Язык птиц. Тайная история Европы

Первая книга Рабле

Ничто не изучено так хорошо, как биография Рабле, и поэтому здесь мы ограничимся лишь напоминанием о тех подробностях, как достоверных, так и всего лишь предполагаемых, которые способны пролить хоть какой-то свет на его загадочные книги. Известно, что он родился в Шиноне в 1483 году, то есть в один год с Рафаэлем и Мартином Лютером. Его отцом был Тома Рабле, сеньор Девеньера, где находятся одни из лучших виноградников стране. Говорят, что он был владельцем кабачка, однако доказано, что он стремился освоить профессию аптекаря, которая в то время требовала достаточно обширных познаний и считалась горожанами чуть ли не магическим искусством. Он был, кроме того, очень богатым человеком, поскольку собственность сеньората Девеньер оценивалась по меньшей мере в двадцать тысяч экю, то есть в половину миллиона франков наших дней. В семьях богатых горожан существовал обычай, согласно которому один из младших сыновей должен был вступить в какой-либо религиозный орден. Этот обычай распространялся, таким образом, и на Франсуа Рабле. Монастыри были в то время единственными учреждениями, дававшими публичное образование; он не только нашел здесь самое достойное общество, но и приобрел знания, которыми пользовался всю свою жизнь. Позже он оставил монастырь для изучения медицины, которой он начал интересоваться в аптеке своего отца; но он никогда не разрывал отношений с Церковью, и не было ничего более характерного для его времени, чем такое возвращение в мир. Принадлежность к духовенству рассматривалась в те дни как одна из профессий, наряду с другими, и церковь была очень терпима к существовавшим обычаям и нравам. Монах не лишался уважения, если вдруг становилось известно о его незаконнорожденном ребенке, тогда как если бы такое случилось в наши дни, то его исключили бы из магистратуры. У Рабле был сын, от которого он не отказывался и который носил имя Теодор. Он умер в тот же год, что и родился. Его друзья отправили ему соболезнования в стихах на латыни. О матери ребенка ничего не известно: возможно, она была гризеткой из Монпелье. Этот факт доказывает, что мэтр Алькофрибас отдавал дань обычным человеческим слабостям, хотя женщина и занимала в его жизни места не больше, чем в книгах. Нигде он не восстает против церковного целибата, нигде не обнаруживает своих личных симпатий к институту брака; рассуждения Панурга по этому поводу никогда не были свойственны ему самому, и ничего подобного он не произносил публично. Это был смелый мыслитель, однако далеко не революционер. В этом отношении его можно сравнить разве только с Гете.

Рабле приехал в Лион в 1532 году, чтобы опубликовать свой первый труд «Книга о Гиппократе и Галене», и именно с этой даты начинается его литературная жизнь. С ноября 1532 по февраль 1534 он работал врачом в госпитале в Лионе; но круг его интересов был слишком широк для того, чтобы ограничиться этой почетной профессией.

В середине XVI века Лион играл такую же роль, как и Бордо во времена господства английских королей в XIV веке, или, позднее, Эдинбург в XVIII веке, то есть был местным центром интеллектуальной жизни страны, соперничавшим со столицей. Великий немецкий печатник Грифе переехал сюда вместе со своей типографией. Это в его мастерских была напечатана книга «Commentaria linguae latinae» Доле, и множество других, отличающихся изяществом. Вокруг него группировалась плеяда ученых и литераторов, образовавших «Общество ангелов». Не стоит и говорить, что слово «ангел» нельзя интерпретировать здесь в значении «серафим», которое принято во всех современных языках. Слово «aggelos» означает в действительности вестника, приносящего новости; название «Общества ангелов» Грифе имело примерно тот же самый смысл, что и название любого агентства новостей в наши дни. Сегодня его назвали бы почтовым агентством. Только в те времена, когда Пантагрюэль так легко мог прижать литераторов к стенке, следовало составлять свои корреспонденции по совершенно особенным правилам, которые назывались тогда Языком Птиц. Тогда новости не распространялись еще так быстро, как в наши дни, и провинция узнавала, что произошло при дворе короля, только на следующий год, если вообще узнавала. Одна газета, или то, что ее заменяло, освещала все события года. Так много времени требовалось и для того, чтобы ее составить, и для того, чтобы ее расшифровать. Именно в виде газеты Рабле выпустил в свет своего знаменитого «Пантагрюэля, короля дипсодов, показанного в его доподлинном виде, со всеми его ужасающими деяниями и подвигами», опираясь на поддержку и защиту королевы Наваррской, которую можно узнать в книге под псевдонимом мэтра Жана Люнеля, псевдонимом, обозначавшим адепта Квинты, тогда как под псевдоним Алькофрибаса Назье скрывается человек, придерживающийся более ортодоксальной точки зрения.

Сам Грифе изображается под псевдонимом Панурга, а сюжетом для памфлета стала попытка Франциска Первого развестись с Элеонорой Австрийской, сестрой Карла Пятого, императора Священной Римской империи, попытка, которая ни к чему не привела.

Это литературное общество включал в свои ряды Этьена Доле и Бонавентуру Десперьера. Первый в возрасте двадцати лет подверг нападкам тулузское духовенство из-за сожжения Катурции. С того времени его преследовали несчастья, так как духовенство не простило ему этого никогда. Оно терпеливо дожидалось в течении семнадцати лет возможности передать его в руки суровой светской власти, в конце концов он был заключен в тюрьму, подвергнут пыткам и сожжен. Единственной милостью, которую ему оказали перед казнью, было разрешение обратиться с молитвой к Деве Марии. Бедный страдалец охотно воспользовался этой возможностью, тем более, что культ Мадонны был, в сущности, маской, под которой скрывался квиетизм лунопоклонников. В 1532 ему было только двадцать три года, то есть на двадцать семь лет меньше, чем автору «Пантагрюэля»; однако оба они были тогда корректорами в типографии Грифе.

Литераторы XVI века отличались высокомерным презрением к нормам общепринятой религии. В их глазах христианство сводилось лишь к дисциплине католицизма. Они были далеки от того, чтобы быть атеистами, однако доктрины Квинты пропитывали насквозь их мировоззрение и вынуждали рассматривать догму личного бессмертия с совсем иной, чем христианская, точки зрения. Их религиозные теории соответствовали учению, излагаемому Вергилием в VI книге «Энеиды», а также Цицероном в первой книге «Тускуланских бесед».

«Это для них, в одно и то же время, надежда, утешение, и воспитание. Они, мудрецы, не желали смешиваться со стадом простонародья. Они были намерены оставаться наверху, чтобы на безмятежных высотах освободиться от земных тревог. Оттуда они следили за достижениями человечества и пытались проникнуть все глубже и глубже в божественный порядок мироздания. Люди науки, среди которых оказался Рабле, изучали природу и обожали того, кто сотворил этот огромный и удивительный Космос. Мудрецам, среди которых жил Доле, было приятно думать, что их предназначение состоит в том, чтобы оставаться невидимыми в чистых областях небесного эфира, чтобы исследовать оттуда пути человеческие и сохранить свои наблюдения для представителей более высокоразвитой цивилизации» (Уолтер Безант. «Рабле»).

В этом идеале легко узнать учение александрийских философов об Эонах, из века в век преподаваемое в обществах лунопоклонников, связавших это учение с представлениями о земном счастье, необходимом для того, чтобы обрести загробное блаженство. Эти представления Доле резюмировал в следующих стихах:

«Живой и зрячий, я желаю наслаждаться своей славой; слава мертвого остается только в том, что им написано, или сделано». Другими словами, в царство воспоминаний, если это возможно, следует взять с собой только приятное.

Его друг Бонавентура Десперьер был секретарем королевы Наваррской, и служил посредником в ее отношениях с Рабле. Он не был ученым такого же высокого уровня, как его два знаменитых друга. Но он был очень хорошим рассказчиком, и его забавные истории радовали маленький беарнский двор. За свой религиозный радикализм, превосходивший радикализм лютеранских течений, которые его блестящая покровительница ввела в Телемской обители, он был уволен и вскоре опубликовал свою книгу «Cymbalum mundi», в которой насмехался в равной степени и над протестантизмом, и над католицизмом. Эта книга вышла в свет в 1537 году под псевдонимом Томас Клавье и была сразу же запрещена, а ее автор, оставленный всеми своими друзьями, умирающий от голода, бросился на шпагу.

В таком окружении знаменитых бунтарей и для этого окружения Рабле и издал свою «Повесть о преужасной жизни великого Гаргантюа», которая имела огромный успех. Этот успех побудил одного плагиатора опубликовать ее продолжение. Тогда подлинный автор изменил свои планы и издал Пантагрюэля, где серьезное было скрыто под маской смешного, а затем переделал первую книгу таким образом, чтобы она гармонично сочеталась со второй. Эта книга — единственная, которая, как мы видим, подписана двойным псевдонимом Алькофрибаса Назье и Жана Люнеля; это указывает на две совершенно различные руки. Жан Люнель должен был быть маской королевы Наваррской или ее секретаря Бонавентуры Десперьера; напротив, не было ничего более близкого католицизму, чем светлая солнечная маска Алькофрибаса Назье.

Выражение AL.COFR.IBAS в классическом древнееврейском означает «Бог, прощающий грешников», а слово Назье (NASIER) буквально означает «посвященный», а конкретнее — «назареянин», или «христианин». Здесь нет места для возможных двусмысленностей. Рабле не перестал быть монахом, служившим Богу, прощающему грешников, и он объявляет об этом во всеуслышание. Так же, как и Аристофан, он принадлежал к партии консерваторов и развлекался, скрывая под маской смешного всю свою ортодоксальность правоверного католика. Такая манера сообщать ортодоксальным убеждениям забавную форму существовала задолго до него, и пережила его недолго.

В «Истории карикатуры» Шамфлери, на страницах 71 и 207, можно натолкнуться на весьма непочтительный перевод во французском ребусе двух еврейских слов, AL COFR, Бог-искупитель. Все эти неизбежные уточнения естественным образом подводят нас к объяснению нескольких событий, полезных для понимания смысла книги, несмотря на то, что их подлинность может быть поставлена под сомнение.

В 1536 году, то есть после публикации первых двух книг Пантагрюэля, Рабле отправился в Рим и получил от папы Павла III разрешение перейти из ордена францисканцев в орден бенидиктинцев, который в большей степени удовлетворял такого ученого, как он. Его памфлеты произвели невероятный шум, однако Церковь не нашла в них ничего оскорбительного.

В 1537 в Париже он присутствовал на пиру, данном в честь Доле, который избежал обвинения в убийстве. Среди гостей находились Гильом Буде, католик; Беро, протестант и наставник трех братьев из Шатильона; Одэ, будущий кардинал; Гаспар де Колиньи и Андре д'Андело; Данэ и Туассан, знаменитые знатоки классической древности; Сальмо, писавший на латыни поэт, Николя Бурбон, наставник Жаны д'Альбер; Вульте, Маро и, наконец, сам Рабле.

Это собрание дает представление о мере терпимости в среде ученых того времени. Именно Павла III имели ввиду на пародийных дебатах по поводу целования папского мула. Известно, каким был на этих дебатах ответ Рабле; этот ответ включал в себя объяснение девиза, который можно увидеть на колоннах собора Святого Петра. Голубь, роняющий из клюва оливковую ветвь, что на старо-французском языке произносилось как «colon bas eleverai». Это и есть главная идея первой книги Пантагрюэля, и мы вернемся к ней в нужное время и в нужном месте.

Папы того времени не опасались, что какие-либо непристойные выпады нанесут ущерб ортодоксии. Только папа Сикст V был совсем другим. Павлу III шутки Рабле пришлись по вкусу, так как он предоставил веселому жителю Турени все, что тот пожелал.

Рабле вернулся в Рим после отравления Дофина, с особым поручением самого Франциска Первого. Именно во время этого второго визита папа спросил его о том, какой милости он ожидает, и Рабле ответил: «Наш святой Отец, я француз из маленького городка по имени Шинон, который находится под властью охапки хвороста. Там уже сожгли много добрых людей, в том числе и моих родственников; если Ваше Святейшество отлучит меня от церкви, то меня никогда не сожгут».

Эту странную просьбу папа понял верно, поскольку она содержала в себе одно из слов тайного пароля католиков, намекающее на странный и смешной праздник, отмечавшийся ранее в Риме в конце Страстной недели. Она дает объяснение некоторым пассажам из первой книги Пантагрюэля, в частности, того, где рассказывается, как был повешен монах Жан Зубодробитель. Надеюсь, меня простят, если я немного задержусь на этом.

Вот что говорит Амати в своей книге «Пролегомены к римской библиографии», том I, 1880 года издания: «Рано утром в субботу, облаченные во все белое священники, восемнадцать дьяконов звонили в колокола, и весь народ отправлялся в приходскую церковь. Людей встречал капеллан, одетый в тунику, или рубашку, в венке из цветов корнулы, и держащий в руке финоболу. Это был музыкальный инструмент, представлявший собой согнутую бронзовую трубу с многочисленными колокольчиками. Во главе с капелланом и прислужниками священника вся процессия из простого люда и священнослужителей отправлялась затем в Латран и останавливалась только для того, чтобы подождать папу в сатро lateranense напротив дворца, возле фуллоники, то есть прачечных.

Папа, предупрежденный, что народ прибыл, спускался к месту, где должны были отмечаться laudes choromanie, а этим местом была, кажется, базилика самого Латрана. Тогда каждый архипресвитер со своими священниками и со своими верующими, образуя круг, начинали песнопения. Ego pieces loco deus, bonam horam, затем стихи на латыни и греческом.

Капеллан, которого называли ряженым, оказавшись в центре круга, исполнял танец под звуки финоболы, покачивая при этом головой, увенчанной корнулами; когда песнопения заканчивались, один из архипресвитеров возвращался верхом на муле, посланном ad hoc, то есть самой курией, однако ехал он задом наперед.

На голове осла один из камердинеров папы придерживал чашу для подаяний. Как только позади оставались три ряда скамей в храме, архиепископ откидывался назад и, вслед за своими священниками, забирал из чаши те монетки, которые там оказались. Сделав это, архипресвитеоры стремились возложить к ногам папы свои венки, а архиепископ Санта-Марии в Виолате преподносил корону и лисенка, который убегал, так как не был привязан. Папа давал ему один бизантии, архипресвитер Санта-Марии из Аквиро преподносил ему в свою очередь венок и петуха и получал взамен бизантии и кварту (кружку в четверть литра). Всем другим священникам дьяконы папы разносили бизантии и его благословение.

Когда эта раздача благословений заканчивалась, капеллан, одетый так же, как и раньше, и приходские священники брали с собой святую воду, маленькие хлебцы, или cialdoni (пышки), называемые «небале», ветки лавра и, танцуя и играя на финоболе, отправлялись благословлять дома прихода, опрыскивая их ветками лавра, смоченными в воде. Священник приветствовал хозяина дома, опрыскивал комнаты водой из кропильницы, бросал в огонь ветви лавра, раздавал детям пышки.

При этом капеллан распевал варварскую песню:

Согласно Амати, смысл этого стиха можно разгадать следующим образом: «Для всех болезней, которые ты унаследовал, я собрал лекарства полей». Такая интерпретация является более, чем неверной, поскольку эти два стиха читаются на превосходном финикийском, а переводятся они следующим образом: «Дар ручья, дар ручья, я унаследовал учения мертвых, на благо земледельцев я передаю по кругу».

Эта песнь финикийцев восходит к самой глубокой древности, к мистериям тебанов, которые открывались финикийцем Кадмусом. Множество надгробных и других эпиграфов доказывает, что в Италии, в Греции, в Марселе, на Кипре существовали целые братства, тайные общества, которые, ничем внешне не отличаясь от других подобных обществ, сохранили финикийский язык богослужения. Этим объясняется та странная смесь финикийского и этрусского, которая внутри самого Рима и породила христианство. Предание о боге, прощающем грешников, Алькофрибасе, и его мистической казни существовало у всех древних народов, но особенно часто оно встречается у армян и галлов. Именно оно служило обоснованием приношения «саков» (sace) в жертву. Первоначально, все дети, которые рождались со дня зимнего солнцестояния до дня весеннего равноденствия, приносились в жертву. Позже их стали осуждать на изгнание, и они основывали колонии, называемые «сакрани». Это слово соответствует еврейскому «назир», «назареянин». Саки тогда вербовались среди иностранцев, военных пленников и тех добровольцев, которые, устав от жизненных невзгод, желали провести несколько счастливых дней, прежде чем отказаться от жизни вовсе. Действительно, в течение всей зимы им предоставляли все, что они пожелают, и они имели право выбирать себе женщин из числа королевских наложниц. В день весеннего равноденствия их зашивали в мешок (sac) и либо вешали, либо сбрасывали со скалы. Этот обычай существовал в Марселе еще во времена Петрония. Евреи, более человечные, заменили человека козлом отпущения.

Память о саках сохранилась в наших народных фарсах. Под белой маской Пьерро, или английского клоуна, этому колонисту (colonus) или крестьянину (клоуну — clown на английском — «простак») было предназначено судьбой быть повешенным, чтобы искупить грехи всей общины. Он представлял Сатурн, или золотой век, и то время года, в которое мы сегодня проводим карнавалы, называвшиеся прежде сатурналиями. В этот период, совсем недолгий, рабам прислуживали их господа; затем, в день равноденствия, Пьерро вешали, и все возвращалось на круги своя.

Сатурн был богом справедливости и правды, то есть богом правой руки, богом права (Israel — бог правой руки, бог правосудия). Когда израильтян в Риме стало много, члены братства, придерживавшегося финикийского ритуала, среди которых, вероятно, встречались и потомки тех десяти племен, которые были в свое время рассеяны Навуходоносором, превратили сака в еврея, проданного Иудой, и так сложилась евангельская легенда, позднее получившая распространение и на Востоке.

Хоровые песнопения финикийцев раскрывают подлинное имя Христа, которое сначала звучало как Йар, то есть источник, который соответствовал знаку Водолея; этот знак представлял собой влажное начало, или жизненную силу (seve), откуда его имя — Марсий, или крепкая рука (main de la seve).

Когда эта роль доставалась женщине, то ее звали Андромедой (то есть, буквально, «излечивающей человека») или Дирцеей («почка»). Первая изображается на латинских памятниках подвешенной за руки на квадратной виселице; вторую привязывали к рогам быка. Она является главным персонажем в скульптурной группе Фарнезия.

Теперь посмотрим, почему архипресвитер Санта-Марии в Аквиро преподносил папе венок (chapel) и петуха (jars) взамен бизантия и кварты (monnaie quart). Все это вместе взятое дает нам словосочетание Chapelain germain quart, где есть и венок (chapel), и петух (gerjars), и кварта. Позже мы все это обнаружим у Рабле, когда речь пойдет о Постнике с острова Жалкого. Постник — это греческий монах (grec moin — germain), остров Жалкий (hiere) — королевский остров (hiere lie — Royal). Название «жермен» (germain) сохранилось, как мы полагаем, у масонов Великого Востока Франции, которые происходят от солнцепоклонников, а сам этот титул они записывают при помощи заглавной буквы G. Эти «жермены», разумеется, не были германцами, это слово произошло от латинского germinatus, germine. В широком смысле оно имеет значение «брат» (hermano на испанском), однако здесь является простым эквивалентом греческого слова «дирцея», набухшая почка. «Жермены» были слугами бога Жерминаля, олицетворявшего собой мужское начало, или Кварту. Архипресвитер Санта-Марии в Виалате с короной и сбежавшим (escourse) лисенком, за которого он получал монету, являлся капелланом, содравшим (ecorche) шкуру лисы с демона. Выражение «содрать шкуру с лисы» (ecorcher le renard), которое так часто встречается у Рабле, имеет значение «отвергать, отрекаться» (renier).

Теперь мы можем обратиться к архипресвитеру, который едет на осле задом наперед. Первые христиане, как и греки нашего времени, называли священников папами. Папа садится задом наперед на осла, у которого на голове деньги. Это можно записать следующим образом: папа (papas), деньги на голове (chef monnaie), садится задом наперед (git a recul), осел (ane), то есть paix, pesque ame noyee, jar trillion (мир, вылавливающий душу). Jar kilion — это святой Петр, который из рыбака, то есть ловца рыб, превратился в ловца душ, поэтому когда Рабле попросил папу об отлучении от церкви, он произнес пароль, служивший знаком для одной из самых высоких степеней ритуала солнцепоклонников — мир, спасающий души. Мы уже видели выше, что слово jar означает «ручей», a kilion — это «истощение». Праздник Пасхи, или весеннего равноденствия, исключительно солнечный праздник, знаменует собой конец сезона дождей, или смерть Адониса, убитого кабаном в апреле месяце. Этому моменту соответствует конец хорового пения, или, на старо-французском, carole, откуда и произошло название династии Каролингов.

Капеллан с цветами в волосах, скорее всего, с васильками (Chapelain avec bleuets), и священник, завершающий хоровое пение, со своей финоболой (carolant avec finobole), может читаться как Sepulcre ne carol finit bal (рожденный в гробнице король завершает танец). У крестьян был танец, который носил название carole, а само слово carol или carle, на самом деле означало крестьянина и являлось синонимом слова «клоун» и «колонист». Это и был Сатурн, великий шутник (grande gousier — Грангузье). На самом первом образце распятия он представлен головой осла и надписью «Александр тебя обожает». Считается, что это карикатура против христиан, однако более чем за 500 лет до этого голова осла (Ker Onos) очень часто служила иероглифом, изображавшим Сатурна, Кроноса (Chronos). Совершено верно, что известная карикатура, приводимая Тертуллианом, изображает именно христианина с головой осла; Иисус был не кем иным, как Сатурном, или Кроносом, и мы увидим, что он был им и для Рабле.

Остается теперь объяснить происхождение знаменитой четверти часа (quart d'heure), которая имеет вполне определенное историческое значение. С тех пор, как Рабле вступил в орден бенедиктинцев, кардинал Дю Белле доверил ему несколько дипломатических миссий, из которых наиболее важная состояла в том, чтобы расследовать, кто мог отравить Дофина. Это преступление было на руку Екатерине Медичи, которой не суждено было управлять Францией. Ее семья принадлежала к партии солнцепоклонников, и была семьей интриганов, не останавливавшихся ни перед каким злодеянием. Следовало предупредить об этом Франциска Первого. Рабле, отлученный, как и следовало ожидать, от церкви папой, вернулся в Лион, где обнаружил (или сделал вид, что обнаружил), что у него нет денег для того, чтобы безотлагательно встретиться с королем; он писал на пакетах с золой — «яд для короля, королевы» и т. д. О подобном ходе уже существовала договоренность между Рабле и королем, чтобы таким образом довести до сведения последнего определенные наблюдения. Смысл этого послания состоял в том, что именно партия Золы отравила Дофина. Зола (cendre), как и драконы (cendres, dracons), указывала на сторонников Квинты, которые в народных сказках были представлены таким прелестным персонажем, как Золушка (Cendrillon). Эта легенда относится к временам, предшествовавшим христианству. Золушка изображается на греческих вазах под именем Конис, которое имеет то же самое значение. Последователи Квинты, весьма искусные в алхимии, могли и изготовить яд, и применить его. Вся семья Людовика XIV погибла от их рук, и поскольку большинство кальвинистов, если не все, принадлежало к этой секте, то злопамятство, которое сохранил король-солнце, было главным мотивом, заставившим его отменить Нантский эдикт.

Нам ясно, что когда Рабле просил папу об отлучении, он тем самым признавал, что принадлежит семье и городу сектантов. Действительно название Шинон осталось от друидов или от финикийцев, что указывает на очень древние связи с культом Квинты. Карфагеняне называли этот город Кинон (Qinon). Кинон (от Kyn-aein) можно прочитать как «источник собаки» (chienne), подобно тому, как Авиньон (Ave-aein) можно перевести с греческого как «источник свиньи». На его медальонах можно обнаружить голову этого животного, иероглиф, обозначающий влажное начало, от которого французский язык позаимствовал слово «вода» (eau). Кинон и Авеон олицетворяли собой два противоположных начало, воду и жару.

Имя Рабле, так же, как и имена Бисмарк, Квин, Мермиллод, Койхаун и многие другие, заимствованы из иерархий лунного и солнечного культов. Корпорация сапожников (robellnneurs) представляла горожан, тогда как башмачники (esclopins) объединяли все лесные корпорации, для которых плотник, или каретник, оказывался естественным покровителем. Слово ребул (reboul) на арго означало «старый башмак» (reboui). Нам неизвестно происхождение этого слова, о котором можно сказать лишь то, что оно очень древнее. На картинке под номером CXIV из «Шутовских песен» Рабле, где он предстает в облике матери аббатисы (mere abbesse), или марабита (marrabais), бросается в глаза огромный ботинок, в котором можно увидеть специальный иероглиф для обозначения его имени. Это общество марабитов, которых Рабле так часто упоминает, процветало в Шиноне, но сам Рабле в нем никогда не состоял. Он принадлежал к партии фанфрелушей (fanfreluches, побрякушки), или сыновей Девы. Это достаточно прозрачный символ Христа, родившегося в гробнице, от вечной девственницы. Слово фанфрелуш имело еще одно, более точное значение, которое указывало на дровосеков из леса Лошэ (Loches). Слово «локос» переводится с греческого как «роженица», а город Лош расположен к востоку от Шинона. Оба города приналежали к одному округу друидов, в котором происходит действие «Гаргантюа и Пантагрюэля». В Лошэ царствовал Грангузье, в Шиноне — Пантагрюэль. Что касается Гаргантюа, то, согласно местным традициям, он правил и в Ниоре и в Люконе, и, кроме того, он был очень популярен в Турене, Анжу и Пуатье. Его именем названы два местечка в Нормандии и Оверни, а также гора Гарганус, возле Неаполя. Этруски называли Гаргантюа Карканом, на греческом — Горгон; у христиан он стал святым Георгием. Пантагрюэль, если он не просто вымышленный Рабле персонаж, должен вести свою родословную от марабитов Испании. А его тюрингское имя было Витдегрен. Грангузье позже заменили Гулливером, Гиньолем или Футасноном. Втроем они составили законченную космическую триаду. В их генеалогии Рабле добавляет одну триаду за другой, некоторые имена этого генеалогического древа нелегко объяснить, за исключением тех, которые составлены из слов еврейского языка. Так, например, имя Аклебак воспроизводит на еврейском языке символ андрогина Гаргантюа. AKL, ВС можно перевести как «пиры и слезы». На значении этих имен и основывается сюжет поэмы. Каждое из них способно коротко передать идею той или иной главы.

Здесь следует особо отметить использование при изложении пифагорейской триады, а не тетрады. Готические композиции состоят из четырех персонажей, каждый из которых, будь он комический персонаж или серьезный, соответствует одной из четырех сторон света и одной из четырех хорошо известных в народе масок — Пьерро, или клоуну, Полишинелю, или Карабасу, воину Жилю, всегда убегающему с поля битвы, и Арлекину, или, точнее, Эллеквину, колдуну. Все четверо восходят к самой глубокой древности и, за исключением Жиля, всегда одетого по последней моде, сохранили свои первоначальные костюмы. Когда они сменяют комические маски на серьезные, их называют Сатурн, Юпитер, Арес и Гермес.

Рабле оставил двух персонажей, Марса, олицетворявшего войну, и Сатурна, олицетворявшего победу и мир, объединяющихся в лице третьего, одновременно и воинственного и мирного, главная роль которого заключается в том, чтобы воздавать по справедливости двум оставшимся героям. Поэтому он носит греческое имя Гаргантик и карает представителей тех двух классов, которые Прудон на языке своей экономической теории назвал потребителями и производителями. Само собой разумеется, что Рабле обещает нам раскрыть в своей книге высочайшие секреты и леденящие душу тайны, касающиеся не только религии, но и политической и экономической жизни. Мы увидим, что он выполнил свое обещание.

Мирные классы были представлены символом голубки или голубя (Colomb), это слово писалось как colon, то есть поселенец, селянин, деревенский житель. Класс воинов носил имя фальконов, или ястребов (faucon). В популярных фарсах женская ипостась Пьерро — это Коломбина, да и сам он, одетый в платье с огромными рукавами, подражает движениям голубя, стремящегося взлететь. Костюм Арлекина такой же пестрый, как у хищной птицы; он все время точит свою саблю и грабит бедного селянина.

Католицизм, прямой наследник традиций Мария, всегда основывался на принципе мира и всегда ставил голубя выше ястреба, способствуя торжеству первого над вторым там, где это удавалось. Маззини не сомневался в том, что до XIV века папство выступало главным гарантом всех свобод, и поэтому считал, что его историю, чье написание диктуется либо стремлением угодить власть предержащим, либо невежественным материализмом, необходимо переписывать заново. В этом отношении никто не предоставит историкам будущего больше материалов, чем Рабле, переведенный на язык, понятный для всех; но это, без всякого сомнения, работа для нескольких поколений исследователей. В ожидании этого вот что нам пока удалось извлечь из этого совершенно нетронутого месторождения: «Возвращаясь к нашим баранам, я должен сказать, что по великой милости божией родословная Гаргантюа с древнейших времен дошла до нас в более полном виде, чем какая-либо еще, не считая родословной Мессии, но о ней я говорить не намерен, ибо это меня не касается, тем более, что этому противятся черти (то есть, я хотел сказать, клеветники и лицемеры). Сия родословная была найдена Жаном Одо (Jean Audeau) на его собственном лугу близ арки Голо (arceau Gualeau), под оливковым деревом (olive), протягивающим свои ветви в сторону Нарсе (tirant a Narsay), при следующих обстоятельствах. Землекопы, которым он велел выгрести ил из канав, обнаружили, что их заступы упираются в огромный бронзовый склеп (tombeau de bronze) длины невероятной, ибо конца его так и не нашли, — склеп уходил куда-то далеко за вьеннские шлюзы. В том самом месте, над которым был изображен (signe) кубок (goybelet), а вокруг кубка этрусскими (ethrusques) буквами написано: Hie bibitur, склеп решили вскрыть и обнаружили девять фляг (neuf flaccons) в таком порядке, в каком гасконцы расставляют кегли (quilles), а под средней флягой оказалась громадная, громоздкая, грязная, грузная, красивая, малюсенькая, заплесневелая книжица, пахнущая сильнее, но, увы, не слаще роз (gros, gras, grand, gris, joly, petit, moisy livret, pins mais поп mieux sentant que roses)».

Этот пассаж является одним из наиболее типичных образцов гримуара, чаще всего используемого Рабле. Слова, которые мы написали курсивом, представляют собой что-то вроде ячеек утопленной в воде сети, которую следует вытащить из этого текста с помощью рифмы и созвучий на букву L, обозначающих окончание стихотворной строфы. Для современников Рабле не составляло большого труда прочитать такого рода произведения, но теперь, спустя более чем три века все обстоит, к сожалению, уже не так просто. Однако если не упускать пойманную ниточку, то она сравнительно легко приведет нас к желаемому результату. Поскольку здесь мы видим важный для наших целей образец Языка Птиц, то приведем то, что получилось, слово в слово:

Это следует читать:

На современном языке: «Янус, двуликий бог королевства галлов, бог гробницы Турена, поклоняется только Сатурну, знаком которому служит голубь, пьющий из кубка (знак Водолея). Его закон: ненависть к ястребу. Чтобы голубь осмелился поднять свое знамя, волк должен охранять его стаю во время войны с Герином. Марсий считает Аполлона неважным музыкантом».

В этой молитве гробнице Турена, легко можно узнать и голубя с оливковой ветвью с базилики Святого Петра. Имя Герин, которое тождественно именам Жиронд, Геранд и т. д., означает «поворачивать» (tourner) и является французским эквивалентом имени Пантагрюэля (la fortune qui tourne — счастье отвернулось). Волк, охраняющий стадо, — это римская курия, сын волчицы Ромул; что касается Марсия, считающего Аполлона неважным музыкантом, то этому сюжету следует посвятить целую главу.

Марсий был божеством фригийского происхождения, как и Марпеза, его постоянное дополнение. Имя одного обозначало руку жизни (main vive), имя другой — рука смерти (main mort). Марсий был покровителем ремесленников, Марпезе поклонялись главным образом люди руки смерти, то есть те, кто не производит, а потребляет. Марсий имел ту же генеалогию, что и Сатурн; также он был потомком бога неба Урана, или Олимпа, который соответствовал созвездию Девы. Сам Марсий совпадал со знаком Водолея, или же кубка, это был кувшин на празднике хоровых песнопений в Риме, Аль Кофрибас, или бог, отпускающий грехи. Олицетворяя собой человеческую деятельность, он являлся изобретателем всех искусств и особенно музыки. Известно, что он бросил вызов Фебу и что победитель в игре на флейте содрал кожу с побежденного. Побежденным оказался Марсий. Он был зимним богом, его кровь текла под корой деревьев, и весеннее солнце нагревало его так, что он разрывал кору, чтобы дать распуститься почкам. В этом и заключается смысл мифа; и на латыни слово liber означает кору. На площадях всех свободных (libre) городов античности как эмблема свободы стояли статуи Аполлона, сдирающего кожу с Марсия. В Лувре есть одна такая скульптура, очень красивая, привезенная из Рима, где она украшала форум. Однако фигуры Аполлона в ней нет, осталось лишь золотое руно. Чтобы понять смысл такой подмены, следует вспомнить, что это золотое руно, было кожей самого Марсия, казнь которого соответствовала дню весеннего равноденствия и, следовательно, знаку Овна.

Греческое слово dero переводится не только глаголом «сдирать», в широком смысле оно имеет значение «обнаруживать», «открывать». «Золотое руно» звучало бы на греческом как «deras khyro melon», что можно понять и как «откровение золотого века», или Апокалипсис. Выражение, означавшее «казнь через повешение за руки» (ankali kremasmos), написанное в орфографии этрусков или киприотов, интерпретировалось как «песня, которая возвращает богатство». Подобно всем статуям той эпохи, статуя Марсия в Лувре представляет собой воззвание, которое следует переводить таким образом: рука, дающая свободу, рука, которая открывает будущий золотой век, пусть твоя песнь возродит дары земли! Это воззвание очень близко по смыслу переводу двух финикийских стихов, распеваемых во время вышеупомянутого праздника в Риме. Композиция с Марсием, как и первое распятие с головой осла, доказывает, что таинственный основатель христианства не был евреем и он не был распят на кресте в Иерусалиме. Обряды его веры были греческими или фригийскими, и, вероятно, распятым его только изображали. Марсий из Лувра датируется эпохой Мария, он похож на него внешне, и композиция с его изображением была установлена на форуме именно в честь Мария как освободителя плебса. Предки Мария, скорее всего, были галлами; в любом случае, именно в этой стране был широко распространен культ богини Мары, имя которой часто встречается в таких галльских именах, как Виромар, или Вирдомар (человек Мары). Когда ее имя употребляется без эпитетов, оно означает ручной труд или руки труженика. Отсюда евангельские — пассивная Марта и деятельная Мария, эти два галльских имени можно обнаружить в письменных источниках галлов задолго до начала христианской эры. В Сирии была прорицательница по имени Марта, которая везде сопровождала Мария и оказывала на него очень большое влияние.

Ее сын, память о котором осталась в народе и который погиб страшной смертью, был связан, как и его отец, с финикийцами из Карфагена. Цезарь и Август перестроили этот город, несмотря на проклятия Сената; они оба были из рода Мария.

Великие войны времен конца Республики привели к появлению в Риме рабов из всех стран, но особенно из Фригии и Карфагена. Большинство из них были хорошо образованы и поэтому сравнительно легко получали свободу.

Эти вольноотпущенники, часто весьма богатые, но лишенные гражданских прав, естественно, становились сторонниками Мария и, что не менее естественно, почитали своим богом бога свободы. Так и зародилась легенда, в которой преобладали мотивы фригийских мифов, правда, с сильно выраженной галльской окраской. Эта легенда могла появиться только в Риме, и лишь потом, вместе с распространением всеобщего рабства, она дошла до Палестины и Малой Азии. Поэтому автор Апокалипсиса не говорит о том, что его Господь умер в Иерусалиме, так как, вероятнее всего, эта версия легенды появилась не раньше времени императора Тита. Латинский крест в качестве эмблемы христианства появился еще позже. За исключением распятия с головой осла нам неизвестны кресты, которые можно было бы датировать более ранним временем, чем эпоха императора Константина, когда Рим был уже давно признанным центром христианства. И откуда бы не появился этот символ, он отныне прочно связан именно с этим городом.

Иерусалиму, разрушенному Титом, потомки десяти колен, которые Иуда предал шестью столетиями ранее, приписали загадочным образом преступление, бывшее всего лишь роковым воспоминанием. Однако Иисус назареянин не заменил собой полностью фригийского Марсия, который навсегда остался покровителем менестрелей и главным олицетворением солнечного мифа. Его имя, всего лишь немного искаженное как Мерси или Мурсии, оставило свой след в истории современного масонства, где им обозначается 26-й градус шотландского ритуала. В символике принца Мерси уже нет ничего солнечного или христианского, хотя его украшение и напоминает восходящее солнце, а слово-пароль этого градуса — Gomel — является точным переводом французского gain, победа, и греческого souos, действующий. Это слово входит в состав имени жены доброго Грангузье. Имя Гаргамелла можно перевести как «трудящаяся странница». Это мать Гаргантюа, олицетворяющая собой вершину благополучия, тогда как Пантагрюэль, отвернувшаяся удача, оказывается ребенком Бадебека, что на старофранцузском означает «аристократическое безделие».

Марий, отец демократии, был первым, кто поднял голубя выше ястреба, поэтому о нем должна была остаться память в исторических преданиях наших прародителей. Один из их девизов был: Марий бодрствует; он писался всегда вместе с изображением головы крылатой Медузы, волосы которой переплетались со змеями. В «Целительных безделушках» фанфрелушей утверждается, что великим укротителем Цимбры был именно он. К сожалению, этот отрывок у Рабле является одним из самых сложных для истолкования. Слово «целительный» на греческом передается двумя словами: против и яд. Эти противоядия, конечно же, представляют собой опровержение доктрин Квинты, и составлены они для детей леса Лошэ. Они начинаются с серии топографических фигур, расположенных вертикально в следующем порядке:

Перевести это можно достаточно легко:

Malherbe (Mol-hir-abi) является словом пароля для 33 градуса шотландского ритуала, великого генерального инспектора. Это слово означает силу предшествующих традиций; в целом же загадку можно интерпретировать следующим образом: «Женщина заразила строгость древних традиций Франции ядовитой верой, отвергающей любой человеческий закон». Нет ли здесь намека на пятую книгу Пантагрюэля, которую именно женщина должна была добавить к четырем книгам Рабле?

Из всего оставшегося мы можем привести здесь еще следующие стихи:

Arc tarquois — самострел, арбалет, имеющий форму буквы М, пять прялок — это IIIII, дно трех котелков — ССС. Получившаяся цифра МIIIIIССС очень ясно указывает на 1800 год, который можно рассматривать как окончание революционной драмы во Франции, начавшейся в 1793 году. Остальное в этом стихотворении отличается гораздо большей темнотой, однако, распутывая шаг за шагом несчастья упоминаемого здесь короля, не отличавшегося при жизни большой любезностью, можно, как мы полагаем, с определенной вероятностью отважиться на следующую интерпретацию:

Итак, в 1800 году народ убьет короля и передаст власть волку (римскому духовенству). Таким является это пророчество, которое подтвердилось вплоть до мельчайших деталей. Остальные строфы говорят о том, что «Целительные безделушки» фанфрелушей представляли собой соглашение между фаонами из леса Лошэ (Faons foret Loches — фанфрелюши) и сеньорами Турена, то есть королями Франции. Слово «целительный» следует понимать здесь только как лекарство, но и как дар, или даже дар здоровья, который получивший его обязан вернуть; это и есть двусторонний договор между королями и властелинами леса. Что касается упоминания о кошке, которое встречается в этом пророчестве, то объяснение дает Парадин в книге о героических эмблемах. На знаменах королей франков, бургундцев и готов было изображение кошки, которая служила олицетворением богини Фрейи, от которой короли вели свое происхождение, давшей им греческое имя тера, или фера, означавшее «непобедимый дикарь». Многие люди имели право повесить, убить или прогнать ту кошку, которая отказывалась выполнять свои обязанности по договору с братьями леса. Такое наказание предусматривалось всеми тайными уставами, всеми договорами, заключенными между лесными братьями и королями Европы, независимо от того, какого ритуала придерживались и те, и другие — солнечного или лунного. Карл II и Людовик XVI были осуждены по законам, которые они сами и приняли, а публичный процесс был всего лишь симуляцией. Знаменитая речь Робеспьера ясно показывает, что король был осужден совсем иным судом. Однако все же не следует упускать из виду и возможность того, что эта пророческая дата, 1800 год, являясь предметом общей веры, сильно повлияла и на воображение судей короля.

Разумеется, Рабле обладал таким умом, которым может гордиться любой смертный, однако он еще и обогатил его при помощи одного замечательного метода, применявшегося всеми художниками и писателями, включая Гете; он заимствовал имена своих персонажей из какого-то неизвестного вульгарного наречия, и на основе этих имен строил истории. Мы сами использовали такой способ, чтобы создать здесь несколько, и они, хотя и не обладают никакими особыми достоинствами, по своей странности и необычности нисколько не уступают любым другим.

Можно подумать, что такой несравненный искатель квинтэссенции, как Рабле, создавая своих героев и придумывая для них имена, просто отдавался полету своей фантазии; однако каждое из его слов взвешено и продумано очень скрупулезно. Что касается ткани, на которой появляется его фантастическая вышивка, то в первых двух книгах Пантагрюэля он использует строгую географическую канву, используя план древней Турени.

Когда наши предки создавали где-либо новое поселение, они начинали с того, что отмеряли квадрат, настолько строгий и настолько точно сориентированный по сторонам света, насколько это было возможно. Каждый угол этого квадрата должен был быть крепостью; каждая сторона подразделялась на три части, и каждая часть получала имя одного из 12 знаков Зодиака на тайном языке новых поселенцев; Затем каждая из этих двенадцати частей разыгрывалась по жребию, и колония делилась на 12 племен, которые теперь называли себя так же, как называлась доставшаяся им часть стороны квадрата.

Так появились Тюроны, имя которых, как и имена остальных племен друидов, выдает их фригийское происхождение. Тироны, на латыни трионы (trions), означали быков, и в особенности семь быков Гериона, указывавших на север (septem triones). Это также название хорошо укрепленного города, то есть города башен (tours). На востоке находилась крепость Лошэ (Loches — accouchee — роженица); на юге — крепость Шателероль (Chatellerault — Chatel du roi haut — замок высокого короля); гигант Гаргантюа, или солнце в зените; на западе — крепость Шинон, на греческом Кинон, то есть движение, волнение, изменение, смута, революция. Это область Пикрохола (черный юмор, желчь) и Пантагрюэля (отвернувшееся счастье). Таковы географические рамки поэмы Рабле.

Она начинается необычными родами, и в этот час появляется Гаргантюа, дитя карнавала. Грангузье, его отец, был в свое время большим шутником и мог выпить вина столько, сколько помещалось у него в глотке; он женился на Гаргамелле, дочери короля Парпайя (Parpaillos). На старофранцузском это слово означает бабочка (papillot), однако происходит оно от слова «пурпур», «пурпурный» (pourpie). Это был цвет Приапа, представленного быком из города башен. Рабле, между прочим, не позволяет читателю игнорировать то, что он находится во владениях мужского начала, на пиру, bien уvre — bon hyver (крепкая зима, то есть опять же север).

Рабле приводит фантастическую этимологию имени Гаргантюа, и сам прекрасно отдает себе в этом отчет; подлинная этимология была ему известна, так как, описывая украшение, которое Гаргантюа носил на своей шапке, кокарду, он говорит, что это был портрет человека с двумя головами, повернутыми друг к другу, с четырьмя руками, четырьмя ногами и двумя задницами, ибо, как говорит Платон в «Пире», такова человеческая природа в ее изначальной мистической сущности. Вокруг этой фигуры было написано ионическими буквами: АГАПН OY ZHTEI ТА EAYTHΣ, «Любовь не ищет своей выгоды».

За этой формулой следует слышать «Grimoire, on ecrit chose elle meme», то есть «на Языке Птиц любая вещь раскрывает свою природу». И в самом деле, то что он описал — это андрогин Платона, принцип двух солнцестояний, того, что есть в природе самого живого и самого мертвого.

Таково значение как имени древней Горгоны, так и имени Гаргантюа, что подтверждается и его цветами — белым и голубым. Это были цвета знамени местных жителей в эпоху каролингов, как в этом можно убедиться, заглянув в книгу Дюканжа, в статью «Босеан». Это был их клич и одновременно имя их герольда. Этот бейль, или королевская власть, назывался монжуа, их знамя также называлось бейль и было цвета Приапа, то есть красного, поскольку каролинги олицетворяли исключительно мужское начало. Возможно, что меровинги представляли противоположное женское начало, поскольку они считали себя потомками богини Фрейи, белой Кошки.

Босеан — это был пароль жителей леса; он представлял собой топор с топорищем; железо было голубым, а рукоятка — белой, откуда и появились эти два цвета. Босеан из Бурбоны пришел в Баварию, а оттуда возвратился в Грецию. Первоначально слово босеан означало не топор, надетый на рукоятку, а быка и кинжал (boukainos), и было одним из имен фригийского бога Митры. Boucan может, на самом деле обозначать трубу или герольда. Гаргантюа, или Митра, был богом зимнего солнцестояния, трубой, или герольдом, возвещавшим момент рассвета; отсюда рожки на рождественской елке в старой Франции, а также рог, в который в Италии трубят перед Мадонной в праздник зимнего солнцестояния, который масоны называют также праздником зимнего Святого Иоанна, а Рабле назвал плачущим Жаном; это зимний Гаргантюа, Гаргантюа же летний — это смеющийся Жан, пароль розенкрейцеров; Жан плачущий и Жан смеющийся представляют собой два лица андрогина, или Януса, двуликого бога древних галлов. Он царствовал одновременно в двух углах кантона Тюронов, в крепостях Тур и Шателероль; достаточно только бросить взгляд на карту этого кантона, чтобы убедиться, что, добавляя к этим двум находящимся на одной линии городам сначала Лошэ, а затем Шинон, мы не только получим прямоугольный крест Януса, но и найдем объяснение ужасной тайне Троицы.

Цвета и одежды Гаргантюа предоставляют Рабле возможность сделать один весьма жесткий, но в то же время и весьма любопытный выпад против книги «Геральдика цветов», появившейся в свет под псевдонимом Сицилии. Эта книга, очень интересная, чтобы ни говорили об авторстве Постника с острова Жалкого, принадлежит Леже Ришару, скульптору из Лотарингии, жившему с 1500 по 1570 год, который подписал ее тремя заглавными буквами L.I.G. в акростихе заглавия, где находится еще изображение лучника (archer).

Эту главу надо внимательно прочитать и поразмышлять над прочитанным тем, кто хочет знать, как изготавливали герб и гримуар, что было, в сущности, одно и то же. Словами и знаками Языка Птиц «разукрасили упряжь мулов и одежду слуг, разрисовали ими свои штаны, вышили их на перчатках, выткали на пологах, намалевали на гербах», на нем «сочиняли песни и, что хуже всего, запятнали и бросили тень на доброе имя некоторых целомудренных матрон».

В наши дни у Рабле читают в первую очередь различные отступления, которым ни он сам, ни его современники не придавали большого значения. Среди этих отступлений чаще всего цитируется то, где он критикует печально известную систему воспитания и образования, которая была принята в эпоху Ренессанса у богатых классов и которую сеньоры передали своим слугам в дворцах. Так же, как и греки, они отводили много времени гимнастике, в то время как современный университет не обращает никакого внимания на развитие тела.

Система воспитания, рекомендованная искусным медиком из Монпелье, имеет только один единственный недостаток — она очень дорогостоящая. Англичане сохранили ее в аристократических колледжах, и именно ей они обязаны тем мужским качествам, которые их отличают. Швейцарцы — первые, кто успешно ввели военную гимнастику в начальную школу, что приносит детям гораздо больше пользы, чем обычная игра в войну, даже и в специальных школьных отрядах.

Весь мир узнал в огромной кобыле, на которой Гаргантюа отправился в Париж, Айну Писселе, герцогиню Этамп. Способ, каким он отплатил парижанам за гостеприимство, является еще одним прозрачным намеком на ее имя. Дело здесь заключается в двойном значении слова petut, которое настолько резко и непристойно, что на французском языке это и не передать. Посвященные не слишком церемонились с Гаргантюа, мы увидим еще другие, не менее рискованные образцы использования Языка Птиц, которые бедняге Франиза пришлось стерпеть. Речь идет здесь о каком-то налоге на колокольни, сведения о котором, может быть, еще будут обнаружены и который должен был служить тому, чтобы удовлетворять прихоти веселой герцогини.

Первая книга хроник Пантагрюэля — такая точная и живая картина феодальной жизни, какую не удалось создать больше никому. Заканчивающая книгу война сеньоров имеет, главным образом, местный и провинциальный характер; такую войну нельзя было бы вести против иностранцев. Пикрохол, который исчезает в конце книги и никогда уже не появляется вновь, не может быть ни Карлом Пятым, ни Генрихом VIII; он не кто иной, как коннетабль Бурбон, наследственный глава фракции Квинты. Тот знаменитый белый цвет, украшавший корону графа Шамбора, не имел ничего общего с символикой королевской власти. При коронации властителя облачали в костюм красного или пурпурного цвета, который был цветом бейля. Белый цвет, или цвет луны, был цветом антипапской партии, гибеллинов, и если Генрих IV сохранил его после своего отречения, то только потому, что душой он остался с протестантами.

Именно в этой войне появляется персонаж, который играет самую главную роль во всем произведении Рабле и без которого оно было бы совсем другим. Это не Грангузье, миролюбивый и пользующийся любовью народа сеньор, не Гаргантюа, король-рыцарь, и не скептик Пантагрюэль. Все трое являются настолько гротескными персонажами, что теряют всякую связь с жизнью. Два подлинных героя книги, которые точно скопированы с натуры, — это Панург, студент, которых в те времена называли школярами, и брат Жан Зубодробитель, монах. Но следует признать, что монах, непоколебимый в своей вере, как скала, стоял на лестнице человеческих добродетелей гораздо выше продрогшего и трусливого школяра, неспособного выбрать между женитьбой и безбрачием, то есть между Квартой и Квинтой.

Как и все имена, используемые Рабле, имя Жана Зубодробителя (Entommeur) представляет собой нечто вполне определенное. На греческом оно означает «отряд». Есть у него и значение «война».

Брат Жан Зубодробитель в таком случае — это тот, кто обращается к военному отряду. Он делает это не потому, что чувствует себя беззащитным в вопросах догматики, они ему безразличны, лишь бы вино было прохладным, а женщины — сговорчивыми; но он никому не позволяет прикоснуться к церковному имуществу и ловко отбивается от неприятеля перекладиной от креста. Добрый брат Жан является образцом мужественности, и Рабле писал его портрет, глядя в венецианское зеркало; за исключением науки брат Жан — вылитый Рабле. Францисканец, ставший бенедектинцем, прощал себе многие прегрешения; он действительно обличал зло; но мы бы напрасно искали в его памфлетах нападки только на светские власти. Когда протестантизм, и в первую очередь анабаптисты, поставил перед собой демократические цели, это движение было безжалостно подавлено принцами и сеньорами; они не желали с кем-либо делиться дарами церкви и не заботились нисколько об улучшении участи бедняков, положение которых здесь было гораздо хуже, чем в католических странах. Заговор коннетабля Бурбона должен был скрыть попытку секуляризировать церковь во Франции, подобно тому, как это было сделано в Англии. Как и Диана Пуатье, наследница его политических и религиозных традиций, он никогда не бросался в объятия протестантам; однако известно, каким образом он взял Рим и как договорился с папой.

Хотя Рабле обладал редкой беспристрастностью как историк и хотя он был другом королевы Наваррской, чей либерализм весьма привлекал лютеран, он не испытывал особых симпатий к партии Бурбонов. И совсем не потому, что беспокоился прежде всего за свое положение, так как именно в это время он находился в немилости у властей. Если Рабле и остался в этот момент вместе с монашеством на стороне королевского двора, то лишь потому, что он был слишком хорошо посвящен во все тайны католицизма и был искренне убежден, что, несмотря на все бросающиеся в глаза прегрешения католической церкви, в ней сохранилось нечто гораздо более ценное, чем изменчивые политические доктрины, и поэтому католицизм все еще остается маяком для всего человечества.

Мы говорим о католицизме, потому что вне его христианство ничем не показало своего превосходства над иными религиозными направлениями, и если оно позволило победить себя Исламу на Востоке, так это было его большой ошибкой. Если бы католицизм вдруг пал, то и другие христианские течения, конечно же, не выжили бы; однако в то же самое время оставалась вероятность того, что вместе с католицизмом уцелело бы и само христианство.

Именно с Марием возникло движение сторонников идеи равенства, которая стала позднее любимым детищем христианства, и если сам Марий и не был автором этой идеи, то он был ее апостолом и был готов за нее проливать кровь, за что и удостоился чести быть увековеченным в облике Марсия на форуме. Христианство всегда оставалось бесплодным на Востоке, и даже император Константин был обращен в Галлии. Начиная с этого момента христианство становится величайшей религией мира, и если бы Рим принял в свое время решение об обязательном участии в богослужении всех граждан, чего требовал Синезий, епископ Кирен, то римская империя существовала бы и сегодня.

От самой низшей до самой высокой ступени католической иерархии должности не передаются по наследству, что является принципом всех современных демократий. Безбрачие священников не имеет никакого значения с точки зрения догматики, и доказать это можно хотя бы тем, что в христианстве восточного обряда, не разорвавшем свои связи с римской церковью, это правило не соблюдается; однако с политической точки зрения, целибат играл вплоть до наших дней главную роль в сохранении самого духа католицизма. Ни к чему другому мы так не требовательны, как к духовенству. Им позволялось иметь наложниц, и эта льгота нисколько не задевала их достоинства, поскольку даже те священники, которые не пользовались их услугами, все же выплачивали специальный налог.

Когда в феодальное право вводилась передача всех гражданских прав по наследству, католицизм оказался в большой опасности, поскольку священники стремились подражать герцогам, графам и виконтам. Если бы бракосочетание было разрешено священникам, то западная церковь превратилась бы в феодальную теократию с властью папы, передаваемой по наследству, что означало бы конец демократии. Монах Гильдебранд — это папа Григорий VII, который первым наступил ногой на голову ястреба и настоял на церковном безбрачии. Сегодня любое гражданское общество не позволяет передавать свои важнейшие посты по наследству, и поэтому нет весомых оснований сохранять институт церковного безбрачия; но во времена Рабле еще не пришла пора от него отказаться. Этот институт был весьма необходим для католической демократии. Без него дары церкви были бы недоступны народу, а ее имущество было бы конфисковано в пользу аристократии, как это и произошло в Германии и в Англии.

Поэтому Жан отстаивал безбрачие не менее упрямо, чем защищал собственность и права плебеев, чтобы сын раба мог надеяться получить свою долю. Если бы все решал сам народ, то было бы достаточно показать портрет воинственного папы Юлия II; но в этой церковной галерее находился и целый ряд портретов пап-принцев, написанных на очень плохом холсте. Церковь была намерена вернуться к своим плебейским традициям во времена папы Сикста V, который во всех отношениях был похож на брата Жана Зубодробителя, включая даже склонность к нецензурной брани.

Мы говорили, что в целом поэма Гаргантюа соответствовала по своей композиции четырем главным городам древнего кантона Тюрон; действие начинается в Лошэ, в стране роженицы, оно продолжается в Шателеролль, где на Грангузье, олицетворение мирного начала, напал Пикрохол, олицетворение начала военного. Последний персонаж терпит поражение в Шиноне. Гаргантюа разделил свои древние владения между лейтенантами Понократом, Эвдемоном, Тольмером, Итиболом, Акамасом, Хиронактом, Себастом, Александром и Софроном. Эти имена, тщательно подобранные, доказывают, что Рабле обладал полным знанием догм древнего масонства. Всего лейтенантов — десять. Чтобы получить 12 знаков Зодиака, следует добавить самого Гаргантюа, который олицетворяет в одно и то же время две перемены в направлении движения солнца, или два тропика — Рака и Козерога; но как король, наместник высшей власти на земле, он не может раздвоиться для выполнения столь трудной задачи, и поручает своему другу брату Жану Зубодробителю охрану тропика Козерога, а также основывает для него Телемское аббатство, куда принимают и мужчин, и женщин.

Не следует полагать, что идея создания обители для мужчин и для женщин была всего лишь плодом эротических фантазий веселого Постника с острова Жалкого. Нет, Телемское аббатство на самом деле существовало на территории кантона Турен и носило имя Фонтевро. Это было убежище аристократов, в которое хотя и допускались монахи и монашки, но во главе его стояла женщина, почти всегда принадлежавшая к королевской семье или, по меньшей мере, к высшему дворянству, потому что несколько королей и королев Франции были там похоронены.

Однако Телемское аббатство располагалось не в том месте, где было аббатство Фонтевро, так как автор сообщает, что к северу от него протекала река Луара, и, следовательно, оно могло находиться только возле города Тур. Поэтому, скорее всего, имелось в виду аббатство Мармутье, самое старое в Галлии. Оно носило имя победителя Цимбры, или, по меньшей мере, имя своей галльской покровительницы богини Мары и должно было находиться на месте древней школы друидов. К юго-западу от Мармутье можно обнаружить следы кладбища, где мужчины и женщины покоятся рядом друг с другом, ибо в Телеме, где были упразднены часы, время не имело никакого значения, нельзя не признать ту точку бытия, где время не имеет меры. Как и Виктор Гюго, Рабле был наследником пифагорейских доктрин наших предков и не признавал иного определения смерти.

Поэтому у него король оставил за собой царство жизни, а монах — смерти. Мы не будем останавливаться на особенностях Телемского аббатства, потому что оно более-менее точно воспроизводит черты знаменитого дворца Энтелехии, дворца Брунеля, садов Армиды и более древних — Цирцеи. В рыцарских романах посещение такого места было обязательным, и Рабле не мог его отменить. Счастье и свобода не принадлежат этому миру, их можно найти только в области Энтелехии, или Телем, то есть в царстве фантазии.

Но почему Телем и его шесть башен носят греческие названия, почему это аббатство было поручено воинственному монаху? Мы имеем здесь ввиду, что само слово «грек» было иероглифом войны (guerre), а также слова girer, переворачивать. Аббатство Телем было обителью монахов-греков, построенной для монаха-воина, потому что оно было посвящено закону переворота (girement loi). Имя аббатства Фонтевро имело то же самое значение (Fontevrault — font-vire-loi — перевернутый закон), это гробница Турена, и если римляне давали быку имя трио, то потому, что бык, на котором вспахивают землю, в конце борозды поворачивает обратно. Город Тур, таким образом, представлял в кантоне Тиронов знак Козерога. Здесь кончалось царство ленивой Марты, галльской богини смерти, и начиналось царство Мары, галльской богини деятельности, а также времени, которое начинают считать.

В пятую книгу «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле вставил одну сцену из «Сна Полифила». «Посреди птичьего двора располагался великолепный фонтан из алебастра; наверху стояли три Грации с рогами изобилия, и вода лилась из их грудей, рта, ушей, глаз и других отверстий на теле». Статуи граций можно обнаружить на могиле Екатерины Медичи, где они служили иероглифом переворота (girement). В глазах древних они, между прочим, ничем не отличались от трех Парок, и среднюю из них, олицетворявшую смерть или перемену жребия, обычно изображали повернувшейся спиной, чтобы тем самым передать идею неизвестности, ожидающей человека после смерти. Что касается воды, которая льется из всех отверстий, то это фонтан, открывающий воду (font ouvre l'eau — fonte vreault). Бэкон, сэр Веруламский, носил имя и звание, заимствованные из учений Квинты, резюмирующих идею Телемского аббатства. Расшифровка композиции этого фонтана будет выглядеть так: жребий, переворачивающий монету, фонтан, изменяющий закон (угол, где изменяется жребий), источник закона изменений. В Телемском аббатстве было шесть углов и такое же количество башен, а в том углу, где совершались изменения, находилась башня Артис, которая дала свое имя королю Артуру, или Артосу. Его имя на греческом звучало как Артер, что означает «связывать свою судьбу с чьей либо», а также «туфелька Золушки», которая была хрустальной (verre), потому что означала изменение души (virement de l'ame — verulam), изменение, которое происходило в самом нижнем углу аббатства (bas coin — basscoin — то есть на птичьем дворе). Отсюда берет свое начало и рождественский башмак, часто встречающийся на греческих надгробиях. Такое надгробие и есть артер Телемского аббатства.

На фоне всей этой архаики Рабле дает описание аристократического двора королевы Наваррской, к которому не допускались ханжи, кляузники, ростовщики и зануды и который во всем своем величии был открыт для рыцарей, провозвестников Святого Евангелия, читавших его громко и быстро, а также знатных дам, которые занимали самое почетное место, то есть справа от башни Артис и слева от башни Мезембрины. Такова была германская традиция, которая допускала, что доброе, то есть солнечное, начало воплощено в женщине, и наоборот. Однако немцы не обладали монополией на подобного рода галантность по отношению к противоположному полу, которому мы обязаны своим появлением на свет, и алтарь двенадцати богинь галлов отличается признаками той же самой традиции.

Лютеранство Рабле не пережило его покровительницы, королевы Маргариты, у которой оно, как верно заметил бедный Десперьер, было поверхностным. Однако, кажется, что она пыталась примирить гугенотов со своим братом; в этом и заключалась цель загадки, заканчивающей первую книгу, загадки, которую брат Жан преподносит как интерпретацию пророчества главы LVIII; но само это пророчество не содержит ничего загадочного и является весьма прозрачным объяснением «Целительных безделушек» фанфрелушей и того, что произойдет в 1800 году. Пользуясь своим излюбленным методом, Рабле называет вполне определенную дату в одном месте, а связанные с этой датой факты и события — в другом, так, что они дополняют друг друга:

Мы надеемся, что читатель сможет посмотреть на это пророчество другими глазами. Хотя оно и связывается с началом XIX столетия, Рабле не заглядывал так далеко и предсказывал всего лишь распространение протестантизма, которое приведет к тому, что Франция в течении сорока лет будет залита кровью; королева Маргарита хотела этого избежать.

Католик Гаргантюа связал это пророчество с раскрытием и утверждением (упадком и восстановлением) божественной истины, и это совпадает с идеей самого Рабле: «Клянусь святым Годераном, я эту загадку совсем по-другому толкую! — воскликнул монах. — Это же слог пророка Мерлина! Вычитывайте в ней любые иносказания, предавайте ей самый глубокий смысл, выдумывайте сколько вашей душе угодно — и вы, и все прочие, а я вижу здесь только один смысл, то есть описание игры в мяч, впрочем, довольно туманное».

Король преследовал ложи друзей гугенотов (parpaillots). Кажется, что этимология этого слова восходит к выражению «друзья мягкой стороны ладони» (amis parpaillots — amis part pelotte), и они, как говорят, собирались вместе под предлогом игры в мяч; однако подлинный мистический смысл этого выражения следует читать как «Приап борется» (Priape lutte). Королева Наваррская была посредником для своего брата, который добивался у Кристофа из Рима (папы) оправдания Лютера; она добавила к его просьбе, что людей, чьим знаменем была Библия, не следует заставлять отрекаться от веры и что их имущество не должно быть конфисковано государством.

In cauda venenum. Для того, чтобы прийти к этому благородному выводу, Жан Зубодробитель, то есть сам Рабле, и устроил этот ослепительный фейерверк. Он хотел провести только одну единственную реформу в католицизме и освободить совесть верующего; для этой цели он и предоставил королеве Наваррской в распоряжение свое магическое перо.

По стилю и по искусству композиции его первая книга является одной из самых совершенных книг, которые когда-либо были написаны. Все характеры ее персонажей, как и в трех книгах о Пантагрюэле, отличаются чрезвычайным правдоподобием; он нигде не изменяет рецептам мэтра Орибуса, и тайнопись не преобладает в этой книги так, как в «Сне Полифила», что делает чтение последней просто невозможным. Если сравнить эту книгу, посвященную Кварте, с той, которая была добавлена в честь Квинты, то разница настолько бросается в глаза, что их нельзя приписывать одному и тому же автору. Впрочем, Рабле сам решил этот вопрос описанием своего Телемского аббатства, в сравнении с которым дворец Энтелехии выглядит всего лишь бледной копией, о которой не стоит и говорить.