Unknown

Щелкает чайник. Следом мы слышим топот маленьких ножек.

— Папа! — кричит Мирослава и бежит здороваться.

Данил, наконец, улыбается. Обнимает дочь, поднимает и усаживает к себе на колени. Они здорово сблизились за время ее болезни. Он приезжал каждый день, привозил сок, фрукты, игрушки. Мира привыкла и начала его ждать с самого утра. Мне Варя всё рассказывала. Каждое слово и взгляд описывала в красках. Сестра робеет перед Мироновым, стесняется его сильно, но даже ей придраться было не к чему.

— Мы будем играть в поезд? — спрашивает Мира, после чего широко зевает.

Данил слегка приподнимает брови. Мимика дочери по-прежнему его забавляет и восхищает одновременно.

— А ты думаешь, я просто так на тебя посмотреть приехал? Конечно, будем, — обещает он.

Мирослава важно кивает. Варя неоднократно говорила, что с Данилом Мира в образе и жутко деловая. Я наблюдаю это вживую и улыбаюсь. Дочка прижимается к отцу и закрывает глаза. Он ее слегка покачивает.

К моему возвращению с работы Данил обычно успевал уйти. Практически всегда меня привозил Лёша. Мужчины больше не пересекались.

Я поглядываю на Данила с Мирой, затаив дыхание. Варя упоминала, что они именно в такой позе смотрели мультики, но незаметно сфотографировать у нее не вышло. А мне... с трудом верилось. Мира любит обниматься, мы до сих пор засыпаем, держась за руки. Но что она так легко примет Данила... это удивляет. Он, конечно, хитрый лис: воспользовался ее недомоганием и подмазался с соком и леденцами. Но тем не менее.

— Я сегодня уезжаю, — говорит Миронов.

Я ставлю перед ним чашку с чаем.

— Осторожно, горячий. На Новый год?

— Да. Ты точно не надумала?

— На хутор? — переспрашиваю с улыбкой. Дергаю плечом. — Нет, ни за что. Я же сказала, что мы встречаем Новый год с Варей и мамой, а потом едем с Лёшей в загородный дом, кататься на санках.

— Праздники длинные. В станице тоже много снега выпало, елку поставили красивую.

— Данил, нет.

— На несколько дней. Ненадолго.

— У меня там нет друзей. Никого нет, — отрезаю я.

— Только потому, что ты не хотела их заводить.

Я мечу в Данила раздраженный взгляд, но Миронов, как обычно, на меня не смотрит.

Ставлю на стол йогурт для Мирославы, нарезаю яблоко для полдника.

— Ты хочешь дочь кому-то показать? Женé? — спрашиваю сухо. — Мира не кукла.

— Златы не будет, — говорит он.

Ее имя мгновенно портит настроение. Миронов думает, что дело в его жене, и это приводит в бешенство! Хочется послать его куда подальше и вычеркнуть из своей жизни навсегда.

В то же время я мило улыбаюсь и произношу:

— Тем более. Что нам там делать без хозяйки?

Бросаю на него беглый взгляд победителя. Данил слегка хмурится. Будто понять пытается, какую ошибку допустил в своих аргументах. Почти слышно, как шестеренки в его голове крутятся.

Моей ревности Миронов не увидит никогда. Это чувство из прошлого. В новой жизни ему нет места.

— Марин, для детей планируется праздник на хуторе. Елка, Дед Мороз, фейерверки. Интересная программа. Мы каждый год приглашаем аниматоров. Мире, возможно, было бы интересно посмотреть.

— Она маленькая и пока боится фейерверков, — парирую.

— Фейерверк, — смакует новое слово Мирослава.

— Обязательно постреляем. В другой раз. — Данил подмигивает дочке. — У нас все небо будет гореть, — добавляет с хитринкой.

Я мрачнею.

В мою сторону Данил упорно не смотрит. Разглядывает пальчики Мирославы. Та, кажется, сейчас заснет второй раз в его руках. Даже странно, что она так комфортно себя с ним чувствует. Хотя ее несложно понять. Я тоже на это когда-то купилась. А потом училась жить без него.

За пару недель Мира успела привыкнуть к Данилу, сейчас он пропадет. Она будет скучать. Грустить. Потом он снова появится. Сжимаю зубы от злости на него. Душу нам треплет.

— Когда собираешься вернуться в Ростов? — спрашиваю милым голосом, присаживаясь за стол. — В смысле, праздники впереди. Если не получится приехать в январе, то ничего страшного. Мы найдем, чем заняться. В конце концов, есть видеозвонки. Я не думаю, что Мира тебя забудет.

Мы настолько образцово-показательно себя ведем, что хочется глаза закатить.

— Наверное, числа третьего, — роняет Данил.

— Я подумала, может, у тебя есть планы на каникулы. Это было бы логично.

— Есть, — отвечает он.

— Ладно, — говорю. — Я спрашиваю не из любопытства. Мне нужно знать, чтобы спланировать свои каникулы.

— Пока более-менее спокойные месяцы, поэтому я решил отдохнуть в Ростове. К тому же квартиру купил. Нужно ремонт доделать. Там по мелочи. Стены перекрасить, мебель заказать.

— Ого! Поздравляю!

— Весной все изменится, сама понимаешь. Я не смогу неделями торчать в Ростове. Поэтому дела здесь нужно закончить побыстрее.

— Данил, Мира маленькая. О том, чтобы везти ее на хутор одну, не может быть и речи. Не в ближайшие годы. А мне пока это неудобно. Да и не вижу смысла. Она все равно ничего не запомнит. Так что выбрось это из головы.

— Что-нибудь придумаем, — говорит он. — Потом.

Я немного напрягаюсь, но решаю не обострять. Вживую с Данилом общаться все-таки сложно.

Мне нравится с ним переписываться. Сразу после нашего похода в кулинарию он спросил в сообщении, сколько мне нужно денег в месяц.

Я решила пошутить и написала: «Один млн».

На что Миронов ответил: «Ок».

А меня в пот швырнуло! Я сказала про дочь не из-за денег, и почему-то в тот момент стало очень важно ему это доказать.

Данил, конечно, совсем не изменился. Если я начинаю говорить глупости — он никогда не спорит. С ним приходится быть взрослой.

«Я плачу за садик шестнадцать в месяц. Давай пополам. Плюс на питание и вещи. Двадцати мне хватит вполне».

Он перевел сотню.

«Я скину все чеки, на что потратила», — написала ему тут же.

«Пересмотрю их с лупой и калькулятором».

Я рассмеялась, представив, как Данил плюсует стоимость перчаточек к стоимости колготок. Бесспорно, в будущем Мире понадобятся деньги. Я очень хочу, чтобы она получила отличное образование. У меня не вышло в свое время, но сделаю все возможное, чтобы Мира исполнила свои мечты. А пока миллионы нам ни к чему.

В дверях кухни появляется заспанный Егор. Увидев Данила, он улыбается и тоже бежит обниматься. Да я смотрю, Миронов успел тут освоиться!

— О, привет, парень! — здоровается Данил.

Тянется к своему пакету и достает оттуда по игрушке детям. Так случилось, что несколько дней, пока Мира не заболела, мы забирали ее из сада с Данилом, и он каждый раз что-то дочке дарил. Вернувшись домой, Мира первым делом хвасталась Егору. А уж цветы с динозавриками стоили нам получасового рева обоих детей. В общем, я попросила Миронова придержать коней.

С тех пор Данил всё покупает в двойном экземпляре.

— А где квартиру купил? — поддерживаю я разговор.

Он называет район.

— У тебя в Ростове не было жилья?

— Нет, я снимал посуточно. Не так давно решил вести здесь бизнес. Раньше не было необходимости.

— Почему именно в Ростове?

— У нас в крае земля закончилась, — улыбается он слегка. Немного хищно, или мне кажется.

— Ого.

— У вас пока с покупкой попроще.

— Неужели тебе мало? — усмехаюсь добродушно.

— Нужно куда-то вкладывать деньги. Так что, Мира, приедешь на новоселье?

Та как по команде поворачивается ко мне. Пусть у Данила и получилось установить с ней контакт, но он в жизни дочки не номер один.

— Что такое новоселье? — спрашивает Мира.

— Это праздник, — объясняю я.

— Мам, мы приедем на праздник? К папе.

Лёша будет «в восторге».

— Если папа пригласит, то приедем.

— Злата будет обязательно, не беспокойся, — говорит Данил, парируя мою недавнюю претензию. — Познакомлю ее с Мирой как раз.

У меня кружится голова! При этом чувствую на себе его взгляд. Внимательный, острый. Нетерпеливый. Он словно хочет увидеть мою эмоцию.

Не дождется.

Егор тем временем хватает со стола игрушку Миры, она резко оборачивается и кричит:

— Отдай! Мое!

— Мое! — орет Егор и бежит в свою комнату.

Мира делает неудачный взмах рукой, опрокидывая йогурт. Тот проливается прямо на Данила.

— О боже! — всплескиваю я руками. Быстро нахожу полотенце и протягиваю Миронову. — Прости. Поругай ее. За столом нельзя играть.

— Она же не специально, — отвечает он, вытирая кофту. — Мира, не реви. Помоги мне лучше привести себя в порядок. Мира, — говорит строго, но не грубо. Смотрит на нее серьезно.

Дочь всхлипывает, но слушает.

— Помоги мне, потом вместе пойдем ловить Егора. Обещаю.

Мира глотает слезы, но успокаивается. Берет полотенце и заботливо водит им по испачканному рукаву Данила, еще сильнее размазывая розовый йогурт. Две секунды — и рот у дочки до ушей. Она включается в новую игру, ведь помогать папе — это то еще удовольствие! Я помню из детства. На душе так тепло становится, что пальцы покалывает. Я обожала своего папу!

Данил хохочет. Кухню наполняет его низкий голос.

— Ты погляди, какая хозяюшка, — умиляюсь я.

— Спасибо, доча, — произносит Данил. Последнее слово — как-то особенно мягко. Целует ее в макушку. — Кто еще обо мне позаботится, да?

Мира, увлеченная процессом и светящаяся от того, что ее похвалили, тянется за йогуртом. Мы моргнуть не успеваем, как она ловко переворачивает бутылочку на папин рукав. К счастью, та уже пустая! Но Мира не отчаивается, хватает пока полную бутылочку Егора. Мы с Данилом оба кидаемся ее остановить. И хохочем! Над ситуацией, над находчивостью Миры.

А потом случайно пересекаемся глазами. Они у него не холодные. Не отстраненные. Данил задерживает на мне взгляд, а в нем интерес. Миронов мажет глазами по моим губам. По шее. Да так, что будто след остается. Кожа пылать начинает.

Я мгновенно краснею. И чувствую то, что нельзя чувствовать к чужому женатому мужчине.

Быстро отворачиваюсь, словно ошпарившись. Беру губку. Начинаю вытирать стол.

— Красивое кольцо, — произносит Данил таким голосом, будто иглу мне в грудь втыкает. Будто тоже ощутил то запретное и ненужное. Он не тушит огонь, он его раздувает. Не может остановиться.

Я чувствую себя гадкой. Сердце колотится.

Когда я с Лёшей — всё прекрасно. Но стоит приблизиться Миронову... стоит просто о нем подумать — все катится в пропасть! Ну почему так? Когда я уже окончательно излечусь от этого безумия?

— Спасибо, — отвечаю, растягивая губы сдержанной улыбкой.

— Ты счастлива?

Данил смотрит на меня — нутром чую. Гад! На его коленях сидит наша дочка. Я пустила его к себе в дом. Пустила в свою жизнь на определенных условиях.

— Очень, — говорю я. — Лёша хочет... Мы хотим пожениться в начале весны. Не могу дождаться.

— Папа, идем! — зовет Мирослава.

Я начинаю убирать со стола, чтобы занять руки. Данил поднимается и идет за дочкой ловить беглеца. Егор хохочет, спрятавшись за дверью. Аж визжит и ногами топает!

Бросаю взгляд вслед Миронову, а потом меня накрывает! Я срываюсь с катушек и теряю себя. Впиваюсь глазами в его спину, жадно, почти задыхаясь, рассматриваю плечи, ловлю ртом воздух, в котором еще распознается аромат его туалетной воды, и понимаю, что хочу Данила. Я хочу его так, что чертов узел внутри затягивается с адской силой. Мне больно. Руки дрожат. Я хочу с ним трахаться. Умираю, как сильно хочу.

Прикусываю внутреннюю сторону щеки. Идиотка. Презрение к самой себе такое, что голова кругом.

Следом я клянусь, что никогда, ни за что на свете ни словом, ни взглядом не признаюсь Данилу в этом. Похороню в себе неуместные желания. Задушу насмерть. Не позволю даже думать. А если вдруг спросит, буду отрицать до последнего.

Он сейчас уедет к жене. Мне следует вспоминать об этом почаще.

Я знаю, что порочная. Данил тоже такой. Когда мы были вместе — взрывались и горели так, что его хреновы фейерверки за десяток миллионов рядом не стояли.

Но.

Мы — в прошлом. И я теперь не просто молоденькая свободная девушка. Я мама. У меня есть чувство собственного достоинства, есть гордость. Есть сила воли, и я давно научилась управлять желаниями. У меня есть жених, с которым я очень счастлива.

Слышу смех Данила и делаю глубокий вдох-выдох. Это просто ужасно! Касаюсь шеи, веду по ней пальцем.

Сердце колотится. Рядом с Мироновым я всегда буду только мамой его дочки.

Мысленно обещаю себе, что не разобью Лёше сердце. И не буду разбивать семью Мироновых.

Я справлюсь.

Я обязательно справлюсь.

Глава 25

Этот Новый год выжимает из меня все соки!

Тридцать первого декабря, едва проснувшись, Мирослава наряжается в новое платье, которое я ей купила на деньги Данила. Была потрачена другая сумма, нежели обычно, и, как говорится, мы вышли на новый уровень. Счастливая Мира встает под елочку и рассказывает короткое стихотворение, которое мы учили последние две недели к утреннику. Я снимаю на телефон и без задней мысли отправляю видео Данилу, тот сразу же перезванивает.

Это приятно.

Мы с Мирой бежим в спальню и устраиваемся на кровати, где она еще раз читает стихотворение отцу, теперь уже глядя в камеру. А потом еще раз. Данил так искренне восхищается и хвалит, что на мгновение мне самой хочется рассказать ему какой-нибудь стишочек. Или песенку спеть. Я борюсь с собой целые сутки и почти не думаю о нем. Почти...

У Мирославы же нет угрызений совести, она входит во вкус.

Соскакивает на пол и крутится, показывая, как развевается подол, демонстрирует колготки со снежинками. Миронов же, гад, смеется и хлопает!

Судя по фону за его спиной, он находится в кабинете. Вероятно, в усадьбе на хуторе. Я никогда не была в доме Мироновых и понятия не имею, что там за обстановка. Могу только догадываться.

Звонит Лёша. Я быстро прощаюсь с Данилом и подношу телефон к уху. Мира же... вдруг кричит:

— Еще папу!

Прошу подождать немного, но она начинает рыдать! Падает на пол, требуя, чтобы папа вновь на нее смотрел и хлопал. Я пугаюсь, потому что такой истерики у дочки еще не видела!

Она не слушает аргументов, ей нужно здесь и сейчас. Немедленно!

Последствия взрыва. И баланс нам еще предстоит найти.

Кое-как успокоив дочь и пообещав, что мы обязательно позвоним папе позже, я бегу встречать гостей. А это дед Мороз и Снегурочка — одногруппники Лёши, которые калымят на праздниках. Цены на такое представление тридцать первого декабря космические, но Лёша договорился, чтобы ребята заскочили к нам по пути.

Он замечательный. Мне стыдно. Ужасно стыдно за свои подлые мысли!

Егор радуется Деду Морозу и с удовольствием рассказывает свой стих. Может, дело в том, что он постарше, а может, у Миры в принципе такой характер, но, завидев чужих, она бежит в свою комнату и прячется в шкаф.

Вытащить ее оттуда невозможно вплоть до момента, когда гости уходят.

— Мира, Мируся, — зовет Варя ласково. — Пойдем. Там подарки! Ты такая красивая в платье, готовилась. Не бойся, Егорка постоит рядом с тобой.

— Оставь ее, — прошу я, вздохнув. — Дед Мороз не смотрел с ней неделю в обнимку мультики, не дарил ей цветы и поезд с динозаврами. Куда уж ему. Стихов не обломится.

К сожалению, даже после ухода гостей настроение Миры оставляет желать лучшего. Ее все раздражает, даже подарки. Перекусив шоколадкой, она категорически отказывается от обеда. Чуть позже закатывает еще пару истерик на улице, когда мы выходим гулять, и в магазине, когда стоим в очереди на кассу.

К вечеру меня начинает потряхивать.

В одиннадцать часов они с Егором кое-как засыпают, мы с Варей и мамой собираемся за столом и слушаем тишину. Я впервые притрагиваюсь к еде, и желудок отзывается режущей благодарностью.

Лёша звонит по громкой связи, и будто с нами. Он до последнего звал нас с Мирой к себе за город, но я понимала, что уложить дочку в чужом доме будет проблематично и праздник сорвется.

Да и... если начистоту, меня мучает жгучая вина за свои чувства к отцу Мирославы. Быть с Лёшей после этого кажется неправильным. Мне нужно время, чтобы разобраться в себе. Хотеть... так сильно хотеть женатого мужчину, да еще и будучи помолвленной с другим, — гадко. Я никому не могу в этом признаться. Куда там! Самой себе-то страшно. Лёша не заслужил подобного отношения.

Мы недолго сидим семьей, болтаем обо всем, обнимаемся. Варя немного плачет из-за того, что я скоро съеду. Я тоже держусь из последних сил. После бокала шампанского натощак кажется, будто съезжать нужно уже завтра и за миллион километров. Как бы там ни было, мы столько лет вместе! Я еще никогда не жила с мужчиной, мои страхи обоснованы. Вдруг не получится? Вдруг всё испорчу? У Лёши же ремонт делается с какой-то космической скоростью. Через неделю мы договорились с сестрой походить по магазинам, посмотреть платья.

— Наверное, это наш последний Новый год втроем, — причитает Варя.

— Не говори так, — спорю я.

— Ты выйдешь замуж в марте. У нас с Колей тоже, может, что-то получится. И всё. Будем жить в разных районах, видеться раз в месяц. Или раз в полгода.

Я смотрю на сестру, и сердце сжимается. Сказывается напряжение последних дней, и меня накрывает. Мы плачем и обнимаемся как две дурочки. Мама делает памятные фотографии.

Ранним утром Мира спрашивает о папе, и меня мучает совесть. Дочь к нему привыкла, я это допустила. Она ждет его прихода, а Данила нет. Он далеко и, вероятно, занят. У него другая семья там. А я не могу! Ну не могу я поехать к нему на хутор! Даже если не будет хозяйки. Это выше моих сил!

Мысли разные в голове бродят. В какой-то момент я решаюсь. Захожу в инстаграм Златы. Вижу пост с потрясающей уличной елкой, горящей тысячами огней.

Вау. В мое время таких елок в станице не было и близко. Изумительно.

А потом я делаю то, что не делала раньше никогда. Тыкаю на аватарку Златы и открываю ее сторис. Их много. Они с хутора и все... такие красивые! Листаю одну за другой, невольно любуясь праздничным столом. Вроде бы всё по-простому, но при этом торжественно и аккуратно. Рассматриваю украшенную усадьбу, которую раньше видела лишь издалека.

Замечаю Данила. Он не весь в кадре. То рука его, то спина. Злата взахлеб рассказывает, какой праздник они с мужем устроили детям на хуторе. Погода радовала, многие приехали из станицы и слушали бой курантов у елки под открытым небом! Странное чувство, похожее на зависть, скребется где-то глубоко внутри. Довольно болезненно. Кажется, праздник был очень веселым и даже незабываемым.

Злата с Данилом, конечно, были там, на площади. В центре внимания.

Я сжимаю зубы. Чувство вины, сомнения, неправильные мысли — как веником отгоняет. Дура. Полная дура. Мне нужно свою жизнь устраивать.

— Мира, Егор, завтракайте быстрее, — тороплю я. — Скоро Лёша приедет, поедем лепить снеговиков за город.

Дети вяло жуют кашу, вообще никак не вдохновившись.

Варвара же галопом носится из комнаты в комнату, собираясь. Хоть кто-то рад развлекательной программе.

Я вновь смотрю запретные сторис и ощущаю себя так, словно ведро воды на голову вылили ледяной. Надо почаще заходить к Злате. Отрезвляет по-взрослому. В красках представляю, как Данилу хорошо с ней. С женой. Какой уют она ему создает. И даю себе слово стать очень счастливой.

Как-то вот особенно. Привожу себя в порядок, беру платье для ужина. Несколько нарядов Мирославе. И радуюсь!

Действительно искренне радуюсь всему, что происходит. Болтовне с Яшиными и их друзьями. Вниманию Лёши.

К вечеру я так хорошо забываюсь, что решаю, будто победила. Подлые мысли, вредные фантазии.

Ликую, отмечая, что, кажется, затмение миновало. Я отвлеклась и справилась с чувствами из прошлого. Не хочу я на хутор. Не хочу устраивать уют Данилу. Не хочу вообще его видеть! Мы вынужденно общаемся из-за Миры.

Захожу в инстаграм, смотрю новые сторис Златы. А затем, набравшись смелости, лайкаю ее пост с елкой.

Улыбаюсь и горжусь собой. Я выше ревности. Нас с Данилом связывает дочь, да и только.

Следом в директ падает сообщение. К моему ужасу, оно от Златы!

«Марина, добрый вечер. Спасибо тебе за лайк, очень приятно! Нам нужно встретиться и поговорить. Может быть, завтра?»

Этого еще не хватало! Не хочу ее видеть. Никогда и ни за что!

Следом приходит понимание, что ни с чем я не справилась. Ревность вгрызается в горло. Дышать тяжело. И почему-то очень сильно плакать хочется.

Глава 26

Я перечитываю сообщение его жены и зубы сжимаю. Ничего этой суке не отвечаю и отвечать не собираюсь. Закрываю инстаграм и убираю телефон подальше.

Утром читаю новое сообщение от нее же: «Марина, привет! Какие у тебя планы на вечер?)»

Вот докопалась! Да что ей надо от меня? Я просто отметила, что красивая фотография. Очень рада за хуторских мальчишек и девчонок, что Мироновы устроили им праздник. До Златы мне нет никакого дела!

Мирослава еще спит, Лёша, судя по всему, тоже дрыхнет. Он в соседней комнате. Мы с дочкой ушли рано, Лёша еще оставался с гостями. Запускали фейерверки, и Мира просыпалась, поэтому у меня выхода другого не было. Я бы хотела быть с гостями и Лёшей на улице, но не могла оставить дочку одну.

Хотелось бы делать красивые фоточки уличной елки и снежка и выкладывать их в сторис пачками, но есть дела поважнее!

Сообщение от Златы — это последнее, из-за чего бы я мечтала проснуться утром! Злость зарождается внутри тяжелой колючкой и разрывается на части, раня.

Это всё из-за Миронова! Если бы не он, у нас с этой девушкой не было бы ни одного повода общаться!

Я открываю директ, ищу в нем нашу со Златой переписку. С психу делаю скрин экрана и отправляю Данилу. Остервенело печатаю:

«Избавь меня от этого».

Отправляю. Фух!

А потом горечь чувствую. Захлебываюсь ею, понимая, как некрасиво и грубо это выглядит со стороны.

Что же я творю? Надо показывать, что я взрослая разумная женщина, а не ревнивая малолетка.

Следом начинаю себя ругать. Психованная дура! Подобное поведение меня не красит. Быстро выделяю сообщения, нажимаю «удалить». И... удаляю у себя.

Капец! Поспешила.

Мира, сладкий пирожочек, крепко спит, обнимая подушку. Я же беспомощно падаю на кровать. Зажмуриваюсь и качаю головой.

Через пару секунд от Данила приходит:

«Ок. Извини».

Я снова качаю головой. Потом поднимаюсь и иду умываться. Впереди долгий день, нужно отвлечься и забыть о том, что случилось утром. Иначе праздник сорвется. И все будет очень плохо.

Любая могла перенервничать и нагрубить. Да ведь?

Не знаю, каким образом Данил влияет на свою жену, но та мне больше не пишет. Хочется верить, что они не поссорились. Понятия не имею, что хотела от меня Злата. Унизить? Попросить отстать от их семьи? Наладить контакт? Бред.

Все это чушь собачья. Он женился на ней только потому, что я его бросила. И мы обе это понимаем. Какая может быть дружба, когда мы обе с ним спали? Обе его любили. А сейчас что?

Как бы все ни было трудно, жестоко и больно. Путано, опустошающе горько... но жизнь продолжается. А вместе с ней и зимние праздники. Третьего января Данил, как и обещал, возвращается в Ростов. Из-за непогоды каникулы длятся долго, садик не работает, поэтому Данил много времени проводит с Мирославой.

У Лёши сессия, близится первый экзамен. Готовиться к нему Алексей не очень-то хочет, но я убеждаю, что надо. Так дни и проходят.

Данил обычно приезжает утром, гуляет с Мирославой недалеко от дома. Иногда я составляю им компанию, иногда еду к Лёше, и мы пытаемся учить лекции. Лёше намного интереснее, правда, заниматься ремонтом, предстоящей свадьбой или лапать меня. Но я веду себя строго. Отчисление — совсем не то, чего ждут от него родители.

Время идет.

Мы с Данилом видимся, общаемся, переписываемся, но по-прежнему не говорим о Злате. Делаем вид, что той переписки не было. Он все ближе узнаёт Мирославу, а она его.

На меня Данил смотрит редко и безэмоционально. Это помогает держать дистанцию. Спустя две недели после Нового года мне удается почти легко носить при нем свое кольцо. Почти.

— Слушай, — говорю я в один из дней.

На улице мерзкая погода, поэтому мы с Данилом повезли Миру в детскую комнату. Дочка скачет на батуте, требуя, чтобы на нее смотрели неотрывно. Что мы и делаем.

— Данил, у меня день рождения в воскресенье. Я хотела тихо посидеть, но Яшины решили устроить праздник, позвать друзей, объявить о нашей с Лёшей помолвке. В общем, буду рада, если вы со Златой тоже приедете. Лёша за.

— Спасибо за приглашение, Марина, — отвечает Данил привычно равнодушно. Достает телефон и делает фотографию Мирославы. — К сожалению, меня не будет в городе в этот день.

— О, понятно.

Хочется добавить, что я жалею о том раздраженном сообщении, что прислала ему. Возможно, в той претензии и причина. Но язык не поворачивается поднять неприятную тему. Мы просто смотрим на Миру и молчим.

Данил раньше таким не был. Настолько закрытым и неэмоциональным. Разве люди вообще способны вести себя как роботы? Каменные големы, которым дела нет ни до чего мирского. Я сорвалась и повела себя как истеричка, он словом не обмолвился. Словно я не человек, а всего лишь массовка, которую нужно учитывать для того, чтобы общаться с дочкой.

Иногда кажется, что только Мира и разводит Данила на эмоции. Либо он с ней настоящий, либо сильно старается.

На мой день рождения Данил действительно не появляется в городе. Но ранним утром присылает цветы. Большой красивый букет, изумительно изысканный. И точно такой же, только поменьше, Мирославе.

Карточки нет. Но курьер просит сделать снимок маленькой принцессы. Для Данила Миронова.

Для папы.

Мирослава сжимает букет и улыбается, встав в эффектную позу. Мелкая цаца уже привыкла, что папа крайне восхищен ее красотой. Боже, более избалованной девочки мир еще не видел! На самом деле она очень зависит от мнения Данила. Один раз дочке показалось, что он ответил на ее просьбу «нет» резче, чем она привыкла. Мира тут же огорчилась и безнадежно расплакалась. У меня сердце разрывалось на части, я хотела ее забрать, утешить и наорать на Данила! Еле вытерпела. Позволила Данилу помириться самому и успокоить дочь. У него получилось.

Итак, день рождения, восемь утра. В моих руках прекрасные цветы! Такие красивые, что Варвара умрет от зависти. Данил подарил.

Я широко улыбаюсь, приседаю на корточки и приобнимаю дочку. Курьер делает пару снимков и хвалит.

Когда он уходит и я иду ставить букеты в вазы, понимаю, что, наверное, зря напросилась в кадр.

Но сообщение с благодарностью все же отправляю.

«Пожалуйста», — отвечает Миронов.

Весь день, что бы я ни делала, возвращаюсь глазами к этим цветам. Любуюсь. На душе приятно.

А дальше... время вновь хищной птицей устремляется вперед, да так быстро, что я едва провожаю глазами сцены собственной жизни с высоты своей взрослости разумности. Порой кажется, что птица вот-вот выбьется из сил и рухнет на землю, но нет. Держится.

Чем плотнее график, тем меньше это самое время ощущается. Успеваешь только на календаре даты отсчитывать, да поражаться: как же так? Время иногда бывает жестоким. Оно журчит под ногами прозрачны ручейком уносящимся куда-то вниз с горы и впадающим в море под названием «моя жизнь». Вода утекает сквозь пальцы, момент поймать и остановить невозможно. Да и не хочется.

В мире, покое и сотрудничестве нам всем удается продержаться еще один месяц.

Лёша немного успокаивается, расслабляется и начинает относиться к наличию Данила проще. Отчасти это благодаря тому, что я активно участвую в составлении расписания. Данил видит дочь почти каждый день, когда находится в Ростове. Я стараюсь не ущемлять его интересы, и поэтому с его стороны ко мне нет претензий. С Мирой они ладят всё лучше.

Лёша получает намного больше внимания, чем раньше. И шутит, что появление биологического отца в нашей жизни не такая уж проблема, как он думал. Чуть позже Алексей начинает намекать, что пора бы рискнуть и отдать Данилу Мирославу с ночевкой. И вроде бы идея неплохая, но пока я точно морально не готова к такому повороту.

Стрессовая ситуация случается в середине февраля. У моей приятельницы Вики, с которой я познакомилась, будучи в декрете, когда гуляли на детской площадке, день рождения. Наши с Викой дочки родились в один месяц, поэтому некоторое время мы плотно общались, обсуждая животрепещущие темы. Вместе ходили в поликлинику, занимали друг для друга очередь.

Ресторан Вика выбирает с отличной детской площадкой, поэтому мы с Лёшей берем Миру. Дети веселятся в отдельной комнате, мы сидим за столом, болтаем. Каждые минут десять я, правда, срываюсь к Мире: посмотреть, как там у нее дела.

В какой-то момент, возвращаясь к своему столику и залюбовавшись оформлением, я бросаю случайный взгляд в угол ресторана и замечаю знакомый пепельный цвет волос. А потом и лицо. И силуэт. Очень знакомые! Злата Миронова ужинает в компании подруги. Мои глаза расширяются, и я спешу к своему столику, боковым зрением отмечая, что меня тоже увидели.

Чувства испытываю смешанные. Гремучий коктейль из ревности, зависти и стыда за то, что нажаловалась на Злату Данилу, да еще и в такой грубой форме, плещется в венах вместо крови. Я иду быстро, занимаю свое место.

— Здесь Злата Миронова, представляешь? — говорю Лёше на ухо.

— Ух ты! — восклицает он и начинает оглядываться. — Еще сильнее растолстела?

— Лёша! — Толкаю его в плечо и укоризненно округляю глаза.

Он смеется, я тоже посмеиваюсь, хотя и ощущаю себя при этом гадко.

— Поздоровались? — спрашивает Лёша, посерьезнев.

— Она меня, кажется, не заметила.

— Ясно.

В это время кто-то зачитывает веселый смешной тост, я чокаюсь со всеми. Делаю глоточек шампанского. Вика подает тайный знак, что Лёша классный, я улыбаюсь и киваю, дескать, сама знаю.

Беспокойство не позволяет расслабиться. Просидев за столиком буквально несколько минут, я поднимаюсь и вновь иду проверить Миру.

И судя по всему, не зря! Потому что у детской комнаты, всего в нескольких метрах от дочери, я вижу ту самую светловолосую женщину, которую избегаю последние недели тщательнейшим образом. Злата стоит за стеклом и смотрит. Смотрит, как моя Мира играет с детской кухней. И глаза у жены Миронова как будто влажные.

Глава 27

Прежде чем подлететь и начать ругаться, я делаю медленный вдох-выдох. Злата ничего не сделает Мире. Уж точно не похитит. Возле входа сидит охранник. Да и детей всего пятеро, трудно не заметить потерю одного из них. Плюс повсюду камеры. И всё же.

Всё же!

Еще один глубокий вдох. Мне нужно быть умнее и хитрее. Не опускаться до скандалов, а вести себя благоразумно. По крайней мере, не ссориться первой.

Натянув улыбку, я собираюсь с силами и подхожу к Злате.

Впервые мы оказываемся так близко. На празднике политика переглядывались, а тут...

Удивительно, но Злата ниже меня ростом. Немного, но все-таки. Она всегда казалась взрослой и какой-то чересчур изысканной, сегодня на ней минимум косметики. Простое однотонное платье. Ботинки на плоском ходу. Злата выглядит совершенно обычно, привлекает внимание лишь кольцо, сверкающее на ее безымянном пальце в искусственном освещении.

— Привет, — говорю я бодро. И делаю паузу, как бы спрашивая, что она тут забыла.

— О, Марина, привет! — как будто пугается Злата. Словно не ожидала, что рядом с ребенком окажется мать. — Извини, я не знала, что ты сегодня здесь будешь. Мы с подругой решили встретиться и случайно выбрали этот ресторан.

К своему удивлению, я понимаю, что она оправдывается. И явно нервничает. Боже, нет! Она паникует!

Чувство вины и стыд сжимают запястья, надламывают голос. Я слышу свой собственный, но будто чужой одновременно:

— У меня и мысли не было.

Злате некомфортно, и виной тому, видимо, моя просьба Данилу. Сердце ускоряется. Я абсолютно точно понимаю, что Данил запретил Злате ко мне приближаться. Это слишком. Ощущаю себя сукой.

— Всё в порядке. Я рада познакомиться, — произношу почти весело. Протягиваю руку.

Злата облегченно выдыхает и пожимает мою ладонь. У нее холодные пальцы.

— Я шла мимо и... — Она улыбается и неловко пожимает плечами. — И решила взглянуть: вдруг тут Мирослава. Одним глазком. Хотелось посмотреть на твою дочку.

Пульс частит все быстрее.

— Я уже пойду, — говорит Злата, вновь неловко засмеявшись. — Забудь.

— Мирослава вон там. — Я указываю пальцем на дочь. — Играет с куклой. Кажется, пытается ее запечь, — произношу, нахмурившись.

Мира действительно пихает пупса в игрушечную духовку, Злата смеется.

— Я тоже долго не умела готовить, — отмахивается она. — Запечь куклу — это еще ерунда! Я узнала твою дочку, Данил показывал фото. Славная. На него похожа.

— Нет, — качаю я головой.

В попытке наладить контакт Злата переходит все границы и начинает лгать.

— Мира моя копия, все так говорят.

— А ты видела детские фотографии Данила? Нет? Я тебе пришлю. На некоторых очень похожа. Особенно взгляд.

Мои щеки обильно краснеют.

— Пришли, интересно, — соглашаюсь, замешкавшись. Это всё последствия взрыва, я была к ним готова, когда рассказывала Миронову правду. Что ж... Решаюсь и окликаю: — Злата, — имя странно звучит вслух, на языке оно мне неприятно. И все же. — Злата, извини, что я в прошлый раз ничего тебе не ответила.

Она слегка прищуривается и качает головой.

— И что написала Данилу, — добавляю я. — Ты должна знать, что я не планировала и не планирую лезть в вашу семью, — произношу быстро, сердце колотится. — Думала, воспитаю Миру сама. Данил нас случайно увидел, пробил дату рождения Миры, посчитал сроки. И отпираться было неправильным. А потом все стало так быстро происходить. Я за нее очень волнуюсь, — заканчиваю, кивая на дочь.

Злата тоже смотрит на Миру, улыбается. Либо я совсем не разбираюсь в людях, либо она улыбается искренне. И это... странно. Очень.

— Ничего страшного, я понимаю. Ты правильно сделала, что сказала ему. С тех пор как Данил узнал о Мирославе, он очень изменился. В лучшую сторону. Данил трудоголик, заставить его отдыхать — нереально. Сейчас он, как я поняла, много гуляет, — шутит Злата и сама же смеется. — Курить бросил, хотя сколько я его знаю, столько он и собирался. У его отца был рак легких, Данилу не рекомендуется.

— Да? — удивляюсь я. — С ним же трагедия случилась на рыбалке.

— Да. Погиб он на своей любимой лодке, болезни не сдался. — Злата молчит, пауза длится пару вдохов. — В общем, сплошные плюсы. Данил говорил, что ты не публичный человек, поэтому не волнуйся, в блоге я о Мире ничего писать не буду. Блог — это просто работа, жизнь — она начинается, когда камера выключена. Поэтому можешь спокойно отпускать Миру с Данилом, я ничего не буду афишировать.

— Спасибо, — благодарю из вежливости.

Дружелюбный тон Златы подкупает, но я слишком негативно к ней настроена, чтобы резко переменить отношение.

— Если что-то понадобится, пиши, — говорит она. — Я в основном живу в Москве. Зиму — так точно. В деревне делать нечего. В Ростов тоже буду стараться приезжать почаще.

— У Данила здесь бизнес, да, — поддакиваю я. — Он квартиру даже купил. Брови Златы слегка приподнимаются.

— У него не будет здесь бизнеса. Данил передумал, — возражает она. — В Ростове он только ради Мирославы, по крайней мере пока. О, а вон и Ирина. — Злата делает взмах рукой. — Подруга, видимо, решила, что я утонула в туалете. Пойду ее успокою, — смеется. — Было приятно пообщаться вживую.

— Взаимно, — говорю я. — Увидимся еще.

— Конечно, — кивает Злата, после чего уходит.

Меня замечает Мира и машет, приглашая поиграть с ней.

— Всё в порядке? — слышу голос Лёши.

Он подходит и обнимает со спины, целует в висок. Я улыбаюсь, стараясь расслабиться. Милая беседа, а ощущение — как после безжалостной схватки. Бросаю взгляд в сторону быстро уходящей Златы.

Она была совершенно спокойна и уверена в себе. Злата не ревнует его ко мне. Совсем. Даже несмотря на то, что я родила ему ребенка, она не ревнует. Либо у нее сверхвыдержка, либо Злата вообще не видит во мне угрозу. Это очень хорошо и правильно.

Абсолютно правильно.

Да, абсолютно.

— Мира вроде бы пока играет. Слава богу! Ее подружка Яна рядом, и Мира на позитиве.

— Отлично. Еще посидим немного или поедем? Нам ведь на стройку сегодня, помнишь?

В Лёшиной квартире кладут паркет, нужно заехать заценить, что получается.

— Давай еще полчасика?

— Как скажешь, мне пофиг, — отвечает он. Потом обнимает меня крепче и произносит заговорщически: — Ну что, как тебе эта ведьма?

— Вроде бы приятная девушка, — признаюсь я.

— Как думаешь, мы сможем доверить Мироновым Миру на сутки? — шепчет Лёша. — На днях закончат класть пол. Можно привезти пару подушек... или надувной матрас... или спальный мешок...

Я смеюсь.

— Не знаю, — пожимаю плечами.

— Подумай. У Миронова бизнес огроменный, неужели он не справится несколько часов с одной послушной девочкой?

Я вновь смотрю в сторону и вижу, что Злата бросает на нас взгляд. Улыбается, потом возвращается глазами к подруге.

Сжимаю зубы крепче. В глубине души я знаю, что Данил с Мирой справится. Сама видела, как дочь плакала, а он ее успокаивал. Дело в другом.

Мне нужно было настаивать на том, чтобы расписаться летом. Лёша хотел сделать символично и пожениться в день нашего первого нормального свидания.

Когда я соглашалась, впереди было три месяца! Что ж они так быстро пролетают-то? Откуда эта горечь, которая с каждым днем становится все сильнее?

— Мира Миронова, — говорит Алексей задумчиво. — А прикольно вышло, кстати.

Я улыбаюсь. По плану она должна была быть Мирославой Кузнецовой.

Но какой там план, когда дело касается Данила.

Глава 28

Данил

— О, Данил Андреевич! День добрый! — доносится до меня мелодичный женский голос. Веселый и тошнотворно дружелюбный.

Совсем уже охренели.

Топот каблуков по асфальту не оставляет шанса на сомнения: девица довольно шустро приближается.

Я поднимаюсь на ноги и выпрямляюсь. Мира, мой идеальный во всем Мирок, одной рукой держится за меня, второй — неистово гладит щенка мопса по кличке Харли.

Харли с бешеным энтузиазмом обнюхивает Миру, лижет ей пальцы. Его легко понять: у меня не дочь, а сладкая булочка.

Мирослава повизгивает от восторга. Молодая пара, хозяева Харли, терпеливо ждут, пока моя дочка со щенком наиграется. Мы перебросились парой фраз и даже посмеялись вместе.

Мопс Харли идет в атаку, явно планируя лизнуть Миру в нос. Дочка ловко уворачивается.

— Папа, он не укусит? — переспрашивает она в тысячный раз.

— Не укусит, Мирок, — успокаиваю я.

Делаю вывод, что дочь обожает животных, но немного их боится. Это пока. Городские дети, конечно, понятия не имеют, что есть звери и как с ними взаимодействовать. Кого можно гладить, а кого не стоит. Мире что щенок, что динозавр, что корова — персонажи мультфильмов.

— Данил Андреевич! — раздается совсем близко. — Как я рада, что поймала вас. Меня зовут...

— Олеся Фомина, я помню, — перебиваю. — Олеся, я занят, с дочерью гуляю. У нас тут мопс, вы же видите.

Щенок в этот момент делает рывок. Встает на задние лапы и начинает быстро, пока не прогнали, лизать Мирку щеки. Дочь отбивается и хохочет. Смелая девочка. Присвистываю одобрительно, Мира пытается повторить звук. Харли несется к хозяевам, теперь очередь Миры догонять и гладить.

Я улыбаюсь. Надо обязательно подарить Мирославе собаку.

— А, тогда вы знаете, кто я, — отвлекает Олеся Фомина.

— Журналист. Мы с вами виделись весной на собрании по поводу земли сельхозпредприятия «Центральное».

— Да. И летом пару раз. Может быть, вы уделите буквально пару минут...

— Очевидно, не сейчас.

Мирку тетя тоже не нравится. Сегодня наш с ней день, Мирослава ждала и настроилась. Я тоже ждал. Мы вынужденно неделю общались только по видеосвязи. Мира настойчиво просится на руки. Поспешно поднимаю дочь и, попрощавшись с хозяевами мопса, поворачиваюсь к Фоминой. Она все еще стоит рядом и сваливать не планирует. Безукоризненно вежливая Мирок полностью игнорирует левую тетю и отчаянно машет мопсу «пока-пока».

Я же хмурюсь.

— Вас сложно поймать, — говорит Фомина с игривым укором. Пытается кокетничать.

Я молчу.

Знаю, о чем она поговорить хочет.

— Данил Андреевич, вы такую речь зачитали на том собрании. За вас все голосовали. Поголовно! Вам доверились. Никто понять не может, что изменилось.

— Планы. Добавить мне больше нечего. Это бизнес. Вести дела на два региона стало невозможно. Так бывает. Надо смириться.

— Но вы же понимаете, что на этой земле теперь построят?! После того, как вы от нее отказались без боя!

— Жилой комплекс со школами, садами и скверами? Против ничего не имею.

Мирок обнимает меня за шею и целует в щеку. Ее собственнические замашки и ревность знакомы мне, как никому другому. Поглаживаю малышку по спине и направляюсь в сторону машины.

Фомина не отстает. Нет, в принципе я могу осадить ее резко. Но не при дочери же. Мирок у нас леди. На ней белые колготки с блондинистыми принцессами в синих платьях.

— У меня есть точные данные, что в планах склады, — тараторит Фомина. Идет шаг в шаг.

— Еще лучше. Мне пора, Олеся, как по отчеству, не помню.

— Васильевна. Почему вы не хотите дать комментарий? Бизнесмены такого уровня, как ваш, решения не меняют внезапно! Вас заставили? Шантажировали? Вам угрожали?

Я головой качаю, а потом, не сдержавшись, смеюсь. Громко и весело. Мирок тут же подхватывает и хохочет тоже. Она вообще человек уникальный, всегда поддержит в плане над чем-нибудь поржать, пусть даже не сечет пока, в чем дело.

Фишка в том, что, когда Мире несмешно, ее хохот выходит особенно громким, с оттенком дьявольского лоска. Обожаю.

Фомина бросает на Мирославу недовольный взгляд и поджимает губы.

— Олеся Васильевна, вы бредите? Я похож на человека, которого можно шантажировать? Земля землей, я прекрасно помню, что обещал и кому. Но кризис. На данный момент у меня нет возможности расширяться. Свое бы уберечь. Советов вам давать никаких не буду, дело это не мое. Я гуляю с ребенком, вы ведете себя некрасиво.

— То, что они делают, незаконно.

— Вы голосовали на выборах?

— Нет, это моя принципиальная позиция. Но Данил Андреевич...

— Тогда не нойте. Какие законы, такая и жизнь. Вы журналист, я предприниматель. Каждый должен заниматься своим делом. Я из игры вышел, и вам следует оставить меня в покое. Ростовская земля меня не интересует и ближайшие несколько лет интересовать не будет точно.

— Склады сдадут китайцам! У вас же есть ребенок! Жизнь в каком мире вы ему готовите?

А вот это она зря.

— Эту байку я слышал уже тысячу раз, — говорю на градус резче. — Якобы злобным китайцам непременно нужно складировать химотходы именно у нас под Ростовом, все это протечет в Дон, и все умрут. Если это правда, в чем я крайне сомневаюсь, собирайте митинги, сопротивляйтесь. Пишите мэру. У меня прописка не местная, я здесь никто. И сделать ничего не могу.

— То есть вы не поможете? У вас должна быть информация. Какие-то данные.

— Нет.

— Вас интересуют только деньги?

— Да.

— Я была о вас лучшего мнения. О, я так и напишу в статье! Это будет прямая цитата!

— Напишите.

На этом моменте Фомина, наконец, отстает от нас.

Мы с Мирой доходим до внедорожника. Курить почти не хочется, кстати.

— Замерзла? — спрашиваю я у Мирка.

— Чуть-чуть, — отвечает дочка.

Целую ее в нос.

— Сейчас согреемся.

Весна началась, но в середине марта ветер еще порывистый. Да и снег пока не везде растаял. Довольно зябко. У нас на юге намного теплее, но... живем там, где Марина для нас выбрала.

Уже в машине, врубив печку, продолжаю:

— Тетю злую ты не слушай. Дядя Лёша и его родители не какие-нибудь чудовища, как ей хочется представлять. Ну да, нарушают немного закон. Обанкротили предприятие, скупают земельку напрямую. Но им ведь никто не мешает? Значит, можно. Не будут они, будут другие. А про химические отходы — это байки. Ну, я надеюсь.

Мира смотрит на меня, моргает.

— Обедать будешь?

— Нет. Мороженое.

— Больше у тебя не получится так меня развести. Если я тебя не накормлю, мамка тебя больше ко мне с ночевкой не отпустит. Ты так на нее похожа, кстати, капец просто, — добавляю. — С каждым днем всё больше.

— Я буду мороженое, — говорит Мирослава. — Папа! Мороженое! Красное, желтое и зеленое.

— Светофор, что ли?

— Да! Большое!

— Ранней весной, в холодрыгу, обедать мороженым. Верно вас понимаю, девушка?

— Ура!

— Горячий суп с фрикадельками — категорически нет?

— Гадость! Я буду мороженое. Мне будет очень вкусно!

Вздыхаю.

— Вот да, о том и речь. Вы с мамой как что вобьете себе в голову, вредное, не вредное — по фигу. Хрен переубедишь. Обе упертые. Но при этом... крайне симпатичные. Каждая по-своему.

Машина трогается. Мирослава расслабляется в кресле, смотрит в окошко. Любит ездить впереди под музыку.

Я молчу, обдумываю короткий разговор с Фоминой.

Когда у тебя появляются дети, меняется абсолютно всё. Об этом написано немало, но по-настоящему осознать получается лишь на собственном опыте.

Когда шоковое состояние проходит, обрушивается понимание, как много от тебя теперь зависит. Если на любой работе практически любой человек легко заменим, то родителей заменить невозможно. А они нужны. Любые.

Я далеко не подарок, но каждый раз, когда кажется, что не справляюсь — вспоминаю своего батю. Каким резким и категоричным он всегда был, и как сильно мне хотелось ему нравиться.

С появлением в моей жизни Мирка я не сразу, но постепенно пересмотрел многое. Азарт уступил место покою.

Мне не угрожали. Меня не шантажировали. Я вышел из игры сам.

Еще полгода назад отжимать бабло у Яшиных было бы таким приятным занятием. И схема уже была построена, и документы в суд готовили. Той же Фоминой я планировал заказать несколько статей.

С чего все началось? Прошлой весной я узнал, что в Ростове обанкротили крупное сельхозпредприятие под названием «Центральное». Законно или нет — вопрос неважный, обсудите его с Яшиным-старшим, если будет желание. Важно то, что землю дербанить начали почти сразу, и кто успел, тот молодец. На Кубани сейчас что-то приличное хер купишь, а тут — запросто.

Мы с юристами сработали быстро. Добились аренды нескольких участков путем проведения общего собрания. Люди мне поверили, проголосовали. Осталось эти участки выкупить и спокойно работать. Развивать и развиваться.

В это же самое время строители, а именно компания Яшина, скупали землю напрямую. Они увлеклись и присвоили себе не совсем законно, а точнее, совсем незаконно, уже процентов тридцать территории. А когда кинулись скупать дальше — оказалось, что у оставшейся земли есть арендатор.

Спешу представиться — Миронов Данил Андреевич. Тот самый не местный, который организовал всё так, что не подкопаешься.

Мне оставалась совсем ерунда: признать сделки Яшиных недействительными и забрать себе всё.

Отдавать нажитое строители, конечно, не собирались. Мы начали с переговоров.

И надо же, в кого умудрилась втрескаться моя Хулиганка!

Жизнь казалась черно-белым скучным фильмом, который при ее появлении вдруг взорвался сотней оттенков кроваво-красного.

Сначала я голос ее услышал на конференции. «Показалось», — думаю. Такое уже было несколько раз: ловил в воздухе Маринины интонации. Но тревога всегда была ложной.

Только не в тот раз. Голову повернул — и ее саму на трибуне увидел. Красивую и бойкую. Как запомнил. И в то же время другую.

Прекрасно помню, как она танцевала передо мной в моей рубашке на голое тело в нашу первую ночь. Упиваясь тем, что я смотрю на нее. Пожираю глазами. Марина всегда любила быть в центре внимания. Любила, чтобы я смотрел только на нее. Что я и делал.

И раньше. И в тот день на выставке.

Марина закончила доклад, спустилась с трибуны. Я пошел поздороваться. Просто нужно было. Ну, раз увиделись. Честно ведь не лез три года к ней. Просила отпустить — отпустил. А она бросилась в объятия парня, на лицо смутно знакомого. Потом я вспомнил — Яшин.

Да е* вашу мать. Иски к его отцу мы как раз готовили.

Подходить не стал. Умышленно проигнорировал.

В сауне загородного дома уже точно понял, что у меня на руках козыри, а у Яшина-младшего в кровати — моя девочка из прошлого. Которая на меня смотрела, как на чудовище.

На монстра, который мог всё разрушить. Жизнь ее. Снова. Будто только начала радоваться, и тут я появляюсь.

Ирония судьбы в том, что я действительно мог бы. Мог бы проехаться по Яшиным так, что от их компании бы мало что осталось. Я мог бы сделать поклонника Марины нищим.

Особенно если сильно разозлился бы. А я разозлился. Когда Марину в купальнике этот мальчишка в душ потащил.

Но думать нужно было о другом. Марина дала понять всем, что мы знакомы. А это могло быть опасно для нее.

Ситуация усугубилась тем, что со мной разговаривать Хулиганка отказалась категорически. Избегала встреч.

Пришлось прессу, в том числе Олесю эту липучую, и суды притормозить.

Наблюдать. Не портить же Марине счастье. Вдруг там правда любовь?

Хотя хотелось. Руки чесались зарыть Яшина в землю. Причем младшего еще больше, чем старшего. Умом понимал, что Алексей там вообще ничего не решает и от дел далек так же, как я от любимой отцовской рыбалки. Иногда езжу, но если по-честному, то не мое.

Я сомневался, что делать дальше. С одной стороны Марина. С другой — большие деньги. Понять надо было, насколько у нее с Яшиным серьезно.

И если бы вдруг несерьезно. Если бы он ее обидел, не дай бог, то пздц ему.

А еще... Если несерьезно, то, может, нам с Мариной стоило бы поговорить о нас. Ну мало ли. Три года прошло, вдруг? Просто попробовать.

Две новости изменили всё. Хорошая и плохая. Плохая — что у Марины всё серьезно. Хорошая — что у меня появился свой собственный уютный, пахнущий сдобной булочкой Мирок.

Бросаю взгляд на дочь. Марина в очередной раз изменила в моей жизни все. Причем особо и не стараясь, просто ведя себя естественно. В своем духе.

Три года назад мне так же не терпелось вступить в схватку с Шубиными и победить. Любой ценой. Даже не рассматривал возможность сдаться и поехать с Мариной в город. Это привело к тому, что несколько лет мой ребенок жил без меня. Без защиты, без денег, без внимания.

Да и кто мог знать, что дочка мне так сильно понравится?

Мира смотрит на мир честными голубыми глазищами. Ее искренняя мимика поражает каждый раз всё больше. Ее вопросы, размышления. Хотя ей только два. Что дальше-то?

Она очень теплая девочка. Если лепит из снега пирожок, то непременно угостит. Если видит, что я серьезен, спешит пожалеть. Если просишь дать носик поцеловать — тянется, ни секунды не сомневаясь.

Вообще ни мгновения.

Кончик дочкиного носика для меня доступен каждую секунду нашего общего времени.

Ее безопасность и покой, бесспорно, превыше всего на свете. Если ее мама считает, что будет счастлива с этим мальчиком, то что нам остается, Мирок, да? Война еще никого счастливее не сделала.

Иногда нужно проиграть, чтобы ты и твои близкие люди стали счастливее.

— Это я раньше тут все с землей сравнял бы. И мамка твоя меня бы возненавидела. — Усмехаюсь. — В очередной раз. А я бы лишь руками развел, что так надо. Что она просто не понимает. И что надо меня слушать и слушаться. Сейчас все изменилось. Ты себе даже не представляешь насколько. Так что пусть Яшины строят что хотят. Богатеют. Это приведет к тому, что твоя мама будет жить лучше. А значит, и ты.

Мысленно обещаю дочери, что не буду ни с кем ссориться. Не буду обострять и провоцировать. Ее мама заслуживает быть с любимым человеком. А Мира заслуживает идеального детства. Потому что, когда нет возможности любить, остается лишь побеждать. Тешить эго приятно, но радость от этого мимолетная и какая-то будто искусственная. Потом горечь наступает, и, чтобы перебить ее, надо еще. И еще. И еще. И ни конца этому нет, ни края.

Я не допущу, чтобы мой ребенок вырос с теми же комплексами, что и я. Ни за что на свете.

Итак, мы с Мирой едем домой, чтобы страдать над фрикадельками.

В ростовской квартире пока не слишком обжито, но для ребенка вполне безопасно. У Миры здесь много игрушек. У двери стоит мешок вещей на все случаи жизни — Марина будто не на сутки мне ее отдала, а навсегда. Одежда, обувь, лекарства.

Марина замечательная мама. Я сильно на нее злился поначалу. Что молчала. Вообще не хотела сообщать, что у нас ребенок общий. Видеть ее не хотел. Внутри кипело все, бурлило. Не знаю, чего хотелось. Мести?

А потом простил. В один день проснулся и понял, что не злюсь совсем. Наверное, так бывает с близкими людьми. Когда ошибку берешь и прощаешь. Не ради чего-то, а просто так. Ради мира. И ради Мирка, конечно.

Сегодня у меня полноценный выходной. Никакой работы, потому что слежу за ребенком. Вечером мы печем пиццу с колбасой. Потом Мира заявляет, что колбасу есть не будет, хотя сама же ее на тесто выкладывала. На мое недоумение по поводу ее двусмысленного поведения она отвечает улыбкой.

Что ж. Делать нечего, мы принимаемся вместе выковыривать колбасу из-под сыра. Умывшись, — кто слезами, кто водой, — приходим к выводу, что пицца стала некрасивая. И есть ее стремно.

Спасают мультики.

За время колбасных приключений Марина пишет и звонит раз шесть, уточняя, всё ли нормально. Как чувствует, что Мирослава капризничает. Я не сдаюсь. Потому что нажаловаться на двухлетнего человека в первый же общий вечер — ниже моего достоинства.

Мира вырубается в начале десятого, чтобы проснуться с громком криком в полночь. Она резко садится на кровати и безутешно плачет.

Марина предупреждала, что так бывает: Мире приснился страшный сон. Идут минуты, но дочь никак не может успокоиться. Единственный выход из ситуации, который удается найти, — это одеть ребенка в комбинезон и вытащить на улицу. Мирослава перестает всхлипывать, лишь когда машина трогается. «Лексусы» положительно на нее действуют. Мира смотрит в окно и молчит, хмурится. А через пять минут езды по городу вновь засыпает.

Кресло удобное, Мирослава крепко дрыхнет.

Так себе выход, конечно — переть ребенка ночью на улицу. Не уверен, что стоит об этом докладывать Марине.

На душе пусто, да и в голове тоже. Мирослава во сне улыбается, и я решаю покататься еще некоторое время. Не люблю этот город, но сейчас светящиеся витрины почему-то успокаивают. Давлю на газ, слушая тишину.

Мы возвращаемся домой ближе к часу. Мест у подъезда, естественно, нет. Е*учий миллионник. Придется тащить ребятенка на руках по холоду непонятно сколько.

На всякий случай решаю сделать пару кругов почета — вдруг освободится. Мира спит, мне же совсем не хочется. Спешить нам некуда.

Я давлю на газ, а потом прищуриваюсь. Потому что вижу у подъезда знакомый силуэт. Белая куртка — яркое пятно на сером фоне.

У Марины напряженная поза. Руки прижаты к груди. Она сутулится и походит на хрупкую веточку, которую жестоко надломили.

Я достаю из куртки телефон и вижу на нем двадцать пропущенных. Блть.

Кажется, надломил я. Снова.

Направляю машину к подъезду. Марина кидается ко мне и дергает ручку двери еще до того, как внедорожник успевает остановиться.

Глава 29

Пассажирская дверь заперта и не поддается на бездумные дерганья. Тогда Марина начинает долбиться в окно. Я быстро выхожу из машины, хватаю ее за запястье.

— Успокойся.

— Пусти! — кричит Марина, вырываясь. — Где моя дочь?! Ненавижу! Пусти меня немедленно! Где моя Мира?!

Ненавидит? Опять?

Вспышка гнева внутри такая сильная, что ослепляет. Но один взгляд на лицо Хулиганки остужает мгновенно. Холод прокатывается по спине.

Марина в ужасе. В диком, неконтролируемом ужасе.

— Эй! — окликаю ее, фиксируя.

Марина вырывается.

— Тихо. Всё хорошо. Марина, малышка, всё хорошо. — Слегка встряхиваю ее за плечи. — Мирок спит. Марина! — рявкаю я. — Разбудишь Мирославу, будешь сама качать. Марина застывает. Ее глаза округлены и всё еще безумны. Тело бьет крупная дрожь. Едва сопротивление прекращается, я тут же ослабляю хватку.

— Мирослава спит, — повторяю быстро, но уже спокойно. — Она ночью проснулась, мы решили покататься по городу. Я решил.

— Покажи! — выдыхает.

— Только не кричи, ладно?

Дождавшись кивка, я слегка приоткрываю пассажирскую дверь, чтобы не пускать в машину много холодного ночного воздуха. Марина заглядывает в салон. Смотрит на дочь. И всхлипывает. Так горько, что внутри что-то трескается. В очередной раз. Когда я рядом с ней.

Понимаю, что вина моя. Но в этот раз я не хотел. Не собирался, честное слово.

Марина делает шаг назад, и я закрываю дверь. Хулиганка плачет. Прижимает ладонь ко рту и рыдает. Маленькая, беззащитная, все еще напуганная. Всхлипывает сначала беззвучно, а затем громко. И трясется. Остановиться не может. Всё позади, а у нее не получается. Изо рта пар идет. Марина без шапки. Куртка расстегнута, под ней футболка.

Я быстро застегиваю ее пуховик до горла. А потом, следуя порыву, насильно обнимаю Хулиганку и прижимаю к себе.

Марина вцепляется в мои плечи, по спине тут же прокатывается жар. Она рыдает, а я обнимаю ее и глаза закрываю. Начинаю поглаживать.

— Ты трубку не брал, — причитает она. Жалуется. — Я думала, ты ее забрал. Увез на хутор и не отдашь. Я думала... что моя девочка... Мне так было страшно, Даня! Мне так страшно!

— Мариш, — вздыхаю укоризненно. Прижимаю к себе сильнее.

— Мне плохо было. Будто предчувствие. Я писала и звонила, ты не отвечал. Приехала, а дома никого и свет не горит. — Она вновь трясется. — Я подумала... Господи, потерять Миру — это самое страшное!

— Прости, — искренне раскаиваюсь. — Я не видел твои звонки, телефон был на беззвучном.

— Ты точно не собирался ее увозить?!

— Показать тебе багажник? Там нет вещей. Мире приснился кошмар, я не знал, что делать.

— Надо было позвонить. Я бы приехала тут же!

— Решил справиться сам.

— Господи!

Я поднимаю капюшон и натягиваю ей на голову. Хочу Марину обнадежить, утешить. Заверить, что их с Мирой спокойствие — самое важное для меня сейчас. Что ее слезы и страхи мне душу рвут. Что я всё для них сделаю. Вместо этого говорю строго:

— Марина, что за бред? Я бы никогда ее не забрал. Ты за кого меня принимаешь?

Пустота внутри наполняется горечью. И я решаю задать вопрос напрямую:

— Почему ты так обо мне думаешь?

Она отшатывается. Быстро вытирает глаза. Часто моргает.

— С ней точно всё хорошо?

— Да. Она заснула почти сразу, как мы сели в машину. Ответь на вопрос. Ты меня боишься?

— Я не знаю.

— Не нужно. Марин, — зову я. — Я не сделаю ни тебе, ни Мире ничего плохого. Мне было, — усмехаюсь, пожимая плечами, — стремно признаться, что в первую же ночь все пошло не так. Но в крайнем случае я бы позвонил.

— Не лень тебе было ее одевать, самому одеваться... — начинает она меня отчитывать. Становится грозной и смешной. — Ты ее забалуешь, как мне потом справляться? Ночью спать надо, а не тусить. По крайней мере, не в ближайшие пятнадцать лет!

— Мне было не лень.

Марина почему-то обильно краснеет и становится еще красивее, чем всегда. В тусклом свете фонарей на улице ночью. Еще притягательнее. Внутри все, что было поломано, вибрировать начинает. Жаждать. Я осекаю себя.

Быстро отвожу глаза в сторону. Губы становятся нестерпимо сухими.

— Мне не лень, — повторяю. — Все, что касается Мирославы. И тебя. Почему ты этого в упор не хочешь замечать?

Она молчит.

— Прости, — наконец произносит. — Я дура. Истеричка. Я просто... ее сильно люблю. Нашу девочку. Очень долго отвечала за нее одна и еще не привыкла, что можно расслабиться и довериться тебе.

— Ты не дура. Перестань.

— Я сильно нервничаю из-за того, что происходит. Так боюсь, что ты решишь, будто я плохая мать для Миры. И заберешь ее. Что вы со Златой ее заберете.

— Причем здесь вообще Злата?

— Да при всем! У вас семья. Ты ее любишь. И Миру тоже любишь. Рано или поздно Мира будет проводить время с вами двумя. Я не против. — В подтверждение своих слов Марина опять плачет. Но теперь уже не от страха за дочку.

Я вздергиваю бровь.

— Я ревную. Господи. — Она зажмуривается. — Собираюсь замуж через неделю и ревную. Это какая-то катастрофа!

Пустота внутри печь начинает, мешаться, мучить. Но сейчас мне не горько, напротив.

— Мирослава очень к тебе привязана. Когда мы проводим время вдвоем, мы постоянно говорим о тебе. Злата все еще в Москве, прилетит послезавтра. Раньше мы с ней жили на два дома, теперь на три. Это непросто, но я стараюсь.

— Я переживаю из-за свадьбы. Это серьезный шаг. — Марина делает паузу. — Значит, на мою свадьбу ты будешь с женой? Мы же договорились, что ты возьмешь Миру.

— Я возьму Миру. Злата тут ни при чем.

— Ты обещал, что будешь один!

— Если нет, это что-то изменит?

— Всё!

В ответ на ее слова меня изнутри взрывает.

— Марин, твою мать. Может, ты не Миру ревнуешь?

— Что? — Она прищуривается.

— А меня. Ты ревнуешь меня?

— Тебя? — морщится. — С какой стати?

Она явно переигрывает, а меня в ответ топят эмоции. Я реагирую. Словами, интонациями Марина вызов бросает.

Головой качаю. Опасно. Но попробуй уже остановись. Когда надежда появилась. Когда мы, наконец, вдвоем. И более-менее искренне разговариваем.

— Ты меня ревнуешь к Злате? Признайся.

Я отдаю себе отчет в том, что нападаю. Смотрю на карман на ее куртке. Делаю шаг вперед. Марина отступает.

— Ты тут совсем ни при чем, Миронов.

— Уверена?

— На сто процентов. С чего ты вообще спрашиваешь? — ее голос меняет тональность.

Потому что надеюсь. Потому что люблю.

Эти слова застывают на языке и рассыпаются на буквы. Из которых я быстро формулирую грубое:

— Потому что я с трудом не думаю о тебе, когда трахаю жену.

Смотрю себе под ноги. Пульс частит.

Делаю еще один шаг в ее сторону. Мир не черно-белый, как без нее. Он черно-красный. Но черного больше, конечно.

Марина вздрагивает и толкает меня в грудь.

— Ты притворяешься! Господи, притворяешься приличным человеком! Бизнесменом! А сам все тот же грязный, грубый колхозник! Который говорит мерзости! Который... да с тобой нельзя нормально разговаривать!

Я смотрю в пол*. У Марины ботинки белые.

Надо остановиться. Если она будет настраивать Мирославу против меня, я ничего сделать не смогу. Мирок на сто процентов мамина девочка. Хочешь-не хочешь, а признать приходится.

Мне нельзя.

— Я запрещаю себе думать о тебе, — говорю вслух. — Так начинается каждый мой секс с женой. Уже много лет. И от того, видимся мы с тобой или нет, суть не меняется.

Всё еще люблю.

Марина делает вдох. Громкий. Такой чувственный, что волоски дыбом по телу. В паху простреливает, в груди долбит.

Хочу.

Я смотрю в пол*.

Хочу ее.

Губы совсем сухие.

— А я запрещаю себе думать о тебе, когда меня трахают, — выплевывает Марина воинственно. Выжигая дотла то, что еще живо было.

Когда. Ее. Трахают.

Меня ослепляет. Мне снова больно.

— Блть! — выдаю сквозь зубы.

Картинка перед глазами красная. Ботинки ее белые теперь кровавого цвета. Я моргаю. Руки напрягаются. Больно. Больно, блть. Но и это проглатываю. Марина всегда знала, как сделать мне херово. И момента не упускала. Ни единого.

Но ей, конечно, этого мало. Она продолжает:

— Это ты виноват, — тараторит мне в лицо. — Ты виноват во всем! Что я с другим каждый день сплю. Что замуж за него собираюсь. Ты!

Она отступает, пока не натыкается спиной на машину. Я упираюсь руками в капот, пресекая дальнейшие попытки к бегству. Поднимаю глаза и смотрю на ее подбородок.

— А ты что сделала в своей жизни, чтобы быть со мной?

Мои слова ее словно оглушают. Марина открывает рот, потом закрывает. Еще раз делает так же. В ней столько вибрирующего негодования, что она не может сформулировать его в слова. Тогда это делаю я:

— Ничего ты не сделала.

— А что я могла? Ты не смотришь на меня! Никогда! Твой взгляд поймать невозможно! Ты когда рядом стоишь, в метре, то сам по себе при этом. Даже сейчас! Во время этого разговора. Ты заявляешь, что хочешь меня. Но не смотришь!

— На тебя посмотреть?

Она кивает.

— Уверена?

Не дожидаясь ответа, я поднимаю голову. Наши глаза встречаются, и я отпускаю себя. Впервые рядом с ней.

Марина дышит и дрожит. Глаза — огромные бездонные озера. А я с ума схожу. Ждал. Все это время. Будто не было трех лет. Командировка закончилась.

Мы смотрим друг на друга. Из ее рта идет густой пар, Марина часто, рвано дышит. Я кладу руки на ее талию. Сжимаю. Она дрожит. Тогда я крепче.

Хочу ее. Сейчас.

Глава 30

Не просто тело ее хочу. А всю ее. С томными вздохами, с глазами вот такими испуганными, растерянными, словно пьяными. С манящими губами, так заманчиво сейчас приоткрытыми. Со всеми ее желаниями, мечтами и страхами.

Моя же. Всегда моей была. С первого раза. Я касаюсь пальцем ее щеки. Беременной от меня ходила. Ребенка мне родила. Дура, правда. Скрывала, боялась. Но моя же при этом была каждую минуту.

Обнимаю Марину за талию крепко. И в глаза смотрю. Наконец-то так долго, как мне хочется.

С первого до последнего сантиметра. Вся. Какая есть. Моя.

От ревности суставы выкручивает. Трахает ее там, блть, кто-то. Старается. Сука. Это похрен всё, лишь бы скорее закончилось.

Одна потребность — перечеркнуть ее жизнь настоящую. Смять и выбросить как глупость полную. Ну поиграла во взрослую, чужую, самостоятельную, и хватит уже. Домой пора. Видит же она, как действует. Было бы фигней, за три года бы выветрилось давно.

— Я всё помню, — говорю ей.

Шарю по лицу глазами. Ее щеки горят, глазища сверкают.

План в голове формируется мгновенно. Дурной, безумный. Но, как и обычно, отказаться от нее — синоним слова «сдохнуть». Нужно поднять Миру, уложить в спальне. И остаться с Мариной в комнате. Чтобы дальше только мы.

— Идем ко мне, — зову я. Беру ее за руку.

Ее рот вновь приоткрывается. Марина сомневается будто. Выбирает, мечется. Адреналин в крови кипит. Все «плохо» и почему «нельзя» всплывают в памяти, но остановиться невозможно.

Наклоняюсь и целую. Мои губы сухие совсем, ее — горячие. Не хочу царапать, но иначе не получается. Я и чувствую себя внутри сухим, полумертвым. Прижимаюсь и пробую. Глаза закрываю. Запах ее втягиваю.

Марина резко отворачивается.

— Грубый Колхозник! — рявкает она со слезами на глазах. Жалобно. Ее слюна попадает на мои губы. Я облизываюсь. — Ты совсем не изменился! Делаешь что хочешь! Берешь что хочешь! Когда приспичило! Тебе ни до кого нет дела! Правила, мораль, этика — все это по фигу!

Похоть топит. Я ни хера не соображаю.

— Да. Все тот же. И люблю тебя по-прежнему сильно. Ты мне нужна так же, как раньше.

Марина делает громкий вдох.

— Ты не умеешь любить. Ты умеешь е*аться. — Тычет в меня пальцем. — Вот что тебе от меня надо! И всегда было надо!

— Будем е*аться. Еще как. Обещаю, — говорю я. — Как скажешь.

Не понимаю, что надо было ответить. Но определенно что-то другое.

В глазах Марины сверкают сталь и похоть. Я улыбаюсь, узнавая ее прежнюю. Остаться с ней наедине, дальше мы не остановимся. Просто остаться вдвоем. Она и я. Скорее.

Сейчас.

Марина прищуривается.

— С женой своей это делай! От меня отойди.

— Я говорю, что люблю тебя.

— Жену свою люби!

Я не выдерживаю и рявкаю:

— Да справься ты со своей ревностью уже!

Марина округляет глаза. Я осознаю, что момент ключевой.

И хочу сказать много! Так много всего, что чувствую. Вижу. О чем думаю и чего хочу. Необходимо ей рассказать, что я тоскую. Каждый день. Что мне ее не хватает. Что она мне снится даже. Что всё не так в моей жизни, что Марина когда-то давно так много поменяла. И я пытаюсь. В это самое мгновение. Но не получается.

Внутри ступор. Он берется откуда-то из прошлого, словно был со мной в базовой комплектации. Тяжесть в груди, сам рот же просто не шевелится, в голове пульсирует: «Не смей!» Я не знаю, как от этого ступора избавиться. Он всю жизнь мне мешает.

Она сказала: «Ты не умеешь любить».

И единственное, чего мне хочется — это согласиться. Усмехнуться и подтвердить догадку, а лучше сделать что-то еще хуже. По-детски уперто и с вызовом.

Я всегда так делаю: соглашаюсь с ее обвинениями. Любыми. Марина потом сама догадывается. Но в этот раз почему-то зреет уверенность, что она не поймет.

Я сглатываю скопившуюся слюну. И молчу. Секунды тянутся. Она не поймет, поэтому надо объяснить. Хотя бы постараться. Сука! Хотя бы постараться. Иначе вообще ничего не получится.

Меняю тон и добавляю тихо:

— Я же справляюсь как-то со своей. Или ты думаешь, что это легко?

— Да боже!

— Каждый раз, — начинаю говорить я. — Каждый раз, когда провожу время с дочерью, я точно знаю, что ты с ним. Каждый. Блть. Раз. Когда беру дочь и наслаждаюсь ее обществом, я знаю, что ты в это время!.. Ты это понимаешь? Ревность отравляет каждую мою минуту, проведенную с собственным ребенком.

Смотрю Марине в глаза. Она моргает.

Вдох-выдох.

— Тебе это в голову не приходило ни разу? Да ладно! Ты знаешь. Прекрасно знаешь, как мотаешь мне нервы. Поэтому всегда упоминаешь, что едешь к Яшину. Сообщаешь, что именно вы планируете. Я в курсе, что вы были вместе в твой день рождения. Что твоя свадьба с каждым днем ближе. Ты мне сказала сегодня, передавая Миру, что с Алексеем впервые заночуете в новой квартире. Ты надо мной специально издеваешься, понимая, что я не соскочу уже никогда.

Щеки Марины не просто красные, они пылают — не притронуться.

— Этим ядом пропитаны самые приятные минуты в моей жизни. Ты ведь прекрасно понимаешь, как сильно я полюбил Мирославу. На что иду ради того, чтобы быть здесь. Сколько времени провожу в этом городе, который ненавижу.

Вдох-выдох.

Сердце колотится. Трудно.

Марина таращится на меня. Наши глаза снова встречаются. В ее я вижу огонь. Тот самый, который всегда зажигал меня изнутри. Приободрившись, продолжаю:

— Который ненавижу в равной степени потому, что ты предпочла его мне. И потому что он причинил тебе боль. А я ничего не смог сделать.

Краем глаза замечаю движение вдалеке. Машину узнаю сразу — это «Спортейдж». Ну еще бы, блть.

— А вот и жених, — чеканю слова.

Марина подпрыгивает на месте. Делает рывок в сторону. Я напрягаюсь и отхожу на шаг. На губах ее вкус.

— Пойдем со мной. Потом будет сложнее, — говорю я, тут же понимая, что не стоило. Снова давлю, пугаю.

И если до этого момента Марина сомневалась, сейчас выдает решительно:

— Боль мне причинял в основном ты. И продолжаешь вмешиваться в мою жизнь. Это все ты. Всегда ты.

— Я все равно верну тебя себе, — отвечаю я. Чего уже. Следом вырывается: — В свою кровать.

— Мы женимся в пятницу. Я так не поступлю с ним.

— Однажды твой мальчик ошибется.

— Нет, — говорит она. — Но, если и ошибется, я буду рядом и поддержу его.

Поворачивается и идет в сторону приближающейся машины. Яшин жмет по тормозам, выскакивает на улицу. Марина обнимает его за шею.

Сердце тарабанит под ребрами.

Я, видимо, совсем умом тронулся, но теперь кажется, что она делает это демонстративно. Для меня. Чтобы еще сильнее злить.

Пульс частит. Внутри ядовитая ревность.

— Все нормально, — быстро говорит Марина Яшину. — Мира в порядке. Я зря навела панику. Прости меня. Они просто покатались по городу. Мы можем ехать домой.

Она бросает в меня злой возбужденный взгляд, и я посылаю ей улыбку.

Алексей пялится исподлобья. Обнимает Марину.

Я же делаю шаг в их сторону и смотрю. Впервые с вызовом. Уже не отводя глаза и не отступая.

Глава 31

День свадьбы начинается рано.

Я глаза открываю с подлой мыслью, что Данил в городе. Он много работает. Но в день моей свадьбы обещал вернуться в Ростов, чтобы помочь с Мирославой, а потом забрать дочку с праздника пораньше. Его не было несколько дней, а сейчас он снова близко.

Данил писал мне после той ночи. О том, что я могу к нему приехать. Собрать Миру, взять такси до аэропорта и через пару часов оказаться в Москве. А дальше...

Он сумасшедший! Хочет взорвать еще одну гранату и снести все, что каким-то чудом уцелело после новости о Мирославе.

Данил, честно говоря, не ведает, что творит!

Как? Скажите, как я могу к нему поехать, когда вокруг всегда столько людей?! Фотографы, визажисты, ведущие, новые родственники. Когда его жена мне иногда пишет доброжелательные эсэмэски.

Как выкинуть этот номер, когда у меня есть Лёша, которому я обещала быть рядом. Когда по несколько раз в день вишу на телефоне с будущей свекровью, обсуждая детали предстоящего торжества. А там много деталей! Слишком. Праздник продуман до мелочей.

Я говорила Лёше, что не хочу пышную свадьбу. Стесняюсь. Изначально речь шла о росписи и ужине в узком кругу, но потом ситуация вышла из-под контроля.

Дело не в каких-то личных пунктиках. Если уж на то пошло, я обожаю внимание и не против находиться в его центре. Но я из бедной семьи. Моя мать кое-как сводит концы с концами и не может позволить себе подготовить приданое или скинуться на банкет. За всё платят Яшины, и мне неудобно.

Меньшее, что могу, — это не выпендриваться, а радоваться тому, что есть.

А еще не сбежать за несколько дней до важного события.

Гости начинают приезжать, когда я кормлю завтраком Мирославу. Едва увидев Лёшину маму, чувствую, что внутри что-то щелкает. Она призналась недавно, что нервничала перед своей свадьбой и до самого загса металась и гадала, не совершает ли ошибку. А затем сомнения как рукой сняло. Может, и у меня так будет?

Смотрю на нее, делаю усилие и вежливо улыбаюсь. А потом, с этим самым щелчком, вдруг ощущаю, как часть меня замирает. Отходит в тень и прячется. Дальше за происходящим я наблюдаю словно со стороны, выглядываю из-за ширмы. Механически делаю все, что нужно. Борюсь с усталостью, широко улыбаюсь.

При этом меня самой будто нет. Со мной такое бывает в трудные моменты. Мысленно прячусь в самых счастливых воспоминаниях, а за девочкой по имени Марина наблюдаю как за близким, но не родным человеком.

Я где-то рядом стою и смотрю. Горжусь, бесспорно. Передо мной ведь та самая девочка из деревни, которая годами работала на грядках. Которая заваливала экзамены, но снова и снова садилась за учебники. Которой вбивали в голову, что она ни на что не способна, но девочка не сдавалась.

Сейчас она прекрасна. И все ее детские мечты сбываются. Прямо у меня на глазах.

Данил к загсу не приезжает. Если бы он был среди гостей, я бы, наверное, просто умерла от боли. Но его нет, и девочка-селянка Марина улыбается. Блистает. Все смотрят только на нее. Мирослава на руках у бабушки развлекается леденцами.

А потом эта девочка продолжает исполнять свои детские мечты. Она говорит красивому парню заветные слова, и все вокруг взрываются аплодисментами. Ее поздравляют. Целуют. Ее хвалят и постоянно обнимают.

Вспышек фотоаппарата так много, что девочка чувствует себя ослепленной.

Ей все улыбаются. Вокруг смех, слезы счастья.

После короткой фотосессии девочка берет на руки дочку и обнимает. Крепко-крепко. В эти секунды я недолго чувствую себя живой.

Девочка счастлива все время, но у нее очень сильно колотится сердце. И болит. Не за себя, за другого человека.

Гости рассаживаются по машинам: нужно ехать куда-то дальше. Фотографироваться. Все вокруг знают, что делать дальше. День расписан по минутам, девочка просто слушает, запоминает. В этот момент мы с ней замечаем вдалеке красивую молодую женщину с букетом цветов. Злата подходит чуть ближе и неловко машет. Она одна.

Я вздрагиваю всем существом. Сжимаюсь от дикой ревности. От обиды! От зависти! Но девочка улыбается, у нее лучший день в жизни. Злата подходит к молодоженам, вручает подарок: цветы и конверт. Поздравляет долго и красиво.

— Спасибо огромное, — говорит Алексей.

Его окликают, и девочка со Златой остаются наедине. Ненадолго, разумеется.

— Очень красивый образ, — хвалит Злата.

— Спасибо, — кивает девочка. Вновь берет на руки Миру.

Злата улыбается.

— Данил приедет за Мирославой часов в семь, — говорит она.

— Прекрасно. Думаю, в ресторане Мирославе будет скучно.

Злата кивает.

— Спасибо, что согласились посидеть, — вежливо произносит девочка. Счастливая жена. Ослепленная вспышками фотокамер. Безукоризненно красивая. Это ее день.

— Мы с радостью.

Внутри у меня что-то надламывается. И девочка это чувствует. Она произносит:

— Извини, если...

— Не стоит. — Злата смеется. — Ты ни при чем, Данил всегда поступает так, как считает нужным. Я на тебя злилась поначалу, но... Ты не поверишь, Марина, но появление Мирославы для меня стало настоящим подарком. Это чистая правда. Я когда увидела, как Данил о ней говорит... внутри надежда появились.

— Надежда? — переспрашиваю я.

Девочка молчит, ей пора к мужу. У нее есть муж.

— Да, — кивает Злата. — Данил решил, что у него не будет детей. Это было одним из его условий для вступления в брак. У Данила холодные отношения с родителями, он опасался повторения. Он вообще человек сложный. А теперь... — Она улыбается. — Ты вышла замуж. А Мирослава — как подарок. Надеюсь, еще немного, и Данил передумает. Поймет, что может быть отличным отцом. И тогда все изменится.

Я делаю вдох. Мои брови летят вверх. Образ правильной девочки тает, как первый снег. Я снова и разум, и чувства. Оглядываюсь. Немного жмут туфли и кольцо на пальце. А еще болят глаза от вспышек фотоаппаратов.

Со мной он хотел детей! Сразу хотел! Мы говорили об этом, когда были вместе. Когда ездили на машине в Омск. Она его совсем не знает. Живет с ним и не знает. Он ее нисколько не любит. Нисколечко. Дурак, боже, какой он дурак!

Злата моих мыслей читать не может. Она опять улыбается.

— Так что, Марина, даже не сомневайся, я очень рада, когда Мирослава проводит время с Данилом. Хочу предложить забрать ее дня на три. Подумайте с Алексеем. И вообще, я уверена, у нас получится дружить семьями.

Мое сердце отчаянно колотится. Сельская девочка, которую бросил отец. Обещал, что вернется за ней, и не вернулся, оставив на попечение ведомой матери и жестокого отчима. Эта мечтательная девочка, которая прятала деньги на побег в кладовке, в стеклянной банке, добилась всего, чего хотела.

Но поняла, что выросла.

Я вежливо улыбаюсь Злате. Мы делаем неловкое движение, словно хотим обняться, но затем обе застываем. И отшатываемся. Ее слова о том, чтобы дружить семьями, так и висят в воздухе, не получив ответа.

Улыбка на губах Златы меркнет. На моих тоже.

Чуть позже я сажусь в машину и еду дальше фотографироваться. А потом в ресторан. Я исполнила мечту тысяч сельских девочек. Выбралась из деревни. Надела самое красивое платье. В меня влюбился прекрасный принц.

Чувствую пустоту внутри. Слез больше нет. В этот момент я понимаю, что окончательно повзрослела.

Данил приезжает к самому началу развлекательной программы. На часах семь вечера. Мы только-только успели перекусить и выпить по бокалу шампанского.

Мирослава вовсю капризничает, она далеко не самый идеальный ребенок на свете. Гостей много, и моя мама в качестве няни ее не устраивает совершенно.

В воздухе витают шутки, что нужно было жениться на Варе: Егор послушно сидит за столом и смотрит мультики на телефоне. Мирослава же успела несколько раз разрыдаться. В очередной раз я качаю ее на улице, когда вижу знакомую черную машину.

— А вон и папа! — говорю с непередаваемым облегчением. — Смотри, кто приехал за тобой! Папа!

Мирослава поднимает голову и смотрит на Данила, который выходит из машины. К ресторану не идет. Стоит у своей громадины и нас разглядывает.

На нем тонкий черный свитер и черные джинсы. Данил нарядился на мою свадьбу как на похороны.

— Отдам дочку отцу, — говорю гостям, что толкутся на крыльце. Те восклицают что-то вроде: «Слава богу!» И это злит.

Губы дрожат. Я обещаю себе не думать о том, что Данил решил не обзаводиться детьми от другой женщины. Так сильно просил у меня родить ребеночка, зачатого случайно и совершенно не вовремя, а с законной женой даже планировать отказался.

Он так обрадовался Мирославе! Я ведь помню ту искру в его глазах, которая погасла от моей лжи. Я легко одета, и дрожь пробегает по телу. Наверное, от холода.

Со мной он был готов стать отцом еще три года назад. Со Златой или любой другой женщиной на ее месте — никогда. Боже, он даже не пытался себе кого-то искать! Не пытался знакомиться, влюбляться. Я постоянно искала, а он просто жил!

Я иду к Данилу, несу ему нашу дочку.

Он больше не пялится в пол или в сторону, как раньше всегда при наших встречах. Данил смотрит на меня. И не скрывает эмоций.

Волоски на теле дыбом встают. Может, я просто не замечаю сильного ветра?

Он смотрит на меня в упор. Отдаю себе отчет, что в свадебном платье.

И сердце колотится все быстрее.

Я подхожу к Данилу.

— Привет, — произношу весело.

— Привет. Мирок, как я скучал, — говорит он, поспешно забирая у меня дочку.

Мирослава обнимает отца за шею и хохочет, когда тот начинает целовать ее в щеки, нос, лоб.

— Папа, хватит! Хватит! — кричит она.

Данил улыбается и с трудом отрывается от нее.

— Еще! — тут же требует дочь.

— Щас домой поедем и продолжим нежничать, — обещает Данил.

— Папа, я кушать хочу, — сообщает Мирослава.

— Кушать? — вскидывает он брови. — Тебя не кормили? — Данил бросает раздраженный взгляд в сторону ресторана.

Мирослава горестно вздыхает, обнимает отца за шею и расслабляется. Я смотрю на нее и улыбаюсь. Она сейчас чувствует себя в полной безопасности, абсолютно счастливой. Еще не понимает, что за человек ее отец, это пока интуиция. У меня так же было с ним три года назад. Умом понимала, что он бедный неудачник, а интуиция трубила, что надежнее нет.

— Ты чего ребенка не кормишь? — усмехается Данил.

— Еды много, Мира перевозбудилась и испугалась гостей. Полпраздника торчим здесь. Она только со мной успокаивается. Я вообще надеялась, ты приедешь еще к загсу.

Он смотрит на меня, молчит. Я тушуюсь. Напряжение возрастает до максимума.

— Сейчас поедем в наш любимый рестик и навернем курицу, а? — предлагает Мирославе Данил.

Та в ответ кивает.

— И облепиховый чай? — спрашивает Мира.

— Да, возьмем по литру.

Я опускаю глаза. Потому что чувствую зависть. Хочу ехать с ними в ресторан, есть жареную курицу, запивая кислым чаем. С ними двумя.

Вскидываю глаза и дежурно улыбаюсь.

— Я пошутила насчет претензии. Спасибо, что прилетел. Если бы не ты, праздник бы точно не получился.

— Поздравляю тебя, — говорит Данил. Очерчивает меня одним из своих самых грязных взглядов с макушки до пят. — Красивое платье. От тебя глаз не отвести, Марин. Ты должна понимать, почему я не поехал к загсу.

Сердце заходится в бешеном ритме. Я смотрю на Данила и не могу пошевелиться. Если он будет так разглядывать меня, не знаю... не представляю... я просто в панике сейчас.

— Мама, поехали с нами? — зовет Мира. — Мамочка любимая. Папа и тебе купит курицу.

Я округляю глаза.

— Куплю, — кивает Данил. — Хоть две.

Я смеюсь. Показываю ему кольцо. Дежавю хлещет по щекам, и они краснеют.

— Я замужем, видишь. Поздно.

— Да мне похер, — отвечает Данил. — Хоть вся ими обвешайся. Ты все равно моя.

Мы смотрим друг на друга. Мир качается из стороны в сторону. Мы такими дураками раньше были. Но у нас есть общий, любимый, дико обожаемый ребенок. Я искала и находила в Мире черты Дани, это помогало пережить тяжелые дни.

Он же... Я уверена, он всё сделает для нее, хотя еще полгода назад вообще не собирался заводить детей. Никогда.

Он всё для нее сделает, потому что Мира — моя дочь. Наша с ним. И он наматывает тысячи километров, тратит огромные деньги, просто чтобы быть в ее жизни.

Сердце сжимается до боли.

Данил усаживает Мирославу в кресло на переднем сиденье, рядом с собой. Пристегивает.

Я начинаю плакать. Тихо, беззвучно.

— Я люблю тебя, — говорю ему в спину. Тебя одного. Всю свою жизнь.

Данил выпрямляется. Замирает. Потом быстро открывает дверь для меня.

Слышу его голос:

— Садись.

— Данил... — Делаю растерянный взмах руками. — Нельзя. Поздно. Мне надо...

— Садись, поехали, — настаивает он. Смотрит в мои глаза. Потом улыбается и добавляет: — Живо, Хулиганка.

В салоне пахнет чистотой и кожей.

Я прихожу в себя, понимая, что дома проносятся за окном. Мирослава поет во все горло какую-то современную попсовую песню. Данил включил музыку сразу же, как внедорожник тронулся с места. Кажется, это их общая песня. Сомневаюсь, правда, что она в его вкусе.

На мне белое платье. Кружевное белье.

Быстро смотрюсь в зеркало и вытираю чуть осыпавшуюся тушь.

Сердце сейчас ребра пробьет.

Мирослава поет и смеется.

В машине очень тепло.

Я, честно говоря, в полном, диком, звенящем в ушах ужасе.

Данил поглядывает на меня через зеркало заднего вида. Его руки на руле. Я рассматриваю его пальцы, значок «Лексуса», и сводит с ума дежавю. Ехать с ним куда-то. Долго. Хоть на край света.

Боже.

Я... придвигаюсь ближе и обнимаю его со спины. Изо всех своих сил.

Закрываю глаза и замираю.

Я обнимаю его. Впервые за столько времени! С виду спокойная, а внутри фейерверки. Фанфары, пожар! Там все вибрирует, трясется. Ходуном ходит. Если Данил оттолкнет, я просто умру на месте.

Трогаю его. Своего любимого. Втягиваю его запах. Надышаться не могу.

С каждой секундой я все в большем ужасе от происходящего. От себя самой. От последствий.

Мы едем кормить Миру. Наша дочка устала и проголодалась.

Я обнимаю Данила сильнее. Песня закончилась, но он включает ее второй раз. И Мирослава снова поет.

Данил кладет руку на мою ладонь и сжимает.

Я ахаю. И улыбаюсь! Чувствуя, как крепко он держит. Уже зная, что у меня появилось новое самое любимое и безопасное воспоминание.

Глава 32

В ресторане горит приглушенный свет. Любимое место Данила и Мирославы — это не какая-нибудь там забегаловка.

— Ого, — говорю я, оглядываясь.

— Леди Мирок предпочитает приличные заведения, — шутит Данил.

Леди Мирок тем временем бодро шагает к одному из столиков. Данил приобнимает меня за талию и произносит:

— Смелее.

На мне его куртка. Весна только началась, и вечером на улице пока еще холодно.

Я кутаюсь в нее, а потом нехотя разоблачаюсь, оставшись вновь в одном белом платье. Уязвимая, напуганная, безрассудная.

Мы выбираем уединенное место, где можно спрятаться от любопытных глаз. Но Данил смотрит. Постоянно. Любуется, осекается, снова смотрит.

Мы садимся за столик, Данил делает заказ. Его голос звучит совершенно спокойно, но прокатывает по моим нервам. Я прошу просто воду. Дыхание по-прежнему рваное.

Бросаю робкие взгляды на Данила. От него сейчас многое зависит. Всё.

Наши глаза встречаются, и мое бедное сердце замирает. Меня топит любовь. Топит так, что кожа горит. Мир вокруг меркнет. Есть один только столик, за которым мы втроем.

Не верю, что Данил может быть моим. Просто не верю в это! Смотрю на него, и плакать хочется. Он как женился, я на связи нашей крест поставила. И болело. Боже, как оно болело все эти годы!

Мирослава рассказывает отцу про праздник. Привирая, правда, что кушать не давали, танцевать не разрешали. Он укоризненно качает головой, остроумно комментируя.

Телефон я выключила. Данил читает на своем сообщение.

— Варвара написала. Всем объявили, будто Мирок заболела, и ты уехала с ней.

— Ясно, — говорю я. — С Лёшей поговорю завтра. Объясню ситуацию.

— Я могу поговорить, — предлагает Данил.

— Я сама.

— Прости, — тут же осекается он. — Я хотел как лучше.

Я глаза округляю. Это на него так не похоже! Будто спугнуть боится. Меня заполняет тепло. Делаю движение и беру его за руку.

— Не извиняйся, я поняла. Сама всё решу. Завтра. Хорошо, что они придумали отмазку.

Лёша поймет. Нам обоим будет тяжело, но выхода нет. Я люблю другого.

Наконец, дочке приносят курицу на картофельной и овощной подушке. А еще нам троим — по клубничному молочному коктейлю со взбитыми сливками. Выглядит красиво, пахнет изумительно. Мирослава деловито берет в руки вилку.

Данил придвигается ближе. Его взгляды будто неуверенные, кожу от них покалывает. Он медленно обнимает меня одной рукой.

— Ничего страшного не случилось, — произносит мягко. — Посмотри на меня. Ничего неисправимого ты не сделала. Жизнь показала, что кольцо ничего не меняет. Я пробовал уже.

Я вспыхиваю. И поспешно киваю.

Мы смотрим друг на друга. А потом Данил глаза закрывает и тянется. Я замираю, когда его губы касаются моих. Нежно и осторожно. Запретный поцелуй. Запретные чувства. Нельзя. Плохо. Мы ведь еще не развелись. Пульс разгоняется. Я все еще не верю. Не верю, что рядом сидит он.

Меня целует он!

Мир взрывается красками! Миллионами оттенков. А на глаза слезы наворачиваются. Это он! Он! Я просто не могу в это поверить.

Данил ловит мои вдохи. Делает неспешное движение ртом, и я дрожу. Он пробует меня языком. Ему вкусно. Я чувствую, как ему вкусно. И опять дрожу. Удовольствие по венам растекается. Руки дергаются и вцепляются в его плечи. Данил обнимает меня, заключая в плотное кольцо рук. Его поцелуй становится чуть глубже, жажда — ощутимее. Я выдыхаю.

Пусть нельзя, пусть плохо. Иначе не выжить. Не справиться.

Господи, пожалуйста, если это возможно, прости мне мое счастье. Прости мне любовь к этому мужчине! Прости, что я его обожаю. Что кайфую от всего, что он делает. Прости, что так сильно в нем нуждаюсь.

— Мама! Папа! — возмущается Мирослава, прерывая наш осторожный поцелуй. К такому она не привыкла.

Дочка быстро перелезает на наш диванчик и забирается посередине. Данил устраивает ее на своих коленях. Происходящее так просто и естественно. Он, я и наш ребенок. Вместе. Еще вчера это казалось чем-то немыслимым.

Данил облизывает губы, я делаю то же самое. Наши глаза встречаются. Он совершенно серьезен.

— Хватит целоваться! — командует дочь.

Мы оба обнимаем улыбающуюся Миру. А потом тянемся и касаемся щеками. Замираем. Хорошо.

— Я думал, что сойду с ума сегодня.

Его низкий голос обволакивает.

А смысл слов ранит. Я чувствую, как ему больно. Всегда равнодушный, непробиваемый. Всегда уверенный в себе. Сейчас ему больно.

— Я пойду за тобой куда угодно, — торопливо говорю Данилу на ухо,, как он напрягается при этом. — То, что я сделала сегодня — это не каприз. Это потому, что позвал ты. Именно ты. Я сделаю всё, что скажешь. Всегда буду рядом, но только если буду знать, что любишь. Любишь по-настоящему. Для меня это важно. Что я для тебя номер один. На меньшее не согласна. Я до одури тебя ревную. В твоем случае я не готова на компромиссы. Ты нужен мне весь.

Хочу добавить, что я не Злата и как у него с ней, у нас не будет точно. Что на ее месте я бы психовала, рыдала и волосы на себе рвала. На ее месте я бы задыхалась от одной мысли, что он не хочет со мной детей. Медленно умирала бы! А у нее есть что? Надежда? Нет, она его не любит. Не любит даже на десять процентов так, как я.

— Всегда номер один, — отвечает Данил. — Иначе не было.

Я снова закрываю глаза, прижимаясь к нему.

Вдыхаю аромат его туалетной воды. Вдыхаю его запах. Пропитываюсь его близостью. Чуть поворачиваю голову и веду губами по коже. Быстро целую много-много раз, словно передо мной мираж, который может исчезнуть. Мира тоже чмокает Данила, в другую щеку.

Мы с ней смеемся. Данил улыбается и качает головой.

— Мирок, еда остывает, — напоминает, придвигая поближе тарелку.

Его голос звучит хрипло.

Больше с колен отца Мира не слазит. Ест прямо так. А мы с Данилом часто переглядываемся.

— Что теперь будет? — спрашиваю я тихо.

Мы решили не обсуждать случившееся при дочери, но я все же не могу делать вид, что ничего не произошло.

— Все будет хорошо, — быстро говорит Данил.

Я дыхание задерживаю. Он берет меня за руку и сжимает.

— Хочешь... — быстро произносит. — Хочешь, я оставлю его семье всю землю?

Непонимающе смотрю на него.

— Если тебя мучит совесть, давай ее очистим. У меня компромата на Яшиных — завались, я же изначально хотел оспорить сделки, которые они совершили.

— Данил... — шепчу я.

— Я просто оставлю их в покое. Это много денег. Очень много, Марин. Тебе такие суммы и не снились. Пусть строят, что хотят и на что совести хватит. Я отдам им всё. Выкуплю тебя за любые миллионы.

— Даня...

— Только не жалей. — Он осекается. — Не жалей, хорошо?

— Ты что! Никогда. — Я быстро качаю головой и вновь обнимаю его. Эмоционально, жарко. Чувствуя, как он расслабляется. И улыбаясь от этого.

Мирослава доедает свой ужин. Данил вытирает ей рот салфеткой, а я просто сижу рядом. Все еще парализованная сделанным. Оглушенная новым взрывом. Все еще не верящая, что сделала это. Сбежала! К нему!

Потом мы едем в гостиницу. Данил говорит, что к нему нельзя. Я не спрашиваю почему, и так понятно. Мы стараемся избегать сложных тем.

Наша бедная, вымотавшаяся за тяжелый день дочка вырубается в машине около девяти. Мы с ней ждем на парковке у гостиницы, пока Данил ходит бронировать номер.

У нас снова нет общего дома. Снова где-то мыкаемся. Нам еще много всего предстоит сделать.

Но внутри тепло. Три года назад так же было. Узнаю это чувство и робко улыбаюсь.

Данил возвращается через минут десять. Заглядывает в салон и подмигивает мне.

— Боялся, что в салоне пусто, а ты передумала и вернулась обратно. Шучу, — добавляет с усмешкой.

Но я понимаю, что не шутит. Он действительно торопился и волновался, что мы с Мирой исчезнем из машины. Он спешил, боже. Всё так зыбко. Но я бы не сбежала от него. И мысли не было. В этом я могу поклясться и себе, и ему. Быть с Данилом — единственное решение за последние годы, в котором я не сомневаюсь.

Данил технично достает Миру из кресла и прижимает к себе, несет в номер, который оказывается двухкомнатным. Я всю дорогу семеню следом.

Мы укладываем дочку в кровать.

Потом аккуратно, не дыша, раздеваем. Накрываем одеялом и обкладываем подушками. А затем идем в соседнюю комнату.

Чтобы поговорить. Чтобы наконец остаться наедине.

Глава 33

— Мы услышим?.. — начинаю я.

Мирославе скоро три, а мне по-прежнему некомфортно, когда она одна в комнате. Без моей защиты.

— Да, конечно, — поспешно отвечает Данил, неплотно закрывая дверь между комнатами. — Если проснется, я ее услышу. Не беспокойся.

Он будет контролировать, а значит, можно расслабиться. Эгоистично радуюсь возможности поделиться ответственностью с единственным человеком, которому могу доверять на сто процентов. Я была одна за всех целых три года.

Сама же опускаю глаза, прячу их.

Данил подходит ближе и кладет ладони на мою талию. Не выше, не ниже. Всё очень осторожно, неспешно.

Чувствую, что он смотрит. Кожей чувствую. Я в белом платье, которое выбирала для другого. И мне страшно.

— Ты такая красивая, — шепчет Данил. — У меня есть фото, где ты стоишь у рябины, которую посадил твой отец. Я тебя такой запомнил. Думал, что красивее людей нет. Но ты побила свой рекорд.

Я в ответ дрожу.

— Я скучал.

Глубокий резкий вдох. Данил нажимает пальцами, и лишь тогда я выдыхаю.

— Правда? Ты скучал все эти годы? — спрашиваю еле слышно. С надеждой, сравнимой по силе с детской безумной мечтой.

Глаза же в пол. Боюсь поднять их. Я взрослая женщина, у меня есть дочь, для которой я планировала стать примером. Сегодня я повела себя безрассудно и подло.

При этом нахожусь в единственном месте, в котором хочу быть.

— Часто, — отвечает он.

Касается пальцами моего подбородка, но я лишь отрицательно качаю головой: пока еще не могу посмотреть на него. Не готова.

— Я думал о времени, что мы провели вместе. Размышлял, что нужно было сделать, чтобы все закончилось иначе. Вернее, чтобы все продолжалось.

— Я тоже думала, — быстро киваю. Когда начинает говорить Данил, проще раскрываться. — Что было бы, если бы я... Даня, как ты думаешь, я очень плохая?

Он снова легонько касается подбородка, приподнимая, но я отрицательно качаю головой. Тогда Данил наклоняется, чтобы поцеловать, но я отвожу голову в сторону. Его губы мажут по щеке, захватывая уголок рта. Послушно отрываются.

Руки вновь сжимают мою талию. Данил целует меня в лоб.

— Конечно, нет, — говорит.

— Ты сказал, что я была лучшим моментом в твоей жизни. Была... то есть больше нет.

— Марин...

— Я заслужила. — Быстро убираю волосы за уши. — Бросила тебя тогда. А потом, когда беременная ходила, постоянно думала, что ты бы, наверное, хотел быть рядом. Наблюдать, участвовать. Господи, я ведь знала, как сильно ты хотел этого ребенка! И мстила тебе таким образом. Эти моменты давали мне силы жить, когда было совсем страшно и одиноко. Во время долгой беременности, родов, первого года жизни дочки... Я представляла, как ты будешь мучиться, что пропустил детство Мирославы. У меня есть все эти моменты, я была с ней. А у тебя нет и уже не будет. Ты никогда их не наверстаешь, никогда не сможешь стать с ней так же близок, как и я. — Качаю головой. — Я мстила тебе за то, что ты женился на другой. Я не могла это пережить, Даня. Не могла с этим справиться.

Вспоминаю ту боль, что почувствовала, когда увидела его с женой. И хочется пополам согнуться, как от удара в солнечное сплетение.

Усилием воли заставляю себя стоять ровно, Данил молчит.

— Даня, я всегда понимала, что для Мирославы было бы лучше, чтобы ты знал о ней. Но я не могла видеть тебя с другой. В то время я задыхалась от боли при одной только мысли, что ты женат на той женщине. Что ты ее выбрал и иного пути для нас нет. Я не могла и до сих пор не могу воспринимать тебя просто как отца Мирославы. Моя ревность привела нас к этому дню. Господи, бедный Лёша! Он не заслужил такого кошмара. Я плохая, скажи честно, Даня? Только не говори, что тебе все равно и ты любишь меня любой. Мне — нет! Мне не все равно!

Наконец, нахожу в себе силы и вскидываю глаза.

Данил смотрит на меня спокойно. Если моя речь его и шокировала, он не подает виду. Продолжает держать в кольце рук, из которого, как я давным-давно знаю, не вырваться, которое не разорвать.

— Плохих людей не бывает. Ну если не считать всяких убийц, насильников и моего отца в первой пятерке.

Я улыбаюсь широко.

— Мы просто все пытаемся не сдохнуть, — продолжает Данил серьезно, отрывисто, значимо. — Каждый день своей жизни. У кого выходит — тот уже красавчик.

— Я тоже пыталась. Прости. Я пыталась, — качаю головой.

— Я плохо с тобой обращался. Понимал, что кроме меня у тебя никого нет, что за тебя некому заступиться, но не мог остановиться. Я... — Его заминка меня пробирает. — Я впервые влюбился и требовал полной принадлежности. Ничего другого не видел и не слышал. Хотел тебя рядом каждую минуту, и мысль о твоей учебе где-то далеко меня разрывала на части. Был страх, что разлюбишь, не вернешься. Я хотел, чтобы ты рожала мне детей. Хотел о тебе заботиться, хотел с тобой настоящую семью, но выражал это в агрессивной форме. Я собирался купить тебе самую лучшую жизнь, но, когда показалось, что деньги моего отца для тебя имеют значение, я обнулил всё, что между нами было.

Глава 34

На этот раз отвернуться я не успеваю. Данил ловит мой рот и накрывает своим. Искра внутри вспыхивает, отозвавшись на его потребность. Я застываю, осознав, как сильно мы нуждаемся в ласке друг друга. Как нам обоим необходимо тепло.

Данил делает движение губами, напитываясь нагло украденным поцелуем.

Пульс вновь ускоряется. Я улыбаюсь от удовольствия.

Данил меня к себе притягивает. И я хочу оттолкнуть. Должна напомнить ведь, что сначала надо развестись. Объясниться. Что я с ним, женатым, спать не собираюсь. Что я... Боже, я просто замираю и чувствую.

Он три года считал, что у меня не осталось тепла для него. Тогда как я каждый день обнимала нашу дочку и вспоминала о нем. Поначалу с ненавистью вспоминала. Но лишь из-за того, что утратила веру во взаимность. Мы два эгоистичных идиота.

Данил целует сразу жадно. Ворует. Спешит. Он будто догадывается, что я хочу оттолкнуть. Что собираюсь прервать и продолжить разговаривать.

Он снова и снова ворует меня.

Остановиться не может. Его язык проникает в мой рот. Данил не пробует, не осторожничает. У него нет и никогда не было времени спрашивать. Он хватает поверхностно, без прелюдий и на грани грубости, отпуская контроль. Его вкус наполняет меня, пьянит. Ноги слабеют, и голова кружится.

Данил вжимает меня в себя. Я не отталкиваю.

Единственный наш шанс не быть вместе, не сходить с ума, не мучиться — это не видеться. Иначе невозможно. Друг от друга нам нужно сто процентов, эпизодические роли ни одного из нас не устраивают.

Его ладони шарят по моей спине, опускаются ниже и касаются ягодиц. Отчетливо чувствую его эрекцию и вспыхиваю предвкушением. А он целует, он все еще меня целует.

Стук сердца в ушах. Вдох-выдох.

Я ведь тоже не железная. Тоже скучала. Жила и ненавидела столько времени, хотя мечтала о другом. Любить мечтала.

Руки летят вверх, и я вцепляюсь в его шею, притягиваю к себе Данила и отчаянно отвечаю на поцелуй.

Срываюсь на дрожь, а он, почувствовав полную взаимность, прикусывает мою губу. Боже, ничто в мире не возбуждает так сильно, как взаимность.

Мы голодно целуемся, поглощая друг друга. Как взрослые. Как только мы умеем. Взрывая чертовы фейерверки.

Едва оторвавшись от моего рта, Данил прижимается губами к шее. Я чувствую касание влажного языка. Данил ласкает, царапает зубами кожу. Он, кажется, сейчас съест меня всю, до кончиков пальцев. Я дышу часто, рвано, упиваясь тем, как сильно он при этом заводится.

Хорошими мы будем завтра.

И нет, сейчас мы не плохие. Мы просто... снова и снова пытаемся выжить.

Я пальцами его волосы ерошу, поощряя, когда он целует ключицы. Потом грудь. Руками ягодицы трогает, сжимая, щупая.

Пальцы плохо слушаются, когда стягиваю его свитер, а потом расстегиваю ремень на джинсах. Тороплю себя. Быстрее. Быстрее. Сердце тарабанит — оно либо разорвется, либо остановится. Ступни покалывает, стоять больно, я как чертова русалочка, которая тоже дел натворила и на волоске висит сейчас.

Данил резко поворачивает меня спиной к себе, аж голова кружится. Нащупывает молнию и рывками тянет вниз, оголяя тело. Без пафоса и церемоний. Лишь с одной дикой жаждой, которая заставляет чувствовать себя самой прекрасной.

Я закрываю глаза, когда его губы прижимаются к лопаткам. В ушах шумит, в груди бахает.

Данил стягивает с меня платье. Оно падает на пол. Кожа покрывается мурашками от холода и возбуждения. Я оборачиваюсь.

Мы смотрим друг на друга.

— Хочу с тобой, — говорит он, шаря безумными глазами по моему лицу. — Я буду стараться быть лучше. Нежнее и осторожнее, — произносит на полном серьезе, словно только что не сдирал с меня платье, как сумасшедший. — Я смогу.

— Иди сюда, мой грязный Колхозник, — улыбаюсь я, указывая на него пальцем.

В следующую секунду мы вновь целуемся. Через растерянный жалобный вздох я оказываюсь уже в кровати. Тяжесть и жар его тела к матрасу придавливают. Голову запрокидываю, пока Данил оставляет ртом влажный след на губах, шее. Воздух хватаю, задыхаясь. Данил сжимает мою грудь, ведет ладонью и накрывает низ живота, гладит там, растравливая. Пахом каменным в мою промежность упирается. А потом делает нетерпеливое движение бедрами, от которого током простреливает. Я до боли стягиваю его волосы на затылке. Член упирается в мое белье. Ноги повыше закидываю. Все само собой получается. Данил толкается еще раз, в меня вжимаясь. Я боксеры с него нервно стягиваю, оголяя упругий гад. Щипаю ягодицы, ногтями впиваюсь, царапая. Сейчас. Немедленно.

Стон Данила вызывает дрожь. Низ живота горит, пульсирует. Я так сильно скучала по этому ощущению!

— Малышка. — Данил целует мою шею. Захватывает в плен мочку уха, касается языком. Насытиться не может. Зацеловывает меня, лижет, гладит, трогает. — Пока ты в трусах, спрошу.

Негромкий смешок из моего рта прячется в его шее. Я могу только дрожать и отдаваться, чутко реагируя на каждую его потребность, удовлетворяя.

— Без резинки… можно тебя? — шепчет Данил, опять нежа. Целует-целует-целует. — Наживую хочу.

Я быстро киваю.

Данил приподнимается, поспешно стягивает мои стринги. Падает сверху и обнимает меня крепко. Я оказываюсь в колыбели его рук, под ним. И уже в следующую секунду чувствую вторжение. Зажмуриваюсь, рот открываю, расслабляясь под напором.

Его горячее дыхание обжигает. Мои ноги скрещены на его спине. Данил совершает толчок, входя до упора.

Мы стонем друг другу в рот. И у меня, и у него губы сухие от нетерпения. Мы касаемся ими и шепчем что-то.

Толчок. Еще один. Еще. Быстрый, требовательный, подчиняющий.

Кайф растекается по венам и усиливается с каждым вторжением. Жар внизу живота становится нестерпимым. Неконтролируемый голод требует делать это быстрее.

Мы целуемся и облизываем друг друга без остановки. Оба в такт двигаемся. Я не понимаю, как так можно — сосаться и одновременно трахаться. Данил обнимает меня крепче и наполняет собой. Он так быстро дышит, мой большой, красивый, сильный. Мы не можем перестать целоваться. Поедаем приглушенные стоны друг друга, собственнически ловим вдохи и выдохи.

Первая горячка отпускает, я вцепляюсь в его плечи, а Данил меняет темп. Двигается размашистее. Равномерно наращивая скорость. Приближая неминуемый оргазм, который накатывает волнами.

Сначала омывает слабым и легким наслаждением, покалывающим нервы и кожу, заставляя сердце усиленнее гнать кровь по венам. Я замираю, готовясь.

Следующая волна намного жарче. Она почти убивает, почти перебрасывает, оставляя после себя злость и нетерпение.

Еще. Еще. Еще.

Я вцепляюсь в Даню.

Пульс шпарит на максимум. Тело напряжено, и болит каждая клеточка. На части разрывается.

Мы сливаемся в одно целое. Больше нет его и нет меня. Лишь наша обоюдная потребность в любви друг друга. Сильной, горячей, несломленной любви. Дурной и безрассудной, ранящей, временами жестокой. Но для нас самой главной. Важной. Ценной.

Мы любим друг друга телами и сердцем. Любим как обезумевшие, как истосковавшиеся в мучительной разлуке самые близкие люди.

Очередная волна накрывает с головой и почти уносит. Я делаю вдох и застываю.

Толчки становятся еще интенсивнее. Еще резче. Еще желаннее.

В следующее мгновение захлебываюсь! Меня перебрасывает за грань и взрывает. Интенсивные спазмы терзают низ живота, кайф растекается по телу. Спазмы сильные, острые до слез из-за долгой тоски. Из-за необходимости искать тепло у чужих людей, не дающих и крох того жара, в котором мы отогревали друг друга.

Язык Данила вновь ласкает мой. Я долго, ярко кончаю, откинувшись на кровати под сильным телом любимого, и отвечаю на его неутолимую потребность целоваться.

Мне тепло и сладко. Данил сжимает мои запястья и отводит их за голову, наши пальцы переплетаются. Он приподнимается на руках, продолжая двигаться. Я чувствую, что он уже близко. По его напряжению, по движениям, по эгоистичному желанию, которое он сейчас излучает. Ему кайфово. Большой, сильный, возбужденный до предела мужчина. Возбужденный мною.

Я обожала эти секунды раньше. И упиваюсь ими сейчас. Секунды до его оргазма. Его мощный темп набирает обороты, а потом сбивается. Я тут же понимаю: Данил хочет прерваться.

— В меня, — шепчу, не пуская. Пусть прошлое исчезнет. — Даня, в меня. Можно.

Данил отпускает мои руки и обнимает так крепко, что воздух выходит из легких. Он кончает в меня. Хрипло стонет, отчего по моему расслабленному, разнеженному телу прокатывается новая волна возбуждения и жажды. Я чувствую спазмы внутри себя и сжимаю сильно, чтобы Данилу было приятнее. И дольше.

Нежно глажу по голове, шее, плечам. Мой.

Данил делает еще несколько движений, затем переносит свой вес на матрас. Мы продолжаем обниматься, сплетенные руками и ногами. Я утыкаюсь в его шею и целую. Много-много раз. Пока он приходит в себя. Пока проживает мгновения после взрыва — тягуче-сладкие, дарящие долгожданное опустошение в теле и мыслях.

Потом мы снова целуемся. Уже медленно, нежно. Губы себе сотрем, наверное. Наверстать целых три года поцелуев за ночь...

— Мой Данечка, — дразню я.

В ответ он больно щипает за задницу, вызывая у меня хриплый смешок. Я прикусываю его губу. Угрожающе сжимаю ее зубами.

Даня не вырывается. Терпит. Лишь нежно поглаживает, где сделал больно.

То-то же. Разжимаю зубы, и мой бесстрашный снова пихает язык в мой рот. Отогревается.

В следующее мгновение поражает мысль: нельзя быть хорошей для всех. Но можно стараться быть лучшей для него. Для моего любимого.

Глава 35

Прежде чем открыть глаза, я потягиваюсь, а потом обнимаю дочку. Прижимаюсь губами к затылку Миры, прислушиваюсь к ее мерному дыханию и улыбаюсь, вспоминая, как смутился Данил, когда мы с ним, лежа в обнимку после душа, услышали топот маленьких ног.

Данил дернулся. Вскочил с кровати, ломанулся одеваться. Ну еще бы! Ведь в комнату зашла его леди, а он без штанов. Я же просто позвала сонную Миру по имени, обняла ее и уложила со своей стороны постели. Дочка тут же отрубилась.

— Я пойду спать в соседнюю комнату, — произнес Данил.

— Как хочешь. Но может, полежишь с нами немного? — Я приподняла край одеяла. — Совсем чуть-чуть. Кровать широкая.

Не хотелось, чтобы он уходил. Почему-то мне было страшно.

Даня пожал плечами и устроился с краю. Я повернулась к нему. Так и лежали в темноте. Слушали, как сопит Мира, пока не уснули.

Я открываю глаза, приподнимаюсь на локте и едва могу сдержать смешок. За полночи Мирослава умудрилась устроиться посередине и теперь удобно дрыхнет звездой, заняв половину матраса и сложив ноги на отца.

Пожалев Данила, я перекладываю дочь так, чтобы она приняла вертикальное положение. Обнимаю ее и снова проваливаюсь в сон.

В следующий раз будит меня Мирослава. Она садится и оглядывается. А потом трогает меня за плечо и шепчет:

— Мама, мама, вставай! — Заговорщически добавляет: — Тут папа!

— Я знаю, — шепчу в ответ. — Доброе утро, малышка. Папе было холодно одному, и мы его пригласили к себе. Ты не против?

Мирослава хмурится, потом отрицательно качает головой. Данил тем временем тоже открывает глаза.

— Папа проснулся, — сообщает Мира и принимается натягивать на него одеяло.

— Папа, тебе холодно? — причитает она. — Ты замерз?

Данил смеется.

— Спасибо, доча. Ты, как всегда, сама забота.

Не на шутку распереживавшаяся Мирослава не успокаивается, пока не укутывает отца по горло. А потом обнимает за шею и укладывается сверху. Данил поглаживает дочку по спине и закрывает глаза, дремлет. На самом деле еще очень-очень рано, мы почти не спали этой ночью.

Я смотрю на этих двоих и губы поджимаю. В груди глухо стучит. Болезненно-сладко сжимается. Данил открывает глаза и смотрит на меня, а я на него. Утром всё иначе, конечно. Мы натворили с ним дел, и теперь придется столкнуться с последствиями.

— Можно я не пойду сегодня в садик? — спрашивает Мирослава шепотом.

Видимо, чтобы я не слышала.

— Можно, — отвечает Данил.

— Ура! — кричит Мира, резко сев и в победном жесте подняв вверх руки. — Я не пойду в садик, — сообщает она мне. — Папа сказал.

— Ну раз папа сказал, — покорно сдаюсь.

Дальше мы расходимся по ванным комнатам. Я привожу в порядок Миру, а потом себя.

На мне отельный халат. И от мысли, что придется его сменить на вчерашнее платье, становится не по себе. Слава богу, нам удалось сохранить спокойствие перед дочкой. Мира суетится, носится по номеру, рассматривая детали интерьера. С удовольствием наряжается во вчерашнее платье и вообще ведет себя так, будто все превосходно. Она просто рада, что не нужно идти в садик. Ее день с самого утра прекрасен.