Йокенен, или Долгий путь из Восточной Пруссии в Германию

Но самое большое разочарование майору еще предстояло. Боровскому было сказано подвести оседланную верховую лошадь. Боровски чувствовал, что что-то идет не так, как надо, и подвел лошадь как можно ближе к лестнице, чтобы майору было легче на нее залезть. Но майор уже не мог этого сделать, не смог подняться в седло. Надо было видеть, как майор тщетно пытался взобраться на лошадь! Боровски предложил подсадить его, но майор чуть не ударил его хлыстом. Нет, он прекращает ездить верхом. Раз и навсегда. Оставалось только открытое ландо. Верховую лошадь, оседланную, но без всадника, майор распорядился привязывать к повозке: она не должна лишаться ежедневных прогулок из-за слабости наездника. Майор продолжал разъезжать по полям. Посмотреть, как перезимовала рожь. Не отстали ли йокенцы в весенних полевых работах от Колькайма? Больше всего он любил ездить к болоту, где между березами были сложены груды торфа, гнездились чибисы и дикие утки и где по топким местам расхаживали длинноногие цапли. Еще осмотреть полевой сарай. Поехать в усадьбу. Потом к леснику Вину в лес. Майор заезжал даже на йокенскую мельницу.

Как-то на обратном пути он остановился у Штепутата. Так, немного поболтать. Боже мой, что стало с майором! Он даже зашел в дом Штепутата. Согнувшись, опираясь на палку. Как меняется человек, когда ему приходится слезть с лошади. Кто сидит на коне, тот наверху. А теперь майор, всегда разговаривавший с Карлом Штепутатом только с лошади, сверху вниз, сидел на немного потертом плюшевом диване и даже не брезговал домашней смородиновой настойкой, над которой раньше всегда потешался.

- Эту войну мы проиграли, - сказал майор. Он говорил об этом со спокойствием человека, который знает, что уже не доживет до ее конца. - В Америке делают по сто самолетов в день. Нам столько не сбить.

В рейхе все выглядело по-другому. Там настроение было мрачнее, чем в простоватой, доверчивой Восточной Пруссии. Люди слушали иностранное радио, новости из Швейцарии.

- Мы больше не побеждаем, только этого еще никто не заметил.

Штепутат сердился. Опять это ворчливое брюзжание верных подданных кайзера, выгуливающих свои последние дни в парках курортов. Надежда Германии - молодежь, марширующая далеко от тишины Баден-Бадена.

- Вы знаете, что СС делает с евреями? - спросил майор и жестом показал перерезание горла.

- Это слухи, которые распространяют наши враги, - сказал Штепутат. Германии это не нужно - истреблять евреев. Их выставляют за границу или отправляют работать в лагерях.

Майор не хотел спорить на эту тему. Он и сам точно не знал. Но в Баден-Бадене об этом говорили. Он спросит своего сына, старшего лейтенанта, тот наверняка знает.

- Наш Блонски быстро испарился, - продолжал майор. - Это по нему. Командовать русскими на Украине. Но его расчет не оправдается. Когда на востоке начнется отступление, оккупированные территории будут хуже, чем фронт. Останется маленький Блонски со вспоротым животом.

Майор расстроился, когда стали забирать камергера Микотайта. А тот ни за что не хотел оставаться в стороне. Твердил о выполнении долга. О верности. Дисциплине. Настоящий восточно-прусский твердый лоб. А что же станет с поместьем Йокенен, если заберут Микотайта и прострелят ему маленькую дырку в голове?

Но у майора еще было какое-то влияние, несколько знакомых в военном комиссариате. Микотайт об этом не узнал. Он тщетно ждал своего призыва. А его забыли, временно вычеркнули из списка героев.

После людей пошли лошади. Кони лучших кровей Йокенен отправились в военную мясорубку. А началось все на йокенском выгоне совершенно невинно: осмотр лошадей. Ветеринарный врач и два ассистента сидели на шатких садовых стульях около террасы замка, перед ними проводили йокенских лошадей. Это было похоже на народное гулянье. Работник брал лошадь под уздцы и бежал да, приходилось бежать и довольно быстро - мимо садовых стульев. Потом, тоже рысью, обратно. Останавливался перед столом. Ассистент с протезом вместо ноги поднимался, заглядывал лошади в зубы, щупал бабки и скакательные суставы, называл непонятные цифры, которые второй ассистент заносил в список. Что может сделать лошадь, чтобы не попасть в бой или в котел полевой кухни? Прежде всего упрямиться, вставать на дыбы, а еще лучше вырваться и помчаться галопом вокруг пруда. Немецкой армии лошади нужны покладистые и храбрые, такие, которые не вздрагивают от грома пушек. Но лошадям никто этого не сказал. Они спокойно трусили в поводу, давали заглядывать в рот, не кусались, не мешали ассистентам отмечать карандашным крестиком в списке их скорый конец. Может быть, и не стоило ожидать от лошадей слишком многого. Они не могли быть умнее людей, которые тоже не вырывались, допускали, чтобы им заглядывали в рот и отправляли на геройскую смерть.

На лошадей поместья у ветеринарного врача ушло все утро. После обеда настала очередь крестьянских лошадей. Это было устроено правильно. Герман сразу после школы побежал к дяде Францу, чтобы поехать на Зайце на осмотр. С ним пошел и Петер Ашмонайт.

- Ты ведь из поместья, - сказал, увидев Петера Ашмонайта, дядя Франц. Дети поместья здесь не ездят. В поместье полно своих лошадей.

Петер хотел повернуться и уйти, но Герман заступился:

- Петер уже не считается с поместья. Его отец раньше там работал, но сейчас его нет, он погиб в России.

Дядя Франц смерил щуплого Петера взглядом сверху вниз, потом подхватил и посадил на спину Цыганши. Герман забрался на Зайца.

- Дядя Франц - в порядке, - сказал Герман Петеру, когда они выезжали со двора. - Только воровать у него нельзя.

На проселочной дороге они еще спокойно трусили рядом друг с другом, но, выехав на выгон, уже не могли удержаться. Помчались галопом через кусты и канавы, между курами Марковши и бараном Зайдлера вперед к трем шатким садовым стульям.

- Несутся, как Цитен из кустов, - смеялся ветеринарный врач.

Теперь спокойнее. Рысью мимо стульев. Обратно. Протез заглянул лошадям в зубы. Добродушно похлопал по лошадиному заду.

- Пойдет Заяц на войну? - спросил Герман.

- Наверное, хочешь оставить его себе, - засмеялся ветеринарный врач.

Герман покачал головой:

- Если нашим солдатам нужны лошади, Заяц должен идти.

Смеяться перестали. Человек с протезом подошел к списку, сделал какие-то пометки, пробурчал себе под нос что-то вроде: "Только так мы еще можем выиграть эту войну".

После осмотра сделали небольшой крюк, чтобы проехать вокруг пруда.

- Кавалерия мне не нравится, - заявил Петер. - Слишком уж легко тебя подстрелить.

- А кавалерии уже и нет, - ответил Герман.

- Зачем же им лошади?

- Тянуть пушки... или для вестовых.

Марта стояла за занавеской в гостиной. Гордость переполняла ее. Сын пойдет далеко. Займет важный пост в армии или в гитлеровской молодежи. У мальчика все данные. Его место наверху. Кто сидит на лошади, тот наверху, намного выше остальных. Еще со времен орденских рыцарей вся земля от Вислы до Мемеля принадлежала людям на лошадях. Так движется мир. (Кстати: Заяц к солдатам не попал. А Цыганша осенью 1944 года превратилась в жаркое в партизанской походной кухне в далматском Карсте.)

- Солнцу и ветру навстречу

Мы вышли на вольный простор,

распевала жена Клозе, а за ней, подпевая, брели йокенские школьники. На ней было национальное платье, косы уложены венком вокруг головы. Она шла впереди, как северный эльф, всегда бодрая и жизнерадостная, всегда навстречу солнцу... и фюреру.

- Я знаю, почему у Клозихи нет детей, - сказал, когда пришли на место, Петер. - Она слишком много поет.

Никто не засмеялся. Всем было ясно, что между пением и деланием детей нет ничего общего. Лягушки умолкали в пруду, телята разбегались в разные стороны, когда приближалось будущее Йокенен. Под большим тополем у пруда Клозиха хлопнула в ладоши.

- Быстренько встали в круг!

Она начала рассказывать о немецком солдате, раненном вражеской пулей. Санитары несут его к перевязочному пункту. Там ему делают повязку с целебной мазью... И все это вот к чему:

- Вы можете себе представить, откуда берется мазь? Из множества трав и цветов, которые растут на немецких полях и лугах. Природа полна целебных сил, их нужно только собрать.

Такое было теперь задание йокенским детям. Девочки искали на картофельных полях мать-и-мачеху и хвощ. Мальчикам было сказано собирать подорожник. Самым храбрым разрешалось залезать на цветущие липы, отнимать корм у Штепутатовых пчел. Этим занялся Петер. Раскачиваясь в кроне высокой липы, он обламывал толстенные ветки и сбрасывал их на землю.

- Чай с липовым цветом - это просто прелесть, и он очень полезен, разливалась Клозе.

На картофельном поле девочки сбежались вместе, они нашли скелет.

- Это хорек, - сказал Петер, выгребая палкой побелевший остов.

- А можно собирать и кости? - спросил Герман.

Клозе не знала. Кости наверняка полезны для многих целей, но ей не поручали собирать кости. Наверное, в Германии достаточно костей. Нет, только мать-и-мачеху, подорожник и липовый цвет, кости не надо!

Около полудня пошли обратно в школу. Над прудом воздух плыл от жары. Герман запел песню об Африке:

Жарко над Африкой солнце пылает

И танков моторы грозно ревут.

Немецкие танки в пекле пустыни

С Англией бой ведут.

Тогда только и было разговоров, что об Африке. Триполи, Бенгази, контрудар немецких танков под Тобруком. Знойная Африка отогревала немецкие сердца после ледяной русской зимы. Трудно было себе представить, что то же самое солнце, которое так ласково сияет над йокенским прудом, может неистово раскалять броню танков Роммеля. Солдаты пекли яйца на солнце. В Африке не растет подорожник и нет чая с липовым цветом. Так далеко, и везде побеждает Германия, пока еще везде.

С песней вошли на школьный двор. Учитель Клозе стоял на лестнице. Жена порхающим эльфом подбежала к нему, взяла его под руку и сказала:

- Смотри, сколько детки сегодня насобирали.

Но учителю Клозе было не до улыбок, он только что получил официальное письмо.

- Я буду с вами всего неделю, - сказал он йокенским детям. - Потом я надеваю военный мундир.

У северного эльфа веселость сняло как рукой. Она растолкала детей и понеслась в дом, оставив Клозе заботиться о том, чтобы собранные коренья и травы были разложены на просушку. Когда дети разошлись, он нашел жену плачущей в кухне. Она настояла, чтобы они тут же пошли в кровать. Дорог каждый час, время убегает, как вода сквозь пальцы.

- Хорошо, что они загребли Клозе, - сказал Петер по дороге домой. - Он уже думал, что его с его толстым брюхом не возьмут. Но Гитлер был бы дурак, если бы не брал таких.

- Может быть, он попадет в Африку, - сказал Герман и начал представлять, как жирный учитель Клозе поджаривается в песках пустыни. А потом в маленький Йокенен придет письмо из Африки. Подумать только!

Возьмем какой-нибудь день лета 1942 года, скажем, второе августа, день рождения Германа, которому исполняется восемь лет. Рано утром первой с поздравлениями пришла Марковша. Да, она до мелочей помнила тот день восемь лет назад, когда умер великий Гинденбург. Пригласили Петера. В первый раз. Он подарил Герману свою рогатку, лучшую рогатку в Йокенен - подарок, превзойденный только "Моим путем на Скапа Флоу" Гюнтера Принса. Книга лежала на столе с подарками поверх подтяжек, домашних вязаных чулок, цветных карандашей и переводных картинок. Бородатое лицо боевого героя над люком идущей на погружение подводной лодки. А еще через двадцать страниц дымящиеся обломки английского линкора "Ройял Оук".

На обед - блинчики, любимое блюдо Германа. Три больших тарелки с картофельными оладьями, поджаренными с хрустящими шкварками. Потом холодный хлебный суп с изюмом.

- Где сейчас можно достать изюм? - удивлялся мазур Хайнрих.

- Но ведь наши солдаты в Греции, - объяснил Герман.

Петер Ашмонайт набил в свой пустой живот двадцать три блинчика. Для хлебного супа с изюмом места уже не осталось. После еды ложка содового порошка для Штепутатова желудка. Потом обсуждение текущего положения в гостиной перед огромной картой европейской России.

- Мы опять продвигаемся, папа? - спросил Герман.

Штепутат отрицательно покачал головой, но немножко сдвинул красный флажок на Азовском море в сторону Керчи. Петер с удивлением смотрел на флажки, бежавшие длинной цепочкой через всю карту с севера на юг.

- Это мы, - с гордостью заявил Герман. - Мы все это взяли, все победили.

- Смотри-ка, а Кенигсберг такой маленький на этой карте, его почти что не видно, - продолжал удивляться Петер. - Мы такие маленькие, а взяли такой большой кусок России.

Красные флажки начинались в Карелии, точнее даже выше, у Мурманска и бежали через Ленинград вниз, перерезая выпирающее чрево России. На юге виден большой изгиб, почти до синей полосы, бегущей к Каспийскому морю с севера.

- Это Волга, - торжественно сказал Штепутат и повел пальцем по синей полосе вверх.

- А Мемель больше Волги, папа?

- Нет, конечно, нет.

Внизу на карте воткнуты неиспользованные флажки. Это был резерв Штепутата на случай, если фронт расширится, может быть, даже перешагнет через Урал. Петер Ашмонайт взял один флажок, стал водить им по карте, как будто выбирая место, наконец воткнул в бумагу чуть-чуть восточнее Могилева.

- Там похоронен мой папа, - сказал он с уверенностью. - Там есть озеро, и кругом березы и елки. Прямо у воды стоит березовый крест, а на нем стальная каска. Это мой папа.

- Откуда ты все это так точно знаешь? - спросил Герман.

- Бабушка рассказывала.

После обеда пошли в сад отгонять мед. Это тоже было интересно. К кофе дали сухари, которые можно было тут же полить свежим медом, потом сочный сдобный пирог. Радио Кенигсберг передавало концерт по заявкам с ведущим Эдуардом Кюнеке: "Голубка" для раненного солдата, лежащего в госпитале в Нарвике, "Баллада о часах" для унтер-офицера Шмитке от его товарищей где-то у Атлантического вала. Петер слышал радио впервые в жизни. Он лежал на ковре и слушал, как завороженный.

Вечером, как обычно, Штепутат повел свою корову на выгон. Сел под куст сирени у въезда в деревню и стал смотреть на детей, игравших в лапту. К нему вскоре подсел дорожный обходчик Шубгилла.

- Этот опять здесь, - сказал Шубгилла, показывая на другую сторону пруда. Он имел в виду доильщика Августа, который в своей эсэсовской форме уже не казался им доильщиком. Август играл на аккордеоне: "Антье, Антье, слышишь ли ты песню мою?"

- У него отпуск каждые полгода, - заметил Штепутат.

- А некоторые еще вообще не побывали дома, - удивлялся Шубгилла.

- С тех пор как он в СС, с ним уже и слова не скажешь. Приходит за своими отпускными карточками и все.

- Может, у него секретное задание, - рассуждал вслух Шубгилла.

- Отпускники говорят, что на фронте эсэсовцам лучше всех. Но большинство из них не на фронте...болтаются здесь... Никто толком не знает, что они делают.

В поместье русские затянули свои печальные песни. Они пели каждый вечер. Ветер доносил их пение аж до Мариенталя. Против этого хора доильщик Август со своим аккордеоном был бессилен. Подумав, он двинулся в камыши.

- Опять упражняется, - заворчал Штепутат, когда Август начал палить у пруда из своего пистолета.

Тем временем стемнело, стало трудно находить мяч в высокой траве. Конец детского дня рождения. Петеру предстояло идти домой.

- Не ходи вокруг пруда, мальчик! Доильщик метко стреляет.

Герман пошел немножко проводить Петера.

- Почему русские поют так грустно? - неожиданно спросил Петер, хотя трудно было предположить, что его могут интересовать такие вещи.

- Понятно, что им грустно, ведь они проиграли войну.

- Интересно, пленные немцы в России тоже так поют? - продолжал Петер.

- Пленных немцев не бывает, - уверенно заявил Герман. - Немецкие солдаты побеждают или погибают.

Вот так.

- Поэтому моего папы больше нет.

Шубгилла пошел по мокрой траве домой. Штепутат поймал корову и погнал ее в хлев. Русские больше не пели. Доильщик Август больше не стрелял. Стало тихо в Йокенен. Опять было слышно, как прыгают лягушки и крякают утки. Над кладбищем стояла луна. Шубгилла выпорол своего восьмилетнего за то, что он выпил молоко маленькой сестренки. Марта ждала в кухне с тазом мыльной воды, чтобы помыть Герману ноги.

В первый школьный день после летних каникул йокенская детвора бесилась в классной комнате без всякого наблюдения до десяти часов утра. Потом к школе подъехала машина. Вышел хромающий человек в черном костюме, за ним женщина, нет, девушка. А выглядела-то она как! У нее была городская стрижка под мальчика, какую йокенцы могли увидеть только в кино. Платок Союза немецких девушек, завязанный в виде галстука, блузка, черная юбка. Это было похоже на униформу.

Приехавшие отправились в ту часть дома, где жила Клозе. После короткого разговора стали подниматься по лестнице в комнату под крышей (мужчина хромал впереди). Там еще досыхал липовый цвет и мята. Больших мальчиков вызвали из класса расставлять мебель и убирать, девочек подметать. В комнате стояла кровать. Изъеденный жучком шкаф. Снизу принесли пару стульев. Из окна вид на школьный двор и пруд.

- Уютная, спокойная комната, - распевала Клозе, как будто всю жизнь занималась сдачей квартир. Хотя, в сущности, эта девушка не годилась для Йокенен. Она была, правда, хорошенькая. Но очень молодая, наверное, в два раза моложе Клозе.

Девушка нашла комнату приемлемой - или только сделала вид? - и побежала следом за хромоногим вниз в школу.

- Тихо! - рявкнул человек с такой силой, какой никто от него не ожидал. Он велел собрать разбросанные губки, куски мела и набивной мяч, докатившийся под скамейками до учительского стола. Потом была вступительная речь. Не нужно думать, что при женщине-учительнице можно делать, что захочется. Если йокенские дети не будут слушаться, он лично приедет и будет наказывать беспощадно. Потом прощание с рукопожатием. Дверца машины. Мотор. Уехал.

И вот она стояла перед ними со своей стрижкой. Эрика Венк из Эльбинга. Только что сдала экзамены на аттестат зрелости. Была несколько месяцев в молодежном рабочем лагере в Бартенштайне. Слишком образованна для физической работы и в самый раз для йокенских детей.

- Мы с вами будем приятно проводить время, - было первое, что Венкша сказала в Йокенен. Потом предложила спеть песню: "Рано утром не теряй ни минуты, первым солнце встречай!"

Появление Венкши вызвало в Йокенен потрясение, которое можно было сравнить только с попаданием бомбы, а может быть, даже и с днем начала войны. Веками это было привилегией мужчин - лупить йокенских детей тростью по заду. А тут такой молокосос! Да есть ли у женщины вообще столько понятия, чтобы учить детей чему-то? Сколько ей лет-то, в конце концов?

У больших мальчиков новая учительница ускорила половое созревание. Они краснели, когда она обращалась к ним с вопросами. Или начинали дерзить. Некоторые стали тщательно причесывать волосы. Буби Хельмих даже мазал свои кудри помадой. Аккуратно стриг свои ногти. Уже тогда стал делать фасонную стрижку, в то время как все остальные стремились только к тому, чтобы оставить на голове как можно меньше волос.

Венкша создала атмосферу натянутой напряженности. После школы мальчики стали бегать на конюшню поместья смотреть, как конюх подводит к жеребцу кобыл. Так как йокенские табу распространялись и на половую жизнь животных, мальчикам обычно доставалось кнутом. Им приходилось забираться в сараи и на сеновалы и тайком подсматривать через щели и дыры в досках. Петера Ашмонайта охватила в эти дни мания бессмысленного уничтожения. Он убивал всех лягушек, которые спаривались в воде. Сбивал с крыши из рогатки воробьев, топтавших своих подруг. Разгонял дубинкой спаривавшихся собак, бегал с палкой за петухами, давил садившихся рядом мух. Всем живым созданиям приходилось страдать из-за того, что Эрика Венк явилась в Йокенен учить с детьми таблицу умножения. А она далеко продвинулась в науках. В то время, как Клозе дошел только до Старого Фрица, Венкша рассказывала о Версале, об утраченных Хульчинских землях, Эйпене и Мальмеди и о первых демонстрациях нацистской партии в Мюнхене.

В конце лета в кратковременный отпуск приехал старший лейтенант. Без маленькой бледной женщины. Только чтобы пострелять уток. Каждый вечер он ходил с Хассо и двумя двустволками вокруг пруда и своей пальбой не давал йокенским детям заснуть. На выходные дни приглашал помещиков из Скандлака, Альтхофа и Колькайма. Дюжина ружей громыхала вокруг пруда, стреляя вспугнутых диких уток. Майор в этом не участвовал. В то время как остальные отправлялись к пруду, жена выводила его на террасу замка, уютно устраивала в кресле. Оттуда он видел вылетавший из стволов огонь и слышал в листьях деревьев шелест разлетавшейся дроби.

Герман и Петер в каждый такой вечер или рано утром перед школой бегали к пруду. Герман собирал яркие патронные гильзы, Петер думал о более практичных вещах. В одно воскресное утро ему повезло, он нашел смертельно подбитого селезня, которого накануне вечером не учуял Хассо. Селезень лежал в камышах совсем близко от берега. Петер нашел палку, закатал брюки и пошел в пруд. Какое-то время Герман надеялся, что селезень сможет подняться в небо и просто улететь. Селезень и попробовал, но смог преодолеть всего метров пять. Из попытки нырнуть тоже ничего не получилось. Петер уже держал хлопающую крыльями птицу за горло и тащил к берегу.

- Теперь будет жаркое! - кричал он.

Как убить птицу? Палкой или камнем? Петер посмотрел немного, как селезень беспомощно трепыхался в траве, а потом совершенно спокойно свернул ему шею. Так, с этим готово. Он вытер руки о штаны.

- По деревне его тащить нельзя, - сказал Петер. - Если нас увидит кто-нибудь из поместья, жаркого не будет.

Понесли селезня к дому Ашмонайтов огородами. Под конец Петер достал из сарая мешок. А теперь с добычей бегом в дом. Положили селезня на каменный пол в кухне. Слепая бабушка еще спала. На спинке стула висел солдатский мундир.

- Это не куртка часового Йегера? - спросил Герман.

- Да, - ответил Петер, не поворачивая головы. Он был всецело поглощен заботами о том, как очистить и разделать птицу. Сначала отрубить топором болтающуюся голову. Раздуть огонь в печи. Как лучше всего удалить с мертвой птицы перья? Опалить. Подать сюда клещи! Взять за ноги и держать над огнем. Фу, черт, как воняет! Когда весь селезень загорелся, Петер бросил его в ведро с водой. Герман засмеялся. Слепая бабушка проснулась, раскашлялась таким сильным кашлем, что от него стало жутко.

- Опять проказничаешь, Петерка? - закричала она из кровати.

Послышалось шевеление и рядом, в спальне Ашмонайтов. Мама Петера вышла в кухню. Герман впервые видел ее так близко, обычно она с утра до вечера была на работе. Она выглядела немного растрепанной. Как бывает в воскресенье утром. Волосы в беспорядке, надета только нижняя юбка.

- Что вы тут делаете? - приветливо спросила она, проходя.

Она не дожидалась ответа, взяла со стула мундир и ушла обратно в комнату.

Герман удивлялся. Что нужно в этом доме мундиру Йегера? Этот Йегер ведь должен охранять пленных русских.

- Вот как мы сделаем, - сказал Петер. Они принес большие ножницы и состриг остатки перьев.

Теперь вспороть живот. Выпотрошить. Может бабушка это сделать? Мальчики стояли возле кровати и смотрели, как слепая бабушка выдирала из тела селезня требуху. Петер считал дыры от дробинок. В понедельник он принес в школу целую пригоршню дроби, собранной из жаркого, и рассыпал ее по полу.

Было еще лето, когда дочь Марковши с пятью детьми - все девочки приехала из Кельна. В Кельне падали бомбы. Но дело было не только в бомбах. У нее была и другая печаль на сердце. Она подозрительно долго стояла в кустах бузины в окружении первых сухих астр и лиловых флоксов и невидящим взглядом смотрела на отцветший шпорник. Когда над Йокенен в сторону Мазурских озер пролетал самолет, она не могла поднять голову к небу. Может быть, йокенская глушь была для нее не таким уж подходящим местом и в городском шуме Кельна она бы лучше справилась со своими заботами?

- Это все равно выходит, - говорила Марковша. - На кладбище ей нельзя было плакать, жены немецких солдат не плачут.

- Как могли они заставить отца пятерых детей летать инструктором? спрашивала мужа Марта.

- Над гробом выстрелили из ружей, - рассказывала Марковша. - Над кладбищем низко пролетели три самолета. Все было покрыто флагами. Даже гроб не видно. Кругом военные. Там нельзя было плакать. А потом все выходит.

Маленькие девочки вели себя так, как будто ничего не случилось. Со своими черными головками, остриженными под мальчиков, и белыми гольфами они все выглядели хорошенькими, даже по йокенским меркам. Конечно, неженки. Никак не могли привыкнуть бегать босиком, вступив в гусиный помет, визжали на всю деревню, никогда не входили в заросший водорослями, грязный пруд и только играли в мяч или прыгали через скакалку на выгоне.

Герман и Петер часто сидели в ивовых кустах у пруда и наблюдали за черными головками.

- Они, наверное, думают, что они со своими белыми носками лучше всех, сказал Петер.

- Их отец был летчиком-инструктором... сбили... вот так.

Герман изобразил, как падающий самолет идет в штопор.

- Если уже сбили, то нужно нацелиться так, чтобы еще попасть в русский танк или английский корабль.

- Тихо, идут, - сказал Петер.

Когда белые гольфы подошли достаточно близко, Герман и Петер, набрав полные руки черного ила, выскочили из кустов. Они бросали мокрую гниль на белые платья, хватали за банты, оставляли черные отпечатки пальцев на гольфах, бежали, подняв вверх грязные руки, за визжащими девочками до самой калитки огорода Марковши. Потом просидели несколько часов в камышах, отдыхая после своего геройского поступка. Вечером выяснилось, что иногда бывает и лучше, если отца нет. Для Петера нападение с грязью и илом на одетых в белое девочек осталось без последствий, но Штепутат, наблюдая за коровой, сидел на скамейке на выгоне и терпеливо ждал.

- Почему это у тебя такие грязные руки! - спросил он. А потом поднял палку, которая в общем-то предназначалась для крупного рогатого скота, и начал лупить. Сначала по штанам, потом по голым бедрам. Девчонки - снова во всем белом - висели на калитке и смотрели. Дуры. Они уехали еще до того, как наступила осень.

- Дети не переносят нашу зиму, - сказала Марковша, и наверняка была права. Со своими белыми чулками они не вписывались бы в осеннюю слякоть и грязь, в морозное уединение зимы.

Ночи становились длиннее, вместе с ними вытягивались и лица. Германия еще побеждала, без передышки, но последней, решительной победы все не было. Крестьянин Беренд получил Железный крест первой степени за успешную операцию ударного отряда группы армий "Центр". Эльза Беренд с письмом и маленькой дочкой пришла в бургомистерскую, выслушала от Штепутата поздравления с награждением, которое ее на самом деле не очень-то обрадовало.

- Начинается с креста второй степени, потом дают первую степень, а потом ставят деревянный крест.

Так думала Эльза Беренд, не ведая о подлинных директивах о порядке награждения в вооруженных силах Германии. После Железного креста первой степени идет сначала Рыцарский крест Железного креста, потом Рыцарский крест с дубовыми листьями, Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами, наконец Рыцарский крест с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами (сколько нужно убить, чтобы получить такой крест?) и потом Большой крест Рыцарского креста. Конечно, иногда получалось и не по порядку. Некоторые начинали с деревянного креста и потом награждались металлическими. Некоторые вообще не получали деревянного креста, выигрывали, как в рулетку, подряд металлические кресты вплоть до дубовых листьев, вдобавок медаль за взятие Крыма, нашивку за ранение, орден за обморожение, застежку за рукопашный бой... Но потом этот ряд вдруг все же завершался простым деревянным крестом.

Штепутат подвел Эльзу к большой карте России с красными флажками. В средней части Орел. Где-то здесь. Там в размокшем от осенних дождей блиндаже лежал Хайнрих Беренд и радовался своему железному кресту первой степени. Эльза немного успокоилась, найдя на карте название Орел и увидев, где приблизительно находится ее муж.

- А скажите честно, мастер Штепутат, - сказала Эльза. - Трех лет войны ведь достаточно.

- Война четырнадцатого-восемнадцатого года была еще дольше, - пытался успокоить ее Штепутат. - Нам нельзя останавливаться раньше времени, как в тот раз.

В то время как Эльза осматривала окрестности Орла, маленькая девочка, держась за юбку матери, играла с красными флажками внизу на южном фронте. Она смела весь выступ фронта у Сталинграда, оставив большой бесфлажковый пробел. Почистила она и на Кавказе, сократив немецкий фронт до Ростова, зато взяла в пользу немцев Астрахань.

- Может быть, скоро дадут отпуск, - заметил Штепутат.

Эльза покачала головой.

- Старая Вовериша говорит, что эта зима будет особенно плохая. Много убитых будет этой зимой.

- Это все предрассудки, - засмеялся Штепутат. - Вовериша всегда предсказывает конец света.

- В Майстерфельде у одной женщины открылась дверь в кухне, когда ее муж умер в России. А в Янкенвальде ночью постучали в окошко. На улице никого не было, и утром не нашли никаких следов под окном. Через две недели пришла похоронка из России.

Эльза пошла домой еще до того, как стемнело. Темноты уже стали бояться. По земле бродили души, возвращались из России и стучали в окна, за которыми спал немецкий народ. В Колькайме сын объявился у своей матери и сорвал со стены спальной детскую фотографию. Души бродили. Долгими ночами. Особенно по деревням. Там блуждающим душам не мешал электрический свет, освещение улиц. Вольфсхагенский лес начинался сразу за полями. Они выходили оттуда, из темноты. Призраки неслись по небу вместе с завывающим ветром. Куда брела немецкая душа? От Чудского озера в Инстербург. А старая Вовериша кричала вслед каждому, кто проходил мимо ее одинокого дома на опушке леса: "Пожар! Пожар!" При этом она поднимала руки в сторону востока, скрестив пальцы перед глазами, и смотрела через эту костистую решетку, как будто видела вдали море огня.

- Если она не остановится, ее еще посадят, - сказал Штепутат.

Начинающаяся темнота, таинственный страх, видения большого пожара пугали только старших, которые и всегда были скептиками. А йокенская молодежь учила у Венкши:

Даже если мы погибнем,

Германия будет жить!

Днем все выглядело веселее. Бабье лето развешивало свою паутину всюду от сжатых полей поместья до сада Штепутата, куда свой последний сбор приносили пчелы. Над Йокенен кружились вороны и журавли, и еще ни одной бомбы не упало из этого ясного неба на Восточную Пруссию. Пожары, которые чудились Воверише, бушевали в других мирах.

На стене школы был наклеен плакат: "Германские наездники". Разъезжавшая по деревням кинопередвижка Кушке собиралась показывать этот фильм в мариентальском трактире (два сеанса в среду, первый для детей). Венкша хвалила картину взахлеб. Этот фильм должен посмотреть каждый немецкий юноша и девушка. Цена билета: пятьдесят пфеннигов. Герман получил от отца полмарки без труда, у Петера дело заело. К матери он мог даже не подходить: у нее и так ничего не оставалось, чтобы еще платить за кино. Несколько дней Петер боролся с искушением проверить, нет ли пятидесяти пфеннигов в мундире часового Йегера, который иногда ночевал у его матери. Но потом ему пришло в голову кое-что получше.

- Бабушка, у тебя есть полмарки?

- Ты, бессовестный, опять хочешь купить леденцы, - рассердилась слепая бабушка.

- Да, леденцы, - соврал Петер. Он не мог объяснить бабушке про "Германских наездников", этого ей не понять. Пусть уж лучше леденцы.

- Но ведь война, мальчик! Всем нужно экономить. Копи всегда, еще придет нужда. Вас этому в школе не учили?

Когда в среду Герман зашел за Петером, пятидесяти пфеннигов еще не было. Но Петер их достанет, не беспокойтесь. Они сидели, повесив головы, под кухонным окном среди подсолнухов и ждали. Услышав глубокое дыхание спящей бабушки, Петер перелез через подоконник в кухню. Подошел на цыпочках к кровати.

- Кто здесь? - вдруг закричала бабушка.

Петер присел возле ее кровати, смотрел, как она снова закрыла свои пустые глаза, пытаясь заснуть. Спи, бабушка, спи! Петер терпеливо ждал. Считал красные квадратики на покрывале, пытался прогнать мух, чтобы они не мешали бабушке засыпать. Неожиданно она вытянула свою сухую руку и почти коснулась Петера.

"Германские наездники". Йокенские дети собирались в школе, чтобы вместе маршировать в Мариенталь. А у Петера Ашмонайта еще не было пятидесяти пфеннигов. Он положил руку на одеяло. Посмотрим, почувствует ли слепая бабушка. Нет, не пошевелилась. Куда теперь двигать рукой? Под простыню? Нет, глубже! Петер боялся, что его ищущая рука может коснуться высохшего тела. Или под соломенный тюфяк? Пальцы скользили по влажному, заплесневевшему материалу, из которого торчали раскрошившиеся соломины. Поближе к голове. Под подголовником, набитым морской травой. Да, там что-то было. Зачем старой бабушке деньги? В это время все равно ведь ничего на них не купишь. А еды Петер добывал достаточно, и рыбу и вообще, хватало и слепой бабушке.

В морской траве были деньги. Бумажных не было, только монеты. Большие и маленькие, новые и старые, в тряпочном мешочке вроде кисета, в каких работники поместья держали нарезанный самосад. Рука Петера нащупала холодные кружочки металла, схватила одну крупную монету, чтобы не дребезжать мелочью и не разбудить бабушку. Большой монеты должно хватить. Скорей ее в карман и через окно на улицу.

"Германские наездники". Плакаты висели во всех окнах мариентальского трактира, а дети стояли в очереди, извивающейся от самого шоссе. Ровно в половине четвертого передвижка Кушке открыла кассу. За поставленным прямо на улице столом сидел маленький толстый человек и сбрасывал монету за монетой в большой таз. В обмен он отрывал от рулона входные билеты и двигал их через стол, под которым дремала старая черная кошка, косясь гноящимися глазами на проходящие мимо детские ноги. Петер положил на стол свою монету. Она была довольно тяжелая и выглядела не так, как куча гривенников в тазу. Жирные руки замерли. Они взвешивали золотую монету в двадцать марок еще кайзеровских времен. Человек взглянул на Петера. Ухмыльнулся, не то с сочувствием, не то злорадно. Поколебался одно мгновение, потом резким движением втиснул в протянутую руку Петера входной билет.

- Откуда она у тебя? - спросил толстый.

- А сдачи не будет? - осведомился Петер.

Человек покачал головой.

- Эти деньги уже не имеют цены, но я тебя, так и быть, пропущу.

"Германские наездники". Как трепетно бились маленькие сердца в надежде на немецкую победу, как были они влюблены в немецких лошадей и немецких героев. После этого фильма, куда бы ни трусили рысцой по лугам и картофельным полям йокенские рабочие лошади, они скакали к победе Германии. Восторга, вызванного этой картиной в Германии, хватило, чтобы на несколько месяцев продлить вторую мировую войну.

Кроме того, Герман и Петер впервые увидели немецкие "Новости дня" со свирепым, разрастающимся на весь экран, орлом. Увидели своими глазами танки, катящиеся по пустыне, грозные орудия Атлантического вала. Кинопередвижка Кушке несла в восточно-прусскую деревню большое дыхание мировых событий. Потом "Кале перед штурмом". Пикирующие бомбардировщики над полями французской пшеницы и дымящимися развалинами города на Ла-Манше. Фильм о возвращении на родину с хорошими немцами, плохими поляками и героем по имени Кайт. Между ними "Ночь в Венеции", где было много музыки и определенно недетское содержание. Детям не нужны музыкальные фильмы. Их музыка это гром орудий с железнодорожных платформ на северном фронте, трескотня пулеметов, песни гитлеровской молодежи, разбившей лагерь в открытом поле. Немецкое кинообозрение. Знамена... памятные слова... легко и просто, все в мире было так просто и ясно.

Мягким теплым летом с Венкшей все было более-менее благополучно, но зато осенью, когда начались серые беспросветные дожди, на нее напала тоска. Однажды она направилась через выгон к Штепутатам. Герман предпочел бежать из дома, ибо в Йокенен, как один из законов природы, действовало правило: учителю, помещику и цыганке детям лучше не попадаться на глаза! Герман спрятался за забором дяди Франца. Там он сидел и смотрел, как Венкша на своих каблучках с трудом пробирается по размокшему лугу. Когда у заполненной водой канавы ей пришлось развернуться и пойти по другой дороге, Герман просто возликовал.

Впрочем, как только она вошла в дом Штепутата, ее строгие учительские манеры исчезли. Она стала выглядеть, как выглядят все восемнадцатилетние девочки: смущенной, застенчивой. Боже мой, какие у нее нежные ручки! Невозможно себе представить, чтобы она могла ими колотить йокенских детей.

- Я буду просить, чтобы меня перевели, - робко обратилась она к Штепутату.

- Что, вам у нас не нравится?

- Нет, отчего же. Но такое ощущение, что живу, как на краю света. Совсем одна... никого... и эта грязь!

- Такова уж война, - сказал Штепутат. - Никто не выбирает, где ему нужно выполнять свой долг.

Тут маленькая Эрика Венк расплакалась, заревела, как какая-нибудь девчонка. Все не могла остановиться, развезла по лицу только что намазанную губную помаду.

- Нет даже электрического света! - кричала она, будто бы только от электрического света зависело вечное блаженство.

- В сорок четвертом году электричество проведут и к нам, - обнадежил ее Штепутат.

- В сорок четвертом году?! - она сказала это так, будто этот год наступит только в следующем веке.

- Через месяц Рождественские каникулы, - продолжал уговаривать ее Штепутат. - Поедете домой. А потом дело пойдет к весне. Весна в Йокенен красивая. А там, глядишь, и война скоро кончится.

Марта пригласила Венкшу к кофейному столику в гостиной. Венкше было, конечно, не до кофе, но она вытерла слезы и приняла приглашение.

- Наш мальчик наверняка очень дерзкий, - начала застольную беседу Марта.

Венкша вежливо возразила:

- Он не хуже остальных.

- С уроками у нас никаких забот, он всегда делает их сам. Мой муж говорит: это нас не касается, за это он сам отвечает. Так воспитывается чувство долга.

Венкша кивнула. Электрический свет в 44 году, а сейчас осень 42-го. В школе нет даже приличной библиотеки. Только индейская серия Карла Мая и Фрица Штойбенса. Ну, и детские книги.

- Счет ему не очень нравится, но он все может. Только его не захватывает. Больше всего он любит читать, но не детские книги, а все про войну. Он такой любознательный!

Эрика Венк горько улыбнулась. Все время говорить только о других, о заботах других, а до нее никому нет дела. Она была слишком молода, чтобы выдержать это.

- Он сам не свой, когда передают специальные сообщения и новости. Он точно знает, где проходит фронт. Представьте себе, он каждую среду слушает по радио Ханса Фриче.

Разговор за медовыми пирожками и солодовым кофе продолжался в том же духе. На улице Герман собрал подкрепления. Йокенские мальчишки сделали из дерна и камней плотину поперек обратной дороги, запрудили дождевую воду, которая до этого стекала в пруд. К счастью, Венкша пошла домой еще до наступления темноты, а то она в своих красивых туфельках влетела бы в скопившуюся воду. Она опять стала маленькой, храброй Эрикой Венк со вздернутым носиком и семенящей походкой. Новую запруду ей пришлось обходить долгим кружным путем вплоть до булыжной мостовой. Там засели несколько пятилетних, которым было еще далеко до школы, и кричали ей вслед: "Муха, муха, цокотуха! Каблуками не стучи!"

Значит, старая Вовериша в конце концов все предвидела правильно? И ее глаза, хотя и с бельмами, сумели за тысячи километров высмотреть бушевание огня там, на волжском изгибе, эти полыхающие пламенем груды камней среди занесенной снегом степи?

"На третьем году войны нетрудно предсказывать смерть и огонь. Где-нибудь всегда горит", - сказал Штепутат, когда Марта заговорила с ним об этом. Но на этот раз горело сильнее, вся Волжская дуга была охвачена огнем, грозившим переметнуться степным пожаром и на Кавказский фронт. "Наши справятся", сказал Штепутат. То же сказал и обозреватель Ханс Фриче в своем еженедельном обзоре в среду: "Где немецкий солдат стоит, он выстоит!"

С точки зрения Йокенен Сталинград представлялся в не таком уж плохом свете. Отнюдь не поворотный пункт войны. Неудачи бывают везде. После стольких побед. Это закаляет. Это сплачивает. Пробуждает упорство и твердость. Штепутат, следуя сообщению верховного командования, передвинул на огромной карте дальние восточные флажки и только на самой излучине Волги оставил одинокий флажок как напоминание, как символ великой Шестой армии. До начала февраля. После этого на Волге флажков не осталось.

На следующий день после речи Геринга, в которой он вспоминал геройские подвиги древних спартанцев, к Штепутату явился дядя Франц. Казалось, его интересуют только чисто практические вопросы вроде поставок молока и переписи скота. Но перед уходом он вдруг спросил Штепутата:

- Что ты скажешь о Паулюсе?

Штепутат даже не посмотрел на дядю Франца. Ему было хорошо знакомо это выражение лица, это торжествующее "Говорил же я, что так будет!".

- Это начало конца, - заявил дядя Франц.

Конечно, задумывался и Штепутат. Может быть, время работает против Германии?

- Надо подождать, - сказал он осторожно. - Опять будет лето. Летом наши танки не замерзают.

- Он таки втянул нас, этот Гитлер. С Америкой ему не стоило связываться.

- До сих пор все шло хорошо, - защищал "этого Гитлера" Штепутат. Он не одобрял такие разговоры в трудные времена. Это противоречило его чувству порядочности. Что это за герои, если они годами, довольные, принимают победы, а при первом же проигранном сражении начинают сокрушенно качать головой?

Йокенен не придал большого значения Сталинграду, тем более что в Шестой армии из местных погиб только один человек - бессемейный помощник лесника. На полях поместья в эти дни травили зайцев, из леса во двор замка свозили на санях сушняк, и пленные русские рубили его на дрова. Догадывались ли пленные, что они в первый раз победили?

Марта вела с Германом разговоры про Господа Бога. Она делала это перед сном, тайком от Штепутата. "Мальчик должен расти без предрассудков. Он сам решит, хочет он верить в это привидение или нет", - это было все, что Штепутат говорил о религии. Но Марта думала, что не помешает. И привидение не помешает.

- Почему я должен молиться? - спрашивал Герман.

- Чтобы Бог помог.

Герману было не очень понятно, для чего нужно было, чтобы Бог помогал. Как раз в настоящий момент помощи ни в чем не требовалось, даже с уроками.

- Он всем нам может помочь, всей Германии.

Германии! А, это другое дело. Несколько вечеров подряд Герман твердил "Отче наш" ради Германии, но потом забыл о молитве. Германии оставалось как-нибудь помогать себе самой.

Хорошо, что майор не дожил до Сталинграда в полном сознании. А то он притащился бы к Штепутату, стал бы часами обсуждать дилетанта из Браунау. При Гинденбурге и Людендорфе такого бы не произошло. Немецкий народ еще увидит, куда он докатится с этим маляром!

В день рождения кайзера майора хватил удар. Он лежал в агонии, когда в Сталинграде гасли последние огни. Пятого февраля он умер. Его смерть ни для кого не была неожиданностью. С прошлого лета майора уже не видели на полях, а начиная с Рождества - как передавали йокенские сплетницы - ему приносили еду в постель. В Йокенен начался великий траур. Это известие касалось всех, как если бы это была кончина главы какого-нибудь княжеского рода. Десять младенцев могли умереть от дифтерии, и это не значило бы для Йокенен столько же, сколько смерть одного старого человека. На следующий же день, в половине седьмого утра, майорша, спокойная и холодно надменная, вызвала камергера Микотайта, чтобы сообщить ему о порядке йокенского траура. Она зачитала письмо майора, в котором он детально описал, что делать в случае его смерти. Во всех окнах замка горели свечи. Горничные не смеялись. Экономка ревела ручьями на кухне и ее пришлось удалить от плиты. Даже польские девушки и обе работавшие в замке украинки присоединились к общему плачу. По распоряжению Микотайта, на рассвете темного февральского дня ударили в обеденный колокол на амбаре и звон не умолкал целые четверть часа. Теперь знали все. Микотайт сам пошел на башню замка и, как было приказано майором, поднял военный флаг кайзеровского рейха. Разумеется, он понимал, что этому флагу не место над крышами Германии, но последняя воля покойного была важнее всяких постановлений. Так, во всяком случае, думал Микотайт. К тому же, он не сомневался, партийный секретарь Краузе все поймет правильно. Если вообще об этом узнает.

Под конец Микотайт вместе с волынским немцем Зарканом пришел к пленным русским. Заркану было велено объяснить, какая беда свалилась на маленький Йокенен. Пленные выслушали траурную весть довольно безразлично, только перспектива не работать и хорошо поесть в день похорон немного взбодрила их. Пятерых русских отправили копать могилу. Не на общинном кладбище вдоль шоссе, а в самом дальнем углу парка, возле большой дикой груши, окруженной ольхой и крушиной, где покоились все, кто жил или, лучше сказать, господствовал в Йокенен. Здесь пленные принялись копать, сгребли в сторону мокрый снег, пробили киркой все еще замерзшую землю, дошли до слоя песка. Микотайт сказал, что глубины достаточно.

В день погребения не было школы. Это было не совсем понятно - детям нечего было делать на похоронах, не разрешили даже смотреть издали. К полудню, как по расписанию, в Йокенен начали прибывать кареты. Дворянство из Скандлака и Колькайма, Альтхофа, Денхофштадта и Майстерсфельде, Лендорфы из Мауэрзее. Экипажи выстраивались в длинный ряд перед прачечной поместья, в зарешеченные окна которой выглядывали круглые русские лица. Кучера в черных пелеринах собрались вместе и пустили по кругу бутылку.

Перед порталом замка собрание дам в черных платьях. Мужчины в военной форме со знаками отличия последних пятидесяти лет. В почетный караул прибыли лейтенант и шесть рядовых с продовольственного склада в Дренгфурте. Солдаты с ружьями на плечо встали перед террасой замка, по трое с каждой стороны. Строем и с развернутым знаменем, под глухие барабанные удары оркестра дренгфуртских сапожников явились через парк йокенские ветераны. Шорник Рогаль опять был героем дня, как тогда в день похорон старика Гинденбурга. Он нес пестрое знамя с французскими названиями мест сражений. Вместе с ним маршировал и Штепутат. Трактирщик Виткун шел во второй шеренге, подсчитывая про себя, сколько участников траурной церемонии заедут потом в его трактир.

А посмотрите-ка, кто там стоит! Посередине двора замка, в безукоризненно начищенных сапогах и сияющей партийной форме сам Эдуард Блонски. Сообщение о смерти майора пришло и в его огромное поместье на Украине, где он обеспечивал жизненное пространство и пропитание Германии. Он явился, чтобы рассказать йокенцам, как выигрывается война в житнице России. Он потолстел, но в обтягивающей форме выглядел довольно сносно. Блонски присоединился к ветеранам и приветствовал каждого рукопожатием.

- А старший лейтенант на похороны отца не приехал? - осведомился он.

Микотайт покачал головой.

- Его задерживают на промежуточной позиции на Донце.

Блонски кивнул.

- Там все в порядке, - заверил он йокенцев. - Фронт стоит крепко. Я говорил с одним офицером из ставки фюрера (смотри-ка, у Блонского уже связи со ставкой). Весной мы ударим опять. И тогда русским конец. Людей не останется. Перед нашими позициями горы русских трупов. Сталинград был жертвой. Но он стоил России последних сил.

Блонски же заметил и кайзеровский флаг на башне и повернулся к Микотайту:

- Что это за свинство у вас там наверху?

- Такова была последняя воля майора, - оправдывал флаг Микотайт.

- Хороша же ваша преданность фюреру, - сказал Блонски. - В Сталинграде немецкие солдаты с песней о Германии на устах идут на смерть, а вы тут занимаетесь всякой ерундой. Все начинается с малого. Ничего нельзя допускать.

Блонски наверняка продолжал бы говорить свои речи, если бы не подкатили лафет, запряженный четырьмя лошадьми под черными покрывалами. На козлах неподвижно, как памятник, сидел кучер Боровски. Под седлом, с гривой, заплетенной в косички, следовала верховая лошадь майора. Солдаты взяли на караул. Шесть восточно-прусских помещиков - некоторые уже весьма в годах вынесли гроб из замка. При этом чуть не произошел несчастный случай, когда один из них споткнулся на лестнице. Микотайт забыл о приличии, подскочил и не дал мертвому майору соскользнуть в грязный снег.

Из Алленштайна привезли военного священника, благословлявшего оружие майора еще во Фландрии и Галиции. Дренгфуртского пастора для такого случая было недостаточно. За одетым в черное человеком из Алленштайна следовала вдова, на руке которой висело тонкое, хрупкое существо: маленькая бледная женщина. Она приехала в Йокенен как представительница своего мужа, старшего лейтенанта, сражавшегося на Донце, и все ощущали, как она зябнет от промозглой йокенской погоды.

Герман и Петер вначале крутились возле склада, потом побежали вокруг парка к грушевому дереву и спрятались в кустах дожидаться траурной процессии. Не доезжая до груши, лафет свернул вправо, наполовину скрывшись за черными силуэтами деревьев, остановился перед гранитными плитами.

Священник говорил, но недостаточно громко, чтобы можно было понять из-за грушевого дерева. Потом наступила очередь шорника Рогаля. Старый, трясущийся Рогаль говорил гораздо громче: "... нашему верному товарищу... Германия... борьба... весь Йокенен... верные... преданные... всегда..."

До груши долетали обрывки слов. Пока Рогаль говорил, знамя ветеранов держал Штепутат, но, как отметил Герман, отнюдь не выглядел при этом внушительно.

Кобыла майора, до сих пор послушно шедшая с опущенной головой за лафетом, во время речи расставила задние ноги и излила в снежное месиво такой мощный поток, что брызги полетели в разные стороны. Стоявшие рядом шарахнулись. Жалко черных костюмов и начищенных сапог.

Резким голосом лейтенант отдал команду. Герман и Петер услышали лязганье ружейных затворов. "Огонь!" Шесть выстрелов над гробом.

- Эй, в нас стреляют! - закричал Герман.

- Ерунда, патроны холостые, - сказал Петер.

Когда грянул второй залп, они ясно услышали свист над своими головами. Они плюхнулись животами в грязь и поднялись только, когда сапожники заиграли "Был у меня товарищ" и песню подхватил весь парк, включая старые дубы, ели и гранитные валуны.

"Он шел со мною рядом, как будто часть меня..."

- Да ты плачешь, - сказал Петер.

От песни о старом товарище, трогавшей до слез миллионы прошедших военную службу мужчин, таял сегодня последний снег.

"... прилетела шальная пуля..."

На гроб посыпались сухие комья земли.

"... и товарищ мой упал, лежит у моих ног..."

- Всех солдат так хоронят? - спросил Петер. Мысленно он был среди тех берез у лесного озера под Могилевом, где лежал его отец.

Потом опять говорил военный священник из Алленштайна. Ничего не понятно. В заключение он начал "Воспоем силу любви". Тут случился конфуз. "Боевого товарища" дренгфуртские сапожники разучили на совесть, а вот к "Силе любви" оказались совершенно не готовы. Одна-единственная труба отважилась следовать за алленштайнским священником, большей частью фальшиво. После одного куплета старого прусского хорала погребение закончилось, собравшиеся стали расходиться. Зажглись спички, задымили сигары. Один конюх вскочил - и никто не счел это за дерзость - на спину верховой лошади, на которой до этих пор мог ездить только майор. Маленькая бледная женщина из Кенигсберга поспешными шагами устремилась к замку, скрылась в комнатах, жарко натопленных буковыми поленьями. Дело было сделано.

Когда все разошлись, Герман и Петер пошли посмотреть на могилу.

- Цветы пропадают, - заметил Петер, погладив белые ромашки, выступавшие из венка. Он, казалось, раздумывал, нельзя ли из этих ценностей еще извлечь какую-то пользу, но ничего подходящего не придумал. Герман тем временем собирал патронные гильзы.

"Община Йокенен", "Союз ветеранов Йокенен-Колькайм", "Слуги доброму хозяину". Надписи на лентах. Ни одного венка от множества йокенских детей, которым майор был отцом, ни одного венка от матерей, забеременевших от него первой беременностью.

Расчет трактирщика Виткуна оправдался. Больше половины присутствовавших на траурной церемонии собрались во второй половине дня в трактире пить жидкое военное пиво "Киндерхофер" из Гердауэн. Позднее пришел и Блонски, все еще в молодцеватой партийной форме, но уже с густыми пятнами засохшей грязи на сапогах. Майорша обменялась с ним всего лишь парой ни к чему не обязывающих слов. Никакого приглашения. Это ли он заслужил? Девять лет был инспектором поместья Йокенен. Проехал семьсот километров из глубины России. А майорша даже не пригласила его на обед.

- Ваш сраный флаг все еще висит! - сказал Блонски и уселся за стол, где сидели Штепутат и Микотайт.

- Флаг останется до утра, так хотел старый барин, - пробурчал Микотайт.

- Партия вам еще ноги приделает! - заорал Блонски. - Вот только закончится война. Тогда будет порядок. Йокенен - какая-то сонная, глухая дыра. Нет и следа нового духа, веящего над Германией. Тошно становится от таких похорон. Голубая кровь, "фон Мольтке", "цу Граунау" - всю свою жизнь пальцем не шевельнули для немецкого народа. Ползают теперь кругом и мечтают о прошлом - новое время для них недостаточно благородно... Вывешивать кайзеровские флаги! Фюрер им еще покажет. Подождите только до окончательной победы.

Так разорялся в йокенском трактире инспектор поместья Блонски. Выпив свой первый грог, он продолжал: - Мы там строим новую Германию! Вооруженные немецкие деревни на славянской земле. Вам бы посмотреть на энтузиазм нашей молодежи. Они готовы умереть за своего вождя.

Что это случилось с Блонским? Настоящий высотный полет. Когда Микотайт осторожно осведомился у него о полевых работах на Украине, Блонски отреагировал чуть ли не оскорбленно:

- Для работ у нас есть другие. Там царит порядок, там каждый не может делать, что хочет. Никакого сравнения с Йокенен.

И тут Блонски решил твердо и окончательно, что он в Йокенен больше не вернется, никогда. Для него есть более крупные дела. Блонского йокенцы потеряли бесповоротно, он отправляется на борьбу за родину и фюрера.

Герман Геринг сказал, что провалится сквозь землю, если границы рейха пересечет хоть один вражеский самолет. Однако все получилось по-другому. В сообщения вермахта о геройских оборонительных боях на Кубанском плацдарме и об осаде Ленинграда все чаще вкрадывались намеки на бомбежки на территории рейха. Затемнение стало символом воли и стойкости на отечественном фронте.

- Пока в Йокенен нет электричества, нам это идиотское затемнение не нужно, - считал дядя Франц.

Но начальник штурмового отряда Нойман как-то вечером лично приехал на велосипеде в Йокенен, чтобы убедиться, что йокенцы не привлекают самолеты противника своими керосиновыми лампами и сальными свечами, изобретенными еще в первую мировую войну и известными под названием "свечи Гинденбурга". В больших городах рейха света все чаще и чаще просто не было. Весной Штепутат получил из окружного управления список из 38 имен женщин и детей из Берлина. Предписывалось разместить их в Йокенен - в замке, в трактире, среди крестьян. Рекомендовалось самому подать хороший пример.

Часа в четыре дня на Викерауский вокзал прибыл специальный поезд. Три телеги было прислано с поместья, одна приехала от дяди Франца с поляком Антоном в качестве кучера. Йокенен представился берлинским женщинам и детям со своей лучшей стороны. Мягко светило солнце. Дороги были исключительно сухими для ранней весны. Между шпалами железной дороги цвели первые одуванчики. Когда подходил поезд, кучера крепко держали лошадей за узду: йокенские лошади редко видели паровозы. Сопровождающая из Национал-социалистического женского союза соскочила с подножки и с беспечной веселостью объявила: "Мы у цели! Все выходите". Штепутат в скромном костюме, только с партийным значком на отвороте пиджака, подошел к ней. В сущности, ему нужно было бы сказать приветственную речь, но Штепутат не переносил речей. Да и обстановка не располагала к речам: плач маленьких детей, пыхтящий локомотив, беспокойно храпящие лошади.

Спустя полчаса все люди и багаж стояли на черном гравии маленького вокзала. Плюющийся паром локомотив еще создавал последнее робкое впечатление городского шума, хотя, конечно, и не сравнимое с Берлином, с вокзалом на Фридрихштрасе. Когда паровоз медленно потащил от вокзала пустые вагоны и, старательно пыхтя, исчез за Викерауской дугой, женщины и дети сразу почувствовали себя одинокими и заброшенными среди необъятного простора восточно-прусских полей. Веселой оставалась только национал-социалистическая сопровождающая. Она уверяла, что женщины будут здесь в полной безопасности, потому что в восточно-прусскую глушь не упала еще ни одна бомба. Детям она раздала по плитке шоколада. Кучера подняли маленьких на телеги, показали, как щелкать кнутом. Поляк Антон посадил маленького толстопузого берлинца по имени Ральф на йокенскую рабочую лошадь. Это выглядело забавно. И готовый кадр для фотоальбома.

Медленно, гораздо медленнее, чем трамвай на Александерплац, тащились по шоссе йокенские телеги. Штепутату было стыдно за свой Йокенен. Он никак не мог придумать ничего подходящего, чтобы смягчить впечатление от босоногих, подстриженных наголо детей, бесцветных домов с соломенными крышами, булыжных мостовых и пыльных проселочных дорог. Наконец - они уже были посередине деревни он сказал приезжим женщинам и детям: "У нас в Йокенен есть даже замок".

На выгоне распределение. Большинство отправились в поместье. Штепутат взял женщину с двумя маленькими мальчиками в гостевую комнату на чердаке. Дядя Франц хотел уклониться, ссылаясь на то, что его поляки уже заняли все комнаты. Но это не помогло, полякам пришлось потесниться и внести таким образом свой вклад в йокенское расквартирование. Эльза Беренд с удовольствием приняла женщину с тремя детьми. Это добавило немного жизни в ее одинокое хозяйство - кроме того, Эльза надеялась, что женщина из Шарлоттенбурга станет ей помощницей в огороде. Не так просто оказалось дело с Виткуншей в трактире. Она защищала свои две гостевые комнаты на втором этаже зубами и когтями. Недавно у нее останавливался ночевать проезжающий полковник. На следующей неделе ожидаются важные лица из организации "Тодт". Доильщик Август иногда приезжает в отпуск с другом из СС и тот располагается в трактире. Нет, это просто безответственно - занимать ее помещение. Кроме того: а сколько денег она получит за занятую комнату? Ей тоже нужно жить, времена и так достаточно тяжелые для владельцев трактиров. Перед лестницей, ведущей к драгоценным комнатам, она остановилась, как цербер, не пропуская ни Штепутата, ни женщину с четырехлетним мальчиком, вывезенных из северного района Берлина.

Штепутат так и не сумел с ней договориться, и ему в конце концов пришлось действовать должностным порядком. Он позвонил в Дренгфурт районному секретарю партии Краузе, который, однако, не пожелал вмешиваться и передал дело начальнику штурмовиков Нойману. Для Ноймана это была просто находка.

- Арестовать! - проревел он еще в телефон. Потом приехал в Йокенен на велосипеде, предусмотрительно захватив с собой городского полицейского Кальвайта.

- Это очень интересно! - заорал он в дверях трактира. - Наш народ сражается не на жизнь, а на смерть, а вы тут делаете в штаны, когда у вас хотят занять одну комнату!

Он сдвинул Виткуншу в сторону, прогремел сапогами по лестнице, закричал сверху, чтобы ему немедленно принесли ключ, а иначе он выбьет дверь. В то время как Виткунша, завывая, скрылась в кухне, трактирщик Виткун принес негодующему Нойману ключ. Нойман поместил женщину из Берлина в самую большую комнату с прекрасным видом на йокенский пруд, на пограничные с Мариенталем поля. Сказал ей даже несколько приветливых слов и спросил четырехлетнего, собирается ли он стать хорошим членом союза гитлеровской молодежи. В довершение у Ноймана хватило наглости явиться в трактир и заказать у Виткуна кружку пива. Он получил бесплатно еще и вторую, а также две рюмки водки. Только после этого Нойман смягчился и дал понять, что забудет о случившемся. Не станет никуда сообщать. На этот раз. Но больше он такого свинства видеть не желает. Виткунша все это время выла на кухне. Ах, если бы фюрер знал, что они творят в Йокенен с бедной фрау Виткун.

В белых носочках и кожаных сандалиях бегали берлинские дети по йокенской грязи. Они никогда не заходили в ивовые заросли у пруда, боялись придти домой с мокрыми ногами. Когда дядя Франц выгонял коров в поскотину, они в страхе бежали домой - когда рядом с ними оказывались лошади, испуганно звали маму. Их боязнь лошадей доходила до того, что, увидев на дороге коричневые яблоки конского навоза, они делали вокруг них большой крюк. Не могли они ужиться и с пчелами, которые не делали различия между йокенскими и берлинскими детскими ногами. А на лугу было много пчел, собиравших нектар в цветах одуванчика и белой кашки. Много пчел и ни одного врача, чтобы лечить ужаленных детей!

"С такими недотрогами разве может Германия выиграть войну", - думал Герман.

А им еще давали шоколадный пудинг. По спецталонам. Но зато они немало удивлялись копченой колбасе и ветчине, которые в йокенских коптильнях были без всяких талонов. Не устроить ли обменную торговлю? Шоколадный пудинг на домашнюю колбасу.

Берлинские женщины собирались каждую неделю, как они это называли, на чашку кофе. Больше всего им нравилось встречаться там, где они могли послушать радио. Если в Берлине две недели проходило без воздушных налетов, они уже собирались домой. Одна и на самом деле уехала, отправилась на свой страх и риск, никуда не докладывая. Она затосковала по метро, по зоологическому саду, где животных было несомненно больше, чем в йокенском пруду головастиков. Берлинские женщины уже тогда пели "Лили Марлен", да, собственно, они-то и принесли эту песню в заброшенный Йокенен. И курили сигареты. Поголовно. Откуда только они брали это зелье?

- Такие уж они, городские, - оправдывал женщин Штепутат перед Мартой, которая женщинами считала тех, кто могли чистить картошку и резать куриц, да и выглядели соответственно. Тетя Хедвиг тоже в недоумении качала головой по поводу берлинских постояльцев. Ее гостья каждую неделю получала из Берлина пачку тетрадей "Роман-газеты". Иногда лила слезы, читая. И это когда кругом столько работы, в которой можно применить себя с пользой! В огороде, в поле.

- Какая ужасная жизнь! - говорила тетя Хедвиг. Сама она с восхода до захода солнца щупала кур, кормила свиней, варила еду, выгоняла уток, загоняла уток, полола огород. Безделье - начало всех пороков!

Тридцать восемь душ берлинцев временно увеличили число йокенских жителей на одну пятую. Это прибавило работы Штепутату - выдавать карточки, выписывать справки, заверять свидетельства. Больше же всего нагрузки пришлось на общественный телефон. Берлинцам все время нужно было что-то сообщить по телефону, и на удивление Марты у них всегда находились деньги на эту роскошь. Только представить себе: из маленького, зачуханного, заброшенного, ни на одной карте не видимого Йокенен разговаривать по телефону с большим Берлином!

Ну, и наконец выдача продовольственных карточек и спецталонов. В мастерскую Штепутат уже почти не заходил. Привлекли помогать и Германа. Все должны были помогать выиграть эту войну, каждый на своем месте. В "Распоряжении о привлечении мужчин и женщин к работам по защите отечества", вложенным в растенбургский "Окружной бюллетень", говорилось:

В тотальной войне, которую мы ведем сейчас, все силы должны быть устремлены к одной цели - скорейшему достижению окончательной победы. Все немцы охвачены желанием всеми силами содействовать достижению этой цели. Чтобы придать этой кампании народного духа как можно больший размах, я на основании данных мне фюрером полномочий постановляю...

И дальше в том же духе. Участвовать должны все. Герман вносил свой вклад, считая карточки, раздавая талоны на одежду, отмечая фамилии в списках. От этого мог зависеть исход войны. Раз в месяц йокенцы являлись к Штепутату за карточками. Они затаптывали у Марты полы и целый день сердили гусака Марковши, который объедал траву на выгоне перед домом Штепутата. Герман был ответственным за карточки на одежду, потом ему были вверены и талоны на сахар. Благодаря его заботам дети Йокенен получали немного сахара в вечерний молочный суп. Штепутат зачитывал фамилии, ставил галочку в списке, показывал, где расписаться в получении. Это был по-настоящему торжественный акт. Герман смотрел на потемневшие рабочие руки, с трудом пытавшиеся поставить на нужное место карандаш. Большие пальцы, изрезанные ножом при чистке картофеля. Разбитые до синяков ногти. Под ногтями чернота. И ведь при этом они основательно помылись, прежде чем идти к Штепутату. "Руки как крышка на очко", - говорил мазур Хайнрих.

Некоторые ставили только три креста. Среди них Заркан, волынский немец, а также люди, от которых можно было ожидать и большего: например, жена шоссейного обходчика Шубгиллы. С девятью детьми (десятый был на подходе). Она, наверное, слишком рано начала рожать детей и из-за этого разучилась читать и писать.

Пока Штепутат громко зачитывал фамилии, Марта готовила продовольственные и мясные карточки, а Герман обеспечивал сахар, Гинденбург и Гитлер снисходительно взирали со стены на гору талонов у своих ног.

"Пусть дух 1914 года как можно дольше сохранится в нашем дорогом отечестве в мирные времена", - написал под своим портретом старый фельдмаршал.

Вечером подсчитывали. Все должно было сойтись, оставшиеся карточки возвращали в дренгфуртский магистрат. Ничего не оставалось, хотя Марта нередко и думала, что по справедливости можно было бы за их труды взять себе пару лишних талонов на сахар. Но Штепутаты-мужчины не смели об этом даже и думать. Нужен порядок! А иначе что будет с Германией?

В теплое время года шоссейный сторож Шубгилла опять стал приходить по вечерам к Штепутату составить ему компанию, пока паслась корова. Йокенцы могли по нему ставить часы. За несколько минут до шести Шубгилла на своем велосипеде сворачивал на деревенскую улицу с Ангербургского шоссе. Черенок его лопаты, привязанной сзади к багажнику, был похож на несколько похудевший пушечный ствол. В течение пятнадцати минут слышался вой детей Шубгиллы, пока он раздавал обещанные матерью в течение дня побои. В половине седьмого Шубгилла, голый до пояса и со свисающими подтяжками, выходил к насосу, чтобы смыть пыль восточно-прусских дорог. Потом полчаса отдыха. Ужин. Молочный суп. Для Шубгиллы, кроме того, ломтик сала на сухом куске хлеба, для детей только сухой хлеб, иногда посыпанный сахарным песком. В половине восьмого он, довольно покуривая трубку, шел через выгон.

Сегодня он пропустил порку и пришел раньше, да и белые облака дыма выпускал в тучи комаров чаще чем обычно. Он побывал аж за Растенбургом. На Мауэрзее. Повсюду запретная зона. Заборы из колючей проволоки, часовые. Офицеры в автомобилях, все высокое начальство, дубовые венки и остальное в том же духе. Все скрываются в лесу, и туда уже больше никого не пускают, даже шоссейного обходчика. В Растенбурге ему один сказал, что в лесу сидит сам Адольф, что там его штаб-квартира. Но кто мог в это поверить? Фюрер в восточно-прусском лесу в двадцати километрах от Йокенен? Сомневался и Штепутат: как бургомистр, он, наверное, что-нибудь знал бы об этом. Верил только Герман, игравший рядом с ними в траве. Дух захватывало, если представить, что фюрер живет вот там, за полоской леса на горизонте! Туда можно доехать на велосипеде, увидеть его, пожать ему руку, услышать его голос. В то время как Герман был твердо убежден, что скоро отправится навестить своего фюрера, Штепутат и Шубгилла сошлись на том, что рассказам о штаб-квартире фюрера верить не стоит. Шубгилла решил присматривать за закрытым бункерным городом возле Растенбурга. Он был без сомнения лучшим кандидатом на такое дело. На его участке между Коршеном и Ангербургом от его внимания не ускользало ничто. Он видел каждую грузовую машину, идущую на восток, и каждый автомобиль Красного Креста, возвращавшийся с ранеными. Однажды он даже обнаружил в поле дезертира, отдал ему свой завтрак, но потом устыдился и сообщил об этой встрече в полицию.

Штепутат говорил о массовых убийствах в Хатыни, которые были тогда излюбленной темой Ханса Фриче. Если Германии не удастся остановить большевистский потоп, это будет с нами со всеми. Так сказал Ханс Фриче. Но потоп был еще далеко, еще не рушились плотины. Штепутат, правда, все чаще для спрямления линии фронта - сдвигал красные флажки на своей карте назад, но между Йокенен и фронтом все еще оставались бесконечные русские дали.

- Самуэля Матерна вроде бы уже нет в живых, - сказал как-то вечером Шубгилла.

Он слышал об этом в трактире в Дренгфурте. Штепутат покачал головой. В глубине души он даже почувствовал угрызения совести за то, что в прошлый раз недостаточно сделал для маленького еврея.

- Он ведь всегда был совершенно здоров, - сказал он с сомнением.

- Может быть, они дают евреям мало еды, - выразил свое мнение Шубгилла.

Это могло быть так, но Штепутату казалось маловероятным. Он решил, что Самуэля, наверное, унесла какая-нибудь заразная болезнь. Такое в лагере подхватить легко. Жалко маленького Самуэля. Это был на самом деле хороший еврей. Никогда никому не сделал зла, даже своей литовской лошаденке. Для Самуэля нужно было сделать исключение. Самуэль Матерн такого не заслужил.

Слух о смерти Самуэля, похоже, подтвердился: неделю спустя неизвестные вломились в запечатанный полицией текстильный магазин и вычистили остававшиеся еще там ткани, кухонные передники, головные платки и вельветовые штаны. Да, теперь, когда маленького Самуэля не стало, дренгфуртцы уже не церемонились. При этом они рисковали головой, потому что крали уже не собственность маленького еврея, а конфискованные товары, достояние немецкого народа! Они залезли через крышу, а потом бесследно скрылись со всеми тканями и платками. Нойман и полицейский Кальвайт явились слишком поздно. Им досталось только несколько дюжин носовых платков, шерстяные носки, грубые полотенца и белая простыня, зацепившаяся за слуховое окно и болтавшаяся на ветру как знак капитуляции. Когда через три недели в магистрат пришло официальное извещение о смерти - по причине сердечной недостаточности, - дело Самуэля Матерна окончательно отправилось в архив. Торговец из Инстербурга с немецкой фамилией Хофман открыл 1 июля 1943 года в лавке Самуэля Матерна на дренгфуртской площади новый текстильный магазин. Без маленькой тележки, без литовской лошадки, без коммерции и торговли, без вздохов и потирания рук - просто трезвый деловой магазин немца Хофмана.

В конце концов это заметили все: Венкша стала давать дополнительные занятия. Хотя никто не знал, по каким предметам. Петер однажды пошел. Сидел с еще тремя в мансарде с видом на пруд, а Венкша старательно излагала действия с дробями. После них пришел Буби Хельмих. Тоже для дополнительных занятий по арифметике. Он был единственный из восьмого класса, кому разрешалось заходить к Венкше в комнату. С его напомаженными волосами!

Никто бы ни о чем не догадался, если бы Клозе не жила так долго без мужчины. Она тайком выходила на лестницу и слушала, как во время дополнительных занятий скрипят пружины дивана. Она рассказала об этом, придя за покупками в трактир, а потом уж узнал весь Йокенен. Непостижимым образом узнали даже самые маленькие, только начинавшие учить букварь. Петер услышал об этом часов в десять вечера из разговора матери с караульным Йегером в спальне. "То, что ей нужно, это можно понять, но ведь не со школьниками же", - было мнение караульного солдата.

Слух потряс Йокенен и маленькую школу до самого основания. Дети с удивлением рассматривали Буби Хельмиха, который утром со сверкающей волнистой прической - иногда он приходил с опозданием и не извинялся протискивался на последнюю скамейку. Буби давали проверять тетради. Буби на переменах наблюдал за порядком. Буби следил, чтобы карту Центральной Европы вовремя вывешивали и снимали. Было ясно видно, какие у Венкши хорошие дополнительные занятия.

После обеда Герман и Петер залегли за большой грушей в парке и стали ждать, когда Буби и Венкша пойдут по дорожке. Обычно они приходили сюда гулять, когда кончались дополнительные занятия. С тех пор как у Клозе стали подозрительно часто находиться дела внизу, они уже не чувствовали себя в безопасности в маленькой комнате под крышей. Они шли на приличном расстоянии, каждый по своей стороне дорожки. Венкша щебетала без остановки. Что она там рассказывала? Буби даже не запрещалось держать руки в карманах брюк. Попробовал бы это сделать в Йокенен кто-нибудь другой!

Когда они свернули в парк, Герман и Петер стали красться следом. Мимо могилы майора. В заросли кустарника. Дорожка становилась уже, так что Венкша уже не могла держаться на большом расстоянии от Буби.

- Они что, целуются? - спросил Герман.

- Они делают совсем другое, - авторитетно сказал Петер, но не стал вдаваться в подробности.

Вдруг они исчезли, скрылись в кустарнике и высокой траве.

- Легли, - сказал Петер.

Герман хотел забраться на дерево для лучшего обзора.

- Если они увидят тебя на дереве, утром тебе задницу измочалят по-настоящему, - предупредил Петер.

Они сделали большой крюк, проползли по высохшему картофельному полю, вспугнули в борозде зайца. Больше ничего. Венкши нигде не было.

На следующее утро перед началом школы они стояли в передней возле большого шкафа с набивными мячами. Петер рассказывал, как вчера Венкша и Буби скрылись в осоке. Наверное, легли. Ну ясно, слиплись, как лягушки в пруду. Герман синим карандашом нарисовал на дверце шкафа сердце со стрелой и печатными буквами приписал: ЭРИКА р БУБИ.

На первом уроке все прошло хорошо. Но на перемене Венкша увидела дверцу шкафа. Так, теперь началось. Что она будет делать? Упадет в обморок? Убежит? Заплачет? Возьмет трость и будет лупить?.. Она позвала Буби Хельмиха. Показала на шкаф, не сказала ничего, но выражение ее лица означало что-то вроде: это твое дело! Буби тут же понял, что она хотела. Он схватил Германа на школьном дворе. Ударил кулаком в лицо, пнул в зад, потом в спину, а Венкша молча стояла на крыльце и смотрела. Еще никогда четырнадцатилетний не смел так бить девятилетнего на йокенском школьном дворе. Это было нечестно. Герман почувствовал поднимающееся холодное бешенство, такое, когда хочется поджигать дома и убивать. Он схватил кирпич и побежал к Буби, но промахнулся и попал в стену школы. Взял кирпич опять и побежал к Венкше. Она отскочила в сторону и камень загрохотал по полу прихожей. Но Герман схватил конец ее платья и дернул изо всех сил. Слабый материал военного времени разошелся. Платье разорвалось до самого верха.

- Старая свинья! - крикнул Герман, повернулся, завернул за угол дома и побежал. А куда собственно?

Венкша велела поймать Германа. Но никто не послушался, даже Буби Хельмих. Все застыли как каменные, наблюдая за спектаклем, подобного которому в Йокенен не было еще никогда. Вплоть до своей комнаты Венкша сохраняла самообладание, но наверху в мансарде сломалась. Клозе стояла на лестнице и слушала, как она всхлипывает. "Вот чем это кончается", - думала она. На школьном дворе дети час за часом играли с большим мячом, пока Клозе не отправила их домой.

Герман побежал в парк. Заметив, что за ним никто не гонится, он пошел медленнее, нашел тропинку, по которой вчера гуляли Венкша и Буби. В конце дорожки он нашел место, где они лежали. Ого, как перепутана трава! Герман сел на корень дерева, прислонился головой к стволу и стал смотреть на повисшие над деревьями парка белые облака. Он ничего не хотел больше ни видеть, ни слышать. Пусть теперь налетят на Йокенен вражеские самолеты и все превратят в руины и пепел.

Пошли ли его искать? Конечно. Отец, мать, дядя Франц, Петер, может быть, даже Венкша. Герман набрал веток и полусгнивших листьев, нашел трухлявую садовую дверь, прислонил ее к дереву, забросал листьями и травой. Получилось настоящее убежище, в нем можно было отсидеться даже в дождь. Как тихо было в парке. Дятел монотонно стучал по коре дерева. Во дворе замка лаяли охотничьи собаки, которым принесли корм. Петер-то придет, наверняка.

Петер пришел. Уже под вечер. Принес и продовольствие: надерганную в огороде поместья морковку.

- Школы больше не будет, с Венкшей покончено, - сообщил Петер.

Герман объявил, что он не хочет идти домой, а будет спать здесь, под трухлявой дверью в парке.

- Тогда уж лучше в нашем свинарнике, - заметил Петер.

О свинарнике Ашмонайтов Герман и слышать не хотел. Нет, он останется здесь. А попозже пусть Петер принесет еще чего-нибудь поесть.

Петер смылся вовремя - по парку уже бегала Марта. Она то и дело звала Германа, остановила и Петера, столкнувшись с ним у большой груши. Но Петер ничего не знал. Он даже по ее просьбе пошел вместе с ней и усердно занимался поисками. Разумеется, все время в другой стороне. Они искали где угодно: вокруг огорода, возле манежа, среди могил - но только не в высокой траве. Герман смотрел через щели старой двери, один раз даже видел мать очень близко, но потом она опять отошла. Он не испытывал никакого сочувствия, по-прежнему хотел, чтобы какая-нибудь бомба стерла Йокенен с лица земли, и прежде всего школу с ее дополнительными занятиями, пружинными матрацами и прочим, что к этому относилось.

К вечеру дело стало принимать другой оборот. В сумерках все изменилось, деревья парка стали казаться больше и таинственнее, гниющая листва более черной и вонючей. К тому же становилось прохладно. Тем временем в домах загорались керосиновые коптилки и от кухонных печей струился нагретый воздух. Наверно, было бы лучше на конюшне дяди Франца, на сеновале, на котором они ночевали, когда началась война с Россией.

Пока темнота еще не совсем накрыла парк, Герман выскользнул из своего убежища. Пересек дорогу, идущую на Скандлак, прошел вдоль аккуратных рядов свекольного поля, постоял некоторое время в размышлении возле полевого сарая. Сарай, конечно, был хорошим и удобным укрытием, но он был слишком уж близко к скрытому в тумане болотному лесу, из которого, как из ведьминой кухни, поднимались влажные испарения. Герман перелез через колючую проволоку в поскотину дяди Франца, где на него, жуя свою жвачку, уставились коровы. Он немного поболтался возле лошадей, погладил Зайца, который доверчиво проводил его до самого забора. А что если сейчас взять и укатить на Зайце? Но куда? Кроме Йокенен, Герман ничего не знал. Он устроился отдохнуть на копне соломы за сараем. Он не старался очень-то прятаться, так что поляк Антон, вышедший за соломой для коровника, обнаружил его сразу же. Герман вяло попытался бежать, но добрался только до ограды. Руки Антона замкнулись на его запястьях как тиски.

- Платье учительницы совсем капу-у-т! - закричал Антон. - Вся деревня над этим смеется.

Похоже, что Антону вся история казалась довольно забавной, почти как маленький геройский поступок. Он доставил Германа домой.

- Нашел маленького дезертира, - смеялся Антон, когда Марта открыла дверь.

Герман спрятал свое лицо в передник матери. Он чувствовал ее шершавые, теплые руки на своей голове, и уже не слушал, о чем говорили Марта и Антон. Через редкую ткань передника был виден оранжевый свет керосиновой лампы на кухне. Ему не нужно было мыть руки, раздеваться. Домашних уроков не было. Марта пододвинула кухонную табуретку, налила в тарелку горячий молочный суп. Герман только теперь заметил, что в углу сидит Хайнрих и курит после ужина свою трубочку. Герман не поднимал глаз от тарелки, но чувствовал, что отец стоит позади него в дверях. Отец постоял там некоторое время (не меньше десяти ложек молочного супа), а потом, ни слова не говоря, сел рядом с Германом.

Марта принесла хлеб с колбасой.

Теперь должно было случиться что-нибудь страшное. Может быть, Штепутат разобьет ударом грома кухонный стол или схватит кочергу. Но ничего не произошло. Ни слова упрека. Марта вытащила из его свитера репейник.

- Петер принес твои учебники, - сказала она.

- Ты налила Антону рюмку? - спросил Штепутат. Марта, разволновавшись, забыла, но обещала не остаться в долгу.

- Итальянцы предали нас, - сказал мазур Хайнрих. - Сегодня передавали в новостях.

Герман в первый раз поднял глаза.

- Ударили нам в спину, эти итальянцы, подлюги.

- Это плохо, папа? - спросил Герман.

- Ну, итальянцы это не так уж важно, - заметил Штепутат.

- В прошлой войне они поступили точно так же, - не успокаивался Хайнрих.

Да, итальянцы спасли весь вечер. Это Гитлеру не понравится. Просто перейти к противнику. Он им за это покажет!

И никто не думал об Эрике Венк. Два дня она была больной, потом начались летние каникулы. После них она не вернулась. В школьном совете в Растенбурге была конференция, решившая все вопросы. Ясно, что женщины в учителя не годятся. Жизнь показала. Но где же в это истребляющее мужчин время найти подходящих учителей? Все толстые, горбатые, старые, хромые уже сидели за учительскими столами. На долю Йокенен опять досталась женщина, но постарше, разумнее, без косметики, женщина, у которой виднелись усики над верхней губой.

А Буби Хельмих? Он теперь мазал свои волосы ради рано созревшей девчонки из Берлина, приехавшей вместе с эвакуированными в Йокенен. Ее черные как смоль волосы, стриженные под мальчика, затмевали всех деревенских блондинок с длинными косами. Ее дразнили Калабрия. Это слово часто произносилось в то время в сообщениях вермахта. Да и смуглая она была, точь-в-точь как девушки из Калабрии.

На велосипеде к фюреру! Герман пытался уговорить Петера, но тот не испытывал особого желания.

- Они нас и не подпустят, - говорил он.

Ну, это уже сущая чепуха. Почему фюрер не может пожать им руку? Герман уже составил себе кое-какое представление о штаб-квартире фюрера. Окруженная флагами территория, солдаты в парадной форме, в окнах букеты цветов из всех областей. Военные оркестры играют марши, все время марши и марши. Над крышами солнечный свет, только солнечный свет. В окружении фюрера улыбающиеся люди.

- Как ты думаешь, твой фюрер даст нам пять марок? - спросил Петер.

Герман сердито промолчал. Петер ко всему подходит так трезво и практически. Все, что его интересует, это как наловить рыбы, натаскать яблок и вообще чего-нибудь раздобыть. Он-то не постесняется и у фюрера попросить пять марок. Нет, ехать с Петером в Растенбург не имело смысла.

С поездкой в Растенбург Герману помог случай. Он представился в начале августа в виде новой жатки дяди Франца. Громоздкая машина, запряженная четырьмя лошадьми, ехала кругами по участку ржи возле горы Хорнберг в Вольфсхагене, на ней сидел дядя Франц, а тетя Хедвиг, Ядзя и Антон вязали снопы. Рядом с рожью было поле овощей, где над капустой, морковкой и цветущим маком стояло покосившееся от ветра огородное пугало. К виду такого чудища лошади не были готовы. Они испугались, поднялись на дыбы, рванули в сторону, понеслись с тяжеловесной машиной по полю. Колосья летели во все стороны, нож подбрасывал в воздух камни, грохот стоял неимоверный. Дядя Франц какое-то время держался, но, когда машину подбросило на ухабе, свалился с сиденья. Одно колесо проехало по его бедру. Он попытался вскочить и бежать за лошадьми, но резкая боль вновь бросила его на землю.

Дядя Франц ругался, поминая чертей и ангелов.

Тетя Хедвиг прибежала через поле, пощупала его ногу, хотела расстегнуть ему брюки, но дядя Франц не позволил. Только не здесь, в открытом поле, где в любую минуту может подойти Ядзя.

Антон тем временем поймал лошадей, стал их гладить и успокаивать ласковыми словами. Ядзю отправили на овощное поле покончить с пугалом. Пока Антон впрягал лошадей в телегу, тетя Хедвиг настелила на доски свежие снопы. Антон донес дядю Франца до телеги.

Дядя Франц хотел только ненадолго лечь в постель, немного отдохнуть и уж не позже, чем на следующий день, продолжать работу. Урожай должен быть в амбаре. Но, увидев в спальне его распухшую, посиневшую ногу, тетя Хедвиг велела тут же запрягать коляску. Дядю Франца повезли в Дренгфурт к санитарному врачу Витке, который установил явный перелом бедра. Для упрощения дела он на той же коляске отправил Антона дальше, в Растенбург. Так дядя Франц во время страды, самое важное время в Йокенен, оказался в больнице.

- Поедешь со мной к больному в Растенбург? - спросила тетя Хедвиг маленького Штепутата. Она немного боялась ехать по железной дороге одна: для йокенца поездка в Растенбург была все равно что поездка вокруг света. Для Германа же это было первое в его девятилетней жизни путешествие по железной дороге, да к тому же он оказывался в Растенбурге, совсем рядом с фюрером.

Антон отвез тетю Хедвиг и Германа в кабриолете на станцию в Дренгфурт. Тетя Хедвиг набрала с собой всякой всячины, как будто собиралась открыть на растенбургском рынке ларек. Ветчину, крутые яйца, копченую колбасу, бутылку смородинового сока, теплое нижнее белье. Антон тащил все это добро в сумках, кульках и корзинках на вокзальную площадь. Герман трусил сзади в матросском костюмчике и смешных белых чулках до колен. У них было много времени до поезда - если уж йокенцы едут по железной дороге, то они, по меньшей мере, пунктуальны. Тетя Хедвиг и Герман сидели на скамейке единственного перрона. Она купила ему красного лимонада, целую пивную кружку.

- Ты тоже первый раз едешь на поезде? - спросил Герман.

Тетя Хедвиг покачала головой. Много лет назад она и дядя Франц были в Кенигсберге, сразу после свадьбы. В двадцать четвертом году это было или в двадцать пятом? Они гуляли по улице Штайндам, потом поехали на остров Кнайпхоф к собору. На тете Хедвиг была тогда большая белая шляпа, которая сейчас в Йокенен покрывалась пылью на кухонном шкафу. А дядя Франц рядом с ней все время в растерянности играл со своей золотой цепочкой, болтавшейся на жилете.

Дядя Франц был тогда видный мужчина с веснушками на носу и руками крепкими, как железные перила на набережной Прегель.

- Почему вы больше не ездите в Кенигсберг? - поинтересовался Герман.

- Что ты, милый, - отвечала она. - Ведь сейчас война. Никому нельзя разъезжать просто так. А сколько всего нужно сделать дома: гусей кормить, уток, кур, свиней, телят. В огороде сорняков нарастет выше головы.

Тетя Хедвиг разложила на платке бутерброды с колбасой и предложила Герману поесть. Маленький паровоз собрал на сортировочных путях пассажирские вагоны и подтащил их к деревянной будке с красным лимонадом.

- Когда будет мир, поедем в Берлин, - сказала тетя Хедвиг, но сказала так, как будто до этого мира еще далеко-далеко.

Посадка. Втащить в вагон все кульки и сумки. Герман стоял у окна и держался за латунные рукоятки. Этот поезд - настоящее живое существо. Как он дышит и дрожит. А толчки штоков паровоза - как удары сердца. Лимонадная будка вдруг окуталась облаком белого пара. Герман видел, как черный от копоти кочегар сыпал в брюхо чудовища бурый уголь.

Маленькие вагончики тронулись и покатили. Герман впервые испытал захватывающее дух ощущение скорости, с которой проносились мимо дома, повозки, поля ржи, почувствовал освежающий дорожный ветер, заносивший в купе семена чертополоха, пыль от молотилки, заблудившихся бабочек и сажу. В Вендене подцепили вагон с ранним картофелем.

- Хочешь еще чашечку? - спросила тетя Хедвиг, показывая на бутылку со смородиновым соком.

Растенбург, настоящий город! Наверное, двадцать тысяч человек. Поезд протащился мимо сахарного завода. На северо-востоке шестиугольная башня. Выцветшая вывеска: "Литейня чугуна и колоколов бр. Решке". А где же крепость? Конечно, есть и крепость, даже хорошо сохранившаяся, выходит прямо на Грубер, скромную речку, текущую на запад. На вокзале висел огромный плакат с призывом:

Катите, колеса, к великой победе!

Несколько месяцев спустя какой-то остряк испортил полотнище, приписав:

А дети, растите для новой войны!

Удивленный Герман стоял перед плакатом, пока тетя Хедвиг не потащила его дальше. Никакого уважения к плакатам и призывам. Может быть, разве что к колесам, если бы они только не катились по ногам дяди Франца. А победы? А что это такое? Для нее это было так же чуждо, как и названия мест, где сейчас эти победы одерживались. Как уродятся в этом году огурцы? И будем надеяться, что морковь не поедят черви. Победить сорняки - вот где был мир тети Хедвиг.

Она целеустремленно направилась к красному кирпичному зданию за прудом, не обращая внимания ни на белые лилии в воде, ни на красиво разбитые клумбы, на лебедей, которые здесь были гораздо спокойнее, чем дикая пара на йокенском пруду. Тетя Хедвиг торопилась доставить весь свой груз яиц, варений и колбас к постели больного.

Герман же высматривал фюрера. Он не обнаружил ни украшенной флагами улицы, ведущей к штаб-квартире фюрера, ни солдат в парадной форме, только маленький аэроплан, пролетевший над растенбургским прудом и снижавшийся для посадки. Впрочем, встретили и лимузин Майбах с берлинским номером и флажком со свастикой. На растенбургской булыжной мостовой.

В то время как Герман смотрел вслед машине, тетя Хедвиг уже была у подъезда больницы. Она поставила сумки на скамейку, высморкалась, нажала на ручку двери и очутилась перед висящим на стене убедительным плакатом: "Здоровье - самое ценное достояние немецкого народа!" Что правда, то правда.

Наверх, на шестой этаж. С вареньем это было нелегко. Герман тоже тащил одну сетку.

Палата номер 17, кровать у окна. Там лежал дядя Франц, гладко выбритый, как бывало только по большим церковным праздникам. Герман заранее смирился с возможностью, что тетя Хедвиг и дядя Франц будут целоваться при встрече. Ничего подобного. Она положила свою распухшую от работы руку на одеяло и сказала сквозь слезы:

- Какой ужас!

Она имела в виду залитую в гипс ногу, лежавшую на подставке.

- Хорошо, что ты тоже пришел, Германка, - сказал дядя Франц.

Герману разрешили бить кулаком по гипсу, пока тетя Хедвиг разворачивала свои пакеты. Она отрезала в одном месте кусок колбасы, взяла в другом ложку студня и стала кормить дядю Франца. Он вроде бы сопротивлялся, но тем не менее исправно открывал рот под напором тети Хедвиг, достававшей ему из сумок все новые и новые лакомства. Нужно есть. Еда - это здоровье! Горячий супчик у постели больного делает чудеса. Ветчину и яйца перед отходом ко сну. А на завтрак лучше всего сковородку жаркого.

Герман смотрел с шестого этажа на растенбургские крыши. На юго-востоке сплошной лес с несколькими пятнами воды: Мазурские озера. Может, таинственный бункерный город где-то там в лесу? Он осматривал горизонт, не слушая, что за его спиной тетя Хедвиг рассказывала о Йокенен, об индейке, которая не могла вытащить голову из ограды и задохнулась, о кроте, добравшемся до грядок с луком - было так плохо, что Антону пришлось взять лопату и устроить засаду - про то, как Антон опять, как и каждый год, добросовестно старался свозить урожай - что они решили скосить овес за прудом пораньше. Тогда лучше растет оставшийся под овсом клевер, и коров можно будет осенью выпустить на жнивье. И так во все время визита.

Катите, колеса, к победе! На обратном пути Герман увидел этот призыв с другой стороны. Растенбургская узкоколейка катила и катила к далекой победе, по долгому повороту дороги перед вокзалом в Вендене, мимо отцветших картофельных полей, через речку под названием Любовь, въехала в дренгфуртский вокзал и опять остановилась перед лимонадным киоском, где Антон в ожидании курил свои самодельные сигареты.

Грозы, приходившие со стороны Мазурских озер, были хуже всех. Они не спешили, долго набирали силу над водами Спирдингского озера, а затем обрушивались на равнинные поля на севере, валили рожь на полях и дубы на Ангербургском шоссе. В тот день, 17 августа 1943 года, гроза начала собираться уже с обеда. На принадлежащем поместью поле овса, примыкавшем к усадьбе Ленцкайм, еще работала молотилка. Русские таскали охапки соломы в скирду, выделявшуюся среди ландшафта огромной желтой горой. Микотайт был возле мешков, там, где из молотилки лилась благодать полей. Он взвешивал и считал мешки, вычислял, сколько центнеров получилось с гектара. Первый порыв ветра мазурской грозы опрокинул ряд составленных в суслоны снопов. Микотайт велел остановить молотилку. Русские сбежали со скирды и стали помогать натягивать над мешками с овсом брезент. Затем поспешное бегство. Караульный Йегер построил пленных по-трое в ряд и маршем двинулся по жнивью мимо йокенской мельницы в деревню. Дождя пока не было. Грозовые облака повисли над прудом. Ветер затих. Гром грохотал от Дренгфурта до Норденбурга, как будто кто-то ехал с тачкой по половицам склада поместья.

- Запевай, Никита! - крикнул караульный Йегер длинному русскому в первой шеренге. Это стало обычаем: при входе в деревню русские пели. Никита начал высоким голосом, остальные подхватили. Как орган в соборе. Меланхолические песни, песни из татарских степей, песни о волжских баржах, о Стеньке Разине. Обычно, когда пленные пели, йокенцы открывали окна или выходили на улицу, но в этот раз, в грозу, все остались в домах. Гроза здесь была страшной стихийной силой, перед которой человек должен был склониться. Боженька сердится. Небо темнеет, как на Голгофе. Древний страх поднимается из расщелин земли. Сидеть в грозу у окна - чистое кощунство. Лучше всего взять молитвенник. Кто может петь благочестивые песни, пусть поет. В печи не должен гореть огонь. Запрещается прикасаться к железу и смотреть на молнии. Подобает смирение и покорность.

Пленные дошли до самого въезда в поместье, не замочив ног. И тут хлынул дождь. Они побежали к близлежащему складу, встали под карниз крыши, а мимо них по гладким камням двора уже несся поток воды, задержался ненадолго на деревенской улице и наконец вылился через выгон в пруд. Здесь караульный Йегер сообразил сделать то, что упустил впопыхах на поле: пересчитать пленных. Он сосчитал раз... другой... одного нехватает! Отсутствовал молчаливый Петр из Рязани, который всегда что-то бубнил себе под нос. Дородный Йегер вышел из себя. Он погнал пленных под дождем в их квартиры в зарешеченной прачечной и запер дверь.

Потом повесил винтовку за спину, вскочил на свой велосипед и помчался наперегонки с водой вниз по двору поместья. Молчаливый Петр наверняка зарылся в скирду переждать непогоду.

Не успел Йегер скрыться из виду, как через двор бегом примчался Микотайт, поднялся на террасу замка и затрубил в пожарный рог. В деревню ударила молния. Работники, надев на лошадей сбрую, поскакали сквозь стену дождя к пожарному сараю рядом со школой. Микотайт бежал следом. Молния подожгла дом Вовериши на опушке леса! Опять, уже в третий или четвертый раз. А ведь в актах Восточно-прусской страховой кассы против ее имени уже был поставлен крест. Йокенская пожарная команда понеслась через парк, мимо кузницы, по размокшей дороге вдоль полевого сарая. За болотом виднелся дым, поднимавшийся из хлева Вовериши и смешивавшийся с черными грозовыми облаками. Так, теперь развернуть орудие! Раскатать шланг до заросшего водоема. И поехали! Шестеро мужчин качали воду насосом, а Микотайт направлял струю в гущу дыма, так что вода шипела и вылетала облаками пара.

Нет, хлев было уже не спасти. Коровы с раздувшимися животами лежали под рухнувшими, еще горящими, балками. А где же старуха-хозяйка? Ее нигде не было видно. Что она, лежит вместе с коровами?

Вовериша притягивала молнии, это знали все в Йокенен. Под ее двором наверняка проходила водяная жила. Или тут действовали какие-то магические силы. Старая Вовериша предсказала все пожары Европы, от Сталинграда до Дрездена. Не знала только, что сгорит ее собственный хлев.

Микотайт передал шланг кучеру Боровскому с указанием поливать сарай и хозяйский дом, чтобы не дать переброситься огню. Сам он тем временем отправился искать старуху. В доме, в сарае, наконец в саду. Микотайт орал как оглашенный. Может быть, она от страха убежала в лес? Или на самом деле лежала в хлеву рядом с воняющими, вздувшимися коровами?

Когда дождь прекратился, она пришла. Старая Вовериша вышла из леса, ведя за веревку козу, мокрая, как вытащенная из воды утопленница. Коза при виде огня заупрямилась, взбрыкнула несколько раз, но не смогла сбить старуху с ног.

Когда они вошли в сад, рухнула, разбрасывая во все стороны искры, восточная стенка хлева. Вовериша стояла в дыму среди кустов ревеня, не шевелясь. Что она видела? Все еще огонь? Она не говорила ни слова, стояла рядом с насосом и смотрела, как вода медленно брала верх.

Для Йокенен это был волнующий день. Эта убийственная мазурская гроза. Сгорел двор Вовериши, а караульный Йегер безуспешно ковырял соломенную скирду штыком в поисках своего пленного: молчаливый Петр успел сбежать. Ничего не оставалось делать, как доложить о случившемся. Йегер сообщил о происшествии по телефону из конторы поместья и был вызван на следующий день для доклада в Дренгфурт. В Йокенен он уже не вернулся, потому что в Дренгфурте сочли за лучшее подыскать для него другой театр военных действий. Йегер не смог даже получить удовлетворения от известия, что беглого Петра через три недели подстрелили на картофельном поле за Гродно в Литве.

Не меньше, чем Вовериша и караульный Йегер, пострадала от этой мазурской грозы мать Петера. Ей опять пришлось спать одной со слепой бабушкой и Петером в убогом и затхлом жилище. Но кого это волновало?

В конторе Штепутата настроение становилось угрюмее. Отпускники уже не рассказывали о штурме вершин Кавказа, о взятии Севастополя, о наступлении на Валдайской возвышенности. Сейчас говорили о планомерном отходе, защите плацдармов и высот. У Штепутата сложилось впечатление, что конец этого горького периода уже просматривается. Россия истекала кровью. По рассказам отпускников перед немецкими позициями громоздились горы замерзших трупов, а по этим горам карабкались новые меховые шапки, с криком бросались на немецкие пулеметы.

- Нужно их подпускать поближе, не стрелять слишком рано.

- Многие пьяны, бегут под наш огонь без всякого прикрытия!

- Некоторые без оружия, ждут, чтобы взять винтовки убитых!

- Да и голодные они, бедняги русские!

- О раненых не заботятся, те кричат всю ночь, пока мы их не успокоим очередью из пулемета.

- Бегут по снегу волна за волной. Не успеешь оглянуться, снег уже покрыт черными пятнами. Некоторые еще дергаются.

Герман слушал эти рассказы, разинув рот. Было ясно, что в России скоро не останется людей. Когда-то война должна кончиться, ведь на востоке не найдется столько черных пятен, чтобы покрыть бесконечные белые просторы.

В сообщениях с запада такого кровопролития не было. Зато западные отпускники больше знали. Среди них ходили слухи о новом оружии, вторжениях, неизлечимых болезнях фюрера, они передавали слова знаменитых генералов, стойко удерживавших какие-то позиции. Только доильщик Август, отпускник в черной форме, ограничивался многозначительной улыбкой, никогда не говорил о своих боевых заданиях, все время бродил один по полям, стрелял из пистолета по консервным банкам и каждый раз по прошествии двух недель отпуска на родину отбывал в неизвестном направлении.

Удивительно, но никто не приезжал в отпуск с юга. Йокенские солдаты больше годились для утопающей в слякоти или заметенной снегом России, никто не прислал в Йокенен открытки с южных берегов Италии, даже толстый учитель Клозе попал после подготовки в Россию. И уже не осталось никаких шансов для Йокенен дать бойца для Африки. Потому что Африка пала! Но все это мало что значило: Африка, южная Италия, Атлантический вал. Для Восточной Пруссии было важно, что происходило в бескрайних просторах восточнее Мемеля. Штепутат ежедневно прикладывал свой сантиметр к карте России и пересчитывал снятые мерки в километры. С удовлетворением отмечал, что между красными флажками линии фронта и Йокенен еще оставалась территория шире, чем весь великогерманский рейх. Немецкие армии были гораздо дальше в глубине России, чем в течение всей большой войны четырнадцатого-восемнадцатого года. Но в этот раз все и шло быстрее - и победы, и потери.

Герман весь ушел в изучение орденов и медалей, которые приносили домой отпускники. Расспрашивал о подвигах, которые нужно было совершить, чтобы заслужить это бренчащее серебро. За этот орден нужно было подбить в болоте танк Т-34, а этот кружок металла был получен за опасный прорыв в ударной группе, из которого вернулась обратно только половина. К медали "За зимнюю кампанию на Востоке" добавился Крымский орден в виде щита "В память о героических боях за Крым". За защиту кубанского плацдарма фюрер учредил "Кубанский щит", а крестьянин Беренд, вышедший с несколькими царапинами и легкими ранениями через рукав Демянского котла, носил Демянский щит "В память о многомесячной героической защите стратегического района Демянск от значительно численно превосходящего противника".

Подошло время резать свинью у Штепутата. Бедной животине ничего не давали есть еще накануне, чтобы Марте не пришлось выскребать из кишок слишком много дерьма. Рано поутру через замерзший пруд пришел мясник Ламперт, со страшным скрежетом точил свои длинные ножи, следил, чтобы Марта приготовила достаточно кипятка. Свиное корыто стояло рядом с дверью сарая. Марта таскала на двор ведра и миски для сбора крови, а Герман, как только появился Ламперт со своим ножом, убежал из дома. Он спрятался за заснеженными кустами у пруда в ожидании первого визга, чтобы тут же заткнуть пальцами уши. И все это называлось убойный праздник. Ламперт покрутил свои усы и привязал беспокоящейся свинье к левой задней ноге веревку. Открыл дверь сарая. Свинья не хотела выходить, и не удивительно - в такой холод. Ламперту пришлось помочь ей дубинкой. Он крепко держал веревку в руке, чтобы свинья, чего доброго, не миновала дороги в коптильню Штепутата, вырвавшись в открытое поле. Как только свинья оказалась в снегу, начался тот убийственный визг, из-за которого так трудно забивать свиней в незаконное время. В Йокенен было невозможно зарезать свинью, чтобы не услышала вся деревня.

У корыта Ламперт отдал веревку Штепутату. Сам он взял топор, обошел один раз слева, потом справа, выбирая удобную позицию. Потом оглушающий удар обухом, в то время как Штепутат рывком сбил свинью с ног. Она еще визжала, когда Ламперт приставил острый нож под левую переднюю ногу и воткнул. Раздался булькающий звук, струей хлынула кровь, свинья лежала на боку и судорожно дрыгала ногами. Снег окрасился кровью. Марта, ожидавшая возле двери дома, подбежала с тазом и поварешкой, чтобы собрать красную жидкость для кровяной колбасы. Она мешала сначала поварешкой, потом рукой. Ламперт качал передней ногой убитого животного, и с каждым его движением в таз Марты выплескивалась струя крови. Потом они перетащили животное в свиное корыто. Марта понесла кровь в кухню, а навстречу ей мазур Хайнрих нес полные ведра кипятка. Хайнрих вылил бурлящую воду на лежащую в корыте свинью. Ламперт и Штепутат схватились за скребки сдирать щетину со свиной кожи, пока Хайнрих продолжал носить воду. Когда свинью переворачивали, горячая, смешанная с кровью, вода выплеснулась через край корыта, оставив в снегу широкий красный след. Ламперт проделал в задних ногах дырки и протянул через них веревку. Потом подняли свинью на приставленную к стене дома лестницу. Ободранная туша, истекая кровью, повисла на январском морозе. Наступил момент, когда Марта должна была выйти с бутылкой шнапса. Так уж было заведено в Йокенен, что, когда свинья висит, нужно выпить. Ламперт принял стопку, еще одну, покрутил усы и взрезал свинье живот.

В тот момент, когда внутренности сыпались в снег, подъехал на велосипеде жандарм Кальвайт из Дренгфурта. По делу незаконного убоя скота. Но у Штепутата все было в полном порядке. Три центнера весила свинья, может, немного меньше, а свинью в три центнера каждому йокенскому хозяйству разрешается забивать ежегодно, не вступая в конфликт с законом. Кальвайт прислонил свой велосипед к стене дома, тоже выпил стопку и остановился перед свиньей.

- Хорошая свинка, - проворчал он.

Тут Ламперт показал, на что способен бывалый восточно-прусский мясник. Он вырезал из свиньи кусок свежего сала, насадил его на нож и начал есть, как будто это была копченая колбаса на вилке. У него даже хватило дерзости предложить кусок еще теплого сала должностному лицу Кальвайту. Согревшись, Кальвайт перешел к делу. К нему поступил донос. По поводу незаконного убоя. Не на Штепутата, а на одну женщину из Йокенен. Кальвайт вытащил из сумки листок бумаги. На крестьянку Эльзу Беренд. Польский рабочий тайком убил для нее свинью в сарае. Польская работница Катинка была на него сердита и донесла. Так это неприятное дело попало к Кальвайту.

- С женщиной еще все обошлось бы, - сказал Кальвайт, - потому что у нее дети и муж на фронте. Но поляку это так не пройдет.

Штепутату пришлось оставить свинью висеть на лестнице и идти на хутор спасать, что еще можно было спасти. Они задержались на дворе Беренда довольно долго. Эльза плакала. Кальвайт принял суровый официальный вид и размахивал в воздухе листком бумаги. Да, она на самом деле зарезала перед Рождеством трехцентнерную свинью, хотя ее квота на пропитание семьи на 1943 год была уже исчерпана. Почти половина этих трех центнеров ушла в Растенбург в обмен на материал на платья и вельветовые штаны для детей. Штепутат прикидывал, как можно было бы уладить дело, причем так, чтобы и Кальвайт мог записать в бумаги разумный довод. Если бы свинья была зарезана после 31 декабря, тогда не было бы никаких возражений. Конечно, это подтвердил и Кальвайт. Потому что, само собой разумеется, Эльзе Беренд и на 1944 год полагается свинья на пропитание. Значит, оставалось только превратить свинью, убитую на Рождество 1943 года, в свинью 1944 года. Смотря по обстоятельствам, могло случиться так, что свинью 44 года пришлось убить еще в старом году. Но Кальвайту необходимо точно знать эти обстоятельства, ему нужно занести их в документ, ясно же. Вот можно, например, сказать, что в начале января 44-го намечалось молотить хлеб. А молотьба крайне важна для немецкого народа! Тот, кто собирается молотить, не может отвлекаться на забой свиньи. Поэтому пришлось борову умереть еще до молотьбы, в старом году. Да, это пойдет, это звучало убедительно и для Кальвайта.

Поляк Станислав прислушивался к разговору издалека. Когда он сообразил, о чем речь, ему стало ясно, что всю эту кашу заварила Катинка. Станислав попятился в хлев. Он прошлепал мимо лошадей, свиного закута, поднял, проходя, сломанную рукоятку от вил, валявшуюся в углу. С дубинкой в руке он добрался до коровника и обнаружил в конце хлева Катинку, поившую телят. Станислав продолжал двигаться тихо. Оказавшись позади Катинки, он бросился на нее, положил себе на колено, поднял юбку и стал бить сломанной рукояткой от вил. Она не закричала. Она вцепилась зубами в его бедро. Обхватила его ногу, повернулась перед ним на колени, залезла головой между его ногами. Она держала его крепко и не отпускала. Он бросил дубинку, потащил ее на овсяную солому, приготовленную на корм коровам, упал на нее, скрыл ее всю под собой. Коровы спокойно лежали и безучастно смотрели на солому, в которой барахтались Катинка и Станислав.

В конце февраля Штепутата прихватил такой сильный прострел, что ему пришлось на время лечь в кровать. Он лежал, обмотанный тряпкой, на горячей картошке, которую Марта меняла каждый час. В эти дни лесник Вин развозил на санях поместья заказанные дрова.

- Я пришлю тебе пару русских, они распилят и расколют, - сказал камергер Микотайт.

В воскресенье утром пришли четверо пленных. Двое несли топор, самый маленький тащил на плече длинную пилу. Они подошли и встали у двери дома Штепутата. Штепутат приковылял на костыле и показал им работу. Герман смотрел из окна, как русские принялись за штепутатовы чурки. Поленья так и разлетались.

- Выглядят как разумные люди, - заметил мазур Хайнрих.

Ничего удивительного, Микотайт наверняка прислал самых лучших.

Вскоре Герману стало скучно сидеть на подоконнике. Он вышел на двор и остановился на приличном расстоянии, чтобы на него не летели буковые поленья. Один из них что-то крикнул. Звучало как: "Ну что, малыш, хочешь нам помогать?" По-русски, конечно.

Герман засмеялся. Один, с бородой, так клал полено на чурбан, что оно после удара топором летело, кувыркаясь, в воздух. Он повторил это несколько раз. Каждый раз, когда полено взлетало над головами почти до крыши дома, он кричал: "Бум... бум... бум!" Ага, это он изображал, как сбивать деревянные самолеты.

На завтрак Марта позвала русских за кухонный стол. Они смущенно стояли в передней, продолжая скрести свои потрепанные сапоги. Марте пришлось несколько раз приглашать их сесть за стол. Они сидели молча и смотрели, как Марта у кухонной плиты разливает кофе. Свежий домашний хлеб, масло, колбаса, даже стакан меда от штепутатовых пчел, и сколько угодно топленого сала и жира. Чего только душа желает. Ну, начали! Герман стоял поблизости. Маленький, улыбаясь, протянул ему под нос тарелку с хлебом и колбасой. Герман покачал головой - он не хотел есть то, что предназначалось для пленных. "Жуют, как нормальные люди", думал Герман. Может быть, с б*льшим аппетитом.

Бородатый обжег горячим кофе губы. Он ругался точно так же, как ругался, уколовшись иголкой, мазур Хайнрих. А остальные смеялись над бородатым.

"Они совсем не такие, какими описывают русских", - думалось Герману. Трудно представить, как можно стрелять в таких людей. Вблизи все выглядит гораздо человечнее. Какие-то чуждые идеи приводят к тому, что люди убивают людей. Идеи делают мир злым.

Русские запалили свои самодельные папиросы, предварительно спросив у Марты, можно ли курить. Вонь была сильнее, чем после Хайнрихова самосада. Марта принесла еще бутербродов и свежего кофе. Один что-то рассказывал, и когда он говорил, все четверо поглядывали на Германа. Он наверняка говорил о каком-то маленьком мальчике, которому тоже девять лет и который живет где-нибудь в степи или на Урале. Ах, нужно бы чаще садиться вместе и есть хлеб с колбасой за отскобленными кухонными столами. Близость так хороша.