Яичница из гангстеров

Стриптиз убийства

Он умер мгновенно и незаметно, с открытым ртом, так как собирался рассказать остальную часть истории, и единственный шум он произвел, когда его голова стукнулась об красное дерево моего стола. Можно было не опасаться ни опухоли, ни ссадины; он был мертв еще прежде чем наклонился вперед и стал падать из моего лучшего кресла; аккуратная дырочка почти в центре его лба зияла мне в лицо, как третий незрячий глаз.

Если говорить точно, это не было началом; по крайней мере, для меня лично. Это началось за пять минут до того, как пуля пронзила его мозг и, разворотив ему череп и кожу, вылетела у него из затылка.

Он пришел ко мне в пятницу, около семи часов вечера. Я только что скормил очередную порцию сушеных креветок рыбам гуппи, которых я держу в большом аквариуме на книжном шкафу в моей конторе. Гуппи — это сокращенное название какой-то породы тропических рыб, от которых в воде как будто вспыхивают радуги. Да, гуппи. Я люблю гуппи, — и можете идти ко всем чертям.

Он был пожилой и высокий. Почти с меня ростом, скажем — шесть футов и один дюйм, а весом, пожалуй, превосходил фунтов на двадцать мои двести шесть. Эти лишние двадцать фунтов были за счет его брюшка, которое он уже начал отращивать. Его словно размытые голубые глаза смотрели сквозь очки в стальной оправе; у него было квадратное лицо, слабый подбородок и толстая шея, которой было явно неудобно в воротничке по меньшей мере семнадцатого размера.

Он спросил неожиданно очень высоким голосом:

— Мистер Шелдон Скотт?

— Он самый.

— Лоринг, Джон Лоринг. — Он подал мне руку, как будто это были чаевые. Кожа на руке была мягкая и гладкая, как у женщины.

Я сказал:

— Присаживайтесь, мистер Лоринг. Чем могу служить?

Пока он усаживался на кончике кожаного кресла у моего письменного стола, я вспоминал, где мне встречалась фамилия Лоринг. Она мелькала в лос-анджелесской печати, всегда в связи с долларами, но до сих пор перед ней всегда стояло «миссис», а не «мистер». Я никогда не представлял себе, что есть еще и мистер Лоринг. И вот этот мистер сидел на кончике моего кресла. Без всяких предисловий он сказал:

— Мистер Скотт, я заплачу вам пять тысяч, если вы избавите меня от одного человека.

Я вскинул на него пару бровей, тихо кашлянул и сказал:

— Полегче, мистер Лоринг. Я частный следователь, а не искоренитель. Что вы имеете в виду под избавлением?

Он быстро и нервно усмехнулся.

— Простите за неудачный выбор слов, мистер Скотт. Я как-то замотался. Я вовсе не имел в виду, что вы должны кого-то убить. По крайней мере, не думаю, чтобы это было необходимо. — Он невесело рассмеялся и продолжал: — Я хочу, чтобы вы избавили меня от шантажиста. Меня шантажируют, и самое смешное в том, что я не уступил ни на пядь. — Он немного поколебался. — Ну, может быть, это не совсем точно. Сегодня я сказал этой дряни, — как раз перед тем, как поехал к вам, — что не заплачу ему ни цента, и что если это не прекратится, я обращусь в полицию. В ответ он только засмеялся мне в лицо. Я вспомнил, что читал о некоторых ваших — гм — подвигах, мистер Скотт, — вот я и нашел вас в телефонной книге и приехал к вам.

— Почему ко мне? Вы ведь хотели в полицию.

— Все-таки, знаете ли, шантаж. Похваляться тут особенно нечем, я бы хотел по возможности избежать шума и огласки. Поэтому и обращаюсь к частному следователю. Дело довольно необычное, и мне хотелось бы оставаться в стороне, насколько это возможно. Это очень важно. — Он пошарил в кармане, вытащил белый конверт и протянул его мне. — Я готов заплатить пять тысяч долларов, если вы сделаете все так, как мне нужно.

Я взял конверт, раскрыл его и любовно взглянул на хрустящие зеленые бумажки внутри.

Закрыв конверт, я похлопал им по руке и сказал:

— Ваше предложение очень заманчиво, мистер Лоринг, но я бы хотел выслушать всю историю. Кто вас шантажирует? С кем вы бы сегодня вступили в спор? Начните с начала.

Он вздохнул и поправил очки.

— Ну, это фактически началось, когда я чрезмерно заинтересовался искусством. Он нахмурился. — Искусством, — повторил он с горечью.

И тут те пять минут истекли, и с этого момента он был уже мертвец.

Он наклонился ко мне, открыл было рот, чтобы продолжать рассказ, и в это время в него выстрелили через открытое окно за моей спиной. Выстрел прогремел, как будто у меня в ухе.

Я увидел аккуратную круглую дырочку у него во лбу как раз в тот момент, когда ноги мои распрямились и отшвырнули меня в сторону, к стене. Раздался второй выстрел, и пуля прорыла дыру в ковре, а я отскочил в угол, параллельный окну.

Я выхватил из чехла свой пистолет и приготовился стрелять, и в этот момент голова Лоринга с отвратительным звуком ударилась о край стола, и Лоринг свалился на ковер, как мешок с цементом. Почти в это же мгновение я услышал, как тот тип скатился по пожарной лестнице и бросился в переулок позади дома. Я бросился к окну и успел услышать, как взревел мотор автомобиля, который со скрежетом снялся с места и исчез за углом, прежде чем я мог его увидеть.

Я извлек из стола электрический фонарь и обследовал пожарную лестницу, но никого и ничего на ней не обнаружил, потом закрыл и запер окно и опустил штору, и только тогда переключил свое внимание на Лоринга. Правда, он не нуждался ни в чьем внимании. Он лежал на ковре в небрежной позе, как будто обессилев после тяжелого рабочего дня. Я оставил его в покое и позвонил в полицию.

В этот день мне не везло. Вместо какого-нибудь приятного человечка, вроде капитана Сэмсона или лейтенанта Брауна, к телефону подошел Керриген. Лейтенант Джейсон Питер Керриген, лопоухий. Его голос в телефонной трубке звучал, как пронзительный скулеж, от которого меня передергивало, как от царапающего звука ногтей по оконному стеклу. Я быстро объяснил ему, в чем дело, повесил трубку, не дослушав его писка, и покрутил пальцем в ухе, которое подверглось этой пытке.

Потом я обыскал Лоринга.

В карманах был обычный набор: носовой платок, гребешок, бумажник, мелочь. Я сунул все обратно, за исключением бумажника, который я тщательно обследовал. Меня заинтересовали только две карточки, потому что обе имели отношение к искусству. Одна была от Масси, из хорошо известного художественного магазина на Гранд-стрит, в центральной части Лос-Анджелеса, где за наличные деньги продавались произведения живописи; на другой было напечатано: «С. А. Филлсон — Учитель живописи — Рисование с натуры», и адрес на Бродвее. Я присвоил обе карточки, хотя и незаконно, и сел за письменный стол поджидать Керригена.

В мою контору ведет только одна дверь — та, на которой по матовому стеклу написано: «Шелдон Скотт, следователь», — и Керриген вошел через нее с таким видом, будто входил сюда в первый раз.

На миг он остановился, широко расставив кривые ноги и злобно уставившись на распростертое на полу тело; потом он перевел злобный взгляд на меня. На его толстом лице блестели капельки пота, а между полными губами, как всегда, торчала потухшая сигара. Голос звучал так же, как по телефону, только еще громче.

— Так значит, кто-то застрелил его через окно, а? Вы сказали, что через окно, верно, Скотт?

Зная наперед, что последует, я устало сказал:

— Верно.

— Прямо через окно. И прямо через штору?

— Окно было открыто. Я закрыл его и опустил штору. Или я должен был оставить его открытым настежь, чтобы этот тип вернулся и попробовал еще раз?

— И вы надеетесь, что я это проглочу, Скотт?

Он меня не любил.

Я вобрал в себя воздух и медленно выпустил его сквозь зубы.

— Не заходите слишком далеко, Керри-Керриген. О’кэй, это я его убил. Уж очень скучная у меня была жизнь.

Его лицо начало краснеть, и чем дольше мы говорили, тем краснее оно становилось. Когда оно достигло того оттенка, при котором он уже готов был арестовать меня по подозрению в убийстве и засунуть в свою машину, я охладил его пыл. Чуть-чуть.

— Ведите себя по-взрослому, Керриген. — Я выхватил из чехла свой кольт 38 и, держа его за ствол, протянул его Керригену. — Я не стрелял из него уже много дней. Что ж я, по-вашему, сделал с пистолетом, из которого убил? Съел его? Спустил в канализацию? Этот человек пришел ко мне как клиент. Я видел его первый раз в жизни. Моя цель была — помочь ему, а не сбить его с ног. Кстати, тот, кто стрелял в него, стрелял и в меня.

Керриген понюхал ствол моего пистолета, что-то пробормотал себе под нос и на время заткнулся, пока мальчики из следственного отдела выполняли вокруг убитого свой обычный ритуал. Но когда лейтенант собрался уходить, мне пришлось идти вместе с ним.

Пробыв в полиции с полчаса, я отправился обратно, с напутствием быть в случае надобности под рукой.

Поскольку было уже далеко за шесть, пришлось выйти через дверь, выходящую на Мейн-стрит, а потом повернуть направо в сторону Первой улицы. Моя контора находится на Бродвее, между улицами Третьей и Четвертой, всего за пять кварталов от ратуши, так что я пошел пешком, спрашивая себя, какого черта.

Когда я пересек Третью улицу и стал приближаться к Хэмилтон-Билдинг, зданию, где помещается моя контора, я все еще задавал себе этот же вопрос, но вместе с тем во мне шевельнулось смутное удивление — почему возле него стоит чья-то машина. Ее нос, чуть повернутый влево, смотрел на Бродвей, а задние колеса покоились на тротуаре. Подойдя ближе, я услышал тихое мурлыканье заведенного мотора. Может быть, я все еще был в напряжении, но только я не спускал с машины глаз.

И правильно сделал.

Поравнявшись с широкими дверьми Хэмилтон-Билдинг, я увидел сидящего за рулем парня и, заметив, что в руке его блестит что-то металлическое, отскочил в сторону и упал на колени. Это был чистый рефлекс. Я видел на своем веку слишком много пистолетов, чтобы медлить под их прицелом. И прежде чем мои колени коснулись тротуара, я уже запустил руку за своим кольтом.

Из машины вырвался язычок пламени, и пуля порвала мне рукав и обожгла кожу на плече. Я вскинул пистолет и выстрелил в сидящего за рулем. Промедление было бы роковой ошибкой.

Не переоценивайте меня: обычно я не столь проворен. Просто это был удачный выстрел. Но я заметил, как он качнулся и упал на рулевое колесо, и пистолет выскользнул из его ослабевших пальцев и со стуком упал на мостовую. Под тяжестью его тела автомобильный гудок зловеще заревел. Пара пешеходов, испуганно посмотрев в мою сторону, бросились прочь по улице, как потревоженные птицы.

Держа свой пистолет наготове, я поднялся на ноги и подошел к машине. Я оттащил парня от рулевого колеса, и рев гудка внезапно прекратился.

Он был небольшого роста, и во рту его зияло отверстие, как будто он потерял зуб. Так оно и было. Он потерял также часть затылка. Я никогда не встречал его раньше, и я снова спросил себя, какого черта. Казалось, во всем этом нет никакого смысла, но постепенно он стал просачиваться сквозь череп в мой мозг. Кто-то хотел моей смерти.

Капитан, он же Фил Сэмсон, крепкая, хитрая, но абсолютно честная голова Лос-Анджелесского отдела по расследованию убийств, смотрел на меня из-под лохматых седых бровей, обдумывая все, что я ему рассказал. На его щеках выступили чугунные желваки и он помахал передо мной пальцем.

— Два выстрела, — сказал он нежно. — Целых два. Одного было мало, а, Шелл?

— Послушайте, Сэм, — сказал я. — Я же говорил вам, как это было. Вы достаточно давно меня знаете, чтобы сомневаться в моей точности. Почему это случилось, я не знаю — по крайней мере, пока. Лоринг успел сказать только, что ему нужна моя помощь. И что-то про шантаж.

— И потом таинственный некто уложил его выстрелом через окно; так вы сказали?

Я кивнул.

Сэмсон ничего больше не сказал, просто глядел на меня, и его большая лапа медленно покачивалась передо мной, как чугунный маятник.

Я поднялся.

— Ну, ладно, Сэм, я пошел. Мало спал последнее время. Устал.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Однако, когда я был уже у двери, он заговорил.

— Надеюсь, мне не надо напоминать вам, чтобы вы были осторожны, Шелл.

— Не надо напоминать.

Никто не остановил меня на обратном пути. Все было легче, чем я ожидал. Слишком легко. Я готов был побиться об заклад, что Сэмсон — мой друг — послал следом за мной охрану.

На самом деле я вовсе не хотел спать, поэтому я направился в контору, чтобы переодеться. Дыра в рукаве и ожог плеча напоминали мне, что теперь в этом деле заинтересован и лично я.

Сэмсон сказал мне, что парень, которого я прихлопнул, был Слиппи Рэнсин, гангстер-телохранитель, с коэффициентом умственного развития два и два. По тому, какой оборот приняло это дело, я не представлял себе, чтобы Рэнсин придумал все сам, в одиночку. И я хотел бы, чтобы моя пуля попала именно в того, в кого нужно. Кроме того, в моем внутреннем кармане лежали те пять тысяч, которые вручил мне Лоринг, а я привык отрабатывать деньги, полученные от моих клиентов. Даже от мертвых.

Это дело было намного сложнее, чем я думал вначале. Пожалуй, самое распроклятое дело за два года моей работы частным следователем в Л.-А[22]. У меня в конторе, под самым моим сломанным носом, убит человек; я сам застрелил бандита, а в меня дважды швыряли пулями; я два раза был в главном полицейском управлении; и у меня в кармане — конверт, в котором пять тысяч долларов. А я еще даже не начал расследования!

— Ч-черт, я даже не знаю, в чем суть дела. Но я знаю, что кто-то хочет отправить меня на тот свет. Они уже предприняли две попытки и, возможно, считают, что в третий раз это им удастся.

Самое время, чтобы ищейка начала искать.

Без четверти девять мой отвратительно желтый кадиллак с откидным верхом доставил меня к жилищу Лорингов на Бульваре Лоррейн. Я узнал адрес из телефонной книги, но она не дала мне никакого представления о масштабах. Всякий, кто живет в таком огромном доме, непременно должен быть крупной общественной фигурой. Или политическим деятелем. Дом немного напоминал старинный особняк полковника с Юга, только модернизированный и усовершенствованный.

Поскольку в окнах был свет, я взошел на крыльцо и позвонил. Дверь открылась, и маленькая, похожая на птичку женщина с пожилым кукольным личиком вопросительно подняла на меня ясные карие глаза. Она совсем не была похожа на жену, только что узнавшую, что она стала вдовой, поэтому я попросил миссис Лоринг.

— Это я.

Так что она, все-таки, вдова, но видимо, еще не знает этого.

— Я — частный следователь, — сказал я. Но прежде чем я успел назвать свое имя и объяснить причину моего появления, она прервала меня замечанием, которое заставило меня замолчать.

— Ах, да. Входите, мистер Эллис.

Эллис! Я подкидывал это, как раскаленную монетку, пока входил вслед за ней в просторную, уютную комнату. Она села прямо ко мне лицом, под единственной зажженной лампой.

Она сказала:

— Вы мне больше не нужны, мистер Эллис. У меня уже были из полиции и сообщили, что мой муж убит.

Она произнесла это таким тоном, будто говорила об убийстве Линкольна.

Взглянув в темный угол комнаты, она сказала:

— Нэнси, принеси мне, пожалуйста, мою чековую книжку. — Потом снова повернулась ко мне. — У вас есть о чем доложить?

Голова моя шла кругом, как после десятой порции мартини. Мне часто говорили, что я очень быстро схватываю ситуацию, но сейчас я здорово отставал и быстро сдавал. После всего еще и это. Эллис? Чековая книжка? Нэнси? Доложить?

Нэнси. Я взглянул в угол, где стояло что-то вроде низкого дивана, и как раз вовремя, чтобы заметить смутно мелькнувшие белые бедра, когда кто-то, кого я до этой минуты не замечал, вскочил на ноги. Я не знал, как отнестить к новому явлению: Нэнси могло быть девять лет или девяносто.

— Доложить? — пробормотал я. — Ну… Нет. Мне не о чем докладывать. Ничего важного. — Какого дьявола я мог ей сказать. Я был смущен, как человек, попавший не на те похороны.

Миссис Лоринг пожала хрупкими плечиками.

— Не имеет значения, — сказала она. — О, вот спасибо, Нэнси.

Я поднял глаза.

Я скрипнул зубами.

У меня перехватило дыхание.

Девушка стояла рядом с миссис Лоринг, и мне даже вполглаза было видно, что ей ни девять, ни девяносто. Она была ближе к двадцати пяти, и глядя на нее, вы невольно думали, что она родилась с прекрасным лицом, на которое с каждым годом все больше хочется смотреть.

А тело. Оно просто звало вас следовать за ней по пятам.

У нее была фигура высокой, безупречно сложенной женщины; на ней был белый свитер, подчеркивающий все выпуклости и изгибы, и черная плиссированная юбка. Рыжие волосы падали ей на плечи, и у нее был угрюмый алый рот с такими полными губами, словно ее ударили, и они распухли. Но на ее лице они выглядели прекрасно. Ее глаза совершенно не гармонировали ни с ее чувственным телом, ни с ее как будто израненными губами. Они были глубокого карего цвета, который выглядит почти черным, — и притом — самые большие, самые невинные глаза из всех, какие я видел за все свои тридцать лет.

Она созерцала мою крупную фигуру голодным взглядом.

У меня коротко остриженные светлые волосы, которые торчат на полдюйма, покрывая всю мою голову; почти белые брови, которые выгибаются плавной дугой и резко опускаются к уголкам моих серых глаз; нос, потерявший первоначальную форму после удара, нанесенного мне в Окинаве; и сильная челюсть. Мое лицо видело массу солнца и множество женщин, и некоторые из них смотрели на меня таким же голодным взглядом. Но ни одна так откровенно и щедро, как эта.

Она выглядела вполне упитанной, но полуголодной. Вы меня понимаете?

Миссис Лоринг взяла у нее чековую книжку и сказала:

— Нэнси, это мистер Эллис. Мистер Эллис, это моя дочь, Нэнси Хоуард. — Должно быть, на моем лице выразилось некоторое удивление, потому что она добавила: — От предыдущего брака.

Я кивнул Нэнси с идиотским видом, когда она сказала:

— Добрый вечер, — голосом, который прошелестел в моих ушах, как ласка.

Мне очень не хотелось прерывать возникшую тему, но не мог же я все время кивать в ответ, да и вообще я понимал, что эта сумасбродная ситуация не может продолжаться. Заметив на стене несколько больших полотен в рамах, я спросил миссис Лоринг:

— Кстати, давно ли мистер Лоринг стал интересоваться искусством?

Она посмотрела на меня как-то странно и слабо улыбнулась.

— Мистер Эллис, — сказала она, — это и есть то самое, о чем, как предполагалось, вы должны были мне сообщить?

При этом она раскрыла чековую книжку и, вырвав из нее чек, стала слегка помахивать им, глядя на меня с явным подозрением. Я почувствовал, что наше свидание закончено, и встал.

— Извините, — сказал я. — Никаких чеков. Мое имя вовсе не Эллис, и я…

— Как! — воскликнула она. — Но вы сказали, вы говорили мне…

Я вежливо ее прервал.

— Нет, мэм[23], это вы сказали. Я объяснил вам, что я — частный следователь, — это сущая правда, — но у меня не было возможности назвать вам свое имя. Я должен расследовать дело о смерти вашего мужа.

Я мог бы сказать еще кое-что, но миссис Лоринг уже раза два открывала рот, пытаясь прервать меня, — правда, потом видимо передумала и обернулась к восхитительной девушке.

— Нэнси, — сказала она спокойным, сдержанным голосом, который мог бы родиться прямо из глубин холодной Сибири, — выпроводи этого человека. Живо!

Когда мы дошли до двери, миссис Лоринг уже удалилась в соседнюю комнату, где, вероятно, молча меня ненавидела. Нэнси вышла вслед за мной на крыльцо и закрыла за собой дверь.

— Это было не очень хорошо с вашей стороны, — сказала она. В тоне ее не было и намека на осуждение.

— Что не очень хорошо?

— Выдать себя за другого человека.

— Я и не собирался. Ваша мать вывела поспешное заключение.

— Знаю. Ну, ничего. Просто, она немного расстроена.

Однако она не выглядела расстроенной до того, как узнала, что я не Эллис. Должно быть, эта мысль как-то отразилась на моем лице, потому что Нэнси сказала:

— Полагаю, вы считаете, что мы должны плакать в подушку.

Я молчал.

— Так вот, не должны, — продолжала она запальчиво. — Джон Лоринг был никудышный. Не знаю, как только мать выдерживала его целых два года.

Я не возражал.

— Кстати, — спросил я, — кто такой Эллис? Миссис Лоринг как будто ничуть не удивилась, обнаружив за дверьми частного сыщика.

— Он и есть сыщик. Мистер Эллис. Мать наняла его несколько недель тому назад.

— Неужели она никогда его не видела?

Она покачала головой.

— Нет. Она обо всем договорилась по телефону. Все это было ей немного неприятно.

— Хотите рассказать, почему?

— Что почему?

— Почему ваша мать наняла Эллиса? — начать с того.

Она восхитительно нахмурилась и сказала:

— Это не может иметь никакого отношения к смерти Джона. Честно.

— О’кэй, — сказал я. — Перескочим через это. Вы имеете какое-нибудь представление, почему кто-то хотел убить вашего отчима? Какой-нибудь скандал? Шантаж, может быть.

— Нет. Насколько я знаю. Просто он подонок.

Это не могло мне помочь, поэтому я поблагодарил ее, пожелал ей доброй ночи и повернулся, чтобы уйти.

Она удержала меня за руку. Сквозь грубый твидовый рукав пиджака я чувствовал мягкое прикосновение ее пальцев.

— Постойте, — сказала она. — Если вы не Эллис, то кто же вы?

— Скотт. Шелл Скотт.

— Честно, мистер Скотт, — Шелл, — я бы помогла вам, если бы знала хоть что-нибудь полезное для вас. Но я просто не знаю, что вам сказать. Я бы очень хотела вам помочь. Право же, очень бы хотела.

Без всякого основания, я ей поверил. Может быть, потому, что не было основания ей не верить. Я сказал:

— У меня кое-какие дела. Если вы еще не ляжете, может быть, мы могли бы поговорить немного попозже.

— Я не лягу.

Быть может, мне просто почудилось, но я подумал, что она сделала движение в мою сторону. Ее рука жгла мою руку, будто раскаленное железо, слабый свет, струившийся от окон, отбрасывал на ее лицо мягкие тени. Она смотрела на меня, полураскрыв влажные губы, как будто приглашая, но в то же время ее широко раскрытые невинные глаза кричали: «Нет, нет. Тысячу раз, нет!»

Ч-черт побери. Что бы вы сделали на моем месте?

Я пробормотал «спасибо» и еще раз «доброй ночи» почти пересохшими губами и спустился с крыльца.

Мне вслед ее голос прошелестел:

— Позвоните мне позже, слышите, Шелл? Мне, правда же, интересно.

Я сказал:

— Конечно, — спрашивая себя, что же она хотела этим сказать.

Проехав две-три лишних улицы, чтобы убедиться, что за мной не тянется хвост, и сверившись с телефонной книгой, я обнаружил, что Эллис числится в маленькой гостинице на Хилл-стрит. Еще не было десяти, но в номере было темно. Я постучал в дверь, думая при этом, что Эллису едва ли понравится, что его кто-то разбудил.

Однако, он как будто не рассердился. Внутри вспыхнул свет, дверь открылась и из нее выглянул небольшого роста, но здоровенный тип, с взлохмаченными волосами.

— Вы — мистер Эллис? — спросил я.

Он откинул падавшие на глаза пряди волос и утвердительно хмыкнул.

Я показал ему свое удостоверение.

— Я бы хотел поговорить с вами, если не возражаете.

Он сонно поморгал, потом лицо его немного прояснилось.

— Ага, конечно, — сказал он, приободрившись. — Входите. Собрат-соглядатай, угу? — Он махнул рукой в сторону деревянного стула с прямой спинкой, а сам присел на край всклоченной кровати.

— Мне крайне неприятно сообщать вам это, но вы остались без работы, — сказал я.

— А?

— Я только что имел небольшой разговор с миссис Лоринг. Она приготовила для вас прощальный чек.

Он был озадачен.

— Не понимаю. Она передумала?

— Насчет чего?

— Разве она решила не разводиться? Или я что-нибудь перепутал?

— Ни то, ни другое, — сказал я. — Сегодня вечером кто-то прострелил Лорингу голову. Да еще в моей конторе. Понимаете, почему я этим интересуюсь?

Он присвистнул сквозь зубы.

— Мамочки мои! Так почему же вы хотите меня видеть?

— У меня слишком мало материала. Я подумал, может быть, вы подали бы мне какую-нибудь идейку.

Он охотно пошел мне навстречу. Миссис Лоринг захотела развода, но папа сказал: нет данных. Миссис Лоринг подумала, а что, если ее муж резвится с какими-нибудь девочками, и по телефону наняла Эллиса, поручив ему следить за Лорингом и поймать его на месте преступления, — со спущенными штанами, образно выражаясь.

Эллис следил за Лорингом три недели, но не узнал ничего, с чем можно было бы прийти к миссис Лоринг. Она велела ему позвонить ей, когда он что-либо обнаружит; поскольку ничего не обнаруживалось, он так ни разу ей и не позвонил.

Я задал ему несколько вопросов:

— Где Лоринг чаще всего бывал? С кем виделся? Мне нужен хоть какой-нибудь намек. — Подумав с минуту, я добавил: — И как насчет его художественных интересов? Тут есть еще какая-то связь с искусством.

Эллис подтолкнул ко мне сигарету, закурил сам и поднес мне горящую спичку.

— Следить за Лорингом было ужасно нудно. Он много играл в гольф в Уилширском Клубе, ел либо в ресторане Майка Леймена в Голливуде, либо дома, и все вечера сидел дома. Никаких завихрений в его жизни не наблюдалось. Вот если бы мне его состояние, я бы… — На минуту его лицо приняло мечтательное выражение. — Искусство, а? — продолжал он, как бы спохватившись. — Ну, он купил пару картин у Масси на Гранд-стрит. Современную ерунду вроде червячной дырки в яблочке, под названием «Триумф рассвета». Вы, наверно, знаете этот хлам. Потом, он ходил в класс живописи на Бродвее, недалеко от угла Шестой. По крайней мере, мне кажется, что это класс живописи; туда входили типы с кистями и мольбертами, как их там.

Я заинтересовался.

— Что за класс?

— А кто его знает. Что-то вроде студии какого-то типа по имени Филлсон.

Ага, снова Филлсон. Я извлек карточку, которую нашел в бумажнике Лоринга, посмотрел в нее и спросил:

— И давно Лоринг ходил к Филлсону?

— Не знаю, давно ли. — Он порылся в карманах брюк, перекинутых через спинку стула, вытащил дешевую записную книжку и полистал ее. — Сейчас посмотрим. Я начал ходить за ним в понедельник, три недели назад. Он был у Филлсона во вторник и в четверг на первой неделе, во вторник и четверг на прошлой неделе и во вторник — на этой. В четверг — то есть, вчера — он там не был. Он оставался там обычно около часа.

— Кто-нибудь сопровождал его, или он был один?

— Всегда один. В это же время приходили и другие. Человек десять — двенадцать; все лет под сорок, под пятьдесят. Похоже, что они все уже сколотили себе капиталец и занялись живописью — вроде хобби.

— А как насчет сегодня? — спросил я.

— Что насчет сегодня?

— Если вы следили за Лорингом, то, может быть, заметили, не шел ли кто за ним, когда он явился ко мне в контору.

— О. — Он покачал головой. — Сегодня — нет. Я таскался за ним день за днем и просиживал полночи возле их особняка. Когда-нибудь надо и поспать. Кроме того, Лоринг по вечерам всегда дома. Сегодня я спал с четырех часов дня. Когда я сюда пошел, он был дома. — Он нахмурился и поскреб затылок. — Может быть, лучше было мне поспать вчера.

— Может быть, — сказал я. — А что вы знаете о Филлсоне?

— Не много. Высокий, тощий. Никакого подбородка и черные усы из десятка волосинок. Раньше держал магазин товаров для художников. Пожалуй, вы бы сказали, что теперь он образовался. Приобрел вкус к дорогостоящим дамам.

— То есть?

Эллис поднял два пальца, тесно переплетенные между собой.

— Он вот так с Ведьмой Вейл, королевой стриптиза в Сейбр-Клубе. Огненной и уж-жасающей. — Он вздохнул. — Ради такого персика я бы сам научился любить картины с червивыми яблоками.

Я вдавил сигарету в стеклянную пепельницу.

— Что-нибудь еще можете рассказать?

— Да пожалуй, это все. Жизнь этого парня не была богата событиями.

Я поблагодарил его и ушел.

У стола администратора я остановился и поговорил с дежурным клерком. Он сказал мне, что Эллис явился где-то среди дня и поднялся прямо в свой номер. Вот и все, что я узнал.

Из телефонной будки в вестибюле я позвонил Масси. Единственный номер телефона, указанный под этим именем, принадлежал его магазину в центре города, и там мне никто не ответил. Никто не ответил и в студии Филлсона, и у него дома. Пустота. Я решил во что бы то ни стало проверить студию Филлсона.

У себя в конторе я захватил карманный фонарь и связку ключей, которые я собрал в процессе своих похождений. Может быть, это не совсем законно, но все же лучше, чем взламывать замки, и гораздо спокойнее и тише.

Я поставил свой кэд[24] позади Хэмилтон-Билдина и пошел по Бродвею. Дом, куда я направлялся, находился как раз на другой стороне Шестой. Я прошел между конторой по займам и агентством по продаже земельной собственности, поднялся на один пролет выше и обнаружил дверь с надписью простыми жирными буквами: «С. А. Филлсон».

Третий ключ сработал. Я тихо проскользнул внутрь, удостоверился, что шторы спущены, и стал обшаривать вокруг своим фонариком. Помещение было явно оборудовано для комфорта; одна огромная комната, которая выглядела бы скорее как гостиная миссис Лоринг, чем как студия, если бы не крепкий запах застарелой масляной краски и скипидара, ударивший мне в нос. Вдоль стен стояли мольберты и подрамники с полузаконченными холстами, а на стенах висели четыре или пять полотен с сюрреалистскими кляксами из взбесившихся квадратов и кругов.

Я быстро осмотрел холсты. Большей частью обнаженные натуры, весьма противные, и несколько пейзажей и натюрмортов. Мебель, за исключением нескольких стульев с прямыми спинками и трех кожаных пуфов, состояла из роскошных мягких диванов и кресел, обитых материей в темно-красных и серых тонах. Толстый ворсистый ковер простирался от стены до стены, и я почти приготовился увидеть свору ирландских сеттеров, свернувшихся клубочком перед несуществующим камином. Ни стола, ни шкафов, ничего, в чем можно было бы порыться, хотя я не имел ни малейшего представления о том, что я ожидал бы найти, если бы было где искать.

Полдюжины растений в горшках темнели в полумраке, как миниатюрные деревья. Я провел по ним луч своего фонаря и среди листьев одного из них заметил что-то белое. Я подошел и извлек маленький треугольный лоскуток материи, ничего не означавший. Он немного напоминал половину игрушечного парашюта — мальчишкой я часто мастерил их из старого носового платка, четырех отрезков нитки и куска породы. Только этот выглядел как три нитки, половина носового платка и никакого камня. Я сунул находку в карман.

Пятнадцать минут спустя осмотр студии был закончен. Я не нашел ничего, кроме запертой двери в глубине комнаты; отпереть эту дверь я не смог ни одним из моих ключей. Я уже собирался уйти, послав ее ко всем чертям, как вдруг фонарь на миг высветил что-то, втиснутое в щель между дверью и притолокой. Я нагнулся и посмотрел. Это был обрывок целлулоидной полоски, похожей на кинопленку.

Я осторожно вытянул ее из щели и просветил фонарем, и вдруг на меня взглянула из нее стройная девушка, поднявшая руки над головой, как при исполнении национального балийского танца. Картинка была слишком мала, но то, что я смог разглядеть, было приятно. Похоже, что на танцовщице ничего не было, кроме собственной кожи и джи-стринга[25] — в общем, восхитительный лакомый кусочек. Я опустил ее в нагрудный кармашек, нежно похлопал по нему рукой, вышел из студии и запер за собой входную дверь.

Из аптеки на углу я еще раз позвонил в резиденцию А. С. Филлсона. Послушав некоторое время вылетающие из трубки тихие гудочки, я удостоверился, что ответа не будет, и дал отбой.

Выйдя из аптеки, я закурил, снова погрузился в свой кадиллак и двинулся по Бродвею. Доехав до Второй улицы, я свернул влево, поехал по ней, пока, за Лукас Эвенью, она не стала Беверли, и выехал на Бульвар Беверли.

Сейбр-Клуб находится на Бульваре Беверли, примерно на милю дальше, чем Уилширский клуб. Это одно из тех маленьких, интимных местечек, где вы знаете всех или никого. Вдоль одной из стен расположился бар. За стойкой, на фреске, несколько изящных фавнов преследуют столь же изящных дев, бегущих через травянистое зеленое поле. Два бармена в белом, с видом экспертов смешивают дешевое сладкое вино и сверх-сухое мартини. Вокруг столиков — смокинги с широкими подложенными плечами, сильно декольтированные вечерние платья и выступающие из них белые груди.

Метрдотель, слишком гладкий, в безукоризненно сшитом на заказ костюме, приблизился ко мне и оглядел мою спортивную куртку и широкие брюки с таким видом, будто на мне красный купальный халат в белую полоску. Я смотрел через его плечо на маленькую танцплощадку, где блондинка с гибкой извилистой фигурой вбивала звук за звуком в микрофон, свисающий из царящего под потолком мрака.

— Меня здесь ждут, — сказал я метрдотелю. — Я пришел повидаться с другом.

Он взирал на меня с каменным лицом.

Через его плечо я наблюдал за извилистой блондинкой. Ее легко было узнать благодаря афишам, украшавшим вход. Вельма Вейл. И поет, как безумная, низким, горячим голосом высокому тощему типу, сидящему за столиком у края площадки.

Я остановился у этого столика и посмотрел на высокого, тощего типа. У него было треугольное лицо, сужающееся книзу, выгнутые брови и отсутствие подбородка. В усах его, над тонкой верхней губой, может быть, и было десять волосков.

Я подсел к столу.

— Филлсон? — спросил я.

Он оторвал взгляд от Вельмы и посмотрел на меня.

— Извините.

— Филлсон?

— Ну да. Это — мое имя.

— Я — Шелл Скотт.

Он не моргнул и ресницей.

— И что?

— Я бы хотел поговорить с вами.

Он повернул голову и посмотрел на Вельму Вейл, а потом снова на меня.

— Конечно, — сказал он с легким раздражением. — Через несколько минут. — После чего все его внимание сосредоточилось на танцплощадке.

Вы бы его не осудили.

Я сам посмотрел туда же и понял его нежелание разговаривать в этот момент с кем-либо и о чем бы то ни было. Вельма перестала петь и скользила по кругу в смутно-голубом пятне света. Она двигалась с неторопливой, свободной грацией дикого обитателя джунглей, и что-то звериное было в уверенных, чувственных колебаниях ее тела. Она была одета в серебристое платье с глубоким вырезом, которое облегало сладострастные изгибы ее тела, как второй покров из блестящего лака. Она была высокая, широкая в бедрах, узкая в талии, с полной — почти слишком полной — грудью.

Я сказал — почти.

Она двигалась, плавно изгибаясь, словно переливаясь из одного движения в другое, под хрипловатые стенания саксофонов, ведущих причудливую мелодию над тяжелым, ритмичным уханьем оркестра.

Эллис назвал ее — «Вельма Вейл, королева стриптиза в Сейбр-Клубе». Так вот она, Вельма Вейл; и вот он, «стрип», и она очень хороша. Она была из другого мира.

Внезапно все кончилось и Вельма исчезла, и яркий свет, заливший комнату, показался кричаще ярким после того прозрачного голубого полусумрака.

— Стаканчик? — Это Филлсон.

— Само собой. Бурбон и воду.

Он подозвал официанта и заказал для меня бурбон с водой, а для себя — сухого мартини.

— Итак — мистер Скотт, да? О чем вы хотели со мной поговорить?

— Я частный сыщик. Расследую дело об убийстве Джона Лоринга.

— Лоринга! Боже милостивый! Убит? — У него все-таки был подбородок; он отвалился почти на дюйм.

— Убит.

— Как же, я знал его. Он был моим учеником.

— Знаю. Потому и пришел к вам.

С минуту он сидел, качая головой.

— Но почему ко мне? Я ничего не знаю о нем как о человеке.

— Ничего?

— Кроме того, что он восхищался прекрасными картинами и не имел абсолютно никакого таланта к живописи. — Голос у него был приятный, удивительно глубокий для такого тощего человека. Он продолжал неопределенно покачивать головой.

Официант принес заказанные напитки, и я отхлебнул бурбона.

— Как долго Лоринг посещал вашу студию?

— Н-ну, точно не скажу. Два месяца; может быть, дольше. Но я не вижу, какое отношение…

— Просто любопытство.

Он зарычал, выловил из мартини оливку и стал вращать ее на маленькой оранжевой палочке.

Я сказал:

— Мне бы хотелось взглянуть на какие-нибудь его работы. О’кэй?

— Конечно. Разумеется, он только начинал. И не очень успешно.

— Когда?

— Что — когда?

— Когда я могу посмотреть?

— Завтра. Скажем, в три или четыре.

— Скажем в четыре. — Он кивнул, и я спросил: — Насчет Лоринга. Он никогда не говорил с вами о каких-нибудь своих неприятностях? О том, что могло его беспокоить?

Филлсон покачал головой.

— Все, о чем мы с мистером Лорингом когда-либо говорили, относилось только к живописи. Его личная жизнь была абсолютно его делом. — Он резко добавил: — Сожалею, что не могу помочь вам, мистер Скотт, — и разговор наш был явно закончен. Я поблагодарил его, встал и подошел к бару.

Опрокинув еще стакан для ровного счета, я стал рассматривать помещение. В нескольких футах от конца стойки была задрапированная портьерой арка, через которую входили и уходили танцовщицы. Стены украшали фрески.

Огни пригасли и, прорезав табачный дым, луч прожектора упал на конферансье, который объявил, что представление окончено, и призвал всех и каждого, не теряя времени, пить в течение следующего часа, ха-ха. В полночь будет дано еще одно представление. С небрежным видом я прошел вдоль стойки бара и под задрапированную арку во внутреннее помещение. Никто меня не остановил.

Девушки в различных стадиях одетости — или раздетости — стояли, болтая и куря, или шныряли вокруг, и все выглядели ужасно мило и симпатично. С минуту я наблюдал, как они болтают, курят и шныряют, — особенно, шныряют, — потом остановил маленькую, живую брюнетку с золотой цепочкой на шее и в кружевном бюстгальтере, сшитом как будто из одного воображения.

— Где мне найти Вельму Вейл?

Она указала на дверь как раз против меня.

— Вон там.

— Спасибо, красавица. — Я оглядел ее. Это доставило мне удовольствие. На улице она выглядела бы отлично. Она только что закончила свое представление, состоявшее в том, что она танцевала, имея на себе не более чем пол-унции одежды. Так что сейчас она выглядела лучше, чем отлично.

Я сказал ей об этом.

В ответ она сморщила нос, но повернулась на каблучке и, пританцовывая, пошла прочь. Я проводил ее взглядом. Она открыла одну из дверей и, прежде чем войти, обернулась и посмотрела на меня. Удовольствие удовольствием, но долг — прежде всего.

Я подошел к двери в уборную Вельмы и постучал. Что-то скребло у меня в мозгу, пока я ждал, но я никак не мог поймать и определить, что это. Никакого ответа. Я постучал еще раз. Наконец я обнаглел и открыл дверь. Ничего. Серебристое платье с низким вырезом, подвешенное на плечиках, выглядело сейчас совершенно иначе; вокруг были разбросаны какие-то пустяки, предметы туалета, — но никакой Вельмы. Видимо, я слишком медлил над стаканом бурбона.

Я вернулся в бар и снова уселся на высоком стуле. За двойной порцией бурбона с водой я нажал на свои мозги, спрашивая себя, что же такое там скребло. Все, что я получил в ответ, была головная боль, поэтому я сказал себе, что этот стакан — последний, осушил его и снялся с места. Часы показывали одиннадцать-тридцать.

По пути к выходу я оглянулся на столик, за которым сидел Филлсон. Никакого Филлсона. Только официант, который вытирал стол, привычным движением похлопывая по нему полотенцем, как будто промокашкой по бумаге.

Влюбленные птички упорхнули…

Я живу в отеле, где сдаются квартиры, на Норт Россмор-стрит, всего лишь на расстоянии выстрела от Уилширского клуба, точнее — от его дорожки для гольфа. Я поставил машину за углом, поднялся на второй этаж и направился по коридору к номеру 212. Едва я вложил ключ в замок, как за моей спиной кто-то произнес:

— Шелл Скотт?

Я обернулся:

— Да?

В нескольких футах от меня стояли два человека. Один большой, с туповатым лицом, маленькими поросячьими глазками и двумя смешными шишками, похожими на верблюжьи горбы, на переносице его свернутого на сторону носа. Другой — маленький, с пушистыми светлыми волосами и красным лицом. Уши у него торчали почти под прямым углом. Оба держали правую руку в кармане. Без сомнения, пара добрых граждан.

— Что вам нужно? — спросил я тоном непринужденной беседы.

Верблюжий Нос сказал:

— Вы, Скотт, — отнюдь не светским тоном. Он вытащил из кармана руку, с усилием, словно она была тяжелой. Причиной тяжести был пистолет-автомат, 45, угнездившийся в его огромном кулаке. Он сунул пистолет обратно в карман. — Не делайте никаких неожиданных движений.

Я не стал делать никаких неожиданных движений.

Маленький очутился рядом со мной, но не между мной и Верблюжьим Носом. Он протянул руку и проворным движением выхватил мой пистолет 38 из чехла, сверкнув на меня кривой усмешкой.

— Спокойно, приятель, — сказал он скрипучим голосом, который резанул меня по нервам, будто пила — по зубам. — Мы собираемся совершить маленькую прогулку.

— О? — сказал я бодро.

Верблюжий Нос подошел и сомкнул толстые пальцы, как будто без всякой задней мысли, на моем правом запястье. Маленький пошел за нами, отставая шага на два, слева от меня. Ни дать, ни взять, трое приятелей, решившие немного прошвырнуться. Пока что они действовали весьма умно.

Таким образом мы сошли вниз, вышли на Норт Россмор и дальше — на Роузвуд Эвенью. Никто не произнес ни слова. На Роузвуд было даже темнее, чем на Россмор; мне это очень не понравилось. В нескольких ярдах впереди я увидел длинный бьюик, стоявший параллельно тротуару. Похоже было, что на прогулку отправятся трое, а вернутся двое. Один из испытанных способов. Я это чувствовал.

Как будто ничего не зная, я спросил:

— А в чем дело? Что-нибудь личное?

— Терпение, брат, — сказал большой. У него был странный выговор, словно в голове его что-то ему мешало.

— Похоже, что на меня пал выбор, — сказал я. — Почему? Ведь вам не повредит, если вы мне скажете?

Верблюжий Нос засмеялся где-то в глубине своей мускулистой глотки, как будто я сказал что-то очень смешное. Однако его пальцы держали мое запястье все той же мертвой хваткой.

— Нет, — забулькал он. — Не повредит. Но мы не скажем.

Его товарищ с прямоугольно торчащими ушами произнес:

— Скотт.

— Ау?

— Сколько вам лет?

— На кой черт вам это нужно?

— Из любопытства.

— Тридцать.

— Черт возьми, Скотт, вы уже достаточно взрослый. — Он засмеялся, как будто сказал что-то остроумное. Но я так не думал.

Мы подошли к машине. Верблюжий Нос выпустил мое запястье и вынул из кармана правую руку. Я поймал отблеск света на стволе его автомата. Я почувствовал, что у меня вместо внутренностей — холодное желе. Я облизнул губы, ощущая во рту комок ваты.

Я спросил:

— Здесь?

— Не здесь. Садитесь.

Маленький обошел машину, открыл заднюю дверцу и вежливо придержал ее. Верблюжий Нос подтолкнул меня своим автоматом.

До сих пор они действовали умно. Но тут они чуть-чуть поскользнулись. Может быть, этого достаточно, может быть — нет. Я могу подождать и получить заряд в спину на пустынной дороге, или я могу рискнуть — и получить его сейчас. Все возможно.

Мы стояли, все трое, справа от машины, у самого тротуара. Я, не спеша, влез в заднее отделение бьюика. Верблюжий Нос двинулся следом за мной. Я скорчился на краешке сидения, — все еще медленно и спокойно, — и опустил руку на внутреннюю ручку дверцы. Верблюжий Нос тяжело плюхнулся задом на сидение.

Теперь медлительности как не бывало.

Я повернул ручку и тут же метнулся в сторону. Я вывалился из машины, как падает пьяный, и сквозь рев крови, пульсирующей в ушах, услышал треск выстрела из автомата. Что-то шлепнуло меня по бедру, но я вцепился в ручку дверцы, и меня швырнуло и перевернуло так, что я чуть не сломал руку в локте.

Я с силой захлопнул дверцу и, упав на спину, подтянул ноги к животу в тот момент, когда Верблюжий Нос распахнул дверцу, чуть не выломав ее из машины. Он смотрел на середину улицы, но увидев, где я, направил вниз пистолет. Из ствола его вырвался язык пламени, и жаркое дыхание пули с визгом пронеслось у моей щеки, и тут же я распрямил ноги.

Я выбросил их, как будто передо мной был соперник на футбольном поле и я должен был отбросить его на двадцать ярдов, чтобы спасти игру. Он был так близко, что мне не пришлось целиться: я просто выпрямил ноги, и мои пятки угодили ему в самое нежное место.

Вся энергия улетучилась из него быстрее, чем исчезает складка на трехдолларовых брюках, и он навалился на меня, как половина команды «Чикагские медведи». Воздух вырвался из моих легких, в то время как его автомат с треском грохнулся на мостовую. Я напрягся, преодолевая давивший на меня вес, и потянулся за пистолетом. В то время как я нащупал его, я услышал треск выстрела: это стрелял Маленький, целясь из-за машины. Он выстрелил, дважды, и я услышал визг его пуль еще до того, как автомат запрыгал и зарычал у меня в кулаке.

Он упал на одно колено, а я продолжал выпускать пулю за пулей, пока не расстрелял их все и Маленький не свалился лицом вниз. Я швырнул в него пустой автомат.

Наступила тяжелая, плотная тишина, и только кровь стучала у меня в голове барабанным боем. Маленький дернулся, медленно распрямился и остался лежать на мостовой, тихий и неподвижный.

Я впервые подумал о себе.

Верблюжий Нос все еще лежал на мне, так что я сгреб его сверху за воротник и стащил его вниз. Моя рука стала мокрой и липкой. Эта теплая, липкая масса была кровью. Я ощупал другой рукой свои грудь и живот. О’кэй. Верблюжий Нос получил все пули, предназначенные для меня.

По крайней мере, я жив; но ни один из этих типов не мог теперь сказать мне, кто натравил их на меня. Это была третья попытка разделаться со мной, и она должна была закончиться удачей. Ведь в третий раз чары действуют безотказно.

Это начинало меня раздражать.

Шатаясь, я поднялся и почувствовал острую боль. Первая пуля, которая меня задела, проделала бороздку в моей щеке. Ну, бриться она мне не помешает. Я вытащил у Маленького из кармана присвоенный им мой пистолет и быстро покинул поле боя.

Я проехал в своем закрытом кэдди четыре квартала, гоня в хвост и в гриву все сто пятьдесят его лошадиных сил, когда услышал резко возрастающий вой полицейских сирен и сообразил, что на брошенном мной автомате 45 мои пальцы оставили множество следов. А ну его к дьяволу. Сейчас я не могу позволить себе встречу с полицией. Я чувствовал, как мной овладевает бешенство, хотя и не знал еще, против кого оно направлено.

Я подъехал к стоянке у клуба Ланэй на Уилшир-стрит. В клубе, над стаканом мартини, я думал о Вельме и Филлсоне, о миссис Лоринг и о Нэнси, и о живой маленькой танцовщице в бюстгальтере из ничего. О больших, целомудренных, невинных глазах Нэнси, — чистых («Нет, нет, тысячу раз нет!») ее глазах. И провоцирующих, призывающих, угрюмых губах. Я потратил один никель[26] и позвонил ей тут же, из клуба.

— Алло. — Голос у нее был мелодичный, как музыка.

— Нэнси?

— Угу. Кто это? Большой блондин?

— Ага. Шелл. Помните? Я сказал, что позвоню.

— Конечно. Я на это надеялась.

— Послушайте, — сказал я. — Мне бы хотелось еще кое о чем поговорить с вами. Не поздно?

— Никогда не поздно, Шелл. Вы сейчас где?

— Клуб Ланэй на Уилшир. Через несколько минут я за вами заеду.

— Пустяки, Шелл. Это же совсем рядом. Я сама приеду. Закажите мне двойную порцию виски.

— Ого?

Она весело рассмеялась.

— Я пошутила. Хотя, можете заказать для меня «сайдкар»[27].

Она не теряла времени. Не успел официант принести сайдкар для нее и бурбон для меня, как она явилась. Она была уже не в юбке и свитере, как раньше, и вид у нее был, — просто загляденье. На ней было черное платье с открытыми плечами.

Чем оно держалось на ней, было очевидно, и то, на чем оно держалось, тоже было очевидно. Ее вид вызвал во мне восхищение.

Она скользнула в кресло рядом с моим и сказала:

— Уберите глаза туда, где им положено быть.

Посмеиваясь, я смотрел на нее.

— Вам ли говорить мне, где им положено быть? Когда вы в таком платье? Вы хорошо смотритесь, Нэнси.

— Благодарю вас, сэр.

После легкой перепалки я перешел к главному.

— Послушайте, Нэнси, дела принимают серьезный оборот. Началась «горячая» война.

Большие невинные глаза раскрылись еще шире.

— В вас кто-то стрелял?

— Пока еще не очень успешно. Но, чем черт не шутит? Может, вы знаете что-то такое, что облегчит мою задачу. Поможет мне.

— Если смогу, Шелл.

— Подумайте, не было ли кого-нибудь или чего-нибудь, что портило жизнь вашему отчиму?

Она отрицательно тряхнула головой, так что рыжие волосы взметнулись вокруг ее лица.

Я сказал:

— Я слишком далеко зашел, чтобы идти на попятный, даже если бы хотел. Но я не хочу. Лоринга убили, когда он был у меня в конторе. Как раз перед этим он сказал что-то о шантаже. Вам это ничего не говорит?

Она снова покачала головой.

— Мне очень жаль, Шелл. Фактически, я с ним почти не общалась.

— В самом деле? Ну, тогда скажите, — если вы не против, — почему ваша мать наняла частного сыщика следить за ним?

Нэнси отпила из стакана и медленно сказала:

— Мама хотела развестись с Джоном. По-настоящему, он был просто паразит. Он и женился на маме из-за ее денег. У него совсем не было денег, — ну, может быть, несколько тысяч долларов, которые он выудил у мамы же под разными предлогами.

Только, я думаю, он все это истратил, а она последнее время отказывалась финансировать его так называемые предприятия. Он не хотел по-доброму дать ей развод; говорил, что будет бороться до конца, грозился даже собрать против нее факты и добиться алиментов. — Она сжала губы. — Алиментов — от нее! Можете себе представить? Вот Эллис этим и занимался — поисками оснований для развода. Чтобы он не мог вывернуться. У мамы ведь масса времени и денег, так что она объяснила Эллису, что ей нужно, и предоставила ему действовать. Она бы не сделала ничего нечестного. Она только хотела уличить Джона в чем-нибудь, что он действительно сделал.

Я спросил:

— А вы думаете, Эллис действительно нашел что-то против мистера Лоринга?

— Да нет, наверно. Если бы нашел, он бы сказал об этом матери. Ведь она ему за это платила. А что?

— Нет, ничего, — сказал я. — Это неважно.

Мы заказали еще, и, прихлебывая, я думал. Быть может, мои возлияния начали на меня действовать, — но только все в этом деле стало казаться мне каким-то бредом сумасшедшего. Я мысленно вернулся к моменту, когда Лоринг явился ко мне в контору, и дальше перебрал все, что мне говорили, и что с тех пор случилось.

Я спокойно прихлебывал свой бурбон и рисовал пальцем узоры из пролитой на стойку капли, с чувством благодарности за то, что Нэнси молча сидит рядом со мной. Я усиленно шевелил мозгами, неподвижно восседая на высоком стуле.

И вдруг меня осенило.

Меня именно осенило, и я ударил себя ладонью по лбу. Бармен искоса бросил на меня враждебный взгляд и уставился вниз на свой доставшийся ему от войны протез.

Нэнси сказала:

— В чем дело?

Я сказал:

— Лапушка, ступай-ка домой. У папы кое-какие дела.

— До скорого?

— Ага. До скорого.

Я постучал в комнату 316 в отеле Брэндон на Кауэнга. Адрес я получил у бармена в Сейбр-Клубе за пять долларов, и на этот раз Вельма была дома.

Она широко распахнула дверь и стала передо мной на пороге, в розовом неглиже. Струившийся из комнаты свет окутывал ее прозрачной дымкой. Я глотнул и вошел в комнату, чувствуя, что лицо мое горит, — и не только от выпитого бурбона.

— Хелло, Вельма.

— Хелло. Вы чего?

— Дела-то плохи, бэби. Праздник кончился?

Она произнесла медленно, удивленно:

— Что?

— Кончился, тю-тю! Завершился.

— Вы, должно быть, попали не в ту комнату, мистер.

— В ту. — Я чувствовал, как во мне теснятся все выпитые двойные бурбоны. — К той девочке. Вы — Вельма Вейл. Я — Шелл Скотт, частный соглядатай, ищейка. Я по делу об убийстве Лоринга, и я его раскрыл. И вас я раскрыл, и вашего дружка, и весь ваш грязный шантаж — все.

Она стояла, глядя на меня, и молчала.

— Мне почти жаль тебя, бэби. Но это расплата. — Последнее прозвучало очень славно и драматично, и я повторил: — Это расплата.

— Не знаю, о чем вы болтаете, — сказала она, но в тоне ее послышалась острота, которой раньше не было.

Я вынул из кармана лоскуток материи с тремя нитками и целлулоидную полоску и показал их ей.

— Это ваши, ведь так, Вельма. Я подобрал их в студии Филлсона. Вот так, бэби.

Она посмотрела на эти предметы у меня в руке и снова перевела взгляд на мое лицо. Казалось, она ничуть не испугалась, — ведь должна была испугаться. Я почувствовал, что устал от всей этой неопределенности.

— Шелл, — сказала она, — вы взяли не тот тон. Право же. Ведь вы меня почти не знаете.

Ну, этот номер не пройдет.

— Бросьте, Вельма, — сказал я. — Я уже достаточно хорошо вас узнал.

— Да что вы, Шелл, — мягко возразила она, — вы меня совсем не знаете.

До этой минуты она одной рукой придерживала у шеи свое розовое неглиже. Теперь она отняла руку.

Должно быть, у меня поднялась бровь, или что-то дрогнуло в лице, потому что она звонко и безудержно рассмеялась. Закинула назад голову и рассмеялась, блестя белыми зубами. Затем она пожала плечами, и одежда ее упала к ее ногам, и она вышла из нее, как из воды. В ярком свете, льющемся с потолка, это было впечатляющее зрелище; она стояла, прямая и невозмутимая, опустив руки, и смотрела на меня с улыбкой.

Она была вся на виду, как свежий нарыв на римском носу.

Она выглядела совсем не так, как в смутно-голубом сиянии в Сейбр-Клубе; ее тело могло бы быть мечтой всякого мужчины. Округленное, теплое, таящее в себе множество обещаний. Я не мог оторвать от нее глаз. Сознаюсь. Не мог. Затруби Архангел Гавриил мне прямо в ухо, — я бы и то не услышал.

Думаю, что именно поэтому я и не услышал, как кто-то подошел ко мне сзади. Как засвистела в момент взмаха дубинка. На какой-то миг лицо Вельмы как будто заволокло туманом сентябрьского утра. В следующий миг я увидел падающие вокруг меня звезды — и провалился в глубокую черную яму.

Словом, получил сполна.

Все было смутно. Очень смутно. Глаза мои резал яркий свет, он плясал вокруг, и маленький человечек барабанил у меня на голове, бил по ней огромной сковородкой, — бонг, бонг, бонг! — прямо по черепу. И меня чертовски мутило.

Только ведь не было никакого человечка и никакой сковородки, — и все же голова моя гудела — бонг, бонг! Была только одна Вельма, она сидела в кресле и целилась мне в живот из маленького, зловещего автоматического пистолета.

Я посмотрел на пистолет, потом на Вельму.

— Он может выстрелить.

— Может. — Никакой игривости, одна скука в тоне.

Я лежал на ковре, на спине, и руки мои были подвернуты под меня. Я попробовал вытащить их из-под спины, и не смог. Кто-то крепко обмотал веревкой мои запястья, и когда я попробовал освободить их, я почувствовал, как веревка врезается в кожу. Правда, узел был не очень тугой. Но каков бы он ни был, пистолет был всерьез и целил прямо в меня.

Вельма была уже полностью одета, и рядом с ее креслом стояла пара дорожных сумок.

— Собираетесь куда-то? — спросил я.

Она кивнула.

— И я тоже?

Она снова кивнула.

— Куда?

— Разве это важно?

— Важно.

— Напрасно. Вы проедете с нами только часть пути.

Ее тон мне не понравился. Она вдруг утратила всю свою женственность.

Я лежал на спине и тихонько дергал веревку, потом немного сильнее.

— Лежите смирно, — сказала она. — Совсем смирно. Я ведь не промахнусь.

Конечно нет, на таком-то расстоянии. Это было третье покушение на меня, но я все еще держался. Я все еще был жив. Я напряженно соображал, пытаясь найти в ее позиции какое-нибудь слабое звено, и мне пришла в голову одна идея. Не бог весть какая, но все-таки идея.

— Вельма, — сказал я. — Какого дьявола вы считаете себя женщиной? Вы готовы застрелить парня из-за кучки грязных никелей. Вы не женщина, вы просто ведьма на помеле.

Она оскалилась и плюнула в мою сторону.

— Ну, ты! Заткнись!

Я старался говорить тихо и спокойно, и как можно презрительнее.

— Ты просто вшивая шлюха. Одна из тех грязных, ползучих тварей, которые прячутся от солнца. — С минуту я продолжал в том же духе, смотря ей в лицо. Я говорил вещи, которые никогда бы не смог сказать женщине, а потом плюнул на ковер у ее ног.

Это сработало. Ее лицо побелело, потом залилось краской, она поднялась и пошла ко мне, оскалясь, громко дыша сквозь стиснутые зубы. Пистолет в ее руке все еще целил в меня.

Я подумал, что она сейчас выпустит весь заряд мне в живот, и мышцы мои напряглись и сжались, но тут я увидел, что ее левая рука тянется к моему лицу. Пальцы ее скрючились и длинные красные ногти готовы были вонзиться мне в глаза и разодрать кожу на лице.

Я откатился от угрожающих пальцев и в то же время зацепил правой пяткой ее левую ногу. Подтянув левую ногу, я изо всех сил выбросил ее, метя ей в колено.

Я услышал отвратительный хруст кости, и она закричала, как кошка, попавшая в огонь.

Она грохнулась на пол и выронила пистолет. Но мужество у нее было — в этом я не мог ей отказать. Пока я с трудом поднимался на ноги, она протянула руку — все еще стеная и наполовину плача — и нащупала пистолет. У меня не было выбора. Я шагнул к ней и приложился к ее виску своим ботинком десятого размера. И этого было достаточно.

Мне было немного стыдно за себя, но лучше шишка у нее на черепе, чем дырка в моем. Я отыскал кухню и нож для разделки мяса, и через пять минут освободился от веревок, и связал ими руки Вельмы. Она все еще не пришла в себя, и я не счел нужным беспокоиться и связывать ей ноги.

Ее поездка куда бы то ни было явно сорвалась.

Чувствуя глубокую усталость, я снял трубку и позвонил в отдел расследования убийств. Даже гнусавый писк Керрингена звучал почти приятно. Я объяснил ему, что он найдет в отеле Брэндон, положил трубку и отправился выполнять последний пункт моего задания.

На этот раз я вошел в дверь с маленьким пистолетом-автоматом Вельмы в руке. Дверь в заднюю комнату стояла открытой, и я тихо прошел туда по толстому ворсистому ковру. На маленьком столике в дальнем углу лежал мой кольт 38. Я сказал:

— Вот так сюрприз!

Он резко повернулся, в глазах его отразился страх, десять волосков над его губой задергались, как ползущая гусеница. Он открыл рот, но не издал ни звука:

— Филлсон, — сказал я, — я собираюсь переломить вас надвое. Вашим подручным следовало работать лучше. А вам не следовало поручать женщине стеречь меня. Я перешибу вам хребет.

— Подождите! — Это был жалкий писк.

— Подождать? Черта с два! Вы не ждали, когда Слиппи Рэнсин рассказал вам, как он уложил Лоринга у меня в конторе, и чуть не вогнали меня в панику. Вы не хотели запугать меня. Вы хотели убрать меня на случай, если Лоринг уже сболтнул мне про ваш шантаж. — Я сказал сквозь зубы: — Вы не должны были снова посылать его, Филлсон.

Он был жалок, так он был испуган. Лицо его приняло цвет перестоявшего теста, и он трясся, как полная матрона, прыгающая через веревочку.

— Я не знал, что делал, — лепетал он. — Я был не в своем уме. Отпустите меня. Я заплачу, сколько захотите. Все, что угодно.

Я покачал головой.

— Не пойдет.

— Я дам вам тысячи, — прокаркал он. — Все, что имею.

— Нет. Зачем мне эти деньги. Но я отдам вам пистолет. — Я бросил маленький пистолет к своим ногам и следил за ним. У него вырвался слабый вздох, как будто внутри у него что-то треснуло, и он кинулся за пистолетом.

Я высчитал этот момент с точностью чемпиона «Золотые перчатки» и встретил его на полпути. Я въехал кулаком ему прямо в лицо, в самый центр, как будто старался расколоть его надвое.

Я и старался.

Он подскочил в воздух, приостановился, а потом опустился на пол, медленно и свободно, как резиновый пояс с полного человека.

Я сказал ему в затылок:

— Это за шишку на моем черепе, гнус, — но он меня не слышал. Может быть, я действовал, как подонок, но когда человек старается отдать меня в лапы rigor mortis как делал Филлсон, а потом решает провернуть это сам, я теряю всякую приязнь, которую мог бы к нему испытывать.

Я огляделся и увидел то, что и ожидал: шестнадцатимиллиметровый кинопроектор, полное кинооборудование и несколько блестящих жестяных коробок. Все эти коробки были наполнены проявленной кинопленкой. Одна катушка была уже вставлена в кинопроектор, и я включил его и прокрутил пленку, смотря во все глаза. Да, именно во все глаза. Это были ученики Филлсона, весь его художественный класс, и это меня ничуть не удивило.

Керриген был не очень доволен тем, как я справился с ситуацией, но молча жевал свою черную сигару, слушая мой отчет о событиях этого вечера.

— Филлсон премило все устроил, — сказал я в заключение. — Новый способ извлекать деньги. Он содержал класс и живую модель, но готов побиться об заклад, что ни она, ни ученики не могли отличить палитру от мольберта. Модель была тоже художником, — Вельма Вейл, — артистка по части выколачивания и выжимания, танцовщица в Сейбр-Клубе. И время от времени также бармен с протезом вместо ноги.

Я показал Керригену целлулоидную пленку, которую вытащил из дверной щели: полногрудая девушка, позирующая в костюме Евы и с джи-стринг вокруг шеи, — возможно, это был тот треугольник из материи, который я нашел там же, в студии Филлсона.

— Это не обязательно Вельма, — сказал я, — но вполне возможно, что когда ваша лаборатория сделает увеличенный снимок, мы увидим, что это она. У нее есть некоторые черты, которые трудно спрятать.

Керриген посмотрел пленку на свет и произнес:

— Ммм.

— Это не негатив, — сказал я. — Это пленка, которую можно вставить в проектор, — кинофильм. Вон он целиком, в этих коробках. Включая и Вельму.

— Ну и что?

— А вот что. Филлсон подбирал своих «учеников» очень тщательно. Я все удивлялся, когда один человек сказал мне, что это преуспевающие, состоятельные люди, и все пожилые. Он усаживал их на эти мягкие диваны и в кресла, и Вельма начинала свое представление. Она могла подсаживаться к кому-то на колени, обнимать и целовать кого-то, и все прочее, — чистые, невинные забавы, а? Каждый наслаждается на всю катушку. Только все это время две-три кинокамеры, скрытые за висящими на стенах полотнами с сюрреалистическими квадратами и кругами, или среди цветов в горшках, или в другом удобном месте, снимают все это на пленку.

А когда доходит до показа части фильма или каких-нибудь черно-белых фотографий, отпечатанных с отдельных кадров, это уже не выглядит, как чистые и невинные забавы! Скорее, это похоже на постельные развлечения. Человек, который хочет сохранить чистой свою репутацию, — вроде Лоринга, например, — готов платить любые деньги, лишь бы изъять подобные картинки из обращения. Если бы это не удалось, ему бы пришлось пройти через ад, объясняя, что его отношения с Вельмой чисто платонического свойства, или что он просто ходит в студию, чтобы познать красоту в искусстве.

Из-за своей сигары Керриген спросил:

— И каким боком сюда входит Лоринг?

— Филлсон запустил в него свои грязные когти, но Лоринг был недостаточно покладист и не удовлетворял Филлсона, и знал это. Его единственный шанс был в том, чтобы сорвать планы Филлсона, хотя бы на это ушли все его деньги, — вот с этим он и обратился ко мне. Если бы эти фотографии не попали в руки миссис Лоринг, он мог бы еще надеяться, что она снова станет для него курочкой, несущей золотые яйца. Но если бы они попали ей в руки, — прощай, счастливый домашний очаг.

Он знал, что она хочет с ним порвать, но отказался дать ей развод. Но вот чего он не знал, это что она наняла сыщика, чтобы следить за ним. Так или иначе, он почуял опасность и пригрозил Филлсону, что разоблачит его, если тот не оставит его в покое. Филлсону оставалось либо избавиться от Лоринга, либо рисковать своим предприятием. И вот прибывает Слиппи Рэнсин — и выбывает Лоринг. Ошибка была в том, что его убили у меня в конторе. Пуля, попавшая в Лоринга, как пить дать, подходит к пистолету, которым Рэнсин грозил мне перед тем, как покинул этот мир.

Я встал, подавив стон.

— К черту все это, — сказал я. — В той комнате вы найдете все, что вам нужно. Развлекайтесь. А у меня свидание.

Уходя из студии, я услышал шум кинопроектора. Керриген собрался устроить себе грандиозное представление…

Я посмотрел на часы. Было два-тридцать ночи. Я нашел в кармане никель и подбросил его в воздух. Орел — я звоню Нэнси. Решка — я поступаю благоразумно, пойду домой и лягу спать. Решка! Я позвонил Нэнси.

Она встретила меня в дверях; в полумраке глаза ее казались почти черными, припухшие губы изогнулись в полуулыбке. Я притянул ее к себе и поцеловал. Я целовал ее так, что дух захватило. Когда я отпустил ее, она дышала учащенно, да и я сам поглощал массу кислорода. Ее губы по-прежнему были как будто припухшие, угрюмые и призывающие, но она выглядела как-то иначе. Потом я понял — что-то изменилось в ее глазах.

Легкий вздох вырвался у нее из груди и она искоса взглянула на меня.

— Шелл, — сказала она шепотом. — Господи! В конце концов, я знакома с вами всего пять или шесть часов.

Если подумать, то ведь она права. Я засмеялся.

— Детка, — сказал я, — подожди, пока не будешь знать меня неделю.