Язык птиц. Тайная история Европы

Предисловие к книге «Полифила»

Завершая свою блистательную и насыщенную событиями карьеру, г-н Клод Попелен воздвиг памятник, который всегда будет вызывать зависть у всякого ученого, оставшегося в душе художником, и у всякого художника, мечтавшего стать ученым. Я провожу это различие, потому что оно не лишено смысла. На этом памятнике скромная надпись — он озаглавлен совсем просто: «Введение в изучение гипноэротомахии Полифила». Однако одно это введение составляет увесистую книгу, в которой подведен итог всем исследованиям автора, и успешно завершена работа, потребовавшая колоссальной эрудиции: я не верю, что существует более полная история итальянского искусства, начиная с его зарождения и вплоть до конца шестнадцатого века. Я хотел бы, чтобы г-н Попелен уделил больше места французскому влиянию, которое сами итальянцы считали преобладающим в процессе формирования их литературы и национального искусства. Но усилия, которые я предпринимал, чтобы это влияние установить, еще не дало результатов в достаточной мере бесспорных, чтобы академический разум, такой же взыскательный и требовательный, как и сам переводчик «Сна Полифила», мог принять их с закрытыми глазами. Тем не менее я убежден, что после прочтения этой статьи его убежденность будет сильно поколеблена.

Мой путь в науке не только усеян всякого рода препятствиями; со временем самый значительный его отрезок вообще исчез из поля зрения, главным образом, благодаря великому катаклизму конца прошлого столетия. Ранее, когда я пытался по этому пути пройти, мне часто случалось терять след и блуждать в потемках; тем не менее, я никогда не упускал из вида цель, к которой стремился, и я убежден, что на этот раз я ее достиг.

Есть один сюжет, к которому г-н Попелен не осмелился подступиться; он предпочел обратиться к читателю «Ревю Британик» за июнь 1881. Тогда я стремился только к истине; да и сегодня я готов утверждать, что «Сон Полифила» — это не что иное, как масонская тайнопись, то есть тайнопись, применяемая в архитектуре, отличающаяся от современных произведений подобного рода лишь несравненным богатством и благородством своих композиций. В то время я обладал лишь одним ключом к этому таинственному письму, ключом, которого было достаточно для интерпретаций греческого искусства; затем у меня сложилось мнение, что должен существовать еще один ключ, к современному искусству, который не обнаруживается у греков.

Действительно, язык богов — такое название дает Платон секретной письменности своего времени — в эпоху, возможно, предшествовавшую финикийскому алфавиту, был сжат в рамках определенной иератической формы в азбуке жителей Кипра, которая, в противоположность азбуке египтян и клинописи, не предполагала полифонических букв, то есть, букв, игравших иногда роль идеограмм, а иногда — роль фонограмм.

Тайнопись наших дней, в отличие от греческой и подобно тайнописи египтян и халдеев, ведет свое происхождение как от фонограмм, которые образуют ребусы, так и от идеограмм, составляющих шарады. Так, например, сапоги, сандалии, боты, независимо от их фонетического значения, могут указывать на того, кто их изготовил, то есть на сапожника; маска читается как комедия; шпага — как война; весы — как торговля; флакон — как стекло; рыба — как море; дикий зверь — как охота и т. д.

Точное определение этих рабочих терминов и представляет собой самую большую сложность современной тайнописи, потому что они с ходом времени неизбежно меняются. Я бы никогда не обнаружил, какое значение имеет обувь в тайнописи, если бы мне в руки не попал словарь по искусствам и ремеслам прошлого столетия, упоминавший об очень знаменитой корпорации «холодных сапожников», робелинеров, которая, кажется, играла значительную роль в союзе синдикатов и гильдий, образующих парижское масонство. Следы названия этой корпорации (robelineurs) обнаруживаются в целом ряду французских фамилий, таких как Робийо, Роблэн, Робли, Рабле и др., а в искусстве тайнописи оно используется для обозначения слова «бродяга» (ribaud). Король бродяг был, как известно, одним из главных персонажей у «нищей братии». У Маро есть слово риблер, употребляемое в том же самом смысле. Его этимология, кажется, восходит к слову rhabiller, т. е. к названию ремесла, связанного с ремонтом старой обуви.

Однако современная тайнопись не смешивает шараду и ребус, как это делалось в египетских иероглифах. Шарада (charada), называемая так, потому что разыгрывавшие ее персонажи в большинстве случаев взбирались на повозку (char), использовалась в сатирических маскарадах, где каждый персонаж изображал собой один куплет, или ритурнель. Последнее название связано с регулярным возвращением созвучия букве L в восьмой и последней стопе каждого стиха, что должно было помочь зрителям в расшифровке шарады.

Этими персонажами были искусные кровельщики, поскольку в то время они же были и поэтами; и, как заметил П. Менестрер, из большинства этих выражений они составляли геральдический герб.

Человек, несущий шпагу и весы, был военным торговцем, а если рядом находилась какая-нибудь драгоценность, то речь шла о ювелире; добавьте хлеб, естественную эмблему пекарни, и вы читаете война-торговец-ювелир-хлеб (guerre-marchan-joaille-pain). Такой вид письма был возможен лишь при условии, что гласные не учитываются, и эту фразу следует переводить как «гримуар Сен-Жильпэна» (grimoire saint Gilpin), выражение, которое является истинным переводом слова «гипнэротомахия» (amour songe poig). Наши отцы произносили слово «грек» (grec) как gre (прихоть, каприз), и всякий раз, когда в гримуарах обнаруживаются слова, написанные на иностранном языке, их следует переводить на вульгарный французский, то есть на язык геральдики, точно так же, как мы сделали это со словом гипнэротомахия. Большинство имен у Рабле были составлены именно таким способом: например, Таумаст (на греческом кудесник), белый маг, и Пикрохол (на греческом черная меланхолия), черный маг. Что касается Панурга (на греческом хитрец, fin), то есть grec fin, то это Гриффон, или Гриффе, имя друга Рабле, знаменитого печатника, председателя масонского кружка, в котором автор «Гаргантюа» принимал участие; этот кружок именуется ангельским обществом, потому что глава ангелов (chef d'ange = che angel) — это наиболее часто встречавшийся иероглиф сен-жилей или сен-жильпенов, которых простонародье именовало розенкрейцерами.

Приступим теперь к анализу одной из тех шарад, которыми буквально кишат все книги прошедших столетий. Существовало три способа их выражения: посредством живых персонажей, как на маскараде; посредством рисунков, как на гравюрах; и, наконец, посредством простых описаний, вроде тех, что переполняют страницы «Гаргантюа» и «Полифила». Вот одна такая шарада, напечатанная в «Искусном кровельщике седьмого градуса французского ритуала, украшенном аллегорической гравюрой» (Париж, 1836).

Я не знаю, существовала ли такая гравюра, так как ее нет в имеющемся у меня экземпляре книги; но, в любом случае, она сопровождалась описанием, которое оказывается совершенно бесполезным. Как и всякое геральдическое описание, оно гораздо понятнее, чем фигуры герба, которые почти всегда не поддаются расшифровке без такого описания. Поэтому «Сон Полифила» и многие другие книги такого рода были составлены из текста, не имеющего никакой иной цели, кроме как облегчить понимание тайнописи вкладных листов, которые и представляли собой настоящую и уникальную книгу.

Перейдем теперь к отсутствующей гравюре моего искусного кровельщика. Цитирую текст:

Вот перевод такого объяснения:

Сад, заполненный деревьями, — это густой лес (foret fils), дерево, под которым сидит богиня, — это священное дерево (chef arbre); вооруженный с головы до ног рыцарь — это ольмье (heaulmier), воин со шлемом; шпага в руке — война (guerrie); богиня масонерии — это мать (la mere): сидеть у подножия дерева — это покой, укрытие (git); книга, которую она читает (lit) — это ложа (lit); сражающийся рыцарь — это удар, нападение (poing); сверкающий на солнце щит— сердце и исходящие от него лучи (coeur rais); чудовище — это монстр (monstre); семь голов — это семь вождей (chefs 7); чудовище убегает прочь (eloigne).

Теперь можно шаг за шагом проследить перевод, который я сделал для композиции этой шарады.

Сыновья леса (foret fils) — Серфбей (chef arbre = cerfbeer) — посвященный (heaulmier = lumiere) — гримуар Жильпена (guerrie, mere, git, lit, poing = grimoire Gilpin) — писать (cceur rais = ecrire) — чудовище (monstre) — знать (chefs 7 — sache) — хитрец (eloigne = patelin).

Барон Серфбей Медельсхейм, автор этой шарады, был братом жены моего дедушки по материнской линии, и, после того, как он стал пашой в Сетари, он говорил, что стал посвященным у франк-масонов. Сыновья леса, которых Рабле называет фарфелю или фанфрелюши, — это точный французский перевод греческого слова друиды; в Англии, где они оставались самой важной ветвью британского франк-масонства, их называли форстерами. Что касается хитреца, или языка хитрецов, то это одно из многих названий искусства тайнописи: однако более конкретно оно обозначает то, что Рабле называет белым гримуаром, то, что предполагает понимание жестов и знаков (или гримас), сделанных при помощи рук (лап).

отвечает козленок волку в басне Лафонтена. На тайном языке белая лапа — это лапа лунного цвета или сам лунный свет.

Козленок требует от волка, чтобы тот схитрил, т. е. говорил с ним на языке хитрецов (белая лапа — patte lunee — pateliner), и почти все басни о хитрецах написаны на этом языке, а некоторые из них мы обнаруживаем и в «Полифиле», в частности басню о волке-пастухе, о которой у меня еще будет возможность поговорить.

Основной вывод этого цитирования в том, что, в противоположность моему прежнему мнению, тайнопись не была искоренена Революцией; она была утрачена во всех ремеслах благодаря упразднению секрета мастерства; но она сохранилась во всех масонских сектах и должна быть в той или иной мере еще известна всем искусным кровельщикам, или посвященным в искусство гримуара, которые первоначально и были кровельщиками, а сегодня играют роль герольдов в масонстве.

Не было утрачено не только искусство тайнописи, но и чудесные композиции подобного рода, одной из которых мы обязаны современному немецкому художнику Ретцелю. Это «Триумф Смерти», опубликованный в Лейпциге в 1849. Здесь мы находим все признаки композиции данного жанра, удивительно непредсказуемого и глубокомысленного, и если когда-нибудь у меня найдется время, и я посвящу ей отдельное исследование, то мой труд не будет напрасным.

Наконец, загадочное завещание Гарибальди доказывает, что он также владел секретом тайнописи и что он обладал градусом пылающего феникса, или феникса, возрождающегося из пепла, упоминание о котором мы также обнаруживаем в «Полифиле». Отсюда его желание быть сожженным, как феникс.

Но тайнопись — это в одно и то же время и самая простая и самая сложная письменность. Обывателю можно дать ключ к ней, ничуть не опасаясь, что он сумеет открыть этот весьма сложный замок. Он буквально подобен отмычке в руках неопытного вора. Изучение тайнописи требует познаний настолько обширных и настолько разнообразных, что тому, что греки называли языком богов, наши отцы давали более точное название науки для благородных. И что касается изучения его сути, легко можно объяснить страсть, с которой этом делу когда-то предавались мудрецы, великие сеньоры и дамы, такие, как Данте, Рабле, Диана Пуатье, Екатерина Медичи и Жанна д'Альбре.

История тайнописи тесно связана с историей нашей национальной архитектуры и объясняет все ее коллизии. Тайнопись жильпенов, или святого Жана Жильпена — это название того искусства, которое всегда использовало или французский язык, или вульгарную латынь и вытеснило на Западе греческую тайнопись, а также саксонскую и скандинавскую, от которых нам остались следы в виде так называемых рунических алфавитов.

Но к какому времени восходит использование вульгарной латыни в тайнописи? Мне известен один пример времен императора Августа; еще несколько можно обнаружить в христианских катакомбах Рима, а музей в Эпинале имеет прекрасный гало-романский образец. Тем не менее можно с уверенностью утверждать, что все страны, подверженные влиянию друидов, то есть галлы, Англия и значительная часть Германии, использовали греческую тайнопись начиная с франков, знамена которых, по словам П. Менетрие, были усеяны изображениями жаб, хорошо известными в античности идеограммами Феронии, Фриники, Вероники или Вероны, богини Свободы.

Но не существовали ли и в то время диссиденты, которые использовали вульгарную латынь, как это гораздо позже делал Лютер? Это возможно, даже вероятно; но в любом случае их было немного до начала христианской эры, и так продолжалось до тех пор, пока греческий язык постепенно перестал быть понятным. Доказано, что идиомы на вульгарной латыни существовали в эпоху меровингов, под именем языка таис, название которого, кажется, происходит от греческого тес (домашний), и что использовался этот язык для составления песен, из которых ни одна до нас не дошла. Первый определенный признак появления в искусстве тайнописи французского — это использование слова gant (перчатка), заменившего кинею, или греческий колпак, для обозначения удачливой судьбы. Это произошло еще до царствования Феодосия, уничтожавшего языческие храмы и не позволявшего их затем восстанавливать.

На шляпах меровингов появляются изображения двух голубей, стоявших на одной лапе, позже замененных лапами льва; это градус мастера парплона или парпольма, что обозначает человска-парполи, совершенного человека, homo parpolitus. На римском диалекте голубь (palombe) произносится как палом, голубка (colombe) как колон, человек (homme) как ом; отсюда происходит безличная форма on. Искусство тайнописи сохраняет систематический пропуск гласных в последних слогах слов; так mouche (мушка) имеет значение m; arc (лук) — ar или r; flute (флейта) — fl и т. д.

Начиная с Карла Лысого тайнопись на вульгарной латыни, называемая жильпен, галльский язык, гольтье, гольтик, язык пьяниц, язык хитрецов и т. д., распространяется во всех Европы странах без исключения. Возможно, она сохраняется в Англии; однако она туда, наверняка, приходит вместе с христианством и подготавливает завоевание норманнов, которое представляет собой блестящий реванш кельтского начала над англо-саксонским. Те же самые норманны приносят это искусство в Сицилию, а каролинги навязывают его побежденным саксонцам, как и всем остальным диким племенам Германии.

Даже сегодня тайнопись «Триумфа Смерти» работы немца Ратцеля использует французский, как и «Сон Полифила», и загадочные страницы у Данте, как тайнопись «Гулливера», «Фауста».

Казалось бы, замена нео-романского стиля Ренессанса стилем французским, или гольтиком, должна была привести к изменениям в искусстве тайнописи и восстановить былое величие греков, забытое в свое время благодаря вульгарной латыни. Этого не произошло, несмотря на взятие Константинополя, после которого на Западе оказалось огромное количество византийских беженцев.

Сохранили ли греки свою национальную тайнопись? Должно быть, поскольку все масонские трактаты приписывают им, вместе с китайцами, обладание особой разновидностью франк-масонства; однако, у меня еще не было возможности проверить, не является ли современное греческое масонство всего лишь ветвью французского, несмотря на то что народные песни греков несут в себе множество следов древней тайнописи.

Как бы то ни было, беженцы из Византии не имели никакого влияния — ни видимого, ни тайного — на развитие искусства Ренессанса, которое не смешивалось с византийским и представляло собой лишь романское одеяние французского искусства. На самом деле идиомы геральдики, запечатленные во французском одиннадцатого века, были также и вульгарными идиомами огромной части Италии и Испании; а что касается Священной римской империи, то знание ее официального языка, то есть латыни, было так широко распространено, а современный французский настолько культивировался, что даже немецкие художники и ученые не испытывали особых трудностей в использовании архаических идиом. С греческим же языком, в сущности труднопостижимым для людей Запада, дело обстояло совсем иначе, и я со своей стороны испытывал серьезные трудности при составлении ребусов, хотя благодаря пятнадцатилетнему пребыванию в Греции я без особых усилий читаю то, что нам оставили древние.

Древний диалект жителей Пикардии остается языком искусства; но Ренессанс закладывает в изначальный багаж тайнописи целый ряд образов, исправленных заново, которые требовалось классифицировать и которые были настолько же уникальными, как и иностранные слова, введенные когда-то в египетские иероглифы, прежде всего в силу их фонетического значения. Так, фавн в «Полифиле» стал эквивалентом готического феникса; Венера — слога вен; Юпитер — двух слогов жупэн. Кадуцей представлен только змеями, которые являются идеограммой медицины. Марс со шпагой — это только воин, а если на голове у него шлем, он становится ольмье, посвященным. Короче говоря, изменения, привнесенные в искусство Ренессансом, были чисто внешними: замыслы и приемы тайнописи остались готическими.

Однако чтобы облегчить для посвященных использование этой новой каллиграфии, требовалась новая грамматика (grammaire), или новый гримуар (grimoire), так как последнее слово — это всего лишь готическое произношение слова «грамматика». «Полифил», как указывает его заголовок, — это грамматика, или гримуар, учеников святого Жильпена, или, более точно, грамматика святого Иоанна Глипэна. Последнее слово является таким же греческим, как и слово «грамматика», и, должно быть, унаследовано из античного искусства тайнописи. Известно, что означает на греческом глип (glype), или глиф (glyphe), от которого происходит слово иероглиф. Это же слово может произносится как гравер, а в наш современный язык оно пришло в форме глиптика (glyptique). На современном французском книга «Полифила» — это, таким образом, метод глиптики.

Но зачем впутывать в это дело святого Иоанна? Потому что он написал «Апокалипсис», книгу, которая сама является трактатом по христианской глиптике на греческом языке. Потому что жильпены рассматривали его в качестве своего предшественника и основателя. Тот загадочный Гулия, сыновьями которого они себя считали, был лишь символом, обозначавшим Иоанна во всей готической глиптике: орел, а также связываемая с его именем северная сторона света служили прежде всего для обозначения функций галльского божества, которому он пришел на смену, так как этот Жан — это не Иоанн евреев, бог скрывшегося за тучами солнца. Это Жьен галлов, или зима, сражающаяся с аквилоуюм: Жьен Glas poing. Имя Жьен встречается и у греков и у друидов; оно происходит от слова ganos, которое произносилось как гэ, посвященный, и именно его в искусстве тайнописи представляет слово gant — перчатка, которая на самом деле есть лучшее средство одолеть мороз.

Вокруг этого персонажа вращается все древнее и современное масонство, догмы которого, между прочим, абсолютно идентичны. Во всех случаях он предстает в виде ребенка, который олицетворяет зарождение природы, похороненной под саваном снега и льда. Во всех случаях он играет роль музыканта или певца, барда друидов, ставшего у наших современников бардашем. Это название обозначает невежу, певца, который в наших храмах представлен мальчиком из хора, должен учиться всему. Тем не менее он же является и демиургом, сотворившим все вещи в той мере, в какой его разум открыт свету, то чудесное здание, которое мы считаем вселенной, хотя оно всего лишь индивидуальная мечта, свойственная, однако, многим, рождающаяся и исчезающая вместе с каждым из нас. Соответствует ли этой фикции какая-то реальность? Простой человек останавливается на вере; но мудрец может лишь допустить некую гипотезу, которую невозможно когда-либо проверить. Для него существует лишь уверенность в том, что наше Я вечно движется в неведомом и возобновляет в себе самом творение нового мира. Такова работа масона во всех ее четырех градусах, соответствующих четырем периодам жизни и четырем временам года.

Если я использую слово масон, которому непосвященные сообщают загадочный смысл, то прежде всего потому, что оно гораздо более древнее, чем предполагают все современные специалисты по искусству тайнописи, с которыми я мог консультироваться по сей день. Когда-то масонство скрывало свои книги и не допускало их публичного хождения; сегодня достать их не так уж и трудно. Это верно, что в них не сообщается ничего особенного и что ни одна из них не раскрывает секреты тайнописи. Рабле единственный, кто в своей знаменитой главе о желудке доказал, что между доктринами гульярдов и учением Платона существует полное тождество. Бероальд де Вервилль утверждает, что эти доктрины представляли собой наследие друидов, и это абсолютно верно.

Более современные авторы сообщают любопытные исторические сведения о масонстве; однако, целиком подтверждая тождество их традиций с традициями греков, египтян и ассирийцев, они не владеют достаточными археологическими знаниями, чтобы дать надежное обоснование этого тождества, и никто из них не в состоянии углубиться в прошлое дальше шестого века, то есть до того момента, когда масонство, использовавшее французский язык, начало свою великую экспансию. Но откуда это слово — масон? Кажется, его трудно объяснить как-то иначе, чем при помощи легенды о зарождении ритуала адонирамитов, самого близкого к современности из всех, ритуала, который ввел Хирам, архитектор храма Соломона. Для археологии Хирам и Абирам были, подобно псевдо-античности Ренессанса, псевдобиблейскими персонажами, а их имена лишь слегка прикрывали французский язык. Хирам — это наступающая свобода, то есть восходящее солнце, в языке тайнописи sol monte (Соломон), а Абирам — это угнетенная свобода, в языке тайнописи смерть или туман. Что касается тайнописи, украшающей трактаты современного масонства, то они, как и «Триумф Смерти» Ратцеля во всех отношениях тождественны тайнописи неадонирамитского масонства Рабле, «Полифила» и Данте. Названия градусов те же самые, за исключением орифланов или орфелинов, которых я не смог разыскать в своем масонском словаре.

Масонами являются и те и другие, потому что еще раньше масонами были и греки. На погребальных мозаиках музея в Неаполе и на похоронных памятниках в Марселе, Лионе и Орли, начиная с первого века, обнаруживается изображение молота или деревянного молотка масонов, часто сопровождаемое уровнем, отвесом, и черепом, обозначающим как у древних, так и у наших современников степень мастера третьего градуса, представленную на греческо-друидской колонне Кюсси Хироном греков со связанными руками. Мы находим его в «Полифиле» в виде единорога (licorne), а в храмах Италии я обнаружил немало разновидностей погребальной тайнописи, составленной из одной лилии и одного черепа (lys + crane = licorne). На греческом хирон значит узник; современный перевод слова licrane — узник плоти (lie a la chair, а на старофранцузском lie earn).[12]

На древних гробницах фигурируют три инструмента масонов: молоток, уровень и отвес; они олицетворяют трех кабиров или трех персонажей платоновской троицы.

1. Греческий молоток, MAKELLA; на латыни, MARCVLA, откуда происходят два имени города Марселя, олицетворяющие смерть или злую судьбу. Один эпиграф из музея в городе Борелли содержит эти два слова:

2. Добрая судьба соответствует отвесу, олицетворяющему справедливость, на греческом Ортозию, как звучит одно из имен Дианы.

3. Уровень, на греческом статмос, балансир, был одним из атрибутов Юпитера Статора, а еще раньше представлял собой спящего андрогина, то есть Смерть, начало жизни, доисторическое божество всех видов и форм масонства.

На греческом эти инструменты масона называются тойхо механе, это инструменты для возведения стен, а произносится их название как гпихомехане, инструменты судьбы. Это те инструменты, с помощью которых каждый из нас творит свою судьбу, то есть свое прошлое, или молот, настоящее, или отвес, будущее, или уровень, который, будучи помещен между движением восходящим и нисходящим, не имеет отношения ни к первому, ни ко второму.

Однако для философа, как и для филолога, существует лишь одно время, то, которое греки называли аорист, время не родившееся, или бесконечное, представленное андрогином и уровнем, так как это единственная форма существования моего Я, единственная неоспоримая вещь. Эта идея передается в храмах и масонских ложах Запада скрещенными костями под черепом лунного цвета (то есть белого), о чем сообщает следующая поговорка:

To есть:

В моем масонском словаре один из моих предшественников добавил в этот стих красный цвет (разумеется, геральдический красный — gueule), и получился весьма интересный вариант:

Этот символ никогда не встречается в восточных церквях, так же, как и распятие, которое датируется лишь одиннадцатым веком и по сей день остается одним из знаков степени розенкрейцера. Бог — это голый, привязанный к кресту (Lie croix nu), то есть узник плоти (licrane). Не следует забывать, что современное масонство, такое же древнее, как и сам мир, реорганизуется заново в монастырях каролингов и что ритуал адонирамитов, английский и протестантский по своему происхождению, был единственным ритуалом, не поладившим с Римом. Напротив, к нему были всегда терпимы, а иногда и защищали его объединения, носившие названия сыновей леса, фарфелю, относясь к ним как к клапану, через который выходил остававшийся независимым человеческий дух. Все детали костюма священника на Западе, очевидно отличавшиеся от восточного, подчинялись правилам тайнописи на вульгарной латыни, особенно тонзура, которая была признаком дьякона, или узника плоти. Известно, что восточное духовенство оставляет нетронутыми свои бороду и волосы, как и на оставшихся у нас статуях Нептуна и Акмона, богов счастья и удачи. На самом деле, если слово коме на греческом означает волосы, то слово комес — принца, вождя. И это увеличивает вероятность происхождения носившей длинные волосы семьи Меровингов от друидов.

Из последующего изложения станет ясно, что все современные масонские секты Запада связаны друг с другом единством догмы, то есть учением о вечности Я, и единством тайнописи, то есть использованием вульгарной латыни или старофранцузского. Римская церковь остается терпимой к ним, а иногда даже защищает от светских властей, при условии, что они будут выражать свои религиозные идеи только через тайное письмо. Даже испанская инквизиция оставила их в покое, и, как мы позже увидим, некоторые из их ответвлений, такие, как лугаросы, были поддержаны и признаны Церковью. Кроме того, не следует удивляться, что самые примечательные черты того искусства тайнописи, которыми мы обладаем, начиная со «Сна Полифила», обязаны своим появлением представителям духовенства, язычество которых, весьма небрежно скрываемое, никогда не подвергалось даже малейшему осуждению. Римская церковь не рассматривала их доктрины как опасные, поскольку они, во-первых, не разглашали их на языке, понятном для всех, а во-вторых, имели мало общего с масонством адонирамитов.

Как я уже говорил, «Сон Полифила» — это не что иное, как грамматика святого Жана Глипэна, то есть, на современном французском, грамматика глиптики, и, между прочим, грамматика иначе организованная, иначе используемая, чем грамматика покойного Шарля Блана, так как в этой грамматике есть то, что принадлежит ремеслу Микеланджело, Жана Гужона, Пьера Леско, Филибера Делорма и всех художников позднего Ренессанса. Но согласно представлениям наших предков, искусство не было всего лишь ремеслом, оно было религией, которая нашла свое отражение во всех шедеврах Микеланджело, во всех книгах Рабле; так же, как и греки, великие гении шестнадцатого века стремились вложить самые возвышенные идеи в оболочку, принимающую форму гротеска и непристойной сатиры.

Именно об этом говорит эпиграф к моему масонскому словарю: «Когда древние поэты говорили об основании города, они имели ввиду и создание нового учения; поэтому масон — это тот, кто благодаря своему разуму содействует формированию определенного учения. Поэтому Нептун, бог доказательства, и Аполлон, бог сокрытых вещей, представлены у Лаомедона в качестве масонов, помогающих сооружению города Трои, то есть, формирующих религию троянцев» («Трактат о символах» Декурселя).

Нет ничего более точного и в большей степени соответствующего определению греческого масонства, тихо-механе. Тем не менее, цели могли быть различными, так как программа масонства, так, как она изложена Декурселем, — это программа социальной религии, ставящей перед собой цель сформировать гражданина, божеством которого будет община или республика, тогда как программой античного масонства была индивидуальная религия, ставящая перед собой цель сформировать художника, божеством которого была бы красота. Такова пропасть, разделяющая масонство адонирамитов, организованное Кромвелем с исключительно политической целью, и древнее масонство ремесленников, которое стремилось лишь к созданию шедевров в своей области. Масонство адонирамитов рекрутирует своих адептов из всех профессий, и единственное, что их может объединять, — это политика. Товарищи, или компаньоны, святого Жана Глипэна могли быть лишь адептами глиптики, то есть художниками, скульпторами и архитекторами, и «Сон Полифила» был предназначен исключительно для них. Каждое ремесленное объединение имело свою особую тайную письменность, знание которого было необходимо для всех тех, кто использовал одно и то же клеймо. Тайное письмо портных, создаваемое ножницами, было не менее важным, чем тайнопись искусства рисунка. Последняя была одновременно и более популярной, и более аристократичной, потому что именно она предоставляла средства для создания геральдики герба. Но ни один барьер не отделял тайное письмо одной профессии от тайнописи другой, и все пользующиеся такого рода секретами следовали в первой очередь за своей фантазией. «Озорные песни», приписываемые Рабле и служившие сюжетом для маскарадов, требуют углубленного знания тайного письма портных, тогда как «Сон Полифила» в большей степени связан с тайнописью архитектуры.

Эта книга была опубликован анонимно, как и большинство книг такого же жанра, и лишь гораздо позже она была приписана брату Франческо Колонна, тревизанскому монаху, потому что заглавные буквы каждой части образуют хорошо известный латинский акростих: POLIAM FRATER FRANCISCUS COLVMNA PERAMAVIT. Считается, что он полюбил прекрасную девушку из Тревизы, которая послужила ему прототипом Полии, подруги Полифила. По этому поводу я могу лишь отослать читателя к мудрому предисловию г-на Попелена. Он сам мимоходом замечает, что Рабле, у которого все книги являются пародией на «Полифила», дважды цитирует Колонну, называя его Пьером вместо Франческо. Однако издатель приписываемой ему книги не говорит об этом ничего, даже не указывает, что когда-либо у них были общие отношения, а сам Пьер или Франческо Колонна никогда не претендовал на авторство, несмотря на то, что эта книга почти на протяжении двух столетий пользуется блестящим успехом.

Поэтому весьма вероятно, что настоящим автором был Леонардо Крассо, по словам его современников, в высшей степени образованный человек, и что выражение брат Франческо Колонна — не подпись, а один из самых высоких масонских градусов, градусом брата Франш, наблюдающего за золотой колонной, упоминание о котором встречается уже в церквях одиннадцатого века.[13]

Следовательно, этот акростих — подпись не Пьера Колонны, а самого Леонардо Крассо. Рабле, несомненно, мог ее прочесть, как он мог прочесть и подпись Леже Ришара, скульптора из Лотарингии, который обозначал геральдические цвета тем же способом, что и Леонардо Крассо; однако профессиональный секрет не позволял ему разглашать эти тайные имена, и уж тем более так никогда и не было переведено имя Алькофрибаса Назье, которое буквально с древнееврейского переводится следующим образом:

Раньше я уже говорил, что древнееврейский (l'hebreu) переводится в тайнописи как свободный (libre).

Следовательно, подпись Рабле: Maitre libere rien ville puera poilu, то есть Maitre libere renouvel parpoli, Свободный мастер возрождается совершенным.

Парполи, или совершенный человек — это масонский градус, название которого породило слово парпелот, гугенот, безбожник, а возрождение, как и весна — это слова, обозначающие французскую революцию, которую ждали еще за тысячу лет до того, как она произошла. За этой революционной подписью следует еще одна, гораздо короче первой: постник с острова Жалкий. Постник — это греческий монах (gremoine), а в моем масонском словаре это выражение записано как germain, жермещ у Ариосто оно пишется как агреман, король сарацинов. Это термин из тайнописи портных, обозначающий того, кто делает украшения (agrements) для одежды. Выражение Остров Жалкий (Не Hiere) можно прочитать как королевский (hierile = royal). Следовательно, Рабле подписывался: Франсуа Рабле, королевский портной (grement royal), и должен был принадлежать к корпорации книжников, в которой его друг, печатник Гриффе из Лиона, был одним из посвященных. Эти маленькие загадки, которые всеми образованными людьми того времени легко расшифровывались, едва ли могли способствовать успеху его книг.

Не раз обращали внимание, что добавленные к книге иллюстрации не сочетаются гармонично с текстом. Предположение, что эти иллюстрации должны существовать, принадлежит Гюставу Доре, потому что он сам использовал свои собственные при составлении приписываемой Рабле книги «Озорных песен»; но это было лишь искусное подражание; иллюстрации Рабле, как и сам текст, могли быть составлены только на языке тайнописи.

В «Сне Полифила» единственный текст, на который всегда обращают внимание, является частью глиптики, поскольку очевидно, что письменный текст, история, как называет его Бероальд де Вервилль, был изначально составлен ради гравюр и, следовательно, представляет собой лишь послесловие к этим последним. Принадлежали ли они Франческо Колонне? Это маловероятно. С уверенностью можно лишь сказать, что мягкость стиля и исполнения не позволяет приписать их ни Мантенье, ни какому-либо другому великому итальянскому художнику конца пятнадцатого века. Если сам Леонардо Крассо не является их автором, он должен был купить их у какого-нибудь второстепенного художника, разбирающегося тем не менее в искусстве тайнописи, и составить к ним комментарий.

Впрочем, я должен признаться, что этот вопрос интересует меня лишь постольку поскольку. Никто никогда не читал «Полифила» ради удовольствия, даже в элегантном переводе г-на Попелена; однако ученым еще предстоит использовать огромную эрудицию, аккумулированную на страницах этой книги, а что касается гравюр, то восхищение, которое они вызывают, может только возрастать, прежде всего, в наши дни, когда ничто больше не препятствует разглашению тайны двойственной причастности короля к работе Филибера Делорма, которому мы обязаны иллюстрациями к французскому переводу 1546 года. Что касается перевода, добавленного к этому изданию, его тайна уже давно раскрыта, и известно, что он принадлежит, по крайней мере, частично, кардиналу Ленонкуру, что убедительно подтверждает тайнопись фронтисписа. Но совсем иначе дело обстоит с рисунками, давшими повод для большого количества как древних, так и современных споров, с благоговением воспроизводимых г-ном Попеленом; в такую эпоху коллекционирования, как наша, эта часть его книги всегда будет привлекать интерес читателя.

Гравюры итальянского издания приписывали Рафаэлю, что совершенно неправдоподобно, затем Карпаччио, затем Беллини, затем Мантенье. Все эти предположения были абсурдны; эти гравюры должны были быть произведены на свет одним человеком, одинаково хорошо владевшим как искусством композиции, так и техникой исполнения, и ничто не мешает предположить, что это был либо сам Фрациско Колона, либо сам Леонардо Крассо. Что касается французских гравюр, мы увидим, что король Рене был не единственный, кто приложил к ним руку, и что в следующем столетии многие занимающие более высокое, чем Леонардо Крассо, положение люди не опасались публиковать свои композиции, скрывая их вуалью полуанонимности.

Их приписывали Жоффре Тори, Жану Гужону, Жану Кузену, Этьену Делольну: но уже в своем первом исследовании монограммы, приписываемой Жаку Керверу, издателю этой книги, и на основе сравнения рисунков «Полнфила» с рисунками «Новых изобретений для того, чтобы больше строить и с меньшими затратами, Филибера Делорма, ординарного канцлера покойного короля Генриха и аббата Сен-Элуа ле Нуайе», я отдал предпочтение Филиберу. Моя смелость пробудила у г-на Попелена сомнения, возможно, законные. Тем не менее, это не помешало ему серьезно изучить такую точку зрения и поставить вопрос, кому принадлежали гравюры этой книги — Жану Гужону, или аббату из Сен-Элуа?

Однако не недостаток ли смелости заставил Жана Гужона обратиться к такому художнику, как Филибер Делорм, несомненно, одному из самых изысканных в эпоху Ренессанса, что доказывает, или — увы! — доказывал Тюильри? Не обратился ли он к нему с просьбой изготовить эти восхитительные гравюры? Жан Гужон был человеком Дианы Пуатье, непримиримым врагом Екатерины Медичи, любовницы и покровительницы Делорма, который не оставлял ее ни в Сен-Бартелеми, ни после смерти любимого художника Дианы, хотя официальная история не говорит об этом ни слова. Следовательно, нет никаких оснований приписывать Жану Гужону гравюры из книги по архитектуре, составленной художником высшего класса, который, к тому же, не был его другом. Можно быть уверенным, что это были гравюры Делорма, и аналогия между гравюрами «Полифила» и «Трактата» Филибера, которую проводит г-н Попелен, это уже сильный довод в пользу такого утверждения.

«Кому же принадлежат эти французские рисунки? — спрашивает, тем не менее, г-н Попелен. — Только счастливый случай позволил их однажды обнаружить». О случае можно здесь не упоминать. Масонство всех стран и народов всегда хранит молчание в подобных случаях, и если Шампольон сумел расшифровать египетские иероглифы, если позже были расшифрованы иероглифы Ассирии и Кипра, то случай здесь ни при чем. Древние не оставили после себя ничего такого, что легко поддавалось бы расшифровке. Секрет тайнописи Египта, Ассирии и Кипра был погребен вместе с этими странами.

К счастью, секрет тайнописи шестнадцатого века не был утерян окончательно, и я обладаю тем преимуществом перед моими знаменитыми предшественниками, что мне приходится иметь дело с более широким распространением современных языков.

То, что я прочитал на фронтисписе французского «Полифила» 1546 года, Рабле читал еще до меня и упоминал об этом на языке тайнописи в одной фразе из четвертой книги своей шутовской эпопеи, опубликованной, как известно, в 1548 году. Филибер Делорм охарактеризован там как архитриклин короля трисмегистпа. Начнем с замечания, что Филибер — это единственный художник того времени, которого упоминает Рабле, и уже это обстоятельство вынуждает предположить, что его репутация была выше репутации Жана Гужона и Жана Кузена и что какое-то из его произведений вызвало большой резонанс в мире искусства и науки.

Так, если перевести слово архитриклин, то обнаружится, что на греческом оно значит «владелец трактира», указывая на кулинарные функции, которые, вероятно, Филиберу было несвойственно выполнять. Что касается трисмегиста, то всем известно, что это слово переводится как трижды величайший. Если выстроить этот перевод по правилам тайнописи, то получим:

На греческом: владелец трактира трижды величайшего короля.

Добавим имя Делорма, завершающее перевод:

Делорм, следовательно, был издателем книги гримас, среди которых находятся рисунки, составленные королем, и следует предположить, что они не были самыми лучшими. Какая это была книга? Рабле ничего о ней не говорит; но это сообщение проливает свет на другую загадку. Это странная монограмма, приписываемая г-ном Попеленом Жаку Керверу, считающемуся издателем французского «Полифила».

Эта монограмма, весьма искусно составленная, выполнена настолько легко, что она, конечно же, не превосходит способности короля-рыцаря. Ребенок десяти лет мог бы легко с нею справиться.

Это круг (roue), диск, внутри которого расположен рисунок, выполненный простой линией (ligne), изгибающейся (un pliant) и заканчивающейся справа крючком (croc); над ним: крест (croix), справа от которого заглавные (maius-cule) буквы R и I, а слева — тор и заглавная К над углом, где изгибается тор.

В результате получается следующий стих:

Или:

Таким образом, король приказал Делорму написать картины для «Полифила» и добавить их к иероглифам Екатерины Медичи и его собственным. Вероятно, издателю пришлось немало поработать над рисунками этих двух августейших сотрудников; однако это сотрудничество не объясняет различие стиля в трех частях «Полифила», справедливо замеченное г-ном Попеленом. Когда-нибудь, возможно, мы будем в состоянии определить роль каждого из них; что касается сегодняшнего положения дел, то мнение г-на Попелена кажется мне заслуживающим внимания. Поэтому я ограничусь тем, что укажу на автора перевода, Ленонкура, имя которого записано посредством сердца (созиг), привязанного к кольцам (anneaux), висящим над головами двух орлов и ангела (Lie anneaux cceur, escribe d'aigle et chef d'angelet, что читается: Lenoncourt escrip regie saint Gilles, т. е. Ленонкур записал правила сенжилей).

Такое сотрудничество четырех (короля, королевы Екатерины, кардинала Ленонкура и Делорма) полностью объясняет блеск гравюр и публикации этого перевода, который всегда будет изысканнее оригинала.

Фронтиспис издания 1546 — это работа мастера, которая делает честь Филиберу Делорму, и, как и во всех работах подобного жанра, в ней присутствует политическая сторона, связанная с острой борьбой, проходившей в ту эпоху между Екатериной Медичи и Франциском I, борьбой, поддержанной, с одной стороны, буржуазией, а с другой — высшей знатью, квалифицируемой как арка Сен-Кома. Арка на языке тайнописи, как и в современных масонских словарях, означает главу. Ком. Комес имеет тот же смысл на греческом. Прочитаем выражение Saint-Cere как sang hommes (люди крови). Нельзя ли перевести его на современный французский как hommes de race (благородные люди)? Я оставляю решение этой проблемы будущим специалистам по тайному письму. Однако я был удивлен, когда обнаружил такое же выражение в «Триумфе Смерти» Ратцеля в 1849. Это выступление на стороне немецких повстанцев, такое же, как и опыт масонской парижской Коммуны, с тем отличием, что в Германии оно не скрывалось предусмотрительно под вуалью тайнописи. Любопытно название, так как эта композиция, равно изысканная как по содержанию, так и по форме, озаглавлена: «Свобода, равенство. братство».

Кроме того, там же мы обнаруживаем и слово sepulсге (гробница), которое постоянно появляется в гримуарах и поэтому требует некоторых объяснений. Вследствие христианских обычаев все средневековые братства выстраивались вокруг гробницы какого-либо официального святого, или святого из апокрифов, из которых самыми известными были святой Жиль, Пьер Брульяр, Пьер Абеляр и многие другие. Между прочим, любой, кто войдет в церковь, может заметить, что любой алтарь — это гробница.

«Сон Полифила» переиздавался в шестнадцатом и семнадцатом столетиях, до тех пор, пока вместо него во Франции и в Англии не появились многочисленные трактаты подобного рода, более краткие и более веселые. Самыми забавными были: во Франции «Красное дерево» и «Зирфиль» Буше; в Германии — легенда о докторе Фаусте, которого называли гурлшном, т. е. знатоком гримуара; в Англии — очаровательная пьеска о «Воине и торговце Джоне Джильпене», знаменитом солнечном герое, о котором я уже имел удовольствие высказаться.

Из всех французских переизданий «Полифила», предшествовавших изданию г-на Попелена, внимания заслуживает только одно — издание Бероальда де Вервилля (1600), из-за разъяснений, которые он дает по поводу тайнописи, весьма, между прочим, туманных и невыносимо скучных. Но, по крайней мере, он не ставит под сомнение характер «Сна Полифила», который он формально называет трактатом по стеганографии, то есть искусству тайнописи, так как это слово нельзя перевести по-другому. Он также сообщает нам, что она пришла от друидов, и это повторяют все масонские трактаты. Убийственную серию акростихов на греческом, латыни и древнееврейском он связывает с тайной доктриной тех же самых друидов, или фарфелю, из которой я с превеликим трудом извлек следующее:

О! С какой грубостью здесь Бероальд дробит кости, чтобы выжать оттуда мозговую жидкость; с какой мягкостью это делает Рабле! Попробуем разобраться в этой ужасной галиматье.

Друиды. Дьявол. Очищение. То, что следует переводить: «Начало друидов, сир (сеньор) — это истинная любовь, универсальная жизнь и т. д.». Эта универсальная судьба проявляет себя в каждом мгновении и должна интерпретироваться любым каламбуром из тех немногих, что он использует, Мне больше нравится начало английского «Джона Джильпена»:

Эти строки следует понимать так, что он отправился к гробнице и вернулся оттуда невредимым. Это вывод из тарабарщины Бероальда и длинной серии рисунков «Полифила», а именно солнечная драма в приложении к человеческой судьбе. Полия, имя которой означает совершенство, является, согласно другим комментариям, олицетворением эпохи света, супругой Тумана, который олицетворяет эпоху мрака; и Полифил — это древнее прошлое, воскрешенное через смерть, через встречу Полии и ее возлюбленного, то есть совершенства и совершенного возлюбленного. Возлюбленного Полии символизирует ладонь (раите) правой руки (palme R); Poli fils, т. е. сын Полии представлен ладонью правой руки (Tor palme), что читается как turpe Гате, или душа в пути. Соединение двух ладоней дает pair paulme, что следует читать как parpoli, то есть совершенный человек. Именно это соединение рук и называется афилиацией, и всякий раз, когда мы видим на надгробии изображение человека с соединенными руками, перед нами совершенный человек.

Вся грамматика святого Жильпена разделяется на четыре стадии, соответствующие движению солнца и течению человеческой жизни. Каждая стадия, в свою очередь, соответствует масонскому градусу, и эти градусы таковы: ученик, или дитя; компаньон, или подросток; мастер, или зрелый человек и, наконец, старик, или человек на закате жизни. Последний градус всегда описывается лишь иероглифами. Самым распространенным и самым современным является ветвь акации; она заменила собой набедренную повязку, или Подвязку, упоминание о которой мы находим в «Дон Кихоте». Остальные градусы были только излишними добавлениями. «Полифил» допускает два из них: феникс и мертвый дракон, имеющие отношение к путешествию души в иной мир.

Каждый из этих шести градусов соответствует своей триумфальной шараде, или параду, которые могли принадлежать только самому Филиберу Делорму, настолько поражают они своим богатством, широтой и изяществом.

Но прежде чем приступить к их краткому исследованию, в той мере, в какой позволяют границы этого очерка, я должен изложить правила расшифровки найденного мной в грамматике «Полифила». Они обозначены в тех строках, где описывается подземный грот, в котором оборудован перрон или мостовая, по которой движутся души, чтобы затем ринуться с высоты моста (арки) в озеро, один берег которого покрыт льдом, а другой — пылает огнем.

Эта композиция описана в одном картеле или каре, — термин, который обозначает то, что мы называем элементарной частицей тайнописи. Каждая из таких частиц образует особую грамматическую фразу, к которой добавлены оставшиеся за рамками картеля композиции, представляющие собой замечания или примеры.

Вот как дословно расшифровывается данный картель, или запись (ecritel), который является одним из самых простых для расшифровки:

Картель, ecritel, запись: закрытый — enfer, грот — gro, души — ames — ame; мост — arche; перрон — perron; огонь — ar; лед, glace, glac. Это переводится: Ecrit l'est n'aie faire grimace s'apprenne regies, «Здесь правила, которые должен изучить тот, кто хочет делать гримасы».

Эти правила содержатся в следующем замечании, не вошедшем в картель. Это описание алтаря, с надписью на латыни:

Г-н Попелен не дает перевод этого эпиграфа, фальшивый характер которого не введет в заблуждение ни одного архитектора наших дней. Вот как его интерпретирует Бероальд: «Алтарь подземных богов. Подходя к нему, ты видишь здесь Лаодию Публию, которая, чтобы обмануть свой возраст и вопреки обычаю девушек, презирающих уроки любви, отчаявшись, сама бросилась на свой меч».

Прочтение, после применения правил тайнописи, должно быть таким:

Стих составлен, теперь необходимо дать ему интерпретацию.

Паломники Мерси — это была, кажется, знаменитая корпорация Гульярдов; вероятно, это была такая же корпорация, как и у маранов, которым мы обязаны легендой о Дон Жуане Маране, иллюстрированной Мольером, Бомарше, Моцартом и лордом Байроном. Эта корпорация имела во Франции и в Италии множество приверженцев, так как ее девиз можно найти на очень многих книгах. Она была одним из двух великих братств гульярдов, для которых автор «Полифила», кем бы он ни был, и составил свою Грамматику Сен-Жилей. Другим было братство нормандских ликранов, объединенное в Дом Востока.

Впрочем, норманны и мараны по видимости были подданными папы, или гвельфами, и несомненно, именно в силу их отношений со святым престолом им было присвоено имя волков-пастухов или оборотней.

Вот как г-н Попелен описывает гробницу пилигрима-норманна: «На гробнице находилось прекрасное изображение нагого человека, среднего роста, несущего корону, изготовленную из черного камня. Зубы, глаза и ногти были покрыты сверкающим серебром. Эта статуэтка была установлена на крышке гробницы, изогнутой, выложенной жемчужинами в чудесной оправе в виде бабочек. В правой руке, вытянутой вперед, был медный позолоченный скипетр. Левая рука опиралась на изумительный экю, сделанный в форме черепа лошади».

Гробница, скрывающая короля и покрытая жемчужинами (бабочками), с изогнутой крышкой (аркой), — это arche sepulcre royal papal (королевская или папская гробница в виде арки). Это наименование внутри корпорации обозначало короля-папу. Черный нагой человек (noir homme nu) — это норманн. Серебряные ногти, зубы и глаза обозначают того, кто владеет деньгами или жемчугом, или воодушевлен соответствующей страстью. Медный позолоченный скипетр на языке тайнописи чаще всего имеет значение медного бидона (canne), и если он находится в правой руке, он обозначается как canpaulme R (медная ладонь), и указывает на открытый военный лагерь (camp-lumiere). Это же значение имеет и маршальский жезл. В левой руке он указывает на совершенного мастера, на человека, который совершает путешествие по миру, то есть на пилигрима. Кости головы лошади — это череп лошади (crane de cheval) или череп рыцаря (crane de chevalier).

Если изложить это в стихотворении из сток по восемь слогов, отделенных друг от друга буквой L, то получим:

Экю содержит следующий девиз, написанный на трех языках: еврейском, греческом и латыни: «Nudus eram, bestia ni me texisset. Quaere et invenies, me sinitu».

Г-н Попелен не дает никакого перевода. После применения правил тайнописи он приобретает следующий вид: «Nu, hors me ne loup heberge. Heures. Laie-moi (laisse-moi)».

Полностью девиз гробницы нормандского короля-папы выглядит так: «Normand libere Jerusalem» (Норманн освобождает Иерусалим).

Но более точно он переводится: «Normand loup berger, or seul aime» (Норманн волк-пастух, любит одно лишь золото).

Вторая гробница — почти полное подобие первой. Отличие лишь в том, что скрывает она нагую женщину. Согласно правилам тайнописи, женщина — это мать (mere), а нагая мать (mere пи) пишется так же, как Марана. На ней корона, что предполагает, что гробница королевская. Левая рука покоится на экю, или сердце (cour chef poing, или Crispin, перчаточник); ладонь правой руки (palme R, poli amour, возлюбленный Полии) указывает на ее глаз (monstre ceil, менестрель).

В целом получаем:

Братство норманнов было военным, а братство Мараны художественным и литературным.

Экю Мараны содержит слова на трех языках: Quisquis es, quantumque libuerit, hujus thesauri, sume, at monco, aufer caput, corpus ne tongito.

Как и предыдущий, этот девиз является шарадой, которую было бы трудно разгадать, если бы она не встречалась в виде ребуса во множестве книг: «Красота пленяет сердце испанца». Вероятно, этот девиз служил основой легенды о Хуане Маране, или Доне Жуане, так же, как и легенды о норманах Ликранах вдохновили Тассо на его «Освобожденный Иерусалим».

Можно заметить, что эти два девиза начинаются со слов loup berger (волк-пастух) или le beau regard (красота пленяет), звучащих одинаково. Изначально оба эти выражения могли означать le beau Roger (прекрасный Роджер). Это имя обозначает также сразу два языка: еврейский и греческий (lebreugre).

Наличие трех девизов, идентичных на еврейском, греческом и латыни, размещенных на экю, или на сердце, переводится: Cri pareil l'hebreu, gre, latin (Девиз одинаков на еврейском, греческом и латыни), что означает, что норманны и мараны li tiennent (латынь) cri pareil, И beau regar (поддерживают один и тот же девиз — Красота пленяет).

Лугаросы обладают другим девизом: ponos kai cuphuia, который взят из арабского. Это дает: pareil gre arabe, peine et noblesse (одинаково на греческом и арабском: страдание и благородство). Перевод: preu lougarou, Robe peut est noble (храбрый лугарос, в простой одежде).

Эти двусмысленности, открывающие ворота для самых язвительных политических инсинуаций, и были сутью искусства тайнописи и геральдики. Ни о чем не говорить прямо, все оставлять в виде загадок — вот главное требование жанра.

Таким образом, рисунки «Полифила» представляют собой подлинную философскую и литературную энциклопедию, шедевр изящной словесности, нарочно написанный на туманном языке, но обладающий невероятной силой воздействия, неиссякаемый источник острых и живых мыслей, невольно высыхающий в комментариях, которые сопровождают книгу. Тем не менее, пресный сюжет этих комментариев совершенно необходим для того, чтобы предоставить читателю объяснения, которых сама темная гравюра не может дать. Как можно понять из текста, что негр — это человек, владеющий деньгами, или алчущий их, а его скипетр — позолоченная медь? Г-н Попелен оказал огромную услугу будущим комментаторам «Полифила», предоставив им столь благоговейно выполненный перевод. Анализ рисунков, даже общий, мог бы увести меня далеко. Это законченный шифр, включающий в себя ритуал и религиозные доктрины фарфелюшей, вместе с их правом и системой наказаний, которые к ним присоединяются. Теперь я должен приступить к перечислению их шести градусов.

1. Кентавры (юные менестрели)

На языке тайнописи кентавры, так часто изображаемые на капителях романских церквей, были певцами или мальчиками из хора, бардами друидов. Это первый опыт изучения языка тайнописи: он представлен в «Полифиле» триумфальной шарадой, составленной из изображений воинов и матерей, несущих украшенные фруктами и листвой знамена, эмблему сыновей леса (forets fils), фарфелюшей. Шесть кентавров, из которых четверо юношей коронованы лавровыми венками победителей, играют на трубе и несут на своих спинах матерей менестрелей, следуя за парой старых кентавров, несущих металлические (железные) вазы; шесть кентавров впряжены в колесницу, на которой мы видим Европу, сидящую верхом на быке, с короной (шляпой) из лавровых листьев в руке.

На языке тайнописи возвышающаяся колесница может иметь лишь значение секрета (chef саг). Европа, сидящая на быке (Europe sis taureau), дает арфу и цитру.

Секрет, раскрываемый на этом уроке, это секрет арфы и цитры, или нотной грамоты. Кентавров принимают в качестве мальчиков для хора.

Теперь можно дать объяснение шараде:

Известно, что белистра — это нищета. На языке тайнописи этот термин обозначает полного профана. Это испытание описывается в древних масонских трактатах. В гроте ставят манекен, у самой кромки плещущей о берег воды. Неофит должен оторвать голову у манекена и распотрошить тело ударом кулака.

Этими действиями изображается шарада, девиз менестрелей Мерси: Вода, берег, грот принимает голову, тело — кулак.

Это испытание является истоком того, что в наши дни называют глумлением. Оно все еще используется в Школе изящных искусств в весьма любопытной форме, которую здесь есть смысл напомнить:

1. Неофит должен петь.

2. На его голой ноге расписываются красными (gueule) чернилами.

3. Его запирают в ложе, где он должен выучить правила ателье.

4. Ему, как и покойному Панургу, вручают шампур (broche) и с той же самой целью.

Вот объяснение этой шарады, или парада:

То есть:

Жана Бене, то есть Жана, который благословляет, можно увидеть на всех древних картинах: он олицетворяет чистосердечность и невежество мальчика из хора. Разумеется, в Школе изящных искусств не сохранился смысл этого парада, которому, тем не менее, можно найти объяснение в одном любопытном отрывке у Рабле. Постоянство, с которым он передается, подтверждает, с какой силой и с каким постоянством утверждаются в веках традиции, которые разум уже не в состоянии объяснить.

2. Слоны

Изображение этого парада похоже на первое, с тем различием, что колесницу везут шесть слонов (орифланов), оседланных матерями-менестрелями и обозначающих градус орфелинов, или детей вдовы. Секрет колесницы — это нагая Леда, вместе с лебедем, который ее опоясывает (ceinture, произносится как keinture), с браслетом на груди (sein, читается как sein joaille, или сенжиль). Она лежит на ложе, украшенном кисточками (git lit houppe).

Тайна, которую доверяют орфелинам, или компаньонам, является следующей:

Это вторая часть белого гримуара.

Только теперь возможно полное прочтение шарады, не нуждающейся в каком-либо ином объяснении:

3. Ликорны (Единороги)

Я не обращался к значению этого слова. В сущности, декорации этой шарады такие же, как и для предыдущей.

Колесница, или секрет, представлена изображением нарядно одетой Данаи, сидящей на крылатом тигре (летящем тигре), подставляющей свои ладони под капли дождя. Корона указывает, что она королева. В целом все это дает:

Шарада читается следующим образом:

Это секрет танца смерти, обозначающего еврея в гробнице. Нельская башня была долгое время местом собрания судей из парижских корпораций, собрания, образующего тайный масонский совет, с которым король был вынужден считаться. Рядом с ним он изображался королевской аркой, и был обязан этот совет представлять. Они тайно собирались вместе на некоторые праздники, из которых главным было Рождество, и выносили секретные приговоры, сбрасывая преступников в Сену. Отсюда легенды, что их заставляли подниматься на Нельскую башню и особенно на башню Буридана.

Я еще недостаточно хорошо изучил танец смерти, чтобы говорить о нем с научной точки зрения, но вероятно, что перевод этого выражения на язык тайнописи означает, что свобода существует только в гробнице, и что никакого другого равенства просто нет. Короли и судьи, королевы и мерзавцы должны были исчезать там парами. Мы видим, благодаря этому примеру, что инициация этой ступени шаг за шагом следует мистической программе, раскрытой Бероальдом. Градус Ликрана. или мастера, знаменует собой апогей жизни, и поднявшись на ее вершину, испытывают желание броситься вниз.

4. Тигры

Здесь декорации меняются, воины исчезают, нарядно одетые матери оказываются нагими, менестрель поднимается еще на одну ступеньку вверх, секрет оказывается еще более восхитительным. Шесть тигров тащат колесницу вслед за сидящей на осле Селеной и наряженными матерями, из которых одна ведет за собой козла, а другая несет веялку.

На колесницу водружен пиль, составленный из трех орлов, вазы, украшенной виноградом, двух непонятных животных, кусающих кольца, и дерева, которое так же трудно узнать, как и животных. Однако, в любом случае оно называется орнамент из ветвей или листьев.

Описание этой шарады не согласуется с гравюрой, ее буквальный перевод невозможен без определенных грубых выражений, и мне приходится перефразировать их; я ограничусь несколько произвольной их интерпретацией.

Печальный Воин, Герин или Герин Мескен в рыцарских романах — это старик, на греческом герон. Маран, название братства Мараны, происходит от греческого марайно, гной. Страна Мирбале, которая так часто упоминается у Рабле. как страна ветряных мельниц, это Турень, или Франция, противостоящая Англии, которую друиды, или фарфелю, считали местом пребывания усопших душ, и эти души каждый год в ночь демонов, или в Рождество, возвращались обратно, чтобы родиться вновь.

Эта композиция самая изящная и грандиозная из четырех.

После всего изложенного выше мы видим, что фарфелю делились на четыре класса: певцов святого Жана Менестреля, орифланов, ликранов, и печальных воинов, или маранов. Мой масонский словарь перечисляет певцов святого Жана Бене, криблей-бродяг, ликранов, монахов, ставших совершенными (parpoli), и маранов, укрывающихся и рождающихся вновь в гробнице. Этот последний градус обозначается ветвью акации (acacia rein), которая появляется в пятнадцатом столетии, на картинах Перуджино и Рафаэля.

Тот же самый словарь указывает и на пятый градус, существовавший в том же самом пятнадцатом веке, градус фондоров, или дровосеков, по поводу которого Рабле рассказывает легенду о Трех Топорах. На картинах Эпиналя он часто представлен дровосеком в грубых башмаках, с топором на плече. В древности это был Меркурий, отрубивший голову Аргусу. Но в современном искусстве тайнописи он изображается фавном, который спит (faune dort), а еще чаще рогатым фавном (faune cornu), что читается как «возрожденный феникс» (phenix rene), или связанным фавном (faune corde), что читается как «горящий феникс» (phenix ard).

5. Феникс

Градус Феникса не принадлежит нашему подлунному миру. Триумфальная шарада, касаясь его, изображает кортеж нарядно одетых и обутых матерей, несущих знамена форестьеров (жителей леса), среди которых находится и одно знамя кузнеца (форжерона); остальный играют на разных музыкальных инструментах (менестрели). Четыре фавна, связанные веревками и опоясанные венками из листьев (винограда), тянут колесницу, на которой находится воронка, также символ винограда. На колеснице восседают старик-отец и мать, в руках которой рог изобилия, заполненный плодами.

Текст гласит:

Загадки, показывающие, что ужасная смерть — прекрасна, олицетворялись набедренной повязкой, возвышающейся над черепом, которую весь мир видит в наших церквях. Этот градус, в конце прошлого столетия и в начале этого, является источником вдохновения для целого ряда популярных картин, имеющих название: «Доверие — это смерть», что следует переводить последнее доверие (fini credit). Это и есть связанный фавн (faune corde) «Полифила».

6. Мертвый дракон

Этот градус представляет собой развитие предыдущего и является самым интересным из этой серии, потому что резюмирует учения жильпенов о проблеме судьбы. Посвященная ему шарада изображает кортеж нарядно одетых, обутых и поющих матерей, несущих знамена форестьеров.

Одна из них несет огонь в горшке, у другой в руках особое знамя, изображение на котором увеличивает другую картину. Это змея, кусающая свой хвост (bisse qui se mord la queue), или Бисмарка, изображаемая также при помощи трех голов — льва с гривой (и с высунутым языком), а также голов собаки и зубастого волка.

Бисмарка — это богиня греков и друидов Бисса марка, прачка преисподней. или смерть. Этот любопытный девиз гласит, что Бисмарка ночью забирает душу, проходящую через Лондонский канал, или Ла Манш. Затем идет мать с двумя юношами (детьми), у одного из которых оторвана голова, а за ними — два старых фавна, несущие два столба с изображенными на них тремя головами юношей. Они движутся рядом с двумя драконами, везущими колесницу, на которой находится слепой Амур, стреляющий из лука. За ними следом — Полифил, повернувшийся спиной, две матери, в обуви и нарядной одежде. Полия, со связанными руками, идет за женщиной, несущей лампу (несущей свет) и завершающей эту триумфальную шараду, последнюю и самую сложную из всех.

Анализ ее был бы слишком длинным. Скажем лишь, что там упоминается Гралон (guerre Lande) — готическое имя божества смерти и войны. Это грозный отец, заставивший свою дочь, Изольду, съесть своего любовника, рыцаря Игнореса. Изольда — это то же самое божество, что и Бисмарка, или basse marche (гуляющая внизу), то есть basse frontiere, нижняя граница. Я уже объяснял ее роль, когда говорил по поводу богини Кюсси, имя которой она сохранила, так как она— это возлюбленная Кюси. Это гробница, в которой скрываются, чтобы затем родиться вновь молодым. Гралон удерживает там своего пленника, до тех пор, пока Полия, то есть эпоха света, не придет его освободить.

Седьмой триумф недоступен мне, потому что он слишком далеко отстоит от остальных; тем не менее он слишком важен, чтобы можно было обойти его молчанием, так как именно его современное масонство добавило к иерархии друидов. Я имею ввиду градус розенкрейцера. Масонские традиции, весьма туманные в том, что касается истоков других градусов, почти единодушны по поводу института розенкрейцеров, который они возводят к Годфриду Бульонскому; однако, его настоящим создателем был Святой Бернар. Известно, что когда он благословлял первый Крестовый поход в Клермоне, он раздал всем, кто отправлялся освобождать священную гробницу, плащ из белой шерсти, украшенный красным крестом, лежавшим на левом плече (carre de laine blanche broche de une croix rouge, qui se portait sur le epaule gouche); на языке тайнописи: красный крест, или крест и роза (rose et croix) — это rescor или ricor, то есть напоминание. Отличительный знак, которым святой Бернар снабдил крестоносцев, следует читать: Rescor libere sepulcre (помни об освобождении гробницы). В течении долгого времени на Западе считалось, что человек, носивший такой крест, когда-то посетил святую землю. Паломник-розенкрейцер рассматривался, таким образом, как образец совершенства, как человек parpoli, и в каждой корпорации ему доверяли функции хранителя или судьи, или, согласно духу времени, обязанности прево. В шотландском ритуале седьмой градус имеет название прево; во французском ритуале он сохранил титул розенкрейцера.

Посвященный ему триумф в «Сне Полифила» обращен к грозным функциям, который когда-то возлагались на розенкрейцера. Именно он должен был оглашать секретные решения святых вемов, которые исполнялись так же, как в наши дни решения нигилистов. Так что розенкрейцер изображен в виде амура на красной колеснице (гоих саг), вооруженного розгами, которыми он безжалостно сечет двух нагих девушек со связанными руками, и их тела покрыты шрамами (gercures). Полия, со скрещенными руками, присутствует при этой необычной сцене, происходящей в глубине леса. Вот перевод этой любопытной картины:

Таким образом, розенкрейцеры замещали всех служащих виконта, включая палача, когда среди фарфелю совершались преступления. Разумеется, его юрисдикция распространялась лишь на преступления против ассоциации, и тайные судьи должны были заручиться публичной поддержкой своих приговоров при помощи соответствующих бумаг. Именно благодаря этому правилу правосудия до нас дошли многочисленные сборники записанных тайным языком документов, среди которых самый странный известен под названием «Озорных песен».

Что касается семи градусов менестрелей Мерси, они были перенесены в Великий Восток Франции сразу же после его основания в 1772 году.

Все эти цитаты показывают, что «Сон Полифила» содержит ключ ко всей рыцарской литературе и ко всему искусству средних веков. Но не удивительно ли, что этот же ключ открывает все секреты масонства наших дней? Я уже давал разъяснения рисунков «Триумфа Смерти» Ратцеля, который представляет собой политическое произведение, появившееся на свет в силу потребности выразить свои мысли в эпоху, когда, как и в средние века, Германия не имела никакой другой свободы, кроме свободы тайнописи. Во времена революционных бурь эти мотивы используются чаще, чем когда-либо. Сегодня язык тайнописи служит лишь для того, чтобы передать некоторые традиции гульярдов, которые не изменились после Леонардо Крассо. Мой масонский словарь содержит сделанное тайным языком описание градуса дровосека; это убогая литография, весьма плохо нарисованная искусным кровельщиком, не имевшим ни таланта Филибера, ни даже его ученика короля. Она озаглавлена «Солнечная аллегория» и представляет собой изображение шляпы (короны), составленной из четырех следующих друг за другом времен года. В середине — мать масонов, полуодетая и в обуви; исходящий от нее на девятерых масонов-воинов (со шпагой в руках) и на троих босоногих свет рассеивает туман, окутывавший их инструменты.

Вот как читается эта шарада:

Мы видели, что тайнопись, искусство гримуара делится на белое и черное. Белый гримуар не требует ничего, кроме знания французского, и открывается трем первым градусам. Черный гримуар, туманная рифма — это смесь греческого, латыни, древнееврейского и уличного жаргона, и я уже приводил несколько примеров его разновидностей. Он требует весьма высокой литературной культуры, и градусы печального Герина, Феникса, дровосека и розенкрейцера могут объединять только специально подготовленных и высоко образованных людей.

Кстати говоря, можно заметить, что иерархия жильпенов точно соответствует иерархии друидов. Юные певцы, орифланы и ликраны сопутствуют градусам бардов, обагов и ватов, или предсказателей, которых галлы называли фатами или фадами, и именно от этого названия к нам пришло слово фея. Но настоящая инициация начинается лишь с Серонидов (старых дубов), соответствующих печальным Геринам. Семнотеи (видящие знаки) и Самотеи (видящие сверху) эквивалентны фениксам и дровосекам.

Ключ к белому гримуару был достаточно хорошо известен, если не считать того, что его нельзя было широко использовать. Однако уже в масонских трактатах прошлого столетия высказывается сожаление, что многие мастера не понимают символов, скрывающихся под двойной вуалью. Такие книги, как «Полифил» или «Гаргантюа», требуют, чтобы человек всю свою жизнь посвятил изучению их в высшей степени сложных наставлений. Следовательно, это знание действительно становится наукой для благородных. В наши дни ни у кого нет времени для занятий такого рода.

Великий Восток упразднил искусство гримас, все остальные масонские центры последовали его примеру, и доктрины друидов неизбежно будут раздавлены атеизмом, как и доктрины католиков.

Отныне искусство тайнописи может использоваться только художниками, стремящимися обнаружить изначальный смысл орнаментальных композиций и сделать его доступным всему миру. Но главным образом оно помогает археологам и историкам искусств решить некоторые вопросы, которые в ином случае так и остались бы нерешенными.

Многие книги и картины были написаны на языке черного и белого гримуара. Такими были «Сон Полифила», многие книги Рабле, «Геральдические цвета» Леже Ришара, который очень хорошо разбирался в искусстве черного гримуара. В живописи подписи на языке белого гримуара также были весьма известными.

Паоло Кальяри, известный под именем Веронезе, подписывался изображением двух борзых (calieures), Заччиа Веччи — виолой с буквой Z на хвосте. Пол Поттер — курицей и бруском, Филипипо Ботичелли — одной ботичеллой (маленьким пучком) колосков (pepins), связанных нитью (Ш).

В галерее Лувра под номером 72 предсталена «Женщина в перчатках», приписываемая кисти Тинторетто, тогда как на ее прическе можно обнаружить подпись Барбарелли (Джорджоне), состоящую из золотой буквы В, перечеркнутой лежащей буквой L. Эта картина дает ответ и на другой вопрос — вопрос о болезни, от которой умер Барбарелли. Эта женщина отравила его своим поцелуем, после того, как он ей изменил.

Один английский критик по имени Конвэй, рассчитывая преподнести нам урок, утверждал, что «Марсий и Аполлон», недавно приобретенный Лувром, не принадлежит Рафаэлю, потому что такой же скипетр божества можно обнаружить на «Мадонне с ангелами» Перуджино, а его шевелюра напоминает волосы с «Битвы Любви и Целомудрия» того же художника. Это образец убожества критики, которая безапелляционно отвергает искусство тайнописи. Эта картина является ходатайством, в котором Рафаэль просит священную арку менестрелей Мерси принять ликрана, совершенного мастера. Марсий менестрель олицетворяет собой братство, которому «Полифил» дал свои законы. Все черты его лица имеют большое сходство с портретом самого Рафаэля в облике Аполлона. Именно таким его и описывают во всех биографиях, в возрасте двадцати четырех лет, так как градус ликрана, совершенного мастера мог быть присвоен только в этом возрасте. Знак этого градуса — трость в левой ладони (canne paulme tor). Рафаэль родился в 1483, а картина датируется 1507 годом и написана со всей той старательностью, которую художники вкладывают в какой-либо шедевр, в техническом смысле этого слова. Кроме того, она подписана изображением лука, флейты и кушака, лежащего на колчане, что на языке тайнописи следует прочесть как название степени компаньона, или орифлана.

Что касается стиля, то он архаичен, как и стиль многих картин мастера, вызывавших восхищение у самых строгих критиков последующих поколений. Есть немалая вероятность, что это ходатайство адресовано лично Перуджино, так как нагой Марсий играет, сидя на камне — Pierre joue nu. Я высказываю эту гипотезу без определенной уверенности, так как мне неизвестны портреты последнего.

Древние редко прибегали к подражанию, но свидетельством того, что иногда это все же случалось, являются французские рисунки «Полифила», принадлежащие пятнадцатому веку, за исключением трех последних, тех, что я приписываю Екатерине Медичи, менее совершенных, чем рисунки Филибера, выполненные в архаической манере. Однако такого рода аргументы не имеют значения, и если язык тайнописи не дает уверенности (что, в сущности, противоречит его природе), то лучший выход — это поиск других следов.

На этом позвольте мне предоставить отдых моему добровольному читателю, имевшему достаточно смелости следовать за мной к цели через этот туманный лабиринт. Одна из самых очаровательных страниц в книге г-на Попелена — та, на которой он радуется, что разбил свой сад, благополучно завершив такое грандиозное предприятие, как перевод энциклопедии, какой является «Сон Полифила»; что касается меня, то я только и делаю, что вновь и вновь отправляюсь в путь; он — ликран, совершенный мастер, тогда как я могу претендовать лишь на градус орифлана, в возрасте, в котором я имел бы право просить о степени печального Герина, если Менестрели Мерси и нормандские волки-пастухи все еще существуют.