Язык птиц. Тайная история Европы

Кот д'Ор и памятники друидов

(…) Несколько дней тому назад граф Эриссо пригласил меня приехать к нему для изучения целого ансамбля наиболее интересных памятников друидов, один из которых, колонна Кюсси, своим необыкновенным изяществом заслуживает особого восхищения, и, разумеется, я не заставил его повторять приглашение.

Ранее я уже имел возможность посетить святилище друидов в Дононе, в Вогезах, а также посмотреть галльскую коллекцию музея в Эпинале, одну из самых богатых и интересных во Франции. Изучение этой коллекции позволило констатировать один важный факт, свет на который пролили позже раскопки так называемых этрусских ваз в Клермон-Ферране и в долине Дордони. Этот факт подтверждается и бурбоннеской коллекцией керамики, а также античной бронзой, которую в небольших количествах находят повсюду и которая демонстрировалась на выставке 1877 года в Трокадеро. Все это вместе взятое позволяет утверждать, что искусство, существовавшее на территории Франции, гораздо древнее, чем предполагали в начале этого столетия археологи, не обнаружившие в нем ничего общего с искусством античности, а также что в святилище Донона в частности, можно проследить историю искусства галлов с момента его зарождения до его слияния с римским искусством, и его периоды совпадают с периодами греческого искусства, не исключая самых древних. Так, например, в музее в Эпинале находится северная часть фонтана, ранее украшавшего маленький городок Эскле, а карниз этого фонтана, выполненный полностью в египетском стиле, идентичен более древним карнизам такого же типа, которые представлены в музее Кампаньи и предшествуют всем греческим ордерам.

Один интересный фрагмент этого карниза представляет собой изображение танцующей богини Коры Ликанской, или сладкоежки Прозерпины, и хотя концепция этого божества определенно принадлежит грекам, ее изображение точно воспроизводит местный вогезский тип, который совсем не похож на греческий. То же самое можно сказать и по поводу одной замечательной вазы, найденной на Кавказе, — на ее рисунках представлен исключительно местный тип, следовательно, изготовлена она также в этом месте, хотя и выполнена в изящном греческом стиле четвертого века.

Поэтому в Галлии седьмого или восьмого века до нашей эры не только жили художники и мастера высочайшего класса, но также существовал и особый галльский стиль, воспроизводящий черты лиц и фигуры местных жителей, которые заметно отличались от людей, изображаемых в эту же эпоху художниками Греции, и которые были явно близки к скандинавскому типу, представленному в произведениях художников Средних веков. Этот тип, с очень тонкой и стройной фигурой, заметно выделяется среди других своей маленькой головой, вздернутым носом, выступающими скулами, мягкими и шелковистыми волосами и бородой. Скандинавы должны были составлять костяк населения Франции, что, между прочим, доказывается скандинавским типом большинства названий в долине Луары. Но или люди этой расы были иконоборцами, как и греки, или же они прибыли в Галлию еще до того, как познакомились с изобразительными искусствами, поскольку, за исключением так называемых мегалитических памятников, я не видел ничего, что можно было бы приписать им не только с уверенностью, но хотя бы даже с некоторой долей вероятности.

Задолго до римского завоевания все области Франции, которые сегодня говорят на двух важнейших диалектах французского языка, лангдойле и провансальском, уже владели, благодаря дошедшей до этих мест фригийской традиции, языком римлян ничуть не хуже их самих, каким бы фантастичным не показалось подобное утверждение. Латынь — всего лишь разновидность умбрского диалекта, единственное галльское наречие, следы которого обнаружились в надписях. Римляне сами были кельтским племенем. Их язык — прямой наследник умбрского, латинский диалект, ставший письменным и тут же превратившийся в политический, гражданский и военный язык всей семьи кельто-латинских народов.

Итак, на латыни разговаривали и писали в Галлии задолго до римского завоевания. «Записки» Цезаря не оставляют никаких сомнений по этому поводу. Осажденный в Герговии Цезарь, находясь в окружении галлов и желая отправить письмо одному из своих лейтенантов, не осмелился писать на латыни, потому что большинство его противников были хоть немного, но грамотными и умели не только говорить, но и писать на языке римлян. Он использовал греческий язык, который хотя и знали в Галлии, но все же не так хорошо, как латынь.

Все эти обстоятельства дают основание для вывода, что галльский язык, так же, как и албанский и многие другие языки того времени, никогда не был письменным и что известен он нам только благодаря именам собственным, которые, с одной стороны, свидетельствуют о родственных связях этого языка с латынью, а с другой — говорят о том, что он имел свои особенности. Для своих гражданских обрядов галлы никогда не пользовались никаким другим языком, кроме латыни, правда, с провинциализмами, и иногда достаточно сильно выраженными. Тем не менее, у них был свой алфавит, который, так же как алфавит этрусков и латинский, восходил к фригийскому и сохранил некоторые его особенности, не встречающиеся в латинском алфавите, такие как, например, использование греческих букв «гамма» и «эта». Одно время ученые, столкнувшись с небольшим количеством надписей, сделанных не на латыни, полагали, что открыли некий особенный язык, который и есть галльский; но этот мнимый галльский язык есть не что иное, как греческий, записанный буквами латинского алфавита, и этого вполне достаточно, чтобы сделать его непонятным для тех, кто не слишком хорошо с ним знаком.

Эти надписи, весьма немногочисленные и притом очень короткие, состоят исключительно из религиозных формул и доказывают, что литургический язык галлов не был ни латынью, ни каким-либо особым диалектом. В этом отношении они находились на той же стадии развития, что и вся большая семья кельто-латинских народов, частью которой и были галлы, так как сам латинский язык становится литургическим только начиная с перевода Библии святым Иеронимом, то есть много лет спустя после триумфа христианства. Пока Рим оставался языческим, его литургическим языком был греческий. Ни на одной римской могиле не было найдено надписей религиозного характера на латинском языке. Использование этого языка в эпитафиях не встречается ранее четвертого века до нашей эры и ограничивается исключительно гражданскими обычаями. Он служит для написания имени и добрых качеств покойного. Иногда эпитафия представляет собой фрагмент стихотворения, но мне не известно, чтобы была обнаружена хотя бы одна молитва или надпись религиозного содержания на латыни. Когда они все же встречаются, то написаны на этрусском, то есть древнейшем греческом языке; когда этрусский исчезает, такого рода надписи заменяются орнаментом, состоящим из греческих символов, а не из латинских.

Первая латинская эмблема, которую я сумел здесь обнаружить, является уже христианской и представляет собой ребенка с птицей и виноградом в руках, что и диктует прочтение эмблемы:

Но не должны ли мы обратить внимание, что эта эмблема совсем не является религиозной? Латынь использовалась при составлении тессер, или особых жетонов, которые служили паролем, позволявшим войти в определенное политическое общество; один из таких жетонов встречается очень часто и на нем можно увидеть овна (ovis), льва (lis) и быка (trio), движущихся друг за другом вокруг кометы. Этот жетон являлся паролем для противников императора Августа и был изготовлен к тому дню, когда император праздновал открытие посвященных Юлию Цезарю спортивных игр в цирке, начало которых ознаменовало появление кометы. OVI–LIS-TRIO читается вместе как «О vil histrio», «гистрион»! Вся композиция может быть сведена к двум стихам:

Эти примеры доказывают, что латинский язык, так же, как и греческий, позволял составлять подобного рода эмблемы, которыми древние пользовались очень часто, и что если они вовсе не были религиозными символами, то причина этому та же, по которой сегодня турки не могут молиться на своем языке, использовать для этих целей им разрешено лишь арабский.

Именно поэтому в латинских эпитафиях иногда обнаруживают финикийское выражение, записанное латинскими буквами, так как язык финикийцев был в свое время литургическим, а латынь была удостоена такой чести только во времена христианства. Все памятники галлов, которые я до настоящего дня видел, позволяют мне сделать вывод, что до христианской эры и несколько столетий после ее начала в Галлии не было другого литургического языка, кроме греческого, и что надписи на всех этих памятниках были составлены на греческом в третьем или четвертом веке нашей эры, когда появляется и вульгарная латынь, называвшаяся «язык Таис», «Tec» (Thes), то есть «язык слуг», на котором разговаривали низшие классы общества галлов. Первый из памятников такого рода попался мне на глаза в музее Эпиналя, и название деревни Бувемон (Bouvemont) читалось на нем как «поднимающиеся быки» (boeufs qui montent).

В том же самом музее есть и другой памятник, не менее любопытный и важный, чем предыдущий, поскольку на нем можно найти пять-шесть галльских слов, возможно, единственных, дошедших до нас. Этот барельеф, изготовленный из красной вогезской глины, ранее украшал одно из кладбищ; на нем изображен бог галлов Огмий, держащий правую руку на груди, а левой опирающийся на посох странника. Он вырезан на плоскости, поддерживаемой двумя дельфинами, а на его голове сидит ворон. С обеих сторон возле его ушей можно увидеть ленточки и надпись, которая прекрасно сохранилась:

Известно, что слово Брон (Bron) или Брун (Brun) служило у галлов одним из имен ворона, и поэтому надпись, приведенная выше, гласит: CIBRONA, ворон на голове; ТЕ ANI, две ленточки; ОМА IME, одежда на плече.

Такое прочтение дает нам язык, очень близкий греческому, однако на нем ничего особенного не сообщается; в то же самое время, если записать этот эпиграф греческими буквами, нельзя будет не увидеть в этой надписи самый распространенный в греческом богослужении символ:

То, чего здесь недостает, восполняется за счет орнамента, добавив который, получим следующий стих:

Акмон, третий из кабиров, ведет свои имя от наковальни, галлы произносили его как Огмий. Он олицетворял силу жизни, или же солнце в день весеннего равноденствия.

Между прочим, эта же формула встречается в чуть измененном виде в считающимся кельтским греческом эпиграфе из музея святого Жермена. Мне неведомо, кто является автором этой классификации; однако я, прожив в Греции 15 лет, считаю этот мнимый кельтский греческим языком четвертого века, а не каким-либо другим языком, который можно прочесть с первого раза.

Впрочем, вот этот эпиграф:

Йе, или Семеле — мать Бахуса, ее имя означает «дождь» (pluie) или «вода» (Геаи), она очаровательная служанка кувшина (abra kad abra), или Сибарис, изображаемая без одежды, потому что и на самом деле вода не имеет формы. Ее представляли как бродяжку, одичавшую и нагую; поэтому можно узнать Йе в скульптурных изображениях бесчисленных обнаженных женщин с кувшином в руке, которые достались нам в наследство от греков и их искусства. Мне непонятно, как во всем этом можно было обнаружить следы языка кельтов; разве только если принять за такие следы итальянские слова Italos и Versiklios. Добавим, что этот эпиграф был обнаружен в Провансе, где греческий язык в то время еще оставался разговорным. Но, если не считать, что он написан греческими буквами, то в этом эпиграфе не больше греческого, чем в эпиграфе из Эпиналя, составленном латинскими буквами, несмотря на четыре или пять галльских каламбуров, которые напоминают детскую считалку sol dat latu portae.

Таким образом, в четвертом веке греческий язык был литургическим языком как в Лотарингии, так и в Провансе, и все надписи на памятниках музея в Эпинале, за исключением быков Бувемона и изображений богини Розмер, составлены на греческом языке. Я принял сначала за галльский язык надписи на менгире Фонтена, между Сен-Дизье и Жуанви:

Но эта надпись сделана на греческом, в котором галлы заменили букву «тета» на букву F, подобно тому, как имя Feodor заменяет собой имя «Σεοδορος», и каждый, кто даже не особенно силен в греческом, будет в состоянии перевести эту надпись: Виромарус поставил этот камень. Этот эпиграф относится к временам Юлия Цезаря, если не к более древним, и в любом случае может служить доказательством того, что многие из мегалитических памятников появились гораздо ближе к нашей эпохе, чем принято считать. Существует также весьма большая вероятность того, что все они принадлежали грекам, подобно тому, который был посвящен обнаженной богине и о котором у нас выше шла речь. Название «Карнак», где и был обнаружен этот любопытный менгир, является, бесспорно, греческим, а кладбище, на котором он был расположен, находилось под покровительством богини Карны, о которой у нас и пойдет речь в этом исследовании.

Богиня Карна, или Кардина, была, как известно, богиней дверных петель, и слово «кардина» (cardina) соответствует французскому слову crapaudine (упор дверной петли); однако слово «карна» имеет иную этимологию: оно тождественно слову «карене», которое обозначает нечто вогнутое, нечто находящееся внутри, утробу. Карна была, таким образом, богиней утробы, Гастером Рабле, и в этом своем качестве она управляла жизнью и смертью, которые в равной мере приходят из утробы. Язык этрусков, латынь и язык галлов восходят к фригийскому языку, в котором был всего один знак и для букв «С» и «G». Карна первоначально носила имя нимфы Гране, позднее это имя стало использоваться для обозначения различных предметов, имеющие одно общее свойство — быть вогнутыми, таких, например, как рог (come), череп (crane), чаша (coupe), днище лодки или корабля (carene), а в широком смысле — глубокая старость (la vieillerre qui se creuse), затем журавль (grue, на греческом Garanos), источник Крене и т. д.

Гране, или Карна, была похищена Янусом, который, чтобы загладить свою вину, поставил ее у ворот жизни и смерти; благодаря этому первый день в году, символизирующий смерть предыдущего года и рождение наступающего, был посвящен исключительно ей. (Она соответствовала тому знаку Зодиака, который мы называем Водолеем, а греки называли Кувшином.) Так как она была богиней утробы, чрева, то в дар ей приносили бобы, сало и овощи.

Греки поклонялись этому божеству и в мужской ипостаси — Аполлону Карнейскому, а праздник Карнейи очень торжественно отмечался во многих греческих городах, и в первую очередь в Спарте. Посвящался ли он богу или богине, но это всегда был праздник утробы, праздник чрева, праздник божества жизни и смерти. Однако у греков эта богиня встречается часто и под именем Котис, или Котито. (Это имя, как и первое, обозначает внутренности любого рода, но в особенности — утробу.) Это последнее божество называли также Venus pandemos, или Венерой простонародья. Ее праздник отмечали в первую ночь наступающего года, развешивая на еловых ветвях сладости и фрукты, как в Рождество наших дней. Наш праздничный новогодний ужин — лишь слабый отзвук оргий в честь этой богини, и нашим далеким предкам было под страхом смерти запрещено открывать то, что происходило в часы этих мистерий.

Ее жрецов называли «baptae» — «крестителями», а их бесчинства были известны на протяжении всего средневековья и именовались «шабашами».

Нимфа Гране была популярна в Галлии так же, как и в остальном греко-кельто-латинском мире, а на парижском алтаре мореплавателей она изображалась в виде журавля или старухи под своим греческим именем Гаранус.

Соответствие надписей на этом алтаре изображенным на нем предметам настолько бросается в глаза, что было отмечено всеми. Читаем: ΓARVOS TRIGARANVS, что соответствует одному быку и трем журавлям. Мог ли язык галлов быть настолько близок греческому? Разумеется, бретонский диалект, существующий и сейчас, более всего, если не считать латынь, походит на греческий; но это сходство можно назвать весьма отдаленным. Таким образом, надписи на алтарях парижских мореплавателей были сделаны на греческом языке, кроме того, они содержат частичный перевод одной греческой композиции, составленной на Языке Птиц, композиции очень ценной и редкой. Тем не менее, я не вполне хорошо проинтерпретировал того, что изображено на этом памятнике, поскольку не смог верно сориентироваться и определить порядок положения персонажей по ходу движения солнца, то есть справа налево, если стоишь, повернувшись правым плечом ближе к центру. В результате я совершил ошибку в отношении символики Езуса, которого принял за бога юго-запада, тогда как он, напротив, соответствует северо-востоку.

Вот точное расположение четырех богов алтаря парижских мореплавателей, которые должны быть сориентированы по его углам:

То особое значение, которое на этом памятнике придается божеству северо-запада, прямо указывает, что сам он был частью убранства кладбища, поскольку на нем представлена вся символика солнечной драмы в целом, которая обычно и размещалась в местах погребения усопших, как образец символа веры и свидетельство бессмертия души. Вот как можно истолковать это расположение богов на алтаре:

Северо-восток. Езус срезает ветку омелы своим топором. Омела (ιξος) олицетворяет счастье, или радость восхода солнца.[5]

Юго-Восток. Ловис держит павлина за хвост, это значит, что он находится на вершине счастья и удачи.

Юго-запад. Вулкан держит в левой руке клещи, символизирующие плохой жребий и несчастья. Это же самое значение имеют и кузнечные мехи (kystos), которые он держит в правой руке, поскольку выдуваемый из них воздух напоминает о последнем дыхании и о смерти.

Северо-запад. Богиня Гаранус, которая, как я уже говорил, является олицетворением брюшной полости, или утробой самой природы, проглатывает бога Вулкана, изображенного здесь в виде гнилого яблока (karphos), и после того, как он был измельчен и переварен без остатка в ее желудке, он воскресает и вырастает заново в виде червя (ix), скрывающегося в маленьком зернышке. Таким образом, он проходит через чрево Гаранус, одновременно и вечной девственницы, и вечной матери. Этот червь, проникший в ее чрево вместе с зернышком яблока, где он скрывался, вырастает затем до такой степени, что заполняет собой мироздание, и это к его хвосту прикасается Ловис в зените. Но коварный Вулкан похищает хвост, и, лишенный этого украшения, Езус постепенно уменьшается до первоначальных размеров червя, которому суждено быть вновь проглоченным ненасытной Гаранус. Именно эта тема послужила основой для сюжета очень древней поэмы о Персефале, или дырявом яблоке (perce-pomme), изложение которой можно найти в норвежских сагах.

Ловис, божество юга, или хвоста, представляет собой бога галлов и греков, чаще всего олицетворяемого некой гладкой (leios) или чешуйчатой (lopis) поверхностью. Лайос греков, как и многие другие греческие боги, вошел в христианский календарь под галльским именем святого Леже. Непонятно почему, но в музее Святого Жермена его имя пишется как IOVIS, что является уже чистым варваризмом, поскольку в этом случае мы получаем имя JVPITER. То же самое следует сказать и в отношении имени ΓARVOS, которое означает «голова быка» и которое превращают в ΓARVOS без всякого на то основания. Буква «Γ» очень часто встречается в эпиграфах галлов, и, насколько мы можем судить, она соответствовала одному особому звуку галльских диалектов, звуку «tch», который сохранился в лотарингском и диалектах юга Франции. «ΓARVOS» поэтому должно было произноситься как «tcharvos».[6] Такого рода наблюдения мы смогли собрать, посещая один за одним галльские и римские музеи Парижа и Эпиналя. Эти наблюдения позволили мне сделать вывод, что греческое искусство дошло и до Галлии и что по крайней мере галльская знать придерживалась греческой литургии. Но было ли это меньшинство, чужеродное по своему происхождению или лучшая часть самой нации? Сначала я придерживался первого мнения, однако затем стал склоняться к тому, чтобы принять второе, потому что здесь мы сталкиваемся с традицией друидов, которые ничего не писали и ограничивались устной передачей знаний. Друиды для общения между адептами пользовались исключительно греческим языком, что полностью подтверждается названиями шести степеней, образующих орден друидов.

В действительности друиды, подобно современному духовенству, были орденом, а не кастой, как брамины, левиты, или белениды и полиньяки у галлов. Это был орден конных воинов, обладавший в то же время ярко выраженным религиозным характером, но состоявший исключительно из потомков беленидов.

Следовательно, у галлов существовал особый демократический институт, перешедший и в современную Францию, — могущественная корпорация друидов, которая была в равной степени открыта для детей любой расы и касты, лишь бы только они прошли длительные испытания и строго подчинялись принятым правилам дисциплины. Поэтому друиды сохранили влияние и в условиях христианства, которое не смогло с ними покончить, и все масонские организации Средних веков были связаны с этим обществом. Но среди их прямых наследников на первое место следует поставить тайную организацию, которая всегда играла важную роль в истории Франции и Италии еще в начале этого столетия под именем карбонариев. Считается, что карбонарии пришли в Италию вместе с войсками Франциска I, а в прошлом столетии во Франции они носили имя «фендоров» (дровосеков). В Англии они образовали огромную корпорацию, которая называлась «форстеры», что является французским переводом слова «друиды», то есть «лесники» — forestiers. Они продержались все средневековье в лесах Морвана и Русильона, обращаясь друг к другу «брат Дюшене», что является еще одним переводом слова «друид». Между прочим, они сохранили и наименования двух больших подразделений ордена друидов — «бардаши» (bardaches) и «сароны» (sarons).

Первые, в свою очередь, подразделялись на следующие ступени:

1. Барды, что на греческом значит «увалень», и «профан»; они выполняли функции певчих. Барды слагали свои песни на простонародном диалекте; однако поскольку они их не записывали, то до нас ничего из этих песен не дошло.

2. Обаги, на фригийском «вкусный хлеб» (bon pain), откуда идет тевтонское «bake», «beek» (варить в печи); на греческом «обаг» — это «зевака» (bon badauol); им поручали заботиться о жертвоприношениях.

3. «Фаты», или «ваты», которых мы превратили в фей (fees); они занимались ремеслом предсказателей и колдунов.

Эти три ступени соответствовали жонглерам из средневековой корпорации менестрелей, и им друиды поручали грязную работу, например, казнь преступников или пленников, которая проходила в день летнего солнцестояния.

Эти подчиненные не посвящались в тайну ордена, открывавшуюся только после двадцатилетнего ученичества на самых высоких ступенях, которыми были:

1. «Семнотеи», на греческом— «те, кто видят, чему следует поклоняться».

2. «Сарониды», на греческом — «пустой дуб», или «те, кто видят, от чего следует очиститься».

3. «Самотеи», на греческом — «те, кто видят сверху».

Нам недостает сведений относительно атрибутов, приписываемых каждой из этих ступеней, однако у нас достаточно сведений о доктрине друидов, чьим учеником, как считается, был и сам Пифагор. В начале нашей эры это учение уже не было больше тайным, и оно во всей полноте излагается в шестой книге Вергилия. Известно, что именно Анхиз открывает Энею тайны иного мира и излагает ему учение о бессмертии индивидуального интеллекта. Это и есть учение о чистилище:

Такой была философская система, принятая как друидами, так и всеми современными тайными обществами, считающимися их наследниками, в частности, врегиллями, или гульярдами, которые использовали эту книгу Вергилия как Евангелие, и даже использовали ее для самого вульгарного колдовства. Известно, что именно Вергилий избирает своим проводником Данте, который сам был корифеем одного из таких обществ, одновременно и ученого, и поэтического, и политического.

Все эти общества разделяли идущую непосредственно от друидов веру в то, что души умерших пребывают в Англии, и они преодолевают море в ночь демонов, или на Рождество, чтобы вернуться в этот мир через рот тех людей, которые собираются на праздничный ужин, а затем вселиться в новорожденных детей.

Это точно соответствует учению о богине Карне, или богине утробы, которая управляет вселенским круговоротом жизни и смерти.

Главное святилище друидов располагалось на территории, где проживал народ, носивший имя этой богини — «карнуты», то есть жители земель Шартра, со столицей Дюрокас (Дро). Одной из их самых главных функций была сакральная геометрия, искусство составлять схему любого нового места расселения и давать ему название.

Эти новые поселения располагались внутри округов, или кантонов, которые почти всегда обозначались по названию источника или холма; с четырех сторон такого округа обычно располагались крепости, таким образом, чтобы вся область могла быть в безопасности. Библия предоставляет нам самое подробное описание поселений двенадцати племен, так что его можно принять за образец и для всех других.

Четыре важнейших пункта поселения карнутов заслуживают специального к ним обращения в силу того, что они символически отражают доктрину друидов и воспроизводят основные ступени их посвящения.

Это:

Мэнтено, на греческом — источник знания, который соответствует ступени барда.

Аутрикум, в наши дни — Шартр, на греческом — образ сожженной кошки (Αι-Σηρ-ειχων). Это слово содержит намек на кошек, которые сжигались внутри больших манекенов, изготовленных из ивовых прутьев и олицетворявших собой бога Тевтата. Это было регламентированное жертвоприношение, и к сжигаемым кошкам добавляли, если была необходимость, военных пленников и осужденных на смерть. Эти казни были в компетенции обагов, или второй ступени посвящения.

Новый замок в Томери. Томоурус — так на греческом называют предсказателя или колдуна. Это была третья ступень в ордене друидов, и получить посвящение в нее можно было только на склоне лет. Посвященные становились «фатами» или «фадами», откуда и происходит слово «фея».

Дюрокасс, в наши дни Дро. Это слово означает, на греческом, «служителя деревьев», «садовника», или «смерть»[7]. Действительно, посвящение завершалось смертью, и это происходило не только в момент естественной смерти, то есть в самом преклонном возрасте, но и тогда, когда посвященному открывались тайны саронидов, которые сами были бессмертными существами.

Все эти представления необходимо было хотя бы коротко изложить, прежде чем мы сможем непосредственно обратиться к изучению греко-галльских памятников Кот д'Ора.

Кот д'Ор — это естественное плато, образовавшееся в юрский период, его высота не превышает 600 метров над уровнем моря. Оно тянется с юго-запада на северо-восток, и именно с этим обстоятельством связано его название — Кот д'Ор (Золотая, то есть солнечная, сторона). Маловероятно, что это имя произошло от богатых виноградников, которые заполняют собой склоны плоскогорья на юго-востоке; названию Кот д'Ор, или Хризолофос, предшествовали несколько других наименований. С самого начала это плато было избрано как самое удачное в стратегическом смысле место для защиты со стороны северо-запада посредством большого прямоугольника, образованного с севера Дибио (Дижон), с востока Долем, с юга Кабаллиниумом (Шалон) и с запада Бибракте (Ото).

Эдуи, так же, как и арверны, претендовали на то, чтобы вести свою родословную от фригийцев, что предполагало их родственные связи с римлянами. Цезарь, судя по всему, признавал это родство, так как после пленения Алезия и те и другие были освобождены, в то время как другие галльские пленники были проданы на аукционе. На самом деле названия всех четырех городов, которые я привел выше, были исключительно греческими. Название Дибио (Dibio) указывает на точку соединения двух жизненных сил. то есть на зимнее солнцестояние. Доль (Dole) означает хитрость, и, для большей ясности, этот город называли также Дидатиум, что можно понять как удвоенную хитрость (διδατος). Кабаллиниум (Caballinum) — это древнее греческое наименование фонтана Гиппокрена, или источника лошади, и, наконец, название Бибракте указывает на того, кто идет к пропасти (Βιβα ραχτε). Если наименования этих четырех главных городов являются греческими, то для обозначения своих округов и кантонов друиды использовали названия, взятые из находившегося в то время в употреблении вульгарного, то есть галло-латинского, языка, поскольку названия большей части населенных пунктов равнины, которая простирается у подножья Кот д'Ора, галльские. Следует сделать вывод, что друиды владели всем плато в целом, которое было покрыто лесами, в которых этот орден, о чем говорит само его имя, всегда сохранял монополию.

Известно, что их коллегия находилась на самом деле в месте, которое сейчас называется Мавилли (Mavilly), и это название можно прочитать как «нож» (Μαυλις), то есть «нож садовника». Это слово означает также придворного и соответствует лету. В алтаре музея Клюни есть изображение богини Мавлис, вооруженной ножом; известно также, что праздники в ее честь в день летнего солнцестояния сопровождались кровавой резней, массовыми убийствами, что опять возвращает нас к атрибутам обагов. Таким образом, коллегия, которая управляла этими жертвоприношениями, решила оставить за этим местом наименование Мавилли. Окончания на букву Y заменяли во всех местных названиях этой части Франции греческое окончание αχη, что значит «точка», или «пункт».

Другими угловыми точками этого поселения друидов были Монсо на юго-западе, утративший свое древнее имя; Лузиньи, фонтан расплаты, или смерти (λυδις), на северо-западе; и Бесси (Bessay), то есть «лесистое место» (point de Bais), или дитя Бахуса, на северо-востоке. Это самая высокая точка Кот д'Ора, которая достигает 594 метров, и через нее проходил так называемый римский путь, но еще до римского завоевания Галлии он облагался пошлиной, доходы с которой до времен Цезаря поступали в казну друидов Мавилли.

К югу от этого кантона друидов находится другой, очерченный селениями Мелвази с северо-востока, Сен-Ромен с юго-востока, Сантоссе с юго-запада, и Кюсси с северо-запада. Пространство между этими четырьмя селениями никогда не было обитаемым, а стороны этого пустого прямоугольника изначально служили средством для самых строгих и точных измерений, поскольку большие его стороны, с юга и с севера, составляют ровно 6 километров в длину, а малые, с востока и с запада, — ровно 3 километра. Его ориентация и пропорции совпадают с ориентацией и пропорциями храма в Иерусалиме (2 на 4); как будто человек лежит на спине, головой к востоку, ногами к западу, скрестив руки на груди. Место, размеренное с такой точностью, в соответствии со всеми священными канонами и, тем не менее, остававшееся пустынным, могло быть только местом паломничества, совершаемого в определенные времена года, строго следуя за движением солнца, подобно тому, как это практиковалось еще в начале этого столетия.

Вся северо-западная сторона, длиной в 3 километра, была еще задолго до римского завоевания занята кладбищем, которое считалось священным и до которого добраться, чтобы сделать захоронение, было очень непросто, так как на этой стороне Золотого Берега с самого юрского периода, вероятно, не выросло ни одного дерева; здесь никто никогда не жил, и даже в наши дни это место похоже на пустыню. Все селения, только что мной перечисленные, за исключением Сен-Ромен, состоят всего лишь из нескольких домов, да и их обитатели стремятся отсюда куда-нибудь уехать, недовольные суровым климатом и невысоким доходом, который можно извлечь из такой бедной земли. Даже там, где виноград растет круглый год, он приносит такие кислые плоды, какие редко где еще встречаются. Некогда командор Мальты устроил на таможенный пост на римском пути; однако и пост, и сам командор остались в прошлом, и теперь в этой деревне живут только шестидесятилетние старики, дожидающиеся своего часа, чтобы передать молодым великую тайну друидов. Хотя вряд ли найдутся молодые люди, у которых появится желание прийти им на смену, и вскоре плато вновь станет пустынным, как во времена обагов и саронидов. К сожалению, этот пример не единственный; здесь везде можно увидеть печальные результаты централизации, которая неизбежно приводит к упадку всего лучшего, что есть в провинции. Разумеется, нечего и думать о восстановлении Мальтийского ордена; но не менее важно отыскать и изучить средства, которые позволили бы примирить крестьянина с землей, привязать его к ней как при помощи договора, так и выгоды, иначе национальное благополучие лишится в конце концов своего фундамента, и не продержится долго.

Как видно из всего вышесказанного, если бы даже Кот д'Ор оказался одним из самых богатых регионов во всей Франции, он и в этом случае не стал бы приятным местом, так как климат здесь весьма суровый, а пейзаж однообразный. На просторных песчаных равнинах не встретишь ни одного дерева, за исключением ясеня, который вырастает на этих землях благодаря какому-то чуду; вместе с тем это плато со всех сторон возвышается над веселыми и богатыми растительностью долинами, а с юга открывается горная расселина, известная как впадина Менево и описанная Александром Дюма-старшим, одно из самых живописных и оригинальных мест центральной Франции, особенно тогда, когда растаявшие снега насыщают водопад высотой около сорока метров. Однако даже тогда, когда этого шумного зрелища, высоко ценимого англичанами и лавочниками, еще нет, остается еще один замечательный источник, название которого совпадает с названием долины (vallee de Minos — Menevault), а также глубокая расщелина, увитая диким виноградом, отважно поднимающимся по твердой породе более чем до 50 метров в высоту, по отвесным скалам, отполированным ледником, который здесь оставил знакомые геологам борозды. Друиды, которые могли оценить по достоинству живописный вид, имели достаточно ума, что не испортить никакими специальными постройками этот чудесный каприз природы; впрочем, к счастью для истинных ценителей прекрасного, он находится вдалеке от всех дорог и доступ к нему весьма затруднен. Напротив, на плато, бьет источник, именуемый «Серебряный ключ» (la source d'argent); ранее, как и все источники в этих краях, он был украшен греко-друидическим барельефом, изображавшим сидящего и улыбающегося старика, его волосы перевязаны веревкой, в руках — мешочек для игры в кости; αργει ιερος (бездельничающий священник) — греческий каламбур, который дает имя этому месту (αργρος). Его галльское название звучало как «аргентан». Слова oing, oigne, igne обозначали на гальском «источник».[8] Это одно из самых редких слов нашего древнего языка, унаследованное латинянами. Веревка в волосах этого забавного персонажа, kalos ker, как и то, что мешочек для костей он держит в правой руке, говорит о том, что фортуна улыбнулась ему. Если бы он был в левой руке, то это означало бы неудачу. Возможно, эта веревка на голове, kalos ker, имеет некоторое отношение к поверью о веревке в доме повешенного.

Недалеко от этого источника, на восточном склоне Кот д'Ора находится деревня Орш, которая является северо-западной точкой очень интересного кантона друидов, образованного Орш с северо-запада, Ози с северо-востока, Блани с юго-востока, и Рошепо с юго-запада. Так же, как и все вокруг, это место изобилует древними памятниками греков и друидов; на юге находится Шаньи, святилище, ранее бывшее настолько же знаменитым, насколько и живописным, святилище, состоящее из двух дольменов в форме буквы V, основание которой обращено к юго-востоку, что говорит о том, что оно было посвящено богу счастья и удачи, или Тевтату. В деревне Орш есть фонтан, который прежде был украшен тремя барельефами, расположенными точно так же, как и барельефы на алтаре парижских мореплавателей, то есть вокруг квадратного столба, юго-западная сторона которого была оставлена гладкой, что служило своеобразным олицетворением бога Лайоса. Этот маленький памятник был разрушен; однако барельефы еще украшают коллекции некоторых провинциальных музеев (…). На одном из них греческое название Орш записано очень странным образом; на нем изображен огромный человек, олицетворяющий Ози, поскольку это название имеет значение «места увеличения». Было бы хорошо, если бы какое-нибудь общество взялось бы за реставрацию всех этих остатков древнего культа фонтанов. Это обойдется не дороже, чем их транспортировка в музеи, которые никто не посещает и где они теряют всю свою ценность, поскольку будут находиться далеко от своего первоначального места. В то же время, если бы кто-нибудь восстановил эти памятники, то они обязательно привлекли бы внимание иностранцев и вдохнули бы жизнь в эти очаровательные уголки Франции, ныне совсем заброшенные.

К счастью, христиане спасли немалое количество таких фонтанов, введя божества друидов в бесчисленный пантеон своих святых. Одна из наиболее древних трансформаций произошла с Алеа, или богом случая, которого добрые люди Шани сделали святым Элоем. После всего этого мог ли бог счастья и удачи не стать золотых дел мастером?

Большой прямоугольник друидов, который сегодня чаще, чем все высокогорье в целом, называют Кот д'Ор, занимает самую южную часть этого плато и возвышается над богатыми виноградниками Мерсо и Помара. В самом центре его южной стороны находится знаменитый Овеньи, принадлежавший еще в прошлом веке ордену цистерцианцев, бывшему в значительной мере наследником лесного братства друидов. В прошлом в этом месте наказывали провинившихся монахов. Это был один из монастырей, укрепленных так, как это было принято в Средние века. расположение церкви, ориентированной с востока на запад, угадывается еще среди пруда, находящегося ныне на ее месте. Рядом возвышается голубятня с высоко поднятым флюгером, указывающим на то, что здесь располагался сеньорат, под управлением которого находилось все пространство древнего прямоугольника друидов, то есть 1000 гектаров лесов и пахотных земель. Его стены, сохранившиеся и сейчас, представляют собой безыскусное сооружение, самые древние фрагменты которого можно отнести к двенадцатому веку. Они примечательны только количеством башен, которые обеспечивали защиту жителей в те времена, когда нельзя было ни от кого ожидать помощи, поскольку ближайший населенный пункт располагался по меньшей мере в 3 километрах отсюда. Сохранилось также несколько монашеских обителей, кажется, пятнадцатого века, но с точки зрения архитектуры они настолько грубы, что даже не стоит на них останавливаться. Окружающий пейзаж весьма меланхоличен, несмотря на редкой красоты лес из дубов и великолепных ясеней; хотя монастырь и располагается на высоте 570 метров, так как находится в самом центре плато, отсюда открывается лишь вид на унылые равнины. Можно подумать, что перед тобой один из тех шотландских пейзажей, которые описаны Вальтером Скоттом.

(…) Как бы это не было маловероятно на первый взгляд, но Овеньи — греческое название, и построен он на месте храма Юпитера Опимуса, упоминаемого на алтаре парижских мореплавателей, посвященного Тиберию, то есть бога богатства, имя которого на языке галлов звучало как Ловис (вершина). Из-за этого храма Кот д'Ор раньше назывался Хризолопос. Он разделял на две равные половины поток пилигримов, отправлявшихся от фонтана Цезаря на север.[9] Следовательно, в этом месте мы должны обнаружить то, что можно было бы назвать харчевней. Здесь обнаружены остатки монастыря, планировка которого оказалась очень странной, поскольку представляла собой равносторонний треугольник, в то время как сам храм был круглым. Стены монастыря обнесены земляным валом, на котором растут вековые вязы. В их тени расположен фонтан с бассейном в форме полукруга, прямая стенка которого была позднее выложена вновь; верхняя часть барельефа с изображением бога Ловиса находится в обители и принадлежит к тому времени истории галлов, которое предшествовало эпохе романского искусства.

Лес по соседству, Салеж, сохранил греческое имя этого круглого храма, форма которого напоминала сито, alex, символ полноты, избытка.

Планировка Ксенодокейона, или богадельни, была треугольной (triope), и вершина этого треугольника указывала на тропик (trope) солнца, то есть на такое его положение, когда оно проходило самую высокую точку меридиана и начинало склоняться к западу. Название Овеньи (на греческом языке αυνη, αχη) означало время засухи, зноя; его можно сблизить с древним названием Шартра, Av-ther-eikon (сожженная кошка). У галлов был бог, сын Хиона, по имени Автоликос (Avtolicos, сожженный волк). Действительно, в день летнего солнцестояния сжигали диких животных (thera), и хотя это слово означало чаще всего кошку, в компании с ней оказывались самые разные животные, которых признавали вредными. Это мог быть как волк, так и любой другой хищник, а также пленник или преступник.

Граф Эриссо тщетно пытался отыскать следы стоянки друидов, которая должна была находиться напротив Овеньи и где паломники останавливались для отдыха перед тем, как в полночь отправиться в путь длиной в 18 километров, после которого им нужен был ужин и ночлег. Он не обнаружил никаких следов, однако это является для него причиной для более тщательных поисков, поскольку известно, что именно невосстановленные стоянки дают археологам самый обильный урожай находок.

Вероятно, что Овеньи находился рядом с местом жертвоприношений, и, следовательно, казней, так как следующее поселение носит странное имя Сантоссе (на греческом Σανξωυδδει, то есть «злодей, сброшенный на камни»). Действительно, там есть крутой склон, расположенный так же, как скала Тарпиенна рядом с Капитолием в Риме, и, скорее всего, отсюда и сбрасывали преступников; более того, праздник покровителя этой местности, отмечаемый в конце лета, сохранился и в наши дни как праздник святого Этьена, забросанного камнями. Однако обычай забрасывать камнями у евреев был вовсе не таким, как его обычно представляют. Уголовное законодательство Талмуда дает описание этого обычая, из которого следует, что обвиняемого не забрасывали камнями, а сбрасывали с вершины скалы или с городских ворот. Камнями его забрасывали только из милосердия, для того, чтобы прекратить мучения преступника, если он не умер после падения. Граф Эриссо, с образцовой для любого исследователя проницательностью и расторопностью, посетил Сантоссе и обнаружил там два фонтана друидов, обращенные к обеим сторонам долины.

После Сантоссе располагается Корабёф, в центре западной стороны квадрата, а его греческое название Корра (Зои (голова быка) сохранилось и в современном французском языке. Это место в наши дни занято замком, принадлежащим маркизу Иври, потомку сеньоров этого края. У нас не было времени его посетить.

В северо-западном углу квадрата расположено селение, которое сейчас называют Кюсси, а прежде его имя было Куссациум, что на греческом значит «место Куссоса», или «Куссос исцелившийся». На самом деле, выше я уже говорил о Куссосе, или дольмене, олицетворявшем собой древнюю идею о смерти, исцеляющей от всех несчастий. В этом месте нет названия более распространенного, чем это. Оно три раза встречается в пределах Кот д'Ора, и все три раза на его западном склоне. Возле Бона есть Кюссини, и это не что иное, как вариант того же имени; еще есть Кюси, Шусси, Кюссак, Киссак, и везде, где встречается это название, оно обозначает северо-западную точку кантона друидов.

Кюсси, о котором у нас здесь идет речь, отличается своей знаменитой колонной, однако, независимо от этого великолепного образца изящного искусства галлов и греков, здесь есть еще и старый фонтан друидов, который заслуживает самого серьезного внимания археологов, несмотря на то, что ни разу ни один англичанин не удостоил его своим посещением. Действительно, этот фонтан похож на все остальные в этих краях и состоит из маленького свода, из которого бьет источник, выбрасывая воду в два каменных желоба, предназначенных для того, чтобы утолить жажду животных. Но если рассмотреть его с большим вниманием, то окажется, что желоба эти, при всей их простоте, обладают весьма изящной формой, которая свидетельствует об искусстве классической эпохи, а в глубине свода, в отличие от обычных фонтанов этой местности имеющего форму раковины, есть маленькая ниша, приблизительно 30 сантиметров высоты. Теперь эта ниша пуста, однако ранее в ней находилась статуэтка мадонны, обломки которой я обнаружил среди хлама на одном из окон деревенской церкви. Насколько я помню, она была сделана из известняка и могла быть датирована пятнадцатым веком. Однако она сменила собой другую статуэтку, более древнюю, изготовленную из черешневого дерева в честь богини Марки или Марики, имя которой означало «валик прачки». Древнее название острова Родос было Марсиа, а Марика, которую этруски и галлы называли Маркой, была женой короля Фаунуса и матерью Пикуса и богини Канеис, или Канасе, певицы, которая изображена на колонне Кюсси. Ее называли также Биссия или Бутис, поскольку она жила в водных глубинах, а под именем Баос она была известна как божество самых древних галльских племен — немедов. Ее имя обнаруживается также во многих языках, везде указывая на основание, на исходный принцип существования любой вещи; оно же перешло к названию водяной змеи, или bysse в геральдике, а также к названию северо-западного ветра, или «Бис».

В качестве богини подземных пространств и богини очищения она была покровительницей саркофагов и гробниц; в масонских обществах ее имя сохранилось в названии печати (bysse marque), или же в названии лестниц, ведущих в подземные помещения (basse marche), которые можно видеть во многих церквях, в частности в церкви Сен-Жермен де Пре в виде змеи, или bysse, кусающей себя за хвост. У масонов она была объектом особого почитания среди учеников, которые сохранили доставшееся им от друидов имя бардов (bardaches). Ее же можно узнать в Святой Марте, покровительнице Тараскона, поскольку это слово, буквально означающее очищение желудка, есть точный перевод слова Сиракузы, и напоминает об очистительных функциях богини Марики, или Биссии Марки, великой прачки Ада. Она была чревом земли, вечной матерью и вечной девственницей, тем местом, откуда появляется и куда возвращается любое человеческое существо.

Поэтому следы поклонения этой богине можно найти в любом египетском саркофаге, закрывающем покойника со всех сторон, а также в современном ритуале погребения, наиболее ясную интерпретацию которого можно найти у платоников: «О, гробница! О, божественная мать! О, могущественная сила! О, великая богиня! Приблизься к правдивый Осирис, пусть он войдет в твою грудь; дай ему силы пройти двери нижнего неба, дай ему жизнь, которая была у него прежде, верни ему его дыхание, входящему и выходящему в твое великое царство мертвых.[10] Он видит тебя, он живет в тебе, он входит в тебя; благодаря тебе он не умрет никогда» (Египетский папирус из Лувра).

Эту богиню египтяне называли Нут; она является единственным божеством всего древнего и современного масонства, божеством без формы и без пола, которая рожает без оплодотворения; мать-девственница, к которой египтяне обращались со следующей молитвой: «О, богиня вечной молодости, мать девственности, красота бездны, сын которой (солнце) благоденствует за горой (горизонтом), спасая великое божество от всякого зла».

Продолжение текста содержит указания на ее атрибуты, символизируемые различными животными. Ее неисчерпаемое плодородие выражено при помощи следующего образа: огромная свинья в обители солнца. Ее чистоту символизирует целый ряд изображений: священная овца в жилище Осириса, ведомая желаниями своей утробы, а на месте ее сердца находится рисунок священного грифа, то есть она рожает без оплодотворения, как грифы, которые, по представлению египтян, не имели самцов.

Галлы на своем языке называли это божество кош (coche), то есть поросенком, или самкой кабана (laie), свиньей, а в современные романы она пришла под именем Изольды, дамы де Кюсси, которую заставили съесть сердце своего возлюбленного, рыцаря Сенора (Signaures — Agni mis en pieces — разбитое сердце); она же была святым Ковчегом в храме Соломона, и этот Ковчег сам был не чем иным, как гробницей, находившейся в храме, который сам, в свою очередь, был построен по пропорциям гробницы. Все алтари христианских церквей также представляют собой саркофаги, и все средневековые масонские братства поклонялись гробницам, среди которых самой известной была гробница Соломона; есть, однако, еще гробница Вергилия, гробница Пьера Бруильяра, Пьера Абеляра и т. д. Ориентация Иерусалимского храма, святилище которого было обращено на Запад, говорит о том, что Ковчег был олицетворением Иеговы, и что евреи, которых нередко обвиняли в материализме, обожествляли, как и все остальные народы, смерть, мать вечной жизни.

Такой была догма, которую олицетворяла, во всей ее изначальной наивности, маленькая Бис Марк, статуэтка из черешневого дерева, простоявшая в нише фонтана Кюсси так много веков, что любой умный кюре должен был бы ее восстановить, если бы глупость его прихожан ему не помешала.

В сотне метров к северу от этого маленького безыскусного памятника, отмечавшего собой границу кантона Овеньи, можно увидеть еще один, гораздо более впечатляющий. Это просто кладбище, но кладбище длиной в 2 километра и шириной в 1, ограниченное со всех сторон проселочными дорогами. К северо-востоку от этого огромного квадрата погребений находится унылого вида селение Эшарнан, название которого на старо-французском языке означает кладбище. Это кладбище, вероятно, принадлежало семинарию друидов в Мавили, и поскольку многие обыкновенные люди желали спать вечным сном рядом с этими святыми, то их должны были привозить сюда со всех сторон провинции эдуев, что объясняет одновременно и размеры этого кладбища, и его древность. Раскопки, сделанные в этих местах, обогатили коллекцию музея Святого Жермена несколькими длинными железными мечами галлов, с лезвием с правой стороны. Таким образом, эти мечи были заточены так, чтобы бить снизу вверх, и после такого удара вряд ли кто был в состоянии выжить. Обратим также внимание, что мертвых галлы хоронили в саркофагах, а не сжигали, что указывает на их родство с этрусками и беотийцами, которые также не допускали кремацию. Один увлекавшийся археологией кюре обратил внимание графа Эриссо на другой и гораздо более странный способ погребения, характерный, вероятнее всего, для совсем другого народа, более древнего, чем фригийцы и кельты. Покойника хоронили не в лежачем положении, а сидящим, и, следовательно, без саркофага. Не встречается ли этот же способ погребения у скандинавов, поклонявшихся Тору, или Тарану, и не были ли они предками кельтов? Как бы то ни было, плато Кот д'Ор является настоящим кладом для археологов и его еще ожидают серьезные и методичные исследования, как и находящуюся рядом колонну Кюсси, возле которой должны быть обнаружены самые богатые гробницы.

Кроме археолога Пазюмо, которому принадлежит единственное исследование этого уникального памятника, никто, начиная с XVII столетия, еще не прикасался к нему. Он находится на совсем небольшом расстоянии от древнего римского пути, который шел из Ото в Безансон через Крузиниум, и этот путь, проходивший к северу от Эшарнана и пересекавший деревню Монсо, образует собой северную границу кладбища Кюсси, окруженного, как раньше, так и сейчас, со всех сторон дорогами. Пазюмо сообщает, что к востоку от колонны видны в большом количестве остатки древних толстых стен, которые разрушены так сильно, как только можно себе представить. Но, возможно, он принял за эти стены развалины башен из сухого камня, которые бургундцы строили для наблюдений за своими полями, поскольку ни граф Эриссо, ни я не видели там ничего другого, хотя, конечно же, это еще не доказательство.

Ко времени Пазюмо, то есть к 1767 году, у колонны уже не было ни капители, ни антаблемента. В 1620 году она была разобрана сеньором Кюсси, который, словно в отместку будущим археологам, не пожелал даже установить ее название. В 1700 году Морель де Коше и Экатиньи, жившие неподалеку, приехали сюда и сделали раскопки возле ее основания, с южной стороны. Эти раскопки закончились неудачей; необходимо было копать с северо-востока. Тем не менее на трех или четырех футах глубины они нашли несколько медальонов и маленьких статуэток, похожих на те, о которых писал граф Эриссо. Эти статуэтки были отправлены в Париж одному старьевщику, и неизвестно, что с ними произошло потом.

В 1719 году господин Парисо де Кружи, генеральный адвокат парламента Дижона, по приказу регента посетил Кюсси и произвел здесь значительные раскопки. (…) Самыми важными из всех находок оказались найденные к востоку от колонны кости трех человеческих тел, лежавших головой к ее фундаменту, а также шесть медальонов с изображениями Святого Антония на каждом. Кости были нетронутыми, каждая лежала на своем месте. Они лежали не глубже полутора футов, откуда следует, что колонна уже стояла в момент захоронения, и что она, по меньшей мере, уже была во времена Святого Антония, а следовательно, не могла быть поставлена позже середины десятого века нашей эры.

Это почти все, что может пригодиться из воспоминаний Пазюмо, и его последователи добавили к ним только свои фантазии, которые здесь бесполезно обсуждать, поскольку колонна Кюсси остается совершенно непостижимой для всех тех, кто не знает ни греческого искусства, ни греческого языка. Монфокон воспроизводит очень неточный чертеж этой колонны, сделанный де Мотере, добавив к нему одно наблюдение, насколько ценное, настолько же и истинное; дело в том, что она является частью целой системы галльских памятников восьмиугольной формы. (…)

В 1822 году колонна Кюсси был реконструирована, и, хотя реконструкция была выполнена очень тщательно и даже изящно, она исказила полностью ее первоначальный вид и превратила в вульгарную галло-римскую коринфскую колонну, тогда как прежде она имела форму пальмы. К счастью, ее старая капитель осталась в Овеньи, где она использовалась как бордюр колодца, и, положенная на бок, она хотя и была изуродована, но все же все ее части сохранились.

(…) Самая оригинальная черта памятника заключается в том, что каждая из восьми граней колонны представляет собой неглубокую нишу, расположенную под прямым углом к одной из четырех сторон света. Эта деталь встречается лишь в готической архитектуре двенадцатого века, и в ней, как ни в чем другом, запечатлен дух времени. Она доказывает, что колонна принадлежит к эпохе, предшествовавшей римскому искусству, которое никогда не допускало подобных вольностей. Такая форма колонны может быть условно передана как совмещение букв V и U, что имеет совершенно особое значение: U следует читать как gur (вогнутый), а V — как gon (выпуклый), что в сумме на греческом дает gorgon, слово, выражающее идею dibio (двух жизней) и образующее древнее название города Дижон. Эти две силы встречались друг с другом в день зимнего солнцестояния, а олицетворением этой встречи служила Горгона. Объяснение всему этому можно найти в отрывке из Вергилия, который выше я цитировал и который на самом деле заимствован поэтом из греческой мистики. Там сказано, что, когда души в достаточной мере очищены, они направляются пить воду Леты, или забвения, чтобы затем возвратиться ad convexa, то есть к жизни, что на греческом языке передается словом gon; во время же очищения они живут в concava, что греки называли gur (γυριος, пропасть).

Я оставлю пока без внимания изображения восьми фигур, которые представляют собой восемь олицетворений Горгоны, или розы ветров. (…)

Капитель колонны имеет квадратную форму и украшена по углам пальмами, листья которых развернуты; между пальмами можно видеть три маски, из которых сразу же бросается в глаза юный гелиотроп, обращенный лицом к северо-востоку и олицетворяющий Аполлона с лирой, или Езуса-певца. Его лицо обращено к селению Мелуази (meloisake), к месту Езуса-певца. С юго-восточной стороны можно увидеть бородатую маску Акмея, или Огмия, служившего олицетворением силы. Следующая сторона оставлена гладкой, что является изображением солнца, заходящего над пропастью, название которой — san tosse (сброшенный на камни вор). Юго-западная сторона украшена маской с рогами быка, который оставил свое имя селению Корабёф (Coraboeuf — ΓARVOS).

Но это не единственная особенность капители. Есть также впадина в форме жерла пушки, еще раз напоминающая о богине Кюсси, а в северном углу капители находится желоб, сооруженный так, что когда он заполняется дождевыми водами, то они стекают через эту воронку. Есть все основания предположить, что колонна внутри пустая, так как кирпичи ее кладки связаны с внешней стороны скобами, которые выглядели бы очень несуразно, если бы не были покрыты бронзовыми аппликациями, уже давно украденными.[11] Традиция сообщает, что эта колонна служила маяком, но вряд ли она могла освещать римский путь, который проходил в километре отсюда. Обязанность зажигать ночью светильники принадлежала третьей мойре, парке галлов: Люцинии, богине воскрешения; вторая — Атропос, богине тропика, или зимнего солнцестояния, она изображалась тремя масками (triopes). И, наконец, местная богиня, Кюсси, которая олицетворяла северо-запад, или смерть, источник новой жизни. На самой колонне она изображена с кувшином в руке, из которого она выливает все содержимое; ее же персонифицирует и воронка на вершине колонны, в которую попадала дождевая вода. (…) Идея водного потока естественным образом связана с функциями богини Кюсси, или Сиракузы, которая была богиней очищения желудка, и я буду сильно удивлен, если археологи, копая землю в окрестностях колонны Кюсси, не обнаружат теплый источник, вода в котором имела бы свойства слабительного. Друиды намного раньше римлян научились использовать теплые источники, и паломничество у них совмещало как религиозные, так и гигиенические цели. (…)

Некоторые фантазеры хотели превратить этот памятник в триумфальный трофей, воздвигнутый Цезарем в честь победы над гельветами, которую он одержал неподалеку отсюда. Однако война, предпринятая Цезарем для того, чтобы разрушить храм галлов и завладеть деньгами, которые принесли бы ему власть над Римом, была настолько подлой и бесславной, что ему хватило совести, чтобы не ставить никакого памятника в свою честь. (…)

Следует сразу же сказать, что изучение восьми богинь колонны Кюсси свидетельствует о том, что она не только не могла быть поставлена позже Святого Антония, но что ее даже следует отнести к временам, предшествовавшим появлению в Афинах восьмиугольного храма Ветров, который выполнял функции солнечных часов, сооруженных физиком Андроником, то есть по меньшей мере к первому веку до нашей эры, поскольку этот храм уже упоминается Витрувием, жившим во времена Августа.

Восьмиугольная башня Андроника, которую мне посчастливилось видеть в Афинах, является одним из наиболее хорошо сохранившихся памятников эпохи эллинизма. Хотя он к нашему времени уже утратил то украшение, которое более всего привлекало к нему внимание древних, а именно бронзового тритона с жезлом в лапах, указывавшим в ту сторону, откуда дул ветер. Название же ветра было написано с соответствующей стороны башни. Такое сооружение мы сегодня называем флюгером. Подобное украшение, кажется, отсутствовало на колонне Кюсси, однако не может быть никаких сомнений, что его восемь богинь соответствуют именам восьми ветров, написанных на восьми сторонах башни Андроника. Поэтому здесь также несложно определить то или иное направление ветра.

Ему соответствует на колонне изображение собаки, KVON. Это бог Гион галлов, которые называли зиму gion, от греческого kione (снег). Рядом с собакой стоит богиня Галантис, или Люциния, имя которой совпадает с древним названием Галлии; она нагая, если не считать сапог и кошачьей шкуры на голове.

Такой головной убор называли кинеей, то есть шляпой с мехом, которая служила символом удачи и счастья, в противоположность шлему (KORUS), который носила Бибракте, богиня юга, и который был символом неудачи. Галантис часто называли также ликанос, отсюда — ее имя Ликнё (сладкоежка), которое эквивалентно имени Борея (прожорливый); действительно, она символизирует желание жить и олицетворяет собой душу в Елисейских полях, земном раю. Кинея — это Женевьева из галльских легенд.

Ее имя Галантис означает «молочный цветок», или «белый цветок»; ее руки и ноги скрещены, что указывает на колдовство, которым Люциния занималась, когда препятствовала родам Алкмены и когда вызывала сильный ветер.

В животном мире особую связь с Галантис имели горностай или белая кошка, а в растительном — боярышник. Всю композицию в целом можно перевести таким образом: для Гиона сладкоежка Галантис шьет пальто и шапку из снега. Замечательное пальто из студеного ветра и дождя превратилось для наших современников в греческое kinea Aidous, в меховую шапку Плутона.

(…) На колонне Кайкиас заменен Атисом или Езусом, имя которого имеет то же значение, что и Кайкиас. Совсем рядом с ним, с левой стороны, находится изображение колонны (кион). В руках он держит блюдо, выставив вперед большой палец (антикир). В то же время одной рукой он придерживает орла (грифа), который лапами упирается в блюдо. Хотя я взял на себя обязательство не задерживаться долго на этих композициях, чтобы не утомлять читателя, здесь я позволяю себе сделать исключение в силу особого значения, которым обладает эта фигура. Антикир, или большой палец, был великим богом Галатов, и его имя досталось селу Ангора (Антикира); он олицетворяет собой Новый Год, который начинается с того, что виновник празднества убивает своего брата — старый год, и скрывает следы этого преступления в земле, то есть в груди своей матери Кионе, иными словами, в снегу; он привязан к колонне и охраняется богиней Грифе (грифоном); он обольщает ее нежным голосом, она отвязывает его, и он убегает за горизонт, приняв обличье белого ягненка, который затем превращается в быка (Гаргантюа), символизирующего длинные дни и короткие ночи.(…)

Эта композиция в коллекции керамики музея Кампаньи встречается более чем часто, однако помпезная форма всех этих изделий говорит о том, что они не такие древние.

Мы видим Атиса, который предлагает питье грифону, ступившему одной ногой на блюдо. Это — александрийская эпоха, а значит, мы можем датировать колонну Кюсси самое позднее началом второго века до нашей эры. Обман Атиса или Езуса оставил свой след в названии селения Доль, а его слава певца — в названиях сел Мелуази и Малоса (места певца Езуса). Вся надписи, которые имеют отношение к этому божеству, сводятся к значению слова «мелос», которое можно переводить как «яблоко», «песня», «руно», а также вообще все самое лучшее. Большой палец является богом всего самого лучшего, убийцей бога всего наихудшего.

Это имя на греческом означает «сухой», то есть без грязи; на колонне оно заменено изображением Акмия, которого галлы называли Огмий. Буквальное значение этого слова— «неутомимый»; оно означало также ложе наковальни (akmeios). Огмий изображается здесь как обнаженный Геракл, с набедренной повязкой (uphemkros) и с посохом через плечо (rabdin omos). (…)

На колонне этому направлению ветра соответствует изображение Атиса с павлином (Taos Athis), которого галлы называли Тевтатом (Teutates), то есть выросшим Атисом, или благоденствием. Его одежда олицетворяет природу в момент ее расцвета, откуда его имя — Амфио, которое галлы произносили как Амбио; в кантоне арвернов, где преобладали галльские, а не греческие наименования, его называли несколько скромнее — feuilhat (густолистый).

Правой рукой он держит своего павлина за гребень, что значит, что он достиг вершины счастья и благополучия. Его левая рука лежит на древке копья (ake laios); имя этого божества соответствовало Ахиллу греков и имело значение начала падения. Это бог страны Изобилия, а для простых галлов — багряное солнце. В его честь устанавливали столбы изобилия, и победитель, сумевший дотянуться до кубка и снять его, чтобы тотчас же соскользнуть вниз, являлся его точным олицетворением. Амфио давали также имена Амбионес и Амбиорикс.

Это Ловис галлов, но чаще всего его изображение заменяется пустой гладкой поверхностью (lepisc или lopis). Его называли также alops, лиса, в противоположность собаке, kyon. Имя Липе происходит от leipo (оставлять, покидать). Ловис олицетворяет убывающую удачу, представленную на колонне Кюсси богиней в шлеме, с развернутым вполоборота лицом (anclite), полуобнаженной и несущей на конце посоха сову вместо плода (bi bar-acte). Это галло-греческий герб города Бибракте, в наши дни Ото, где особенно почитали Афину Скирас Бибаракте (Афина, которой выпал жребий прыгнуть в пропасть). Скирос означает осколок твердого камня, или кремневый топор, а также игральные кости, которые сначала были просто осколками камня кубической формы. Афина Скирос была тождественна нимфе Сагарис, или топору, матери и жене Атиса, от имени которого произошло французское hoste, рукоятка топора.

Сторона Атиса, или сторона рукоятки, была доброй стороной, поскольку на другой стороне находилась смерть. Богине Афине Скирос все годы с большой помпезностью отдавали почести в деревне Скирон, бросая в море белые игральные кости на память о разбойнике Скироне, которого сбросил со скал воду Тезей. Этот праздник отмечался в месяц скирофорион, который соответствует нашему июню, или летнему солнцестоянию. Скирона представляли как преступника или иностранца (sace), которого кормили и лелеяли в течении 6 месяцев, чтобы затем связать и засунуть его в мешок, в котором тот должен был унести с собой все грехи жителей села. Имя деревни Сантосе (вор, сброшенный в пропасть) напоминает о двуногом «козле отпущения», которого еще приносили в жертву во времена Петрония.

Вдобавок ко всей этой символике богиня Бибракте носит настоящий фартук франк-масона (mitra-scytine), который в современных традициях остается символом послушания, почему — не вполне понятно; здесь же он указывает на то, что это божество было матерью темноты или смерти. (…)

В Афинах этот ветер был влажным, откуда его имя — notos, да и во Франции он такой же влажный; однако на колонне он представлен пленником, изображение которого дает повод для самых необычных фантазий. В частности, именно из-за этой композиции памятник мог превратиться в свидетельство победы Цезаря над гельветами.

Вся эта фантасмагория рассеивается перед первой обнаруженной греческой фразой, потому что на греческом пленник — это хирон (chiron), и в то же самое время это имя наставника Ахилла и Геркулеса. Последний ранил хирона в бедро отравленной стрелой, и его страдания были столь велики, что он попросил снисхождения у богов смерти и был помещен в созвездии Стрельца. Слово chiron означает «самый худший», в противоположность яблокам Езуса и золотому руну, которые на греческом обозначаются одним и тем же словом (melos), имеющими значение «самый лучший». В рыцарских романах он представлен такими персонажами, как Жирон и Герин Пуйе, или Герин Мескин, изображаемыми всегда в последние годы их жизни; однако для них это не только возраст утраты сил, но и возраст мудрости и опыта. Поэтому Хирон становится наставником всех героев. Он соответствует, таким образом, в инициатической иерархии друидов ступени фада или вата, то есть пророка. На колонне Кюсси у него вместо правой ноги — осколок камня. Осколок по-гречески произносится как skiron и представляет собой осколок кремня, бывшего наконечником той стрелы, которой Геракл пронзил его колено. (…)

Если в Афинах зефир приятен и в октябре, то в Галлии он доставляет гораздо меньше удовольствия, и добрый бог греков заменен на колонне фигурой голого существа, с дубиной в правой руке, с рогами быка на голове. Имя быка — CARVOS — можно перевести как «грязный», и это слово как нельзя лучше характеризует отвратительную осень в нашей прекрасной Франции. (…)

Необходимо отметить, что на башне Андроника этот персонаж, изображенный стариком, держит в руках кувшин, из которого он, как и богиня Кюсси, выливает все содержимое. К счастью, это одно из лучше всего сохранившихся изображений этого памятника, за исключением лица, которое почти полностью стерто временем. Здесь мы видим молодую женщину, похожую на тех андрогинов, которые у греков служили для изображения богов, олицетворяющих две жизненные силы (dibio), связанные вместе в такой степени, что их уже невозможно разъединить. Это напоминает круговое движение в механике, предполагающее существование неподвижной точки. Таким образом, существует лишь едва ощутимое различие между Кюсси и Аполлоном, Мельподосом, ее мужем и ее сыном. У них одна и та же прическа — букли, падающие на щеки (korra mallos), что означает наилучший жребий; оба обнажают свой живот, являющийся в то же самое время их гербом. Богиня Кюсси нагая до бедер; в левой руке она держит опорожненную урну (khuse-laios-kerangos), что значит, что несчастья закончились; ее правая рука придерживает ткань, пока еще скрывающую (aisios ker-uphe) тот факт, что будущий жребий будет счастливым.

Пояс, облегающий ее бедра, не менее странный, чем пояс богини Бибракте. Это пояс из шерсти, и его конец спадает ей на ноги (mitra melpodos), что следует интерпретировать как «мать певца» (mitra melpodon). Этот певец является в одно и то же время и ее сыном и ее супругом, и это и есть певец Езус, имя которого сохранилось в названии селения Мелуази. Все эти знаки, вместе взятые, дают таинственную фразу, которую можно прочесть так же ясно, как и египетские иероглифы: Кюсси — это самый лучший жребий. Она положит конец несчастьям. Она — вестник удачи и счастья, но об этом еще никто не знает. Она — мать певца.

Как видим, это изящный греческий перевод длинной египетской тирады о божестве гробницы, которую я приводил выше. Но та же самая формула не менее ясно читается и в маленькой статуэтке, вырезанной грубым ножом из дерева черешни, в Биссе Марке, которая, став христианкой, так долго обитала в нише деревенского фонтана, и к которой обращали свои молитвы наивные селяне: «Я кланяюсь тебе, милосердная Мария; Господь с тобой и благословен плод чрева твоего. Святая Мария, мать Божья, моли о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь».

Легко увидеть, насколько эта молитва похожа на заклинание египетского саркофага. Нут и Марика были прямыми предками Девы Марии, и статуэтке из черешневого дерева с фонтана Кюсси не пришлось даже менять имя.

Колонна Кюсси должна была быть предшественницей более поздней башни Андроника, тогда как восьмиугольный Монтморильон, описанный Монфоконом, следует датировать четвертым веком нашей эры, то есть тем временем, когда Галлия уже начинала забывать греческий язык и постепенно заменяла его в аллегорических композициях вульгарным просторечием, или собственно галльским языком. Поэтому из двух украшающих двери этого собора статуй, одетой и обнаженной, на руках той, которая в одежде, можно увидеть перчатки (gunts). Это богиня Гандолин, жена Мерлина, и она противостоит Гралон, богине смерти. Вот образец французского той эпохи:

Теперь же позвольте мне распрощаться с читателем, который добровольно рискнул следовать за мной столь неизведанными дорогами, несмотря на то, что они далеко не всегда были прямыми. Позвольте мне также выразить надежду, что это прощание не будет вечным. Я намерен еще найти время для изучения памятников нашей прекрасной Франции.