Язык птиц. Тайная история Европы

Пятая книга «Пантагрюэля»

Часто сравнивали друг с другом Рабле и Аристофана, имея ввиду как вольность в выражениях, так и величие и глубину мысли; однако условия, в которых творили эти два величайших гения, не имеют между собой никакого сходства.

Афины представляли собой демократию живую и прозрачную во всем, как ясный день; женщины, если не считать гетер, выполняли в этом обществе только роль кормилиц; никто из граждан не стоял на общественной лестнице выше или ниже других; отсюда следовало абсолютное отсутствие тайны в частной жизни. Поэтому намеки, которыми переполнены комедии Аристофана, никогда не обращены к кому-либо лично; они имеют отношение только к Элевсинским мистериям, настоящему национальному масонству, в которое не мог быть посвящен тот, кто не был гражданином Афин, и, таким образом, вся соль шуток Аристофана заключалась в описании изумления союзников афинян и рабов, которые присутствовали на этих мистериях, ничего в них не понимая. (…)

Совсем по-другому все складывалось у Рабле. Разумеется, и в его времена существовало такое же национальное масонство, как Элевсинские мистерии, столь же хорошо организованное, объединявшее в ее профессиональные корпорации, именовавшееся а мастерами, мэтрами. Все посвященные свободно общались друг с другом при помощи системы знаков, иероглифов, чей смысл никогда не открывался непосвященным, то есть профанам. Посвященные использовали этот тайный язык не только для того, чтобы переписываться с королями или критиковать их действия, но и для того, чтобы передавать друг другу новости королевского двора; отсюда пошло выражение «королевское искусство», которое означало искусство тайнописи и до сих пор сохранилось в современном масонстве, тогда как греки называли это искусство языком богов. Нельзя подобрать выражение, которое лучше охарактеризовало бы различия между двумя эпохами, чем это: Аристофан занимался тайнами богов, Рабле — тайнами королевской семьи.

Если сочинения кюре из Мюдона имели такой необычайный успех у его современников, то этот успех меньше всего был вызван теми восхитительными страницами, которые сегодня привлекают к себе наше внимание. Причиной этого успеха были те стороны его произведений, которые нам уже совершенно непонятны, но которые были легко доступны посвященному и рассказывали ему о тайнах двора Франциска I. Четыре книги Пантагрюэля, принадлежащие перу Рабле, представляют собой, таким образом, серию политических памфлетов, вот их краткое содержание.

Первый из этих памфлетов, считающийся сегодня второй книгой, был написан по инициативе королевы Наваррской, сестры Франциска I, против королевы Элеоноры Австрийской, сестры Карла Пятого, поручившего ей функции шпиона. Поэтому, когда читаешь одну из глав «Гаргантюа и Пантагрюэля», невозможно не рассмеяться до слез, представив именно ее в облике дамы из высшего парижского общества.

Второй памфлет, также инспирированный королевой Наваррской, посвящен главным образом Телемскому аббатству, олицетворявшему тенденции к лютеранству, выраженные весьма неопределенно, и вполне откровенное эпикурейство Маргариты. Это единственная часть шедевра Рабле, где можно найти какую-то дидактику; однако теория квинтэссенции, которая в те времена представляла собой самую настоящую религию почти для всех аристократов Европы, показана здесь не только свой абстрактной стороной; хотя, вынужденный под страхом виселицы или под страхом костра пользоваться языком иероглифов, писатель, кажется, не испытывает никакого энтузиазма от подобной схоластики. Он, конечно же, предпочел бы писать открытым текстом; однако в таком случае его шедевр вряд ли бы до нас дошел.

Третья книга увидела свет после смерти королевы Наваррской, а четвертая — после смерти Франциска I; эти книги отличаются наибольшей остротой и исторической ценностью, так как в них содержится описание войны андуйев, о которой нельзя отыскать никаких сведений в мемуарах того времени. Война андуйев, или война колбас (andouilles) расшифровывается как война в трауре (en deuil), поскольку две соперницы, Диана Пуатье и Екатерина Медичи, в равной степени отдавали предпочтение черному цвету. Екатерина была сторонницей Кварты, то есть римского католицизма и демократии; Диану поддерживала Квинта, или партия аристократов и кальвинистов, доктрина которых имела название теории квинтэссенции. Если бы тогда эта партия победила, мы сегодня все были бы протестантами и жили бы по английской конституции.

Я уверен, что нет ничего более интересного, чем этот отрезок нашей национальной истории; это один из важнейших узлов всемирной истории и пролог к Варфоломеевской ночи, обеспечившей окончательный триумф демократического режима, представленного парижской буржуазией. Но невозможно следовать за Рабле и следить за его рассказом, не поняв, что же представляли собой Кварта и Квинта, к которым он обращается постоянно, чтобы рассказать о важнейших событиях свой эпохи. Так как Рабле никогда не писал для профанов, то его очень мало заботило, сможем ли мы его понять. Тем не менее, ясно, что после долгих колебаний между Квартой и Квинтой он отдал предпочтение Кварте, то есть римской Церкви, которая в большей степени соответствовала его мужественной природе, чем женственные хитросплетения и интриги Квинты. Известно, что он умер как истинный католик, отказавшись от патронажа кардинала Шатильона, одного из корифеев Квинты, и перейдя под покровительство кардинала Лотарингии, который никогда не покидал партию Кварты.

Что касается несчастного Генриха II, то он всю свою жизнь метался между Квартой и Квинтой, то есть между своей женой и своей любовницей. Сердцем и душой он был с Квинтой; однако партия Кварты была настолько сильна благодаря поддержке всей парижской буржуазии, что он так и не смог развестись со своей женой и был вынужден смириться с присутствием в его семье, помимо Дианы, еще и нелюбимой им Екатерины.

Она была, тем не менее, почти так же красива и образована, как и ее соперница, да к тому же еще и гораздо моложе. Но муж и дети презирали ее, поскольку она происходила из семьи флорентийских кондитеров, и на ее гербе сохранилось то печенье, которое принесло ей удачу и богатство. Стойкая, как и все итальянки, и к тому же из буржуазной семьи, она терпеливо ждала все то время, пока светила звезда Дианы, бывшей одним из самых лучших министров иностранных дел в нашей истории; но после военной катастрофы Сен-Квентина произошло одно из самых загадочных убийств, позволившее Екатерине избавиться от Генриха в тот момент, когда он готовился к отречению, в результате которого доктрины Квинты стали бы господствующими. С этого времени между Квартой и Квинтой, то есть между парижской буржуазией и провинциальной аристократией, началась война, длившаяся 40 лет и закончившаяся только отречением Генриха IV.

Диану изгнали из Лувра; но она оставалась вдовой сенешаля Нормандии, суверенной герцогиней Валентинуа и самой богатой принцессой королевства. Более того, она была гроссмейстером одной огромной и очень древней масонской ложи, имевшей свои филиалы по всей Европе и во всем мусульманском мире, в равной степени отвергавшей как католицизм, так и лютеранство, однако усматривавшей некоторое родство своих учений с доктринами кальвинизма, к которому, в конце концов, Диана и примкнула. После смерти Генриха II Квинта становится тайным ядром политической партии, объединявшей в своих рядах наиболее знатных сеньоров королевства.

По их воле Диана Пуатье составила сама или кому-то поручила составить что-то вроде шутовского евангелия этой партии, которое сначала появилось под названием «Остров Звонкий», а затем было добавлено к четырем книгам Рабле, добавлено только из-за номера этой новой книги, превращавшейся, таким образом, в книгу V, или книгу Квинты.

Политика играла в ней гораздо менее значительную роль, чем в тех книгах, которые принадлежали самому Рабле, поскольку Диане, оказавшейся, как сказали бы сегодня, в рядах оппозиции, не о чем было рассказать читающей публике, кроме убийства Генриха П. Она сделала это, использовав несколько иероглифов в заголовке книги. Поэтому пятая книга может все же рассматриваться как дополнение к историческим хроникам и к рассказам о Пантагрюэле.

Но так как она была принцессой и чрезвычайно богатым человеком, у нее не было необходимости соблюдать такую же осторожность, как простому монаху. Этим вполне можно объяснить ту смелость и небывалую грубость, с которыми она атаковала приспешников Екатерины, то есть Мальтийский орден, или гурманов, Пушистых Котов, или Парламент, и братьев Фредона, или иезуитов. Эти последние еще только появились; Рабле умер до того, как об иезуитах начали говорить. Таким образом, невозможно приписать ему язвительный диалог Панурга с Фредонданом Фредондиллом (в русском переводе — Распев. — Ю.Б.), который является настоящей жемчужиной V книги. Диана ли это? Более, чем вероятно, что да. Современники описывают ее как одну из самых блестящих собеседниц своего времени; она была образована так же, как и все великие женщины XVI столетия, такие, как Мария Стюарт и Елизавета Тюдор, а может быть и лучше; она увлекалась живописью и была ученицей Леонардо да Винчи, а также покровительницей Жана Гужона и Пьера Леско.

Были ли у нее соратники? Это еще более вероятно. Называют обычно Ронсара и Анри Эстьена; но следует предположить, что ей помогали и старший Бероальд де Вервиль, и кардинал Шатильона. Почти никто всерьез не думает, что она писала эту книгу одна.

На самом деле известно, что загадочное стихотворение, которое служит эпиграфом к V книге Пантагрюэля, было подписано NATVRE QVITE.

Современники знали, что скрыто в анаграмме и без труда читали в этой подписи имя Жана Тюрке (NATVRE QVITE — JEAN TURQUET), который якобы был другом Рабле и его душеприказчиком. Но это был фантастический персонаж, и о нем больше никто ничего не знал. Ни сторонники Кварты, ни приспешники Квинты, в равной степени связанные обещанием хранить тайну, за чем бдительно наблюдали из Ватикана, не пожелали рассказать нам о нем больше. Однако было достаточно переместить всего одну букву, чтобы расставить, как говорится все точки над I.

Читаем в этой анаграмме три слова — JANE TVRQ-ET, и получаем если не объяснение загадки, то, по крайней мере, ключ, который позволит ее расшифровать.

У древних латинян солнце называлось Янус (IANVS), а луна — Яна (IANA), на греческом — iaino, «согревать», «излечивать»; на итальянском это слово произносится «Дженнаро» (Gennaro), то есть «Дианус» (Djanus), «Диана» (Djana), и вместо того, чтобы писать jana, итальянцы стали писать это слово так, как оно произносилось, то есть Diane. В то же самое время слово Janus сохранило свою изначальную орфографию. Пример, обратный подобной метаморфозе, можно обнаружить в современном французском. Так слово «день» мы сегодня произносим и как jour, и как diurne, а изначальное его произношение — diurnus. Имя Жан, следовательно, синоним латинского имени Диана.

Нет необходимости объяснять слово Turq, по крайней мере, в настоящий момент.

ЕТ — это haste, hette, hitte. В старо-французском это слово обозначало древко, на которое насаживали либо копье, либо знамя; однако чаще всего это слово обозначало само знамя.

Выражение Jane Turq Et можно расшифровать так: «Диана с турецким знаменем». Известно, что на конце древка турецкого знамени обязательно находился полумесяц с привязанными к нему несколькими бычьими хвостами, или же полумесяц изображался на самом полотнище. Чаще всего это был серебряный полумесяц на красном фоне, который символизировал планету Марс.

На развалинах замка Анэ можно увидеть полумесяц во всех возможных положениях; но большее значение имеет иероглиф, который на языке геральдики называют «люнель»: известно, что он пришел из Испании. Это и есть настоящее имя той религии, в честь которой Диана Пуатье возвела странную часовню в замке Анэ и составила или поручила кому-то составить V книгу Пантагрюэля. Анаграмма из этой книги является не единственным доказательством; мы представим и другое, не менее убедительно, когда обратимся к оракулу божественной бутылки. Эта религия не была творением знаменитого сенешаля, но имела очень глубокие корни, на которые Рабле сделал намек в рассказе Панурга о том, как тот, голый, висел на вертеле у турков (Turque haste, то есть, на древке турецкого знамени); она существовала с давних пор и пережила не одно столетие; так, например, на премьере «Мещанина во дворянстве» Мольера был раскрыт ее пароль — «мараба басашем», что значит на еврейском — радостное изобилие.

В средние века адепты этой религии, в отличие от сторонников Кварты, скрывавших свои тайны в ребусах вульгарного языка, которые весьма трудно разгадать сегодня, полагали, что лучше всего защититься от любопытства профанов можно, используя еврейский язык, и благодаря этому в наши дни их секреты очень легко понять всякому, кто имел хотя бы небольшой опыт расшифровки финикийских текстов. Поэтому большая часть интерпретаций, которые мы далее предложим читателю, не подлежит никакому сомнению. Но V книга интересна также еще в одном, совершенно особом отношении: она прозрачно объясняет связи, которые всегда существовали между сектами лунопоклонников Европы и Африки. Мы сами были свидетелями того, как много эти связи значат, например, в Тунисе; немцы же и англичане тоже использовали их в прошлом и продолжают использовать и по сей день для того, чтобы укрепить позиции своих правительств в Африке. (Диана Пуатье состояла в особых отношениях с пиратами Туниса и обращалась к ним за помощью во время свой экспедиции на Корсику.) Благодаря этим связям арабы смогли избежать многих неприятностей, а Оливер Пэн добрался до Махди. Более того, секты лунопоклонников везде сохранили одно и то же название: в Африке их называют куенами (kouens); во Франции пелеринами, странниками, или братьями угла (cousins du coin); и в Африке, и во Франции они сохранили в качестве эмблемы топор (coin). В Лионе в 1793 году судьи революционного трибунала носили эти эмблемы на шее как украшение. Это был знак самых высоких градусов ордена. (Их и сейчас носит паша, или принц Ливана, как знак 22-го градуса шотландского ритуала.) Роль, которую секты лунопоклонников сыграли во французской Революции настолько же значительна, насколько и неизвестна; но, кажется, их не следует путать с действующим масонством, от которого они отличаются одним важным признаком. Существование масонских организаций всегда было в той или иной степени публичным; они предоставляют правительству списки своих членов, они все знают друг друга, и им не запрещается объявить себя масонами. Странники угла не вели никаких списков, они были вынуждены всегда скрываться и никогда не признавались в том, что они лунопоклонники; им было разрешено отрекаться от их доктрины всякий раз, как только в этом возникнет потребность. К подобного рода обществам следует отнести Ку-Клукс-Клан в Америке, а также карбонариев, о которых рассказывает в своей брошюре о масонстве магистр де Сегюр.

Но сами они не называли себя карбонариями. Слово carbon означало на их языке «то, что написано на знамени» (ecrit sur banniere — criban), и как лунопоклонники, так и солнцепоклонники имели свой criban, или carbon. «Испанский карбон» — это инквизиция. Все эти тайные секты называли себя форестьерами или масонами, в зависимости от того, было ли то или иное общество сельским или городским; они подразделялись так же на эсклопинов (esclopins), или башмачников, риблей (ribles), или сапожников, и гильпеев (guilpaies), или (glypains), скульпторов. Более современное название — дровосеки (fendeurs); в Африке их называли пельпули (на еврейском — африканский дровосек), или корсары (forban — каменщик своей судьбы); слово for-ban представляет собой точный перевод греческого выражения «Tycho poion», то есть художник свой судьбы, который у нас стал масоном, каменщиком. Изначально это слово не обозначало того, складывал стены, то есть того, кого итальянцы называют muratore; это слово — греческое, и происходит от механэ, от которого произошло слово механик. Так первоначально именовали только архитекторов и инженеров.

Если бы мы захотели проследить историю Кварты и Квинты с самого начала, мы были бы вынуждены вернуться к допотопным временам; об этом рассказывается в объемистом труде Сент-Ив д'Альвейдра, который называется «Миссия евреев». Мы ограничимся здесь напоминанием, что, несмотря на разнообразие имен и названий, все религии и философии сводятся к двум доктринам, таким же древним, как и сам человек. Все они начинаются с физики и постепенно добираются до метафизики, проходя ряд ступеней, которые можно расположить следующим образом:

Все эти ступени можно представить двумя символами, которыми мы пользовались всегда: + и — (плюс и минус).

В истории многих народов арийские языки служили особым средством, позволяющим выразить принцип позитивного. На греческом слово «арийский» (aryen) на самом деле является синонимом слову «мужской» (ares, arreb). Поэтому позитивная философия сначала обращалась к греческому языку, затем к французскому, то есть к двум самым точным языкам из всех когда-либо существовавших.

Негативный принцип всегда скрывался в неопределенности и туманности того языка, который мы неточно называем еврейским, но который на самом деле является языком Ханаана. Это слово происходит от QN, или Кенос, что означает «пустой», полый, как тростник (canne); здесь присутствует та же самая идея и тот же самый образ, что и во французском слове coin (угол) и в римской цифре V (quintus). Противоположная идея выражалась на ханаанском языке, так же, как и на греческом и на латыни, словом KR, которое имело значение «выпуклый», а также «таран». Отсюда слово Квиринус, которое римляне применяли к богу Янусу, олицетворявшему мужское и солнечное начало. У них же словом квирис называли посох, заканчивающийся крестом, который остается особым символом наших епископов. Храм Януса имел крестообразную форму, и каждое его крыло имело по три окна, что в целом соответствовало двенадцати солнечным стоянкам. Имя Янус было точным переводом греческого Ясон и ханаанского Ио-Иша: на всех трех языках он был олицетворением целительной силы солнца. Но крест имеет совершенно особое значение у латинян, являясь мужским и солнечным символом; «ставрос» греков и «хец» евреев представляли собой только перекрещенные балки, к которым осужденных привязывали за руки только после того, как забрасывали их камнями.

В Лувре имеется великолепное изображение Ясона, привязанного к ставросу за то, что он украл Золотое Руно, которое можно увидеть в его ногах. Прометей также был привязан к скале на Кавказе за то, что украл небесный огонь; Иисуса в Апокалипсисе также называют вором.

Во все времена и у всех народов религии Кварты и Квинты всегда существовали рядом друг с другом, несмотря на обоюдное желание уничтожить своего противника. У евреев мужскому принципу поклонялись элохисты, а женскому — иеговисты, которые в конце концов изгнали первых вместе с семьей царя Давида. В Риме Квиринус, легенда о котором очень сходна с легендой о Христе, остался богом плебеев, происходивших из Галлии. Сенаторы из Аркадии, отличавшие друг друга по привязанной к туфлям лунеле, поклонялись женскому принципу, олицетворяемому Венерой, матерью Энея. И когда религия плебеев, сыновей Марса, восторжествовала, лунела укрылась в лесах, сохранившись под именем Люнели и Брагансии. Богиня Бересинтия, на греческом «несчастная собака», оставила свое имя бургундцам и Бургундии. Именно она является благородным предком санкюлотов Революции (sans-culottes — голодранцы, буквально— «без штанов»). Символика герба Бургундии основана на игре звуков в ее названии — Brague n'a (на старо-французском — «без штанов») и Bourg n'a («без места», «без города»). На гербе — семь золотых и лазурных полос, с пурпурной каймой. (…) Секта Брагансии была весьма широко распространена в Испании, куда ее, вероятно, привез Бургундский дом, когда его представители заняли престол Португалии. Во Франции бургундцы оказали отчаянное сопротивление Жанне д'Арк, которая носила пурпурный цвет Арманьяков. Это красный цвет планеты Марс, а секта Брагансии поклоняется цвету Луны, то есть белому. Участвуя в своих инициатических ритуалах, поклонники Брагансии снимали мужскую одежду и облачались в женские сорочки, как это можно понять из той главы Пантагрюэля, где Панург предстает перед главным героем с блохой в ухе (III книга, глава VII).

В этой книге Панург олицетворяет Генриха II, собиравшегося развестись с Екатериной Медичи и вступить в брак с Дианой. Лунопоклонники ожидали этого развода 11 лет, так как он открывал дорогу учениям Квинты и протестантизму.

Скрываясь под маской Пантагрюэля, Рабле отвечает: «Но только влюбленные так себя не ведут: не ходят со спущенными штанами, а то и вовсе без оных, не прикрывают голые колени сорочкой, не щеголяют в грубом плаще до пят, да еще какого-то невероятного цвета, — никто из людей порядочных и добродетельных не носит таких плащей. Если же какие-нибудь еретики или сектанты так и одевались, то это считалось ханжеством, фальшью, желанием завладеть умами простонародья. Впрочем, я лично не собираюсь их осуждать за это и выносить им суровый приговор. Каждый поступает, как ему подсказывает здравый смысл, особливо в делах несущественных, неважных, безразличных, ни добрых, ни злых, не исходящих ни из нашего сердца, ни из разумения, каковые представляют собой мастерские всяческого добра и всяческого зла: добра — в том случае, если чувство доброе и если им руководит чистый дух; зла — в том случае, если чувство коварно извратил дух лукавый».

Из этого отрывка, как и из многих других, следует, что Рабле не был лунопоклонником и не поклонялся женскому принципу, представленному здесь бургундцами, или buregone, то есть платьем из шерсти. (Итальянское слово «gonna», как и английское «gown», происходят от галльского слова, которое обозначало женское платье и которое у нас исчезло. Бургон — это еще и одежда колдуна в комедиях. В средние века они почти все были евреями или цыганами и передали свой радикализм санкюлотам вместе со многими другими обычаями. Рабле называет их в своей книге энгастромифами, или вентрилоками.) Бурый цвет шерсти и кожи был цветом Венеры, а также цветом меди, металла, соответствующего этой богине. Она была богиней евреев, а также богиней всех дервишей.

В одной новелле Сервантеса, озаглавленной «Диалог двух собак», содержится весьма любопытная особенность догм и обрядов этой секты колдунов и колдуний, или брюгов (Bruges). Обнаженная колдунья (brugenue) была у них одним из самых распространенных иероглифов. И сейчас на Кипре можно ночью встретить мужчин, одетых в женское платье, то есть в длинную сорочку, и это в стране, где все женщины носят шаровары. Эти шаровары они завязывают на голени, а в волосах носят острый гребень, которым могут разодрать лицо любого не слишком скромного мужчины, оказавшегося к своему несчастью у них на дороге.

Вероятно, что здесь, помимо небольших объединений амазонок, демонстративно предпочитающих ислам христианству, существуют еще и женские масонские общества, которые не принимают мужчин. Сервантес очень точно описывает, как они погружались в странный сон, пробудившись от которого были уверены, что присутствовали на шабаше ведьм. Он отмечает также их поклонение собаке, объясняющее одно из самых темных мест в Пантагрюэле, а именно рассказ о пантагрюэлионе.

Пантагрюэлион был не чем иным, как паролем этой секты. Все знает, что собака воет на луну и никогда — на солнце, что и позволяет утверждать, что религия луны — это религия собаки. Поэтому пароль лунопоклонников звучал так: Лающая собака видит (Aboie chien voit), на что отвечали: Душа в звездах (Ame en etoiles). Эта душа и была луной, которую ее поклонники называли душой природы.

Известно, что согласно Рабле пантагрюэлион имел крепкий стебель (amiante toile на тайном языке — amantele) и красивые семена (a beau chenevis); это звучит так же, как вопрос (a bean chenevis — Aboie chien voit) и ответ (ami-amtele — ame en etoiles) пароля лунопоклонников. Существовали и другие версии. Одну из них можно найти в «Валыгургии» Гете. Надо было иметь пантагрюэлион, чтобы быть допущенным в страну грез и магии, то есть в ложи лунопоклонников.

Но эти догмы останутся непостижимыми, если мы ничего не скажем о солнцепоклонниках, потому что + и — это два лица божества, а его третье лицо, образованное соединением первых двух, дает нам разгадку Троицы: + (—+), или 4 (54) 5, что читается как Кварта, Конкордат и Квинта.

На одном древнем алтаре в Лувре эта догма представлена Марсом и Венерой, соединившимися в любовных объятиях. В этом и заключается значение конкордата, а на французском языке это слово имеет значение «согласие». В философии друидов, или форестьеров, + (плюсу) соответствовала победа (gain), а — (минусу) война (guere); их соединение дает guere-gain, или Гаргантюа; этот последний был повелителем солнцестояний, или андрогином. Победу представляет Грангузье, или гринголь, иероглифом которого является голова змеи. Он олицетворяет собой прошлое и мужское начало. Женское начало, или будущее, именовалось Пантагрюэль. Поэтому в войне колбас он идет в атаку на Нифлесет, буквально — мужское начало. Что касается имени Пантагрюэля, то оно заимствовано из официального языка Квинты, то есть еврейского. PNUT-GR-AUL можно перевести: уходящая сила, в тот момент когда она отворачивается. На современном французском это соответствует тому моменту, когда счастье начинает отворачиваться от игрока, тому психологическое состояние, которое наступает после того, как война нарушает мирное состояние, это первый час вечера. Астрономически — это небесное пространство к западу от тропика Рака или созвездия Южного Креста. Что касается Грангузье, то он располагается в пространстве созвездия Большой Медведицы, или Колесницы; отсюда его мистическое и астрономическое имя: повозка, колесница, carpentum на латыни, то, что англичане называли Charle's Wain, тележка Чарли, то есть крестьянина. Это Карл Великий (Charlemagnen) из хроник каролингов. Отсюда (char) происходит слово «каретник» (charron), которое звучит очень близко к слову «плотник» (charpentier). Именно это созвучие и стало основанием для легенды о Христе, сыне плотника. Этой легенде нельзя найти никаких подтверждений в евангелиях.

Прототипом Христа является Кришна индусов, который за 30 столетий до евангельских событий был распят на кресте и убит выпущенными в него стрелами. Это исключительно арийская легенда, и она совершенно не соответствует характеру Ветхого Завета, явное влияние которого можно еще обнаружить в Апокалипсисе. Нет менее похожих между собой образов, чем ужасный персонаж, извергающий из уст обоюдоострые мечи вместо слов, и кроткий Иисус Нового Завета. Иисус Апокалипсиса — не жертвенный агнец, а ужасный Арес, бог войны.

Мы не знаем, почему первым христианам нравилось делать себя моложе на столетие. Апокалипсис — это единственная из книг, дату появления которой можно хотя бы приблизительно установить, благодаря указанию на смерть Помпея и приведенному в книге паролю сторонников его сыновей Гнейя и Секста — три буквы νξς, который можно прочитать как K.Sext, или 666. Оба эти способа прочесть три буквы пароля дают нам имя второго сына Помпея. Апокалипсис, таким образом, был написан в 48 году до нашей эры евреем из Греции, который вероятно, был в контакте с Помпеем в Антиохии и обращался к его партии, загадочно обозначив ее словом «проктос», или «будущее».

Это была партия римской аристократии, как и партия иеговистов, которые изгнали семью царя Давида. Конечно, и в те времена, и в средние века, религиозные связи между людьми были гораздо сильнее, чем национальные, поэтому борьба кланов Мария и Суллы, то есть Кварты и Квинты, разделила древний мир на два лагеря. В Риме эти два лагеря назывались плебеями и патрициями, в Иудее — элохистами и иеговистами.

Святой Иоанн был последовательным элохистом и поддерживал партию Цезаря, боровшегося с Помпеем. Он написал Апокалипсис примерно за полстолетия до начала нашей эры, и, тем не менее, он говорит о Иисусе, как об уже давно умершем; однако не говорит о том, что он умер в Иерусалиме, и это опровергает все существующие на этот счет предрассудки. Стих 8 главы XI Апокалипсиса не оставляет никаких сомнений по этому поводу: «И трупы их оставит на улице великого города, который духовно называется Содом и Египет, где и Господь наш распят»

Этот великий город, загадочным образом названный двумя именами, каждое из которых обозначало в свое время Запад, может быть только Римом; тем не менее, и это утверждение возможно оспорить. Но совершенно несомненно одно — этот город не Иерусалим, который святой Иоанн называет невестой своего Агнца. Для него, еврея, это исключительно святой город. Те, кто спустя более столетия составляли евангелия, принадлежали к партии Тита, боровшегося с иеговистами и истребившего их. Евангелисты нашли удобный для себя повод добавить к описанию несчастий, обрушившихся в свое время на этот славный народ, обвинение в казни Христа, которое стало причиной гонений, продолжавшихся в течении 18 веков. Иисус не умер в Иерусалиме, этот вывод следует сделать основываясь на свидетельствах святого Иоанна; и нет уверенности в том, что он был евреем, так как в истории этого народа нельзя обнаружит никого, кто хотя бы отдаленно был на него похож. Он не представлен в списке народных целителей, который, однако, учитывал и всех мучеников. Его имя Иисус является не чем иным, как титулом целителя, врача. В те времена существовал обычай менять имя вместе со сменой профессии для того, чтобы яснее обозначить свой ранг в традиционной иерархической лестнице. (Этот обычай сохранился в Церкви; папы и епископы меняют свое имя, поднимаясь на престол.)

Мы знаем, что Петра называли раньше Симоном, а Павла — Савлом. Если Иисус не только легендарный персонаж, то он должен был носить другое имя.

Таким образом, Господь, которого имеет ввиду святой Иоанн и которого он называет «Kyrios», вероятнее всего, племянник Мария, гостивший у короля Хьемпсаля и вступивший в контакт с евреями, жившими в то время на севере Африки. Он был весьма популярен в партии плебса, и евреи-элохисты Рима, которых там было очень много, объединялись вокруг него. Сулла добился его смерти, а элохисты жестоко пострадали в последовавших за ней массовых убийствах, учиненных иеговистами, сторонниками Суллы. Ненависть, которая вспыхнула тогда, не была утолена даже разрушением Иерусалима.

Таким образом, именно в Риме, а не в каком-либо другом месте, христианство и приобрело все свои римские атрибуты, включая главный символ, крест, который был первоначально крестообразным храмом Януса. Все доктрины христианства сводятся к этому символу и его латинскому названию crux, cruciare, которое имеет значение муки, страдания, неотделимого от жизни. Ни у греков, ни у евреев этот символ не имел такого значения.

Что касается изменений, которые могли быть сделаны в биографии персонажа, известного нам только по титулу, то мы имеем нечто подобное в случае с Моисеем, сведения о котором нам передал Иосиф. Его звали Озарсиф, он не был евреем, и он нисколько не похож на Моисея Ветхого Завета, как Иисус не похож на молодого Мария или любого другого лидера солнечной партии того времени.

Никто не придавал тогда значения этим неточностям, превращавшим реальную историю в увлекательный роман; и мы не намерены предъявлять здесь какие-либо претензии редакторам Ветхого и Нового Заветов. Мы ограничимся тем, что повторим слова Сент-Ив-д'Альвейдра: «Одно из двух: или христианство способно синтезировать все интеллектуальные течения античности, или же оно в них утонет» (Миссия евреев, стр. 98).

Мы, как и он, верим, что наступит время, когда новые иудео-христианские миссионеры, опираясь на науку и любовь, восстановят единство всех религиозных центров Земли, и мы полагаем, что стремясь к научному объяснению происхождения христианства, мы вносим свой вклад в строительство этого грандиозного здания.

Впрочем, мы убеждены, что с этой стороны христианству никогда не грозила никакая опасность. Его враги — это те эвгемеристы, которые понимают евангелия буквально и затем выступают против них, представляя эти сказания непристойными или смешными. То, что Церковь защищает свои традиции и не оставляет без внимания подобные выпады, мы не только понимаем, но и одобряем. Мы считаем, что она в праве быть гораздо более строгой к тем, кто, как господин Ренан, говоря от имени науки, совершенно игнорирует существование 8-го стиха II главы Апокалипсиса. Эти люди утверждают, что Иисус умер не в Содоме или Египте, а в Иерусалиме, будучи прибитым к кресту, тогда как и из греческих текстов, и из Талмуда известно, что евреи привязывали осужденных к хецу, или к позорному столбу, подвешивая их за руки уже после того, как несчастных забрасывали острыми камнями.

Что касается догматики положительных религий, то она известна всем и сводится к десяти заповедям, заимствованным из погребального ритуала египтян, которые, в свою очередь, получили их, вероятно, от более древней цивилизации. Эти религии не обладают тайными учениями и жертвуют метафизикой и логикой ради политики и морали. Единственная их цель — установить прочную основу для общественной дисциплины, обещая лишенным благ в этом мире определенную компенсацию в другой жизни; поэтому они провозглашают, что все люди должны быть равны как перед человеческими, так и перед божественными законами. Таким образом, это религии политические и военные, и Европа только им обязана своей властью над миром.

Механизм действия лунных, или негативных, религий является гораздо более тонким и изощренным, однако в них остается только одна единственная положительная догма — вера в вечное существование моего Я: Cogito, ergo sum. Они отрицают свободу воли, а следовательно, и ответственность человека в той же степени, в какой они отрицают милосердие, и их мораль сводится к завету Телемской обители: делай, что хочешь. Христианство отвечает: делай, что должен, и без соблюдения этого правила все общественные связи между людьми исчезают и любое политическое здание рушится; поэтому адепты негативных религий вынуждены скрывать свое истинное кредо даже тогда, когда их никто не преследует; отсюда и неизбежное деление всего человечества на две касты: посвященных и профанов. Использовать профанов с пользой для посвященных — такова единственная цель всех тайных обществ; пример подобного использования мы видим в исламе. Доктрины лунопоклонников, опирающиеся на догму личного бессмертия, воспитывают хороших солдат, какими и являются мусульмане низшей касты; но эти же доктрины самым решительным образом, если дело касается высших каст, уничтожают любое представление о жертве и самоотверженности, оставляя только желание удовлетворять все свои капризы и прихоти, какими бы они ни были. Дорога из гарема ведет прямиком к тупости и безумию; поэтому все мусульманские общества являются колоссами с бронзовыми ногами и глиняной головой, в чем и признался Фуад Паша: «Рыба гниет с головы». Теперь на материале V книги Пантагрюэля мы намерены изучить это опасное общество, один из паролей которого сохранил для нас Мольер в «Мещанине во дворянстве»:

Поскольку большая часть символов лунопоклонников имеет двойной смысл как на еврейском, так и на французском языках, то это правило распространяется и на имя Пантагрюэля: Pantagruel — peine te gare, veille, то есть «ты близок к тому, чтобы избавиться от всех неприятностей».

Что касается философской доктрины этой книги, то она целиком содержится в подписи ее анонимного автора:

Это следует читать: nature quiete. Это указание на знаменитую доктрину квиетизма Фенелона, который, по словам Сент Ив д'Альвейдра, был одним из основателей шотландского масонства во Франции. Диана Пуатье распространила его символику во всех комнатах Лувра, строившегося по ее заказу: это маска Дианы, ее портрет, вероятно, очень сходный с оригиналом, на фоне восходящего полумесяца и двух собак. Они кладут свои лапы ей на голову с невероятно длинными косами. Вот как это можно прочитать:

Мы не можем привести здесь подробный анализ как этих иероглифов, так и тех, к которым нам предстоит еще обратиться позднее, и ограничимся лишь кратким их истолкованием. Сторонники Квинты, как и современные масоны, носили серебряный компас, то есть компас, изготовленный из лунного металла; Испания была огромным святилищем Квинты, а Аликанте представлял собой один из ее главных очагов. Адепты Квинты отрицали божественность Кварты, или Христа, и отвергали знамя Аполлона, которое Екатерина Медичи позже победоносно водрузила на фасаде дворца Тюильри. Поэтому и лунный фасад Лувра, и солнечный фасад Тюильри являются великолепными страницами истории искусства, которые ни с чем иным нельзя сравнить. Нам остается только благословить разум и волю тех людей, которые не дожили до дня окончательной победы демократии над аристократией, но сделали так много для того, чтобы этот день наступил!

Рядом с портретом жены сенешаля Дианы Карл IX заменил свой портрет портретом женщины, волосы которой подвязаны лентой (poil ban — plebeien — плебей), это был знак благодарности плебсу. Щит Генриха II переводит с еврейских иероглифов на французские символ веры лунопоклонников. Будучи убежден в том, что он в достаточной мере защищен ханаанским языком, художник позволил себе просто восхитительную ясность:

Это изобилие (plenitude) было представлено полной луной (pleine lune), луной вечной (lune eterne) или магическим светильником (lanterne) волшебной страны (Lanternois), — короче говоря, луной, на которую Ариосто отправляет души, завершившие свое земное существование. Солнце олицетворяло собой прошедшее, или настоящее, а луна — будущее, то, которое наступит после нас; отсюда и идут насмешки брата Жана Зубодробителя, который напоминает об одной особенности всех инициации лунопоклонников:

Рядом с девизом лунопоклонников, изображенным на щите Генриха II, Карл IX разместил свой солнечный девиз, легко читающийся на французском языке. Это женщина со змеями в волосах: mere che poil besse, или merci plebe, то есть милосердие для народа. Рабле, напротив, обвиняет секты лунопоклонников в поддержке тиранических режимов и в обмане простого народа. Это обвинение остается действительным для тех стран, где еще продолжают господствовать доктрины Квинты, то есть для всего мусульманского мира и для некоторых европейских государств, которые не стоит здесь называть; отказ от всякого милосердия и от любых нравственных запретов исповедует макиавеллизм, единственная аксиома которого: сила выше права.

NATURA QUITE или QUIETE играет большую роль в рыцарской литературе. Это Смиренная (coi — coin) Вдова из знаменитого романа о Белом Тиране. Сам Дон Кихот (Quichotte — Quiete) был, как известно, Рыцарем Луны и олицетворял собой лунный принцип.

Мараба бесашем можно обнаружить в Кейфе мусульман. Это слово означает приятное чувство покоя, которое достигается адептами культа божественной бутылки благодаря гашишу, опиуму, или упражнениям дервишей, приводящим к таким удивительным и совершенно невероятным результатам. Отсюда же, из сект лунопоклонников, происходят и все жонглеры и обманщики простого народа, которым Рабле дал имя энгастромифов.

Теперь, полагаю, мы уже достаточно прояснили суть дела, чтобы приступить к анализу пятой книги Пантагрюэля, то есть книги Квинты.

Известно, что это продолжение путешествия Панурга, предпринятого им с целью получить совет у оракула божественной бутылки. Если в предыдущей книге Рабле почти не выходил за рамки политического памфлета, то на это было несколько различных причин, и в первую очередь — его равнодушие к религиозным вопросам.

Его продолжательница, напротив, была горячей сторонницей догм лунопоклонников, и именно поэтому — слишком язычницей для того, чтобы остановиться на унылой нравоучительности протестантизма, который казался ей еще более нелогичным, чем католицизм. Парадин в своей книге о героических эмблемах описывает ее придерживающейся единственной твердой и положительной догмы лунного культа: «Диана Пуатье, знаменитая герцогиня Валентинуа, дама весьма религиозная, верила в воскресение мертвых и имела твердую надежду, что после смерти ее ожидает другая жизнь. Вот пример, который показывает, насколько она была религиозна: ее могила украшена стрелой, обвитой зеленой веткой».

Такая же обвитая зеленью стрела находится и на дверях часовни замка Анэ. Это и есть закон турков (Turque loi), или закон обмена (loi du troc), который Рабле в своей войне колбас изобразил в виде свиньи и нищих, или поваров. Доктрина лунопоклонников предполагала абсолютное равенство всех судеб, олицетворяемое четками, все бусинки которых полностью идентичны; каждый является не более, чем зернышком. Поэтому Эпистемон, вернувшись из другого мира, рассказывает, что видел Александра Великого, который чинил старый башмак. Четки, олицетворяющие цепочку существований, представляют собой, таким образом, исключительно мусульманский символ; однако ранее на греческих надгробиях мне приходилось видеть голову пелопа, или фаллос с глазами, символ горя и невзгод (на греческом — «флапс»). В глазах лунопоклоников земное существование — только горькое пробуждение из вечного покоя природы. Блаженство — это сон бессмертного существа при переходе из одного состояния в другое; люди населяют свои фантазии самыми приятными воспоминаниям о предыдущем существовании; отсюда необходимость быть счастливым в этом мире, чтобы унести память об этом счастье в другой. Это абсолютно неземной рай Магомета, соответствующий теориям масонства, то есть каменщиков, которые строят свою будущую судьбу. И поскольку будущее должно быть зеркалом настоящего, то жизнь воина, мудреца или сладострастника должна соответствовать его собственным вкусам.

Нет ничего загадочного в «Острове Звонком»; это открытая и кровожадная сатира в адрес римского духовенства и Мальтийского ордена, которые были сторонниками солнцепоклонников. Поединок изображен блестяще, хотя и холодно. Панург не олицетворяет больше колебания Генриха II между своей женой и любовницей, а Пантагрюэль — веселое эпикурейство своего отца. Брат Жан так же груб, но скорее циничен, чем весел. Они теперь не более, чем единомышленники и адепты Квинты, обладающие поразительным объемом знаний, главным образом, в области астрономии, которой, по словам Парадина, Диана страстно увлекалась. Однако мощное дыхание Рабле уже не оживляет этих героев, и читатель легко может почувствовать, что могущественную герцогиню пугали кинжал, яд, или ловко подстроенное падение с лошади, которое могло бы отправить ее в рай Квинты. Вместе с тем она совсем не опасалась костра или удавки пантагрюэлиона, всегда готовой затянуться на горле простого монаха.

Было бы ни к чему тратить время на расшифровку всех встречающиеся в этой книге более или менее изобретательных трюков со словами. Так, например, длиннопалые и крючкорукие апедевты — это парламент. (…)

Вся оригинальность V книги сводится на самом деле к тому, что это книга Квинты. Что же составляло тайну этой загадочной партии? Это ковчег из храма Соломона, или сам Иегова в образе пустой гробницы, олицетворяющий собой Запад и смерть.

Как верно заметил Сент Ив д'Альвейдр, Иегова является, в сущности, именем одновременно мужским и женским, то есть это имя андрогина; оно состоит из двух временных форм глагола: IE, который обозначает прошедшее время, он был, и EVE, будущее время, он будет. Первая часть этого имени олицетворяет прошлое, и камень на троне в Апокалипсисе выражает эту же идею; это Единое Платона. Вторая часть соответствует запечатанной книге, на еврейском Голин. Это непорочная дева. Это усия Святого Иоанна и эркхоменон Платона. Соединение двух лиц божества образует девственного человека-андрогина из легенд друидов. Начало всего живого — это агнец, на греческом Арнес или Криос, который сломает печать книги, или разрушит тайну будущего. За этим насилием немедленно следует наказание, которое будет смертью, что выражено в следующем стихе:

Эта смертная казнь заключалась в том, что осужденного приковывали к колонне, на которой древние записывали свои законы и которую они называли таврос, или ставрос. Тогда будущее, то есть дева, которая приходит за нами, переходит в состояние прошлого; неизвестное становится известным; неопределенное определенным; но, в конечном счете, настоящее есть не что иное, как математическая точка, существование которой во времени настолько коротко, что в древних языках, в частности в еврейском, не было слова, которое бы его выражало. Это не более, чем иллюзия моего Я, падающего в пропасть вечности. Человек подобен пассажиру, усевшемуся на передней скамье движущегося по железной дороге поезда; он замечает предметы только тогда, когда они остаются позади, провожает их глазами некоторое время, затем их сменяют другие предметы, которые точно так же, как и первые, вскоре исчезают из его памяти. Если закрыть окно, то он ничем не будет отличаться от мертвеца в гробнице, и ему останется только читать книгу своих воспоминаний.

Именно это чтение и называли адепты Квинты люнель (lunel — lit en elle, самосознание — consience du moi). В геральдике люнель изображалась как лев с самкой вепря (lion avec un laie). На надгробиях эпохи Ренессанса она изображалась в виде женщины, читающей в своей постели (lisant dans son lit). Такой была Квинта, или квинтэссенция, которую представляли в виде ковчега и называли именем андрогина Иеговы. Утверждают, что евреи были материалистами, которые не верили в загробную жизнь. Все как раз наоборот; если они не отвергали жизнь в настоящем, то только потому, что иеговистам, или марабитам, было достаточно открыть дверь вагона или приподнять крышку ковчега, чтобы установить связь своего Я с внешним миром, который им, тем не менее, приносил только страдания, и они не желали ничего кроме того, чтобы поскорее вернуться к прерванным грезам. Это соблазнительное, но принципиально антисоциальное учение они распространили во всем исламском мире, а также пропагандировали его в Испании. Но еще раньше, в VI веке до нашей эры, они импортировали это учение из Месопотамии, где существовал орден ноахидов, учрежденный Фалегом, архитектором Вавилонской башни. Эти каменщики были исключительно лунопоклонниками, строившими свои сооружения таким образом, что в них не попадал никакой свет, кроме лунного. Их пароль был SCJ, и это слово на еврейском читалось как «житель леса», однако на французском оно читается как «разрушитель» (saccage), и адепты Фалега из Месопотамии были ужасными разрушителями. Можно даже установить, что самые общие положения доктрины лунопоклонников нашли свое отражение во всех протестантских течениях, которые воплощали в жизнь известную аксиому: сила выше права. Будьте братьями, или убейте друг друга — этот девиз противоречит учению о квинтэссенции, хотя также является отклонением от солнечного принципа. Первая аксиома основывается на недостатке любви к ближнему, вторая — на излишке этой любви. Нельзя, однако, сказать, что в истории человечества все возвращается к исходному противостоянию лунного и солнечного принципов; французская Революция, основанная на солнечном принципе, должна была дальше продвинуть человечество на пути прогресса, чем основанный на лунном принципе протестантизм Кромвеля и Бисмарка.

Автор пятой книги называет квинтэссенцию энтелехией, или последовательным движением, силой энергии. Это не что иное, как эквивалент автокинемы Платона, или, более коротко, кинейн, движение, душа. Евреи-марабиты и мусульмане Испании называли ее морабакин, то есть возрастающая и созидающая сила. Этим же именем ее называли в финикийских мистериях, о чем сообщают нам вазы надгробий, или коносы с головой мойры, или парки с одной стороны, и с головой быка — с другой. В целом получается moira bou kone, что не имеет никакого смысла на греческом. Однако, эти три слова (boeuf, moira, konos) звучат так же, как и byssa marika, откуда происходит имя Бисмарк, которое на Языке Птиц обозначает ползущую змею, или Ирландию. Три парки — это иероглиф того, что мы называем, собственно говоря, смертью, которая, действительно, представляет собой то неизвестное в будущем, которое постоянно становится известным.

Тот, кто проследовал за мной через весь этот лабиринт, ничуть не удивится, если узнает, что благочестивая Диана Пуатье действительно излечилась от всех болезней и достигла вечной молодости.

Следы этого превращения можно обнаружить в одной восхитительной картине Монтеньи, где он изобразил Квинту в виде Pallas heaulmec, девы-мужчины.

К картине имеется комментарий на еврейском, который представляет собой наибольшую ценность.

Союз закона с абстрактом породил то, что заканчивается, в чем и состоит вечное преступление Кварты.

От поругания Девственницы родились все беды и неприятности, которые отравляют наше короткое существование. Это грех Нефеш, Душа мира, закон, дева-мужчина, то есть тот, кто зачинает вечно, не теряя своей девственности. Художник добавляет: Agite, pellile sedibus nostris, taeda haec victorum monstra, virtulam, calitus, ad nos restitutts.

В пятой книге мы видим, что королева Энтелехия лечила все болезни музыкой, как все колдуньи во все времена. Именно поэтому ее называли Поющей королевой, или Кантареной (Chante reine — Cantaraine). На еврейском QN также означает жалобу. Великая исцелительница является, таким образом, не чем иным, как вечной женственностью, непрерывностью. Она пропускает время сквозь решето из белого и голубого шелка.

У нее двадцать два офицера, то есть двадцать две ступени посвящения, по количеству букв в еврейском алфавите. Первые четыре ступени занимали абстракторы, сподизаторы (разжигатели, суфлеры), масситеры (рубщики) и прегусты (дегустаторы). Это четыре ступени кулинаров. Другие восемнадцать ступеней имеют еврейские названия: табахимы, хахамимы и т. д.; перевод этих названий был бы очень скучным; ограничимся лишь замечанием, что ступень табахима можно прочитать как «любовь в ковчеге, или в гробнице», и она изображается на надгробиях ногой женщины и собакой (tibia et un chien). Адепты Квинты верили, что их энтелехия питается трансцендентной метафизикой: ее приказ «табахимы, к Панацее» читается буквально: любовь в ковчеге излечивает все.

Если книга Квинты и не обладает свойственным перу Рабле размахом, то она переполнена различными грациозными безделушками, свидетельствующими о чисто женской изобретательности: «Затем были введены отравленные — она сыграла им другую песенку, и болезнь как рукой сняло. То же самое было со слепыми, глухими, немыми и паралитиками. Все это, естественно, привело нас в трепет: мы пали ниц как бы в экстазе и в восторге от всепоглощающего созерцания и любования тою целебною силою, которая у нас на глазах исходила от госпожи королевы, и не в состоянии были вымолвить ни слова. Так мы все и лежали на полу, пока наконец она не дотронулась до Пантагрюэля красивым букетом белых роз, который держала в руке, не привела нас в чувство и не заставила подняться» (Кн. V, гл. XX).

Из этого отрывка можно узнать, что Квинта скрывалась под знаменитой Белой Розой, из-за борьбы которой с Алой Розой пролилось так много крови в Англии. Чуть ниже мы можем обнаружить следующую формулу: «Множество лун тому назад вы грызли себе ногти и чесали голову пальцем». Эта пантонима может быть записана одной строфой, и ее перевод даст объяснение зеркалам, которые находят в греческих склепах, а также тайне инцеста Эдипа; однако все упоминаемые здесь непристойности обычно просто не произносятся вслух.

В XX главе путешественников называют абстракторами. Они молча изъявляют ей свою признательность и соглашаются принять эту славную должность (bel etat). Другой трактат Квинты, озаглавленный «Таблицы иероглифов», подписан псевдонимом Пьер Англичанин, к которому добавлена и его должность — сэр de bel etat. Следует читать diableteau.

Пребывание путешественников в королевстве Квинты заканчивается замечательным шахматным турниром, который оказывается инсценировкой борьбы солнечного начала с лунным. (Этот шахматный турнир имеет отношение к греческому названию Квинты: он назывался марпеза, то есть рука, играющая в шахматы. В качестве принципа фатальности она присутствует во всех играх.) В двух турнирах побеждают фигуры серебряного короля, что символизирует победы Дианы Пуатье над сторонниками Екатериной Медичи; однако последняя после смерти своего мужа все же остается властительницей Франции. Начиная с этого момента Диана, как и Квинта в целом, уходит в тень, открытая борьба сменяется тайным противостоянием, о котором история нам почти ничего не сообщает. Диана вела эту беспощадную борьбу без передышки до тех пор, пока однажды ее лошадь не встала на дыбы и не раздробила ей бедро. В «Шутовских песнях» Рабле, которые представляют собой сборник карикатур, изданный уже после ее смерти, Диана изображается хромой матерью (mere boite). Этот же способ изображения марабе или испанского марабута встречается позже в одной книге, составленной по поручению госпожи Помпадур. Диана умерла убежденной в том, что изобретательная Екатерина подстроила этот несчастный случай, чтобы превратить ее в настоящую хромоножку.

Глава «Остров Годос, или дороги, которые ходят» одна из наименее изученных и самых любопытных в V книге. Мы сравнивали путешествие нашего Я в вечность с человеком, который сидит на самом первом сиденье в вагоне и видит пейзаж только проехав его. Но мнение адептов Квинты было иным; они полагали, что наше Я остается вечно неподвижным и неизменным в центре мира, который есть не что иное, как творение его фантазии. Не путешественник перемещается, а сама железная дорога движется, разворачивая панораму перед глазами наблюдателя, который видит ее из-за стекла как диараму. Время от времени глазок диарамы закрывается, и наше Я остается наедине с самим собой, с великим Я, центром Вселенной. Тогда он читает книгу своего Я, подобно Богу, для которого не существует ничего, кроме него самого. Внешний мир, окружающая наше Я природа для нас, таким образом, не более, чем дорога, которая ходит.

«Затем, приглядевшись к побежке движущихся этих дорог, Пантагрюэль высказал предположение, что Филолай и Аристарх создали свои философские системы не где-либо еще, а именно на этом острове. Селевк же именно здесь пришел к заключению, что на самом деле вращается вокруг своих полюсов земля, а не небо, хотя мы и склонны принимать за истину обратное: ведь когда мы плывем по Луаре, нам кажется, что деревья на берегу движутся, — между тем они неподвижны, а это нас движет бег лодки» (Кн. V, гл. XXVI). Таким образом, чистое Я никуда не движется и никак не меняется. Одна дама, бывшая великим астрономом и не менее великим астрологом написала эти строки за полстолетия до того, как Галилей был подвергнут мучительным пыткам, которые удивительным образом напоминали пытки привязанного к ставросу греков. Коперник умер совсем недавно; однако она получила в свое распоряжение эту тайну не от него. Это было наследство Александрии, собранное марабитами, большинство из которых были астрономами и астрологами.

Вовсе не Коперник первым сказал, что земля вращается вокруг солнца; это был Селевк, неоплатоник, о котором мало что известно. Однако весь религиозный порядок того времени опирался на противоположную картину мироздания, а один из принципов марабитов состоял в том, чтобы позволять профанам валяться в грязи своих заблуждений. Вот почему эта ужасная тайна, которая должна была перевернуть научные основания всех положительных религий, так долго оставалась неразглашенной.

Известно, что после острова, где дороги ходят, путешественники прибыли на остров деревянных башмаков (esclot). Это намек на герб города Сен-Квентин, где этот святой изображен распятым (cloue par les epaules). Там кончается господство Квинты, или вечного покоя природы, то есть кладбища. В Церкви Квинту представляет святой Павел, имя которого означает «покой»; среди времен года ей соответствует осень; среди сторон света — северо-запад. Имя святого Квентина (Quentin) на Языке Птиц может быть прочитано как Quintenie, тот, кто отвергает Квинту, и означает границу государств Павла (escloue Paul).

Здесь начинается царство Петра, на греческом «патер», то есть странник. Это глава эсклопинов, или сапожников, о чем свидетельствует ключ в его руке. Павлу и ему соответствует арктический полюс и созвездие Колесницы, или Телеги (chariot), от которого Христос заимствует себе имя. Остров деревянных башмаков находится между Квинтой и Квартой, в нейтральном пространстве, два ключа от которого держит в руках Петр. Квинта в глазах сторонников Кварты представляет собой ад, а Кварта — рай, Елисейские поля. Для сторонников Квинты все наоборот. Ранее на этом нейтральном пространстве располагался крестообразный храм Януса, поскольку астрономически оно образуется пересечением двух окружностей, описанных вокруг полюсов. Крест делит это пространство на четыре равные стороны, соответствующие четырем временам суток. Здесь, таким образом, располагается андрогин, дева-мужчина, и он представлен в V книге братом Распевом (Фредоном), или иезуитом. Но королем Острова деревянных башмаков является не он, а Бений III, имя которого представляет собой достаточно безобидный каламбур и читается как benitier. Бен на еврейском — это каменщик, a IVS означает «гнусный»; поэтому имя короля можно перевести как простое ругательство. Это намек на огромное количество улиток, изображенных на фресках Ватикана. Римская Церковь приняла этот символ улитки (colimacon), так как coel можно было читать как ciel (небо), и тогда улитка становилась каменщиком, который создавал свое небо, то есть христианином, в то время как forban был каменщиком, который строит свою судьбу. Различие между двумя религиями целиком представлено в этих двух идеях: для христианина есть только одна жизнь, после которой — вечное счастье или вечные муки; для марабита число жизней так же бесконечно, как и их содержание.

Не хватило бы целой книги, чтобы проанализировать все собранные Дианой Пуатье политические и религиозные намеки, касающиеся такого странного персонажа, как брат Распев. Нам достаточно будет сказать, что этот андрогин представляет иезуита Молину, тогда еще очень молодого, но уже знаменитого; он родился в 1535 году, и Рабле, умерший в 1553 году, когда Молине было всего восемнадцать, не мог его знать. Кюре из Медона, таким образом, не имеет никакого отношения к этой главе, самой важной для V книги и больше всего соответствующей его манере письма.

На еврейском FRD следует читать как «башмак» (mule), a ON — «бесполезный» (inane), отсюда — molinanie, Молина. Что отрицал Молина? Свободу воли. Еврейский язык, являющийся иероглифом свободы, завершает это определение (Molina, nie, libre). Это учение Квинты; поэтому на него нападали и его осудили доминиканцы. Позже иезуиты защищали свободу воли в полемике с Паскалем и философами Пор-Рояля, которые склонялись к доктринам Квинты; но, несмотря на это, они навсегда сохранили верность Молине, о чем свидетельствуют попытки ордена примирить христианство с культом предков в Китае.

Их поклонение Деве Марии было следствием влияния доктрин Квинты, и можно даже сказать, что они всегда стремились феминизировать христианство. Поэтому Диана говорит, что они пели только ушами (chantaient de l'oreille — quine for lie, то есть связанный с законом Квинты). Этот шарж настолько жесток, настолько мало замаскирован, что Рабле никогда не позволил бы себе ничего подобного; его цель — само папство, о котором Сент-Ив д'Альвейдр сказал, что его символика — это символика андрогина, которая обнаруживается даже на его гербе: два перекрещенных золотых ключа на серебряном фоне и тиара. Это нарушает правило, запрещавшее класть один металл на другой; кроме того, идея, выраженная таким образом, настолько прозрачна, что расшифровать ее не составляет никакого труда. Тиара, говорится здесь, владеет двумя ключами — ключом солнца, или мужского начала, и ключом луны, или женского начала; поэтому автор V книги своим обвинением проклинает день и обманывает ночь. Но он не попадает в цель. На одной из карикатур «Шутовских песен» брат Распев изображен двуликим, причем одно лицо — мужское, а другое — женское. Женское лицо принадлежит Екатерине Медичи, а мужское — кардиналу Лотарингии, ее фавориту, а затем и любовнику. При жизни Генриха II Диана также оказывала ему некоторые знаки внимания, остававшиеся без ответа; после смерти короля он стал ее жестоким врагом, и она в «Шутовских песнях» часто изображает его под маской девы-мужчины. Именно к нему относится этот странный эпитет — поджигатель дома (bruleur de maison), который следует читать: Bar laisse dame ose ne, харчевня, которую дама не смеет покинуть; он был родом из местечка Барледюк, на гербе которого была харчевня (bar), и именно этой харчевне он обязан бесчисленными карикатурами, направленными против него. Диана называет его еще ночной сорочкой (carrelure), потому что его звали Карл и потому что, как говорили, он прятался под платьем Екатерины.

Но мы не имеем времени задерживаться далее на политической стороне книги и потому переходим к острову Атласному (Satin), название которого прочитаем как остров Сатаны (Satan). Это страна, которая существует только на гобелене и о которой все знают только понаслышке. Такие намеки были достаточно смелыми в XVI веке. Отсюда путешественники сразу же попадают в Фонарную страну (Lanternois).

Ее нельзя отыскать ни на одном из полушарий планеты: это подземный склеп масонских инициации, упоминаемый в ритуальном ответе: «Одно подземелье, известное мне; один фонарь, освещающий меня, один источник, утоляющий мою жажду».

Не надо забывать, что к тому времени масоны-адон-хирамиты уже по меньшей мере столетие существовали в Испании, и описание страны Фонарии, пусть и не вполне строго, но все же соответствует известным в наше время признакам шотландского ритуала, с той существенной разницей, что в книге серьезное скрывается под маской смешного, тогда как в наши дни чаще всего бывает наоборот. В это время масонство было единственным хранителем интеллектуальной свободы; сегодня в его церемониях нет ничего, кроме взаимного восхваления участников.

В этом месте автор позволяет нам войти в достойный восхищения памятник, который Диана и Генрих посвятили Квинте и остатки которого сейчас находятся во Дворце изящных искусств. Путешественники входят в храм понтифика Бахуса, имя которого в переводе с еврейского означает бутылка (bouteille), что можно перевести как «закон красоты» (beaute loi). Сначала они обнаруживают мозаику, изображающую сражение Бахуса с индийцами, которая указывает на то, что мы находимся в гостях у Дианы, так как эту мозаику можно интерпретировать следующим образом:

произносится как:

Если французское слово «мозаика» заменить еврейским, то получим: барбакан — закон красоты Дианы. Слова барбакон и морабакин обозначают на еврейском одно и то же; но на французском барбакон имеет значение «амбразура», а башня с амбразурой олицетворяет кредо этой секты, барбакантур, закон приумножения богатства. На романских капителях этот иероглиф (barbacantour) сменяется изображением кентавра с бородой (barbu-centaure). Кентавр на гербе Венеции указывает на то, что этот город принадлежал сторонникам Квинты: то же самое следует сказать и о Милане, в соборе которого явно доминируют изображения праматери Евы.

После мозаики в книге дано описание лампы, освещающей храм, или его главного Фонаря: «Это было удивительное изобретение, но еще более подивился я работе скульптора, который ухитрился вырезать на поверхности хрустальной лампы ожесточенную и забавную драку голых ребятишек верхом на деревянных лошадках, с игрушечными копьецами и щитами, старательно сложенными из перевитых ветвями кистей винограда, причем все движения и усилия ребят искусство столь удачно воспроизвело, что природа, пожалуй, так бы и не сумела, а благодаря отливавшему всеми цветами радуги, ласкавшему взор свету, который пропускала через себя изба, фигурки детей казались не вырезанными, но рельефными, во всяком случае чем-то вроде арабесок, вылепленных из цельного материала».

Это очередная сложная идеограмма; чтобы дать ее перевод, нам придется напомнить что безумные, или простаки (niais), поднятые на вершину (palefrois) дерева (bois), — это один из самых общих иероглифов пуль-форбанов (pul forbans), или масонов Африки.

Затем путешественники подходят к удивительному фонтану, представлявшему собой изображение всех семи планет, или недели Квинты, однако дни недели были расположены в необычном порядке. Вот эти планеты, вместе с соответствующими каждой из них цветами:

Как видим, Луна здесь занимает самое почетное место, в нашей неделе предоставляемое солнцу, а это последнее, в свою очередь, соответствует среде. Все эти изображения планет сопровождаются любопытными геральдическими знаками. Мы должны ограничиться седьмой фигурой — серебряной Луной с борзой собакой у ног; здесь может возникнуть немало интересных мыслей, если вспомнить о борзых в пророчествах Данте, однако на самом деле все основано на двусмысленности слов levrie (борзая) и le vrai — истинный или loi vioi (истинный закон).

Значение этого лунного герба, соответствующего самому высокому градусу, — троянский масон, семь, Пселион, закон правды. Греческая богиня Пселион — это женщина из Апокалипсиса, родившая перед драконом ребенка мужского пола, которому надлежало пасти все народы железным жезлом; Церковь считает этого младенца Антихристом, хотя он изображается невинным агнцем, спасшимся от огнедышащей пасти преследовавшего его мать дракона. Имя Пселион имеет значение «окова», или «судьба»; на французском его звучание может указывать фазы луны (Pselion — passe-lune), которые лежат в основе недель и месяцев нашего календаря. На надгробиях готической эпохи ее иероглиф — лев в ногах покойника (pie sous lion — Pselion), и этот иероглиф указывает на лунопоклонника. Если же покойник был солнцепоклонником, рядом со львом изображается золотой экю, или шкура (cuir), откуда происходит слово Carleon, слуга Карла. Когда рядом с покойником со львом была покойница с борзой, то они образовывали цепную формулу «Пселион, закон правды» (Pselion loi vraie).

Возле этого фонтана Панург был наряжен в самые диковинные одеяния и принял участие в церемонии, напоминающей ту, которую описывает Сервантес в своей новелле «Гитанилла», посвященной обрядам богемской секты графа Мальдонадо. Затем его ведут в небольшую часовню, где находится другой фонтан, вода в котором имеет тот же вкус, что и вино. Это и есть фонтан Молодости (Jouvence), который наши предки называли фонтаном Гувен (fon Gouvin) или Жювен (Jouvin). Жрица Бакбук заставляет его встать на колени и поцеловать край фонтана, предупреждая, что изречения оракула божественной бутылки нужно слушать только одним ухом (d'une oreille), что значит, что он отныне Diane-heurlie, то есть связан с судьбой Дианы; затем она шепчет ему в левое ухо (Tor-oreille), и это символизирует то, что он является сторонником закона Тарара (loi Тагаге), или света разума; ему остается еще овладеть последней тайной, заключенной в слове тринк (TRINQ). На еврейском TR-INQ означает закон поглощения, что на первый взгляд выглядит какой-то хитростью. Однако здесь перед нами не что иное, как знаменитый закон всемирного тяготения, открытый, как полагают, Ньютоном, который, тем не менее, не осмелился обнародовать его полностью. Закон поглощения более точен и более верен, чем закон тяготения. Действительно, первым действием любого живого существа, от микроскопической клетки до отвратительной крысы, является стремление проглотить все, что попадется. Именно благодаря поглощению это существо усваивает все, что ему необходимо для поддержания жизни и для того, чтобы стать самим собой, самодостаточной формой жизни, то есть Богом. В этом заключается тайна Евхаристии, редуцированная до своего научного значения и полностью освобожденная от излишнего мистицизма. Эта ассимиляция, усвоение всего необходимого для жизни, является работой предыдущего Грангузье, Грингале или Гулливера. Ее результат, или Квинта, достается последующему. Это все то, что человечество знает сейчас и узнает когда-либо.

Эта формулировка, одинаковая как для солнечной секты, так и для лунной, произносилась по-разному: солнцепоклонники закон поглощения (succion) называли sue-loi, или Сицилия, лунопоклонники — suce-raison, или сарацин. В свое время Вепри Сицилии, враги солнечной, то есть французской, партии, перерезали горло всем тем, кто не произносил эту формулу так, как это делали лунопоклонники.

(…) Продолжение содержит, однако, несколько ценных разъяснений. Если Диана была принцессой Валентинуа из Дофине, то она была также и великой жрицей. Мы узнаем об этом из следующих стихов Панурга:

Эта секта была, таким образом, сектой Дофине, или, скорее, сектой не только Дофине, ибо ее следы были обнаружены и в Оверне, и необходимо заметить, что представители этих двух провинций сыграли главную роль во времена Революции. Но их секрет не был связан с Дельфами, поскольку Дельфы — это точный греческий перевод еврейского слова quine.

Брат Жан, олицетворяющий мужской начало, упорно отказывается присоединиться к секте, то есть жениться; он остается верным учению святого Иоанна, который в Небесный Иерусалим своего Апокалипсиса не пустил ни женщин, ни собак. Панург говорит ему, что это не помешает монаху быть совращенным Прозерпиной, Корой греков, которая

Теофиль Готье дал перевод этой идеи в своих великолепных стихах о смерти:

Панург выражается более буржуазно:

Это и есть квинтэссенция V книги. После этого Бакбук обращается к путешественникам с обстоятельной речью, в которой мы можем заметить очень любопытный пассаж о магнетизме: «Во что превратилось у вас искусство вызывать молнию и низводить с неба огонь, некогда изобретенное мудрым Прометеем? Вы его, уж верно, утратили; на вашем полушарии оно исчезло, меж тем как здесь, под землей, оно по-прежнему применяется».

Подобный пассаж можно встретить и у Сент-Ив д'Альвейдра; он самым решительным образом доказывает, что наши бабушки, представленные сенешалем Нормандии, знали гораздо больше того, что мы можем вообразить. Она провожает своих гостей мудрейшим из советов, советом иметь друзей: «Ибо все философы и древние мудрецы, дабы благополучно и беспечально пройти путь к богопознанию и к мудрости, почли необходимым, чтобы вожатым их был бог, а спутником — человек».

Таким было наставление всех древних тайных обществ, и в этом заключался секрет их могущества. Диана, разумеется, использовала его, чтобы завершить свою работу над столь замечательным творением, какое представляет собой V книга.

Что сделала она сама, а что — ее друзья? Мы оставим решение этой задачи тем, кто отважиться пойти по нашим следам. Все, что мы можем сказать сейчас, — это то, что если первые четыре книги Пантагрюэля несут на себе печать мужского гения, то в пятой книге преобладает гений женщины. Это никоим образом не умаляет достоинств этой любопытной книги, которая, напротив, по праву представляет собой изящный памятник вечной женственности.