоточиться на ваших отношениях. Я хочу, чтобы в вашей паре наладилась долгосрочная удовлетворительная здоровая динамика.

— Я тоже этого хочу! — воскликнул Дэвид. — Я всегда только этого и хотел.

— Да, но при этом я должна вести себя как послушная маленькая девочка, — ответила я.

Доктор Карлин бросила на меня суровый взгляд.

— Дэвид, ты говоришь, что любишь Патрик и видишь в ней хорошее.

— Да, — ответил Дэвид, — и так было всегда.

Она кивнула и спросила меня:

— Патрик, что ты слышишь, когда Дэвид так говорит?

Я резко выдохнула:

— Я слышу, что он любит меня вопреки всему, что обо мне знает. Что его чувства ко мне не безусловны. Что он любит меня такой, какой я могла бы стать, согласно его мнению, но не такой, какая я есть сейчас.

— Это неправда, — ответил он и повернулся к доктору Карлин: — Послушайте, я же вижу, как ей тяжело. И хочу помочь. Я хочу, чтобы она поверила в себя так же, как я верю в нее…

— Но я в себя верю! — взорвалась я, напугав его. — Просто я верю в другую себя! Как ты не понимаешь? Не нужна мне твоя помощь, чтобы стать «хорошей», или «лучше», или какой ты там меня возомнил в своем воображении! Я социопатка, Дэвид. И никакая поддержка, никакая «помощь» от тебя этого не изменит. И даже если изменила бы, я не хочу меняться!

Он сложил руки на груди и гневно посмотрел на доктора Карлин.

— Дэвид, — спросила она, — что вы только что услышали?

— Что она не хочет меняться, — сердито выпалил он. — И ей неважно, чего хочу я. Это не имеет значения. Ей плевать на меня, и неважно, как сильно я ее люблю и насколько она мне небезразлична… Ей все равно — это единственное, что имеет значение. Она социопатка и будет делать то, что ей вздумается, в любом случае.

Доктор Карлин взглянула на мою реакцию, но я просто смотрела прямо перед собой. Потом она перевела взгляд на Дэвида и снова на меня.

— Что ж, — произнесла она, — кажется, ход работы уже ясен.

Дэвид потянулся ко мне и взял меня за руку.

— Тогда за дело.

— Ладно, — я сделала глубокий вдох. — Ладно.

Это было нелегко. Несколько месяцев у доктора Карлин мы только скандалили. Надо отдать Дэвиду должное, он очень старался на сеансах индивидуальной терапии и осознал свою причастность к нашим предыдущим проблемам в отношениях. Он наконец признал, что его смущает моя апатия, и согласился, что относился ко мне снисходительно и критично, когда я не реагировала на его любовь так, как он ожидал и как ему было необходимо.

— Думаю, происходит следующее: я проецирую свои эмоции на тебя, потому что ты — как чистый лист, — произнес он. — Это позволяет мне избежать ответственности за свои чувства. И когда на тебя злюсь, я веду себя так, будто ты первая на меня разозлилась. Когда расстраиваюсь, спрашиваю тебя, что не так.

Мне было очень интересно наблюдать, как он это осознаёт. Он сказал доктору Карлин:

— Думаю, я привык использовать ее социопатию как оправдание. Мне хочется, чтобы ей было не все равно, и я злюсь, когда вижу, что ей все равно.

— Потому что ты по-прежнему считаешь, что это выбор, — ответила я, — и это меня бесит. Поэтому я подбрасываю тебе наживку и провоцирую эти ссоры. Я вижу, когда ты нечестен с собой, и использую это, чтобы «нарваться на драку». И тогда веду себя деструктивно, потому что знаю, что ты во всем будешь винить себя.

Дэвид погрустнел:

— Это правда, я во всем виню себя.

— Я знаю, — ответила я и пообещала: — Поэтому больше не намерена так поступать.

Поначалу подобные признания возникали только на сеансах психотерапии, но постепенно вошли в наш повседневный лексикон. Дэвид сдержал слово и очень старался; он не только стремился понять мой тип личности, но и начал сочувствовать тем, кто страдал тем же расстройством. По совету доктора Карлин он тоже начал изучать социопатию: сначала помогал мне с анализом данных для диссертации, а когда я ее дописала, вычитал все множественные редактуры, хотя работа насчитывала несколько сотен страниц. Когда я защитилась, Дэвид продолжил собственные исследования.

Как я давно догадывалась, понять меня ему помогли эмпирические данные о социопатии. Чем больше он читал и узнавал, тем больше меня поддерживал. Дэвид перестал воспринимать меня как ущербного человека и понял, что я просто другая. А главное — он перестал принимать наши различия на личный счет. Поняв мой тип личности, он приобрел объективность, перестал остро реагировать и стал более эмпатичным.

Что касается меня, я удвоила усилия и начала работать над своей социализацией. Дэвид был эмоциональным человеком, общительным, ласковым и добрым, и я попыталась ему соответствовать, насколько это было вообще возможно. В ходе работы над собой я поняла, что тоже предвзято отношусь к людям, которые на меня непохожи, и в моем подсознании засели укоренившиеся предрассудки.

— Я не доверяю людям, которые кажутся чересчур «милыми», — заметила я однажды у доктора Карлин. — То есть совсем не доверяю. Когда кто-то излишне мил и добр со мной, мне хочется им врезать.

— Даже мне? — спросил Дэвид.

— Иногда, — призналась я. — Мне кажется, я инстинктивно воспринимаю любое проявление доброты как манипуляцию.

Дэвид терпеливо выслушал меня и ответил, осторожно выбирая слова:

— Но, проявляя доброту, я делаю это потому, что люблю тебя. Я стараюсь делать для тебя что-то хорошее, чтобы показать тебе свою любовь.

— Нет, — ответила я, — ты делаешь это потому, что хочешь, чтобы в ответ я любила тебя так, как ты себе представляешь. Для тебя это услуга за услугу.

Дэвид беспомощно посмотрел на доктора Карлин:

— Не знаю, что сказать.

Доктор Карлин кивнула.

— Думаю, в данном случае вы оба правы, — ответила она. — Патрик не воспринимает доброту так, как большинство людей, она вызывает у нее недоверие. Это типичное свойство социопата. — Она взглянула на Дэвида: — Не забывай: любовь — эмоция, которой нужно учиться, а Патрик еще в процессе. Она учится не только дарить любовь, но и принимать ее. При этом чрезмерная доброта воспринимается как услуга за услугу. — Она повернулась ко мне: — Но любовь не всегда взаимовыгодный обмен, Патрик. Дэвид может делать для тебя что-то хорошее потому, что искренне любит тебя. А его стремление получить добро взамен не является эгоистичным. Просто большинство людей именно так воспринимают любовь.

Это стало для меня открытием.

— О, — выпалила я.

Дэвид рассмеялся:

— Боже, Патрик!

— Какая же я дура, — произнесла я, поражаясь, как можно было столько прожить и не знать этого.

— Нет! — ответил Дэвид. — Я рад, что мы об этом заговорили. — Он взглянул на доктора Карлин: — Так вот почему она терпеть не может рождественские подарки!

«Терпеть не может» — еще мягко сказано.

— Брр, — простонала я. — Он прав. Я нормально воспринимаю только подарки от близких, от остальных — ненавижу. Обмен подарками — это просто какая-то круговая порука, с помощью которой люди избавляются от чувства вины! — Доктор Карлин рассмеялась. — Признайте! Чего добивается ваша кузина, когда дарит вам прихватку? Она хочет вызвать у вас чувство долженствования, чтобы вы тоже ей что-то подарили, или подготовить вас к моменту, когда в будущем понадобится оказать ей услугу! Это целиком меркантильная история.

— Но не всегда же, Патрик, — ответила доктор Карлин. — Иногда люди дарят подарки потому, что любят тебя и хотят стать ближе.

— Пусть становятся ближе к кому-то другому, — буркнула я.

— Дэвид тебя любит, — продолжила она, — и показывает это, в том числе проявляя доброту. Думаю, тебе нужно пересмотреть свое отношение к доброте, Патрик.

Я согласилась попробовать и начала обращать внимание на то, как мое непонимание понятий «доверие» и «бескорыстие» приводит к искажению восприятия поступков окружающих. В тесном сотрудничестве с доктором Карлин мне удалось улучшить восприимчивость к эмпатии и стыду. Эти чувства по-прежнему не возникали естественным образом, но со временем и с практикой у меня получилось их более эффективно интернализировать.

— Не хочу, чтобы Саймон приходил на свадьбу, — заявила я через несколько месяцев. Мы обручились, особо это не афишируя.

Дэвид осторожно подвинул мне список гостей через стол:

— Но, дорогая, мы знакомы со старших классов.

— Да, но его жена — настоящая идиотка. Мне не нужны идиоты на свадьбе.

Дэвид терпеливо вздохнул и спросил:

— А ты представь, если кто-нибудь стал относиться ко мне, как ты — к Саймону.

Я вскинула брови:

— Как к хорошему парню, который женат на настоящей стерве?

Он улыбнулся:

— Если бы меня никуда не приглашали потому, что моя жена — социопатка. — Я поморщилась. — По-твоему, это справедливо?

Я не ответила, но угрюмо добавила имя Саймона к весьма короткому списку гостей.

Дэвид пожал мою руку.

— Очень эмпатично, моя дорогая, — сказал он и добавил: — Я даже почти поверил, что ты превращаешься в эмпатичную социопатку.

На этот счет у меня были большие сомнения. Пока мы с доктором Карлин работали один на один, я была уверена в себе как никогда. Но это не продлилось долго. Хотя Дэвид обладал неисчерпаемым запасом любви, терпения, понимания и сострадания, он одним фактом своего существования напоминал мне обо всем, чего у меня нет и, скорее всего, никогда не будет. Мне было трудно поверить, что я когда-нибудь смогу стать хорошим человеком, а хорошим партнером — и подавно.

Даже после того как мы поженились, я продолжала сомневаться. Мне приходилось бороться со стремлением к одиночеству. Дэвид любил публичные проявления привязанности, а меня это раздражало. Иногда возникало желание стать невидимкой и сделать что-нибудь плохое. В общем, те же проблемы, что и всегда: я поняла, что они никуда не делись и не денутся. К счастью, муж теперь был на моей стороне.

— Ничего страшного, что я тебе не нравлюсь, дорогая, — сказал Дэвид после очередного тяжелого отката. — Будь собой, другая ты мне не нужна. Я потратил очень много времени на ожидания, что ты изменишься, но я ошибался. Это все из-за моей неуверенности в себе. — Он ткнул меня в грудь. — А вот тебе уверенности не занимать. Ты уникум. — Он притянул меня к себе и улыбнулся. — Ничего страшного, что ты не любишь обниматься. Ничего страшного, что ты не скачешь от восторга по поводу и без повода. Какая разница? Ты сильная, дерзкая, умная, наблюдательная, яркая и талантливая. Тот, кто тебя встретит, уже никогда не забудет. Потому что ты видишь людей такими, какие они есть. Ты как Нео, только вырвалась из психологической матрицы.

Способность Дэвида принять мои социопатические симптомы и разглядеть во мне потерянную и одинокую маленькую девочку, которой часто хотелось спрятаться в пустом доме своего ума, совершила в моей жизни переворот. Без поведенческих методов коррекции и психологических уловок я порой прогибалась под тяжестью апатии. Мой эмоциональный вакуум напоминал комплекс пещер, где царила кромешная тьма и куда можно было добраться, лишь совершив крутой психологический спуск. Это было самое необитаемое место на земле. Но теперь я слышала в этой тьме голос Дэвида. «Это просто тьма, — говорил он. — Сейчас апатия причиняет сильный дискомфорт. Ты устала, не хочешь ей противостоять. И это нормально. Просто расслабься — и все пройдет».

В такие моменты Дэвид поощрял меня вести когнитивный дневник. Он же поддерживал меня в написании книги. Его вера в меня помогла сориентироваться во тьме. Благодаря ему я сама поверила, что смогу вести эмоционально наполненную жизнь, быть хорошим партнером, любящей женой… и эмпатичной матерью.

Как понимаете, мое материнство отличалось от обычного. Оно оказалось совсем непохожим на то, что я видела по телевизору или читала в книгах. Когда родился наш сын, я не ощутила никаких бурных эмоций. Никакой «идеальной» любви, о которой все говорили. Меня это очень разозлило. Тогда, в моменте, я этого не понимала, но это стало очередным крушением надежд: ведь я, как все, ждала, что меня захлестнет всепоглощающее чувство, как только увижу своего ребенка. Всю беременность я скрыто мечтала, что мой диагноз не отнимет у меня хотя бы это самое естественное из человеческих эмоциональных переживаний, как и все остальные. Поэтому, когда родился сын и я, как обычно, ничего не почувствовала, я пришла в бешенство.

— Хотите его подержать? — спросила акушерка.

— Нет, — ответила я, злясь на глупость своих надежд.

А Дэвид захотел. Уже через несколько секунд после рождения нашего сына Дэвид снял свою рубашку, чтобы малыш мог получить первый контакт кожа с кожей. Дэвид научился пеленать, купал ребенка, подолгу гулял с ним и делал все прочее в первые недели, взяв декретный отпуск. Дэвид убедил меня, что не все потеряно.

— Патрик, я понимаю, это нелегко, — сказал он, готовясь выйти на работу. — Книги, кино — там все по-другому; я знаю, ты другого ждала. — Он обвел рукой нашу спальню, где мы устроили детский уголок. — Но сейчас твоя социопатия может стать преимуществом. Взгляни на себя: ты такая спокойная, такая организованная. А у меня от усталости все мысли перепутались. — Он ласково улыбнулся крохе у меня на руках. — Я знаю, что ты его любишь, — сказал он, — любишь иначе, но это не значит, что твоя любовь не считается.

В тот день Дэвид ушел на работу, а мы с сыном остались наедине.

— Мама тебе досталась странная, малыш, — сказала я. — Не могу обещать, что у тебя будет нормальное детство. — Я замолчала и добавила: — И еще я не могу обещать, что, когда мы в следующий раз пойдем в магазин и я снова увижу запертую в машине собаку, я не разобью окно! А потом скажу папе, чтобы отвез бедолагу в приют. — Я осторожно поставила игрушечную черепашку малышу на грудь, будто в знак принесения клятвы. — Зато я обещаю, что никогда не подвергну тебя опасности. Со мной ты можешь ничего не бояться, — поклялась я. — И я никогда не буду тебе лгать.

Мне удалось сдержать это обещание.

Снова в тот самый момент, когда я отчаянно нуждалась в поддержке, вера Дэвида в мою способность любить придала мне уверенности. Это было нелегко, но со временем я поняла, что фундаментальное чувство к сыну все-таки существует. Просто оно не прорывается наружу спонтанно. Приходится приложить усилия, чтобы его испытать. Например, мне было непросто понять уникальный характер моего сына и еще сложнее — смириться с тем, что он очень похож на меня. Еще до того, как он пошел в детский сад, он заявил:

— Я могу делать все что хочу, и мне ничего за это не будет.

— Как это? — спросила я.

— А вот так: делаешь что хочешь, потом говоришь, что тебе очень жаль, и ласково обнимаешь. Любовь заставляет людей забывать.

Я поцеловала его:

— Любовь также заставляет прощать.

Он был очень непослушен и хитер. Но я никогда не тревожилась, что он может быть социопатом. Хотя он унаследовал мои упорство и бесстрашие, весь спектр глубоких эмоций был ему доступен. Я еле за ним успевала.

Когда началась школа, стало еще труднее. В основном из-за того, что мне хотелось прикончить любого, кто его обижал.

— Знаешь, откуда у него эта царапина на ноге? — сообщила я Дэвиду, когда мне позвонила школьная медсестра. — Эта маленькая паскуда Касель столкнула его с «черепахи»! — Мне не хватало зла. — Клянусь, завтра на перемене она у меня получит.

— Пожалуйста, не надо бить детей, — спокойно ответил Дэвид.

— Я не собираюсь ее бить. Я ее случайно толкну. Все решат, что это несчастный случай.

Все так и решили.

Со вторым ребенком легче не стало. Теперь я боялась, что не смогу полюбить второго ребенка так же, как первого. Но любовь к детям, прежде казавшаяся чем-то совершенно непонятным, теперь давалась автоматически, как дыхание. И все же моя любовь была далека от идеала.

Я рада сообщить, что сейчас мне уже не приходится прилагать такие усилия. Я смирилась, что моя любовь напоминает мозаику: кусочки стекла, склеенные судьбой и складывающиеся в витраж, пропускающий разноцветный свет. Она неидеальна. Если честно, идеальная любовь кажется мне скучной.

Самая чистая любовь никогда не похожа на сплошное блаженство. Она закаляется в огне. Она яростная и изменчивая, пленительная и всегда немного сумасшедшая. Моя любовь далека от идеала: она все принимает, прощает, понимает, но не лишена изъяна. Она очень похожа на меня.

— Мам, — спросил старший сын, войдя в гостиную Харлоу, где все мы собрались, — когда пойдем играть в футбол?

У нас была семейная традиция: в День благодарения после праздничного обеда мы всегда шли во двор играть в футбол.

Я улыбнулась и усадила его на колени. В моем ребенке идеально сплелись наши с Дэвидом лучшие качества: моя непреклонность и глубокое сострадание Дэвида. Я поцеловала его в макушку и вдохнула запах. Его волосы пахли потом и магнолией.

— Ну, мам, — заныл он, вырываясь из моих объятий, — пойдем играть в футбол, пожалуйста! — Это была не просьба, а приказ.

— Пять минут, — сказала сестра и повернулась к своему сыну: — Зовите братьев и приходите через пять минут. Потом все идем в парк.

Ребята выбежали из комнаты и стали звать братьев, чтобы те собирались. Харлоу допила вино и спросила:

— И что будешь делать теперь?

— Напиши книгу, — предложила мама. — Руководство для социопатов по самопомощи.

Идея пришлась мне по душе. Я знала, что такой книги не существовало в природе: я не нашла ее, когда сильно в ней нуждалась, и до сих пор не появилось ни одного пособия на эту тему. Я также знала, что есть другие люди, которые думают так же. После публикации статьи меня завалили сообщениями, и большинство людей интересовались источниками, которые могли бы им помочь, а мне было нечего им посоветовать.

— Ну нет, — вмешался муж сестры. — Лучше пусть это будут мемуары.

— Зачем? — спросила мама. — Мемуары — это же личное!

Харлоу ответила за меня:

— Он прав, надо написать мемуары. Иначе ее никто не станет слушать.

— Именно, — добавил Дэвид. — Они согласились опубликовать статью потому, что она была искренней и личной.

Папа спросил:

— А тебе самой хотелось бы это сделать?

Мы с Дэвидом переглянулись. По правде говоря, я уже написала книгу. Очень откровенную и болезненную историю своей жизни с вкраплениями различных психологических исследований и фактов о социопатии. Мемуары были почти готовы и уже год лежали в папке в компьютере, но я не знала, что с ними делать. Я понимала, что моя история поможет многим, но также прекрасно осознавала, что мало кто захочет «помогать социопатам».

Хотя в области психического здоровья и методов терапии произошел большой скачок, социопатией практически никто не занимался. У меня по-прежнему не было ответа на вопрос, куда социопат может обратиться за помощью, хотя я делала все возможное, чтобы заполнить этот пробел.

Получив докторскую степень, я продолжила работать психотерапевтом. Кое-кто из моих однокурсников и коллег знал о моем диагнозе и убеждении, что социопатам можно помочь. Ко мне стали отправлять «проблемных» пациентов. Я открыла частную практику и в узких кругах заработала себе репутацию психотерапевта, специализирующегося на социопатии. Я хотела и могла работать с людьми, которых боялись все мои коллеги. Моя практика напоминала подпольное заведение времен сухого закона, только для пациентов: я приветствовала отщепенцев, с которыми больше никто не хотел иметь дело, и практиковала без лицензии, пользуясь неортодоксальными методами. Дэвид даже помогал создать сайт, чтобы пациенты (в том числе потенциальные из других регионов) могли ознакомиться с моими исследованиями и статьями.

Мое решение работать в сфере психического здоровья иногда казалось абсурдом. Ведь считается, что психотерапевт должен обладать хотя бы зачаточным представлением об эмпатии. И как ни пыталась я понять эту эмоцию, за редкими исключениями та упорно от меня ускользала. Но с расширением практики все стало получаться само собой. Часами слушая рассказы своих пациентов, чей опыт часто полностью совпадал с моим собственным, я ощутила глубокое сострадание, а следом и ярость.

— Какого хрена? — жаловалась я Дэвиду. — Люди ненавидят социопатов за отсутствие эмпатии и сострадания, но кто, скажи мне, эмпатирует и сострадает социопатам? — Социопатов демонизировали за неспособность проявлять ту самую эмоцию, которую по отношению к ним не испытывал никто. — Как можно ждать от человека, что он овладеет наученной эмоцией, с которой он никогда в жизни не сталкивался? — Это лицемерие сводило меня с ума. Социопаты заслуживали серьезного внимания специалистов; вместо этого к ним относились враждебно и изгоняли из общества.

Я всеми силами старалась помочь, но не питала иллюзий и понимала, что одной моей помощи недостаточно. Мое психологическое вмешательство основывалось на личном опыте. Мой подход представлял собой лоскутное одеяло из психологических техник, к которым я сама пришла методом проб и ошибок, а подтверждения его эффективности были анекдотическими. Пластырь на пулевое ранение.

Но я понимала, что если поведаю свою историю, то смогу гораздо масштабнее повлиять на восприятие социопатии. Взглянув на меня, другие социопаты увидят, что можно вести обычную, «правильную», жизнь. Я дам им то, в чем сама больше всего нуждалась: надежду.

Я улыбнулась папе и пожала плечами.

— Возможно, когда-нибудь, — ответила я.

Дэвид воспользовался паузой и сменил тему:

— Ладно, скоро стемнеет. Пойдемте на улицу.

Все согласились, и мы вышли в коридор. Я заметила, что Харлоу с подозрением смотрит на меня, и спросила:

— Что?

Но она меня проигнорировала и свистом подозвала детей. Поднялась суматоха, все принялись завязывать шнурки и требовать подать им куртки. Мальчишки пулей выбежали на улицу, а через несколько минут и взрослые вышли в вечернюю прохладу. Харлоу задержалась, чтобы запереть дверь. Когда все отошли на приличное расстояние, она повернулась ко мне и спросила:

— Дашь почитать?

Вопрос застал меня врасплох. Я, разумеется, знала, на что она намекает, но постаралась изобразить недоумение.

— Книгу, — пояснила она и подняла бровь. — Ты же ее уже написала, да?

Не в силах скрыть удивление, я улыбнулась, как Чеширский Кот.

— Возможно, — промурлыкала я и зашагала в сторону парка.

Харлоу меня догнала.

— Я так и знала! — восторженно взвизгнула она. — Кто еще в курсе?

— Дэвид, — ответила я. — И Эверли.

— А я там есть? — взволнованно спросила она.

— А ты как думаешь?

Сестра рассмеялась и запрыгала на месте.

— Дай почитать, дай почитать! — взмолилась она. — А у нас будут псевдонимы? Если да, хочу быть Харлоу. — Она игриво дернула меня за рукав. — Можно я буду Харлоу? Всегда это имя нравилось.

— Конечно.

— А можешь включить эту сцену, — от волнения она начала тараторить, — как мы идем в парк и я прошу тебя называть меня Харлоу?

— Я подумаю.

— Ох, Каат, — она зашагала вприпрыжку, — это так весело! Я же говорила, что никто лучше тебя не поможет справиться с внутренними демонами?

— Конечно говорила, — рассмеялась я. — «Не бойся! Капитану Апатии до тебя нет дела!»

Харлоу обняла меня за плечи, и мы зашагали к парку. Из-за веток выглядывала луна. Впереди слышался смех наших детей. Длинные сумрачные тени манили; стояла ведьмина погода, такая прохладная и такая знакомая.

— Тебе есть дело, когда это важно, — прошептала она. — Это главное.