Йокенен, или Долгий путь из Восточной Пруссии в Германию

Если бы она умерла на год раньше, старший лейтенант выстроил бы целую зенитную батарею и приказал стрелять над могилой. Сейчас же было до ужаса тихо. Не бил даже вечерний колокол на дворе поместья. Не было никого, чтобы в него ударить. Ни похоронного марша, ни стрельбы, ни военных. Никто не сказал ни слова. Никто не спел "Иисус, моя опора". Заркан стоял с лопатой в руках возле могилы. Он жевал свой табак и на короткий миг снял шапку. Дети играли рядом в кустах. Они веселились, столкнув тележку под гору - она так здорово гремела.

У Эльзы Беренд была по крайней мере корова. Марта после усердного смазывания и массирования вымени добилась-таки, что она снова стала доиться. Горячее молоко и сухари - этим можно было вылечить все, даже кровавый понос.

По настоянию Марты топили только по вечерам, чтобы не выдавать себя дымом.

- До чего мы дошли, что нельзя даже развести огонь в печи, - сказал Штепутат, но послушался.

Он со всем смирялся. Он терпеливо давал массировать свою ногу, втирать в нее гусиный жир, сидел целый день, смотрел в сторону Йокенен, как будто ждал визита, почти не разговаривал, а если и говорил, то больше сам с собой.

Только Герман пошел однажды в деревню порыться в школьной библиотеке. Смешно выглядела старая деревенская школа, когда-то наводившая такой страх. Весь ее авторитет испарился. На учительский стол можно было безнаказанно пописать. Что еще можно было найти в этой беспорядочной свалке? Герман сел на корточки и попытался из синих, зеленых и коричневый кусков сложить карту мира. У него получилась Южная Америка, эта морковка, ввинчивающаяся в Антарктику. Северная Америка снова стала похожа на индейца, смотрящего через Атлантический океан. Только Европа никак не получалась. Европа была изодрана в клочья, просто рассыпалась. Нехватало целых кусков, исчезли страны и моря. Старая география йокенской деревенской школы была уже недействительна.

Теперь книги. Стопка собранных перед Рождественскими каникулами букварей. "Немецкая мораль" Роберта Райника в грязи на полу. "Труба Вьонвиля", прекратившая петь. "Скворушку" и "Песни за печкой" уже не нужно было бубнить без конца. Герман собрал все книги про индейца Текумзе, которые только смог найти - "Сияющую звезду", "Горного льва" и "Стрелу в полете". Под конец ему пришла в голову мысль, что он мог бы порадовать отца, принеся книг и ему. А то он сидит целый день у окна, думает о чем-то. Герман еще раз перерыл остатки школьной библиотеки, нашел почти все книги слишком детскими для отца, поколебался между "Морскими повестями" Горха Фока и "Мифом 20-го века", наконец взял с собой обе.

Карл Штепутат не стал читать ни "Миф", ни что-нибудь еще. Он утратил доверие к печатному слову. Он расхаживал, хромая, по всем комнатам и поражался практичному оптимизму Марты, с которым она трудилась в чужой кухне, заботилась о корове и каждый день изобретала новые надежды.

- Наши вернутся, как в первую войну.

- Нет, ничто не вернется.

- Но возвратятся беженцы, и жизнь пойдет на лад. Кто не сделал ничего плохого пленным полякам и русским, тому они тоже ничего не сделают. А ты к ним всегда хорошо относился, Карл.

- Это не считается, - сказал Штепутат. - Коммуниста Зайдлера убили первого, а на крестьянском дворе под Бартенштайном лежали два застреленных француза, ожидавшие освобождения из плена. А Хайнрих, подумай только о Хайнрихе! Что он-то сделал? Все это случайность. Беда бьет, не глядя, направо и налево, и не считается, кто что думал или делал.

Как-то ночью Герман проснулся и увидел Штепутата, стоящего у окна и смотрящего на Ангербургское шоссе.

- Это продолжается уже целую ночь, - бормотал он.

- Ложись, твоей ноге нужен покой, - сказала Марта.

- А нам все время говорили, что у русских ничего не осталось. Ни оружия, ни бензина, ни людей. Они даже не приглушают свет, катят с полными фарами на запад. Так уверенно они себя чувствуют.

Пугающе тихо стало в Восточной Пруссии. Ни новости, ни слухи не распространялись по этой ничейной земле. Кончилась ли война? Жив ли еще Адольф Гитлер? Может быть, он одерживает победы в далеких странах? Ни сводки верховного главнокомандования, ни специальные сообщения радио не извещали уцелевших йокенцев о том, как в эти дни рушился мир. Вокруг осажденного Кенигсберга еще шли бои, севернее Мемеля еще держался один немецкий плацдарм в Курляндии. В брошенных деревнях между Вислой и Мемелем царила свобода ничейной земли. Каждый мог делать и брать, что только хотел. Не было больше порядка, не было запретов, не было защиты. Но и вещи потеряли свою ценность. Вначале некоторые занимали самые лучшие крестьянские дворы, таскали к себе бидоны, плуги, подойники и железные цепи. Но вскоре начинали чувствовать, что все это натасканное богатство - ничто. Вещи сами по себе не имеют цены, они приобретают какое-то значение только по отношению к другим вещам, другим владельцам. С каждым днем так многое становилось безразличным. Тяжба между трактирщиком Виткуном и шорником Рогалем по поводу дикой груши на границе земельных участков решилась во второй инстанции сама собой - вступлением Красной Армии. Наследственный спор о заболоченной лужайке за йокенским прудом казался в эти дни горькой шуткой. Неразрешимый вопрос, могут ли на общинном выгоне пастись коровы поместья, уже никого не беспокоил. Было все равно, высохнет ли пруд или выгорит болото, вымерзнут озимые, ранняя или поздняя будет весна.

Одна только Шубгилла не разделяла этого всеобщего равнодушия. Она набирала шелковые шали, посылала детей с тележкой собирать в округе розентальский и майсенский фарфор или то, что она считала фарфором, сожгла свою источенную жучком, побитую и заляпанную обстановку и заменила ее мягкой мебелью с дальних крестьянских дворов. Дети ее хлебали суп, сидя за кухонным столом на диване. На кухонном шкафу стоял пестрый фарфоровый журавль. Рядом с дымоходом висела позолоченная тарелка с выгравированной лошадью, готовой к прыжку, в память о победе на Инстербургских скачках в 1938 году.

- Мы теперь живем как господа, - говорила она своим детям.

Но она не была вполне счастлива от этой господской жизни, потому что не было никого, кому можно было бы это показать. Где же все люди? В Йокенен после смерти маленькой бледной женщины осталось восемнадцать человек, в Мариентале всего девять, включая детей. В Вольфсхагене никого, в Скандлаке никого, в Баумгартене шестьдесят семь человек, в Викерау ни одного, в Ленцкайме ни одного, в Альтхофе ни одного, в Колькайме ни одного, в Заусгеркен семь, в Майстерфельде три, в Мариенвальде ни одного, в Янкенвальде девять. Земля пруссов вернулась в свое исходное состояние. Как-то утром в конце февраля русская колонна прибила поверх йокенского дорожного указателя табличку с надписью кириллицей. Не было больше Йокенен.

Наконец, явились и гости. Хотя их присутствие в эти дни не сулило ничего хорошего, они избавили Штепутата от тоскливых размышлений и тупого смотрения прямо перед собой. Трое мужчин и женщина на велосипедах объезжали оставленные дворы. Где только они нашли велосипеды? Они были в гражданском, но вооружены: у одного был немецкий карабин, у двух других допотопные охотничьи ружья. У женщины была только кожаная портупея с надписью на пряжке "С нами Бог". Освобожденные пленные: поляки, литовцы, украинцы.

Штепутат видел их издалека, у него было достаточно времени, чтобы уйти в сарай, затаиться, но он решил не играть в прятки. Он всегда так поступал. Гордость не позволяла ему прятаться от этих людей в мякину в сарае. И уж тем более на глазах у Германа. Он вышел им навстречу.

Четверо явно удивились, увидев, что на хуторе есть люди. Они переговорили между собой, но не повернули обратно, сделали вид, что по поручению командования Красной Армии осматривают брошенные деревни в поисках оружия. Двое пошли в сарай, один пошел с женщиной в дом. Сразу стало видно, что поиски оружия - если они вообще им интересовались - были лишь побочной целью их визита. Женщина, казалось была помешана на мягкой мебели. Она гладила плюшевую обивку диванов, падала в мягкие подушки и возбуждалась от удовольствия. Опытной рукой она отделяла цветистую материю, обнажая внутренности кресел, оставив обезображенное имущество попечению Марты Штепутат, которая быстро накинула на него какое-то покрывало. Мужчины в сарае тыкали острыми пиками в солому, ходили взад и вперед, как кладоискатели с волшебной палочкой, наконец залезли на сеновал над коровьим стойлом. Но Эльза Беренд нигде не спрятала ящиков с серебром и хорошей посудой. Не нашлось ни ведра с банками варенья, ни каких-нибудь копчений. Перекопав в саду последний снег и не обнаружив никаких признаков зарытых драгоценностей, они, разочарованные, удалились. В этот же день явился Василий. Все уже думали, что время гордых наездников с блестящими пряжками и галунами давно и безвозвратно прошло. Но тут верхом на рыжем мерине прибыл Василий. Издалека трудно было отрицать некоторое сходство с маленьким Блонским, только Василий оказался несколько больше.

Кто такой был Василий? Он говорил по-немецки. Проклятые фашисты три года продержали его в качестве пленного в одном поместье за Норденбургом. Он украинец, подчеркивал он, не русский. Генерал такой-то такого-то Белорусского фронта выдал ему автомат и поручил управление деревней Йокенен и окрестными деревнями. Все немцы должны его слушаться. Василий распорядился, чтобы немцы переселились в усадьбу поместья Йокенен. Туда сгонят скот со всей округи. Немцы будут кормить и доить коров. Молоко и масло будут оставлять себе, но убивать скот нельзя. Таково было первое объявление нового хозяина. Как и в течение многих сотен лет до этого, он огласил его сверху вниз, сидя с поднятым хлыстом на танцующей лошади. Значит, совсем ничего не изменилось?

У Штепутата было достаточно времени, чтобы решить, как быть. В Восточной Пруссии было полно пустых домов, и Василий не мог помешать Штепутату тайком туда перебраться. Лесная опушка была всего в пятнадцати минутах, а за ней начинался большой Вольфсхагенский лес, потом Скандлакский лес. Там, среди высоких сосен, был дом лесника Вина. В худшем случае можно было податься и дальше, через речку Омет на Зексербен, Ляйтнерсвальде или Лекник.

Но в предложении Василия была и своя привлекательная сторона. Марта нашла, что в усадьбе они, может быть, устроятся совсем неплохо вместе с другими немцами. По крайней мере, будет вдоволь молока и масла. И наверняка там будут и другие дети, с которыми Герман сможет играть. А то мальчику так скучно. Перспектива опять влиться в толпу, почувствовать ее теплую - иногда смертельную - близость, все время пересиливает в человеке его ясный рассудок хищного зверя.

Людьми можно управлять, только согнав их вместе: в колонны, в лагеря, в бараки.

- Ну, так давайте собираться, - сказала Марта.

Да, набралось немало вещей, казавшихся достаточно ценными, чтобы взять их с собой. Они опять привязались к паре горшков и полотенец, и Штепутат в тот же день наладил ручную тележку Эльзы Беренд, чтобы они могли везти свои скромные пожитки в усадьбу.

Можно было бы найти и более приятное место, чем йокенская усадьба. Их встретило грязное низкое строение с необжитыми внутренними помещениями и окнами без занавесок. Много грязи на дворе и на дорожках. Только коровы чувствовали себя хорошо - в усадьбе хранились запасы сена всего поместья. А о коровах Василий заботился прежде всего.

Они все собрались здесь: Шубгилла со своими детьми, Виткунша и майорша, которую Василий вытащил из одинокого замка. Сам Василий ежедневно приезжал из Дренгфурта верхом проверять коров. На время его отсутствия старшим в усадьбе становился старый Заркан. Василий прислал сюда двух женщин и двух девочек из Мариенталя. Одну звали Тулла, другую Мария.

- Теперь тебе будет с кем играть, - сказала Герману Марта.

Но он покачал головой.

- Им уже двенадцать.

Девочки были ничто по сравнению с Петером Ашмонайтом. Ему очень нехватало Петера. Если бы только Петер вернулся! Гораздо больше, чем девочки, Германа заинтересовал старый рояль в прихожей жилого дома. Никто не знал, как во время всей этой неразберихи он оказался в таком убогом доме. Басы не пережили войну, но на правой стороне получалось совсем неплохо. "Ку-ку, ку-ку, ку-ку... Кукушкин голос в лесу!" Не пришлось даже долго упражняться.

Да, будет и весна. А весной все наладится. Когда на солнце показалась голая земля, выяснилось, что посев прошлой осени взошел хорошо. Вырастет рожь и озимый ячмень, еще раз будет жатва в Восточной Пруссии. А крестьянам нужно спешить, возвращаться в свои хозяйства. Нельзя же просто так оставить поля! Подходило время весенних работ.

Для семьи Штепутата осталась только маленькая комнатка на верхнем этаже. В комнате рядом жила майорша. Они встречались ежедневно, но старая женщина практически никогда не разговаривала. Не о чем было говорить. Каждое утро она надевала свои красные резиновые сапоги и шла доить и убирать навоз в хлеву. Потом возвращалась, варила на железной печке свой молочный суп и читала. Библию? Хронику поместья Йокенен? Перебирала старые фотографии? Писала письма неизвестным адресатам? "Восточная Пруссия будет американской колонией", - заявила как-то Виткунша. Она верила, что таким образом дела оживут быстрее, потому что доллары - хорошая валюта.

Штепутат не думал ни о делах, ни о хронике поместья Йокенен. Его желудок болел все чаще. У него кончился содовый порошок, и никто не мог ему помочь. Большей частью он расхаживал взад-вперед по комнате, в то время как Марта при скудном свете "свеч Гинденбурга" сбивала масло. Василий держал слово: все молоко, какое давали коровы, доставалось им. Главное, чтобы коровы оставались живыми - Василий считал их. Марта даже опять начала петь. Это само собой получалось под однообразный стук маслобойки.

А внизу Тулла без передышки стучала на рояле "Ку-ку, ку-ку".

Среди теплой, ранней весны опять выпали горы снега. Усадьба оказалась отрезанной от всего мира, дорогу через йокенский выгон занесло. Через неплотные двери намело в прихожую, даже на рояле лежал тонкий слой. Дорожку к хлеву расчищали лопатами, Штепутат и Заркан впереди, женщины за ними. Подоив коров, принялись чистить дорогу на Йокенен. Лучше бы они этого не делали, лучше бы оставались в своем отрезанном от мира снежном городке. Может быть, все случилось бы по-другому. Но уже к полудню они расчистили дорогу до йокенской мельницы, а оттуда было рукой подать до шоссе.

Тулла распустила слух, что в йокенском трактире под старым барахлом есть сухой пудинг, ванильный пудинг доктора Эткера. Этого Герман не мог так оставить. Он побежал по свежерасчищенной дороге к трактиру. Виткунша забаррикадировала дверь громоздкой мебелью, но Герман забрался в дом через разбитое окно в кухне. В пивной, которая одновременно служила и лавкой, он нашел лопнувшие пакеты с пряностями и стиральным порошком, но ванильного пудинга не было. Он опрокинул скамейку, поставил торчком перевернутые полки, взял в качестве трофея целую коробку коричневого гуталина. В кухне он переворошил доской от забора весь битый фарфор, не побрезговал поднять и развернуть грязную половую тряпку: пудинга не было нигде. Зато он наткнулся на остатки огромного портрета Адольфа Гитлера, годами висевшего напротив сцены в зале и воспеваемого йокенцами на каждом собрании деревенской общины: "Народ, партия и вождь - едины!" Больше ничего не осталось.

В плохом настроении и без сухого пудинга потащился Герман обратно. Мимо йокенской мельницы, свесившей крылья. Она скоро и вообще развалится, если никто за нее не возьмется.

Тулла опять бренчала на высоких нотах. Возвращавшийся Герман слышал ее издалека. Хотелось ее исколотить за то, что никакого пудинга не было. Герман рванул дверь и в ужасе замер на пороге. За роялем была не Тулла, а русский солдат с автоматом на шее, терпеливо стучавший по клавишам указательным пальцем. Он поднял голову, кивком подозвал Германа, радовался, как ребенок, когда Герман сыграл ему "Ку-ку, ку-ку".

Рядом из двери выглянула Тулла.

- Твой отец там, - показала она на соседнюю комнату.

Герман слышал голоса. Отворил. И застыл в дверях. Посреди пустой комнаты сидел на стуле его отец, окруженный солдатами. Все в форме. Господи, как много людей в форме. Какая ужасная картина! Отец один в середине. Некуда спрятать руки, лицо. Вокруг военные, не сводят с него глаз. Вопросы сыпятся как выстрелы. Герман никогда не видел отца таким несчастным, как на этом допросе.

Все замолчали.

- Поди к маме, сынок, - сказал Штепутат.

Герман закрыл дверь, взбежал по лестнице. Марта, безучастно сложив руки, сидела у печки.

- Тулла наврала, никакого пудинга в трактире нет, - сказал Герман.

Внизу короткий палец стучал по высокому "до".

Прошло порядочно времени, прежде чем они поднялись по лестнице, Карл Штепутат впереди.

- Мне нужно в Растенбург, - сказал он, снял с крючка тулуп, стал торопливо искать какие-то вещи, которые, как он думал, нужно было взять с собой.

- Не плакать, - сказал Марте переводчик.

Герман стоял у окна и смотрел на отца: как он надевал жилет, как колебался, брать утепленные сапоги или кожаные ботинки. Дело шло к весне, лучше взять кожаные.

- У нас в Растенбурге есть пошивочная мастерская, - сказал переводчик. Через четыре недели ваш муж сможет забрать семью.

Марта плакала. Когда Герман увидел слезы, на него опять нашло, как тогда в дорожной канаве возле Бартенштайна. Он начал кричать, топать ногами, не давал отцу натягивать тулуп, в бешенстве дергал за болтающиеся рукава. Вдруг четыре... шесть солдатских сапог встали между Германом и его отцом. Герман с разбега ударился в них, хотел их повалить, но они стояли как цементные колонны, и сильная чужая рука аккуратно отодвинула его назад.

- До свидания, - услышал он голос отца. Ему казалось, что он почувствовал беглое прикосновение руки к своей голове, но, может быть, это только показалось. Карл Штепутат вышел на лестницу. Бренчание внизу прекратилось. Они пошли по разметенной дороге к мельнице. Пианист впереди, Штепутат за ним, остальные на большом расстоянии сзади.

По лестнице тихонько поднялась Тулла, прислонилась к двери и сказала: Я тебе дам от моего пудинга.

Она и на самом деле положила на стол желтый пакетик, а Герман даже не сказал "спасибо".

Пришла мать Туллы. Она из своей комнаты слышала весь допрос.

- Ну как это можно? - возмущалась она. - Он во всем сознался. Когда его спросили, был ли он в партии, он сказал "да". И что был бургомистром Йокенен, сказал он... Ну разве так можно?

Да, таков был Карл Штепутат. Он думал, что честность должна произвести впечатление. Кто не отпирается от своих поступков, вызывает уважение. А он не чувствовал за собой вины. Он никому не сделал ничего плохого. С этой верой шагал Карл Штепутат из Йокенен в Сибирь.

Вскоре запасы сена в усадьбе иссякли. Чтобы не дать коровам умереть с голоду, приходилось возить сено из окрестных деревень. Василий раздобыл двух лошадей и передал их на попечение старому Заркану. Заркан был теперь единственным мужчиной в усадьбе, хозяином над женщинами, детьми и коровами, когда не было Василия. Он в последнее время говорил больше по-русски, чем по-немецки, и пытался даже лошадей приучить к русскому языку. Каждое утро он впрягал их в кое-как сколоченную телегу и отправлялся по окрестностям в поисках сена и кормовой свеклы. Он начал с Йокенен, но, когда запасы там стали истощаться, был вынужден ездить и в Мариенталь и Вольфсхаген. Ему нравилось, когда его сопровождал Герман. Тогда ему было не так одиноко на брошенных крестьянских дворах. Иногда с ними ездили Тулла и Мария. Тогда было совсем весело.

Это произошло в один из таких дней. Заркан, Герман и девочки опустошали сеновал Эльзы Беренд. После обеда возвращались на раскачивающемся возу домой. Сенокос в мартовский холод. Впереди старый Заркан с вожжами, сзади в мягком сене сидела Тулла и вытаскивала колючку из чулка. Герман лежал рядом с ней на животе и смотрел на Ангербургское шоссе, по которому за Мариентальской дугой удалялась группа людей. Если бы только старый Заркан не курил этот вонючий клевер. Он так отравлял воздух, что просто тошнило. Наконец он свернул с наезженной луговой дороги к усадьбе. Тулла кричала от восторга на каждом ухабе, в который въезжали передние колеса, а Мария держалась за живот как на карусели.

"Тпру-у!" - крикнул Заркан, когда они подъехали к коровнику. И чего Тулла всегда боялась соскальзывать с воза? Герману приходилось ее держать, и все равно она визжала так, что было слышно по всей усадьбе. Они вошли в дом. Тулла уселась задом на клавиши рояля, прямо на высокие ноты. Она всегда так делала, особенно расшалившись.

Герман побежал мимо нее к лестнице, крича издалека: "Жутко хочется есть!" Но Марты не было. Ничего не было и на плите. Огонь в печке почти погас. Герман вышел на крыльцо, стал звать мать, старался перекричать шум от рояля, на котором Тулла играла своим задом. Мама, наверное, в коровнике, на чердаке или в погребе.

Через некоторое время в прихожую вышла мать Туллы. Уже по тому, как она на него смотрела, как подходила, как вытирала руки о передник, Герман почувствовал, что что-то случилось.

- Твоя мама в Дренгфурте, - сказала мать Туллы. - Ее взяли на допрос.

Герман стоял, не говоря ни слова, возле рояля, он не почувствовал, как мать Туллы взяла его за рукав.

- Они сказали, что она вернется сегодня... Это были те же люди, которые несколько дней назад забрали твоего отца.

На мгновение на Германа нахлынуло то же чувство, когда хотелось кричать и биться головой о стену. Он одумался, резко повернулся, взлетел по лестнице и с грохотом захлопнул за собой дверь. Забрался на подоконник, прижал голову к раме, давил так, что слезы выступили из глаз и потекли по холодному стеклу.

Что сделала мама? Она только смеялась и была веселой. Она всегда верила, что все будет хорошо. Разве это плохо - верить в такое? На допрос в Дренгфурт. Это час ходу туда и час обратно... Но еще допрос. Никто не знает, сколько длятся долгие допросы... Иногда вообще без конца... Может быть, ее только повезли в Растенбург в мастерскую к папе, где он шьет русские шинели за рубли и хорошее питание, как тогда сказал переводчик.

- Пойдешь играть? - спросила из дверей Тулла.

- Я хочу мою маму.

Тулла удалилась, тихо закрыла дверь и засеменила вниз по ступенькам. Почему мама не подождала, пока он вернется? Он бы ушел вместе с ней. Она даже обед ему не сделала. Он распахнул дверцу шкафа, намазал кусок хлеба толстым слоем масла... но откусил всего раз. Он видел, как внизу Тулла и Мария играли на приводном колесе. Играли так, как будто ничего не случилось, как будто у него не забрали маму.

Он еще пару раз громко позвал свою мать, но в комендатуре в Дренгфурте этого, конечно, не услышали. Слышала только майорша в соседней комнате. Она пришлепала в своих войлочных тапках с толстой книгой под мышкой.

- О Боже, - сказала она, - огонь почти погас. Она помешала кочергой в штепутатовой печке, бросила в жар бумагу и поленья. - Пятеро человек пришло, чтобы забрать твою мать... О, громадная Россия, сколько же у тебя солдат, если ты посылаешь пятерых, чтобы увести одну женщину?

В печи бушевал разгоревшийся огонь, дым вылетал в трубу и ударял снаружи в оконные стекла.

- Смотри, мальчик, - сказала майорша и раскрыла толстую книгу. Герман остался на подоконнике, тогда она подвинулась поближе, стала показывать ему хронику поместья Йокенен.

- Вот так тогда выглядел пруд... На одной стороне лес... Вон там мой сын... Здесь ему столько же лет, сколько сейчас тебе.

На фотографии был белобрысый веснушчатый мальчик в матросском костюме, сидевший на лошади и готовившийся галопом влететь на террасу замка.

- Красиво было в Йокенен, - продолжала майорша, пересчитывая коров на фотографии, сделанной на фоне белого йокенского замка. - Когда я впервые приехала в Йокенен, твоему отцу было пять лет.

Она принялась рассказывать, надолго задержалась на летнем празднике в 1910 году, говорила об учителе Ленце, который больше занимался пчелами, чем школой, о той холодной зиме 1929 года, когда заблудившийся лось, забежавший в Йокенен от Куршской лагуны, стоял в растерянности на замерзшем пруду и взбивал лопатистыми рогами снег. У нее была и фотография Троицы 1941-го, когда немецкие солдаты, гоняясь на плотах по пруду, прощались с Йокенен перед уходом в Россию. Среди солдат, далеко и не очень ясно, Герман Штепутат и Петер Ашмонайт.

- Я хочу мою маму! - вдруг опять вырвалось у Германа, вырвалось громко, несмотря на все летние праздники, лосиные рога и пчелиные ульи.

Услышав крик, наверх опять примчалась Тулла.

- Моя мама делает картофельные оладьи. Хочешь?

Но Герман хотел только получить обратно свою маму.

Тулла тихонько вышла, а майорша положила в огонь полено. Наконец пришла мать Туллы.

- У нас целая тарелка оладий, - сказала она.

Маленький юный гитлеровец Штепутат, собиравшийся голодовкой вынудить русских отдать его маму, продолжал сидеть на подоконнике и не сводил глаз с Ангербургского шоссе.

- Может быть, у них там в Дренгфурте немного затянулось, - сказала мать Туллы. - Ты можешь съесть пару оладий, а потом опять поднимешься наверх и будешь ждать.

Это было похоже на приемлемый компромисс. Герман дал матери Туллы взять его за руку и пошел с ней вниз по лестнице. Тулла уже сидела за своей тарелкой картофельных оладий. Она посмотрела на Германа так, как смотрят на мальчика, оставшегося без матери. После картофельных оладий был молочный суп.

- Не хлюпай так, - сказала женщина Тулле. Тулла смущенно опустила глаза. Ей было немного неловко перед Германом, хотя он сам хлюпал не меньше. Когда стало темнеть, мать Туллы зажгла свечку и поставила на стол возле кастрюли с молочным супом.

Герману вдруг стало страшно, что после еды придется идти обратно наверх, в пустую комнату с холодным подоконником. Он нарочно ел медленно, а Тулла все время толкала под столом его коленку, и ему было приятно. Мать Туллы оставила их сидеть вместе и после того, как ужин закончился. Но ведь когда-то она заговорит и отправит Германа обратно, в темную, пустую комнату. Они сидели рядом и играли с расплавленным воском свечи. Женщины возвращались с дойки. Герман надеялся услышать шаги, поднимающиеся по лестнице, голос, зовущий его по имени. Но вместо этого в комнату заглянула Виткунша и сказала: "Бедный мальчик, забрали у тебя маму".

- Идите, идите, - говорила мать Туллы, вытесняя Виткуншу за дверь.

Когда свеча догорела, мать Туллы сказала:

- Теперь давайте спать... Ты можешь спать с Туллой.

Тулла радовалась. С какой скоростью она стянула свое платье! Потом прыгнула под красное одеяло, накрылась до подбородка, смотрела с ожиданием на Германа, хихикала, захлебывалась. Она явно гордилась, что будет спать с мальчиком.

- Помолитесь, - сказала мать Туллы, когда стало совсем темно. Тулла быстро пробубнила несколько неразборчивых слов, а Герман лежал молча и прислушивался к шагам на лестнице. Тулла придвинулась вплотную к нему. Было приятно чувствовать ее горячее тело. Она все еще хихикала, господи, до чего глупая! Как будто в этом было что-то особенное - спать с мальчиком. Герману было всего десять лет, и у него забрали маму. Тулла прижала свой маленький живот к его бедру. Она сопела ему в ухо, терлась носом о его шею.

- Поцелуй же меня, - шептала она.

Но Герману было всего десять лет, и он только что остался без мамы.

Когда, наконец, пришла весна, поднялась страшная вонь. В дорожных канавах и на крестьянских дворах стали оттаивать трупы: коровы, лошади, люди. Сладковатый трупный запах отравлял воздух. Хуже всего было, когда на усадьбу со стороны Йокенен дул северный ветер. Он нес вонь от целой дюжины свиней, разлагавшихся в саду поместья. Весна в Восточной Пруссии!

Но рожь была хороша! Она поднималась из холодной земли, сбрасывала мрачный зимний цвет и росла. Нехватало только крестьянина, который расхаживал бы по меже и радовался могучей зелени всходов. Рожь росла сама по себе, несмотря на невыносимую вонь и без искусственных удобрений.

А где же аисты? Нет воздушных боев за лучшие гнезда в небе над Йокенен. Или они не смогли перелететь через враждующие страны? Может, их сбили над главной линией фронта на Одере, в Богемии или над Веной? Ясно, что трудно было лететь из Африки в Восточную Пруссию над дымящей, тлеющей, извергающей огонь Европой. Или цвет их перьев был виноват в том, что они не вернулись? Их черный, белый и красный цвет? Может быть, это в наказание за типично немецкие цвета их низвергли с небес и распяли на воротах брошенных сараев и придорожных деревьях? Пробились лишь очень немногие, так что для лягушек это был хороший год. Если же и появлялись отдельные пары, то они улетали дальше на север, в Прибалтику. Ведь аистам нужны люди, обжитые дворы, луга, на которых пасется скот. В обезлюдевшей Восточной Пруссии им нечего было делать.

Аистов не было, но 14 апреля 1945 года Йокенен опять пережил прилив жизненных сил: день склонялся к вечеру, солнце светило среди еще голых ветвей дубов вдоль шоссе, ветер отгонял йокенскую вонь прочь к Вольфсхагенскому лесу, в парке цвели первые анемоны, последние льдины исхудавшие островки зимы - сгрудились у шлюза. Тулла в первый раз надела летнее платье, на ветвях ивы раскачивались скворцы, коровы в усадьбе чувствовали запах свежей травы и целый день мычали.

В этот день вернулись Петер Ашмонайт и его мать. Пешком.

- Мы добрались до Померании, до Старгарда... И вдруг русские появились впереди нас, с запада... Подумай только!

Фрау Ашмонайт принесла из своего путешествия круглое, распухшее лицо, полопавшиеся вены на ногах и венерическую болезнь. Петер же совсем не изменился.

Герман во все глаза смотрел на большого Петера Ашмонайта. У Петера на голове была русская шапка и выросли длиннющие волосы - в Восточной Пруссии с Рождества уже не было ни одного парикмахера.

Конечно, для них найдется место в усадьбе. Комната Штепутата пуста, с тех пор как Герман стал спать у Туллы.

- Когда твои родители вернутся, мы переедем, - сказала Герману фрау Ашмонайт.

- Оттуда никто не возвращается, - прокаркала откуда-то сзади Виткунша. Мой муж тоже не вернется. Из тех, кого забрали, никто не придет обратно.

- Как вы можете говорить такое при ребенке? - не выдержала мать Туллы. Конечно, они вернутся. Все придут обратно, когда будет мир.

Герман показал Петеру рояль, провел его по сараям и конюшням, сбегал к изуродованной мельнице, пока женщины стояли и разговаривали. О чем в апреле 1945 года говорили женщины? О том, что им еще придется все это расхлебывать, женщинам немецкого Востока. Что им пришлось пропустить через себя всю Красную Армию. О нежеланных беременностях, о венерических болезнях, о чесотке и сыпи.

- Что, нигде нет врача? - спросила мать Петера.

Нет, не было никого и ничего. Ни врача, ни священника, ни могильщиков, ни полиции, ни магазина, ни работы, ни денег, ни начальства, ни газет, ни радио. Были только коровы.

Зачем они вообще-то пришли из Померании обратно? Тащились всю дорогу, чтобы придти в страну, в которой уже вообще ничего нет. Или это образы прошлого заставляют людей возвращаться? Воспоминания, отделившиеся от действительности и ведущие собственную жизнь: купание лошадей, звон обеденного колокола в поместье, вечера на пруду, покачивающиеся возы со снопами. Отдаленные миражи, танцующие, как канатоходцы, на проволоке воспоминаний. Но старой жизни больше не было.

Петер сразу внес оживление в усадебную жизнь. Он приставил к крыше амбара высокую лестницу и полез за воробьиными яйцами. Они насобирали в маленьких гнездах пятьдесят восемь штук, из них двадцать четыре были уже насижены. Хорошие яйца мать Петера разбила в сковородку и сделала яичницу. Нажарила картошки. Но Тулла не пожелала есть этот крестьянский завтрак.

Петер добрался по крыше амбара до пустого аистова гнезда. Никто ему не мешал, не было никаких запретов. Он выламывал черепицу и бросал сверху на мусорную кучу. Тулла и Мария с визгом отпрыгивали в сторону от этих бомб.

Когда у Заркана случались боли в животе, Петеру давали запрягать лошадей и ехать с Германом и девочками по деревням за сеном. Они садились впереди в один ряд, девочки посередине. Герман размахивал кнутом, Петер держал вожжи. Ехали по шоссе в сторону Мариенталя. Петер пускал лошадей галопом, пока девочки не начинали просить его ехать потише, потому что слишком трясло. Герман демонстрировал трюки. На ходу карабкался по оглобле, вставал на спину лошади. Расставлял ноги, стоял на двух лошадях одновременно. Зрелище получалось эффектное.

Перед Мариенталем остановилась колонна грузовиков. Солдаты, сунув головы под капот, искали какую-то неисправность. Кто не понимал в моторах, сидели на обочине или на подножках машин. Это было скучно, и при виде приближающейся телеги все обрадовались перемене и развлечению. Один встал посреди дороги. Хотел отобрать лошадей? Зачем им, у них такие хорошие машины! Солдаты стали что-то говорить. Кто-то достал из кармана кукурузных зерен и насыпал Герману в протянутую шапку.

- Гитлер! Гитлер!

Что им до Гитлера? Один поднял правую руку и стал маршировать строевым шагом взад-вперед по шоссе. Это вызвало громовой хохот, даже измазанные маслом механики отложили свои гаечные ключи и смотрели на представление. Солдаты велели Герману встать на козлы телеги. Так, а теперь поднять правую руку и стоять смирно.

- Хайль! Хайль!

Кто-то сфотографировал. Ему, видать, непременно хотелось привезти домой фотографию гитлеровского пионера. "А может быть, сегодня день рождения фюрера", - подумал Герман. Он чувствовал, что выглядит довольно глупо. Даже девочки смеялись над ним. Один солдат достал из-под водительского сиденья начатую бутылку свекольного шнапса, заговорил с мальчиками по-русски.

Нет, не для девочек. Герман и Петер сделали по глотку. Без возражений. Солдаты смеялись, видя, как у мальчиков навернулись слезы и покраснели глаза. К счастью, неисправный мотор с дымом и треском, наконец, завелся. Один солдат бросил в телегу пачку твердых, несладких сухарей, наверно, как вознаграждение за спектакль. Потом все разошлись по машинам, поехали в Берлин, на день рождения фюрера.

- Мы еще можем выиграть войну? - спросил Герман.

- А плевать на это трижды, - заявил Петер и стегнул лошадей.

Бедная Германия. Герман вспомнил празднование дня рождения фюрера всего год назад. Море знамен в актовом зале дренгфуртской школы. "Мы двинемся маршем победным". Вожатый перед строем детей. "Пока старый мир не развалится". Гороховый суп с колбасой.

В то время как Герман размышлял о дне рождения Гитлера, Петер свернул с шоссе, направился к очередному крестьянскому двору. Нет, там слишком сильно воняло. Перед дверью хлева лежала разлагающаяся корова, рядом несколько почерневших свиней. Тулла и Мария зажали носы. Скорее дальше. Петер покатил к двору Козака на другой стороне улицы. Там не было запаха тления, а сеновал был забит клевером. Они подкатили телегу под люк сеновала, привязали лошадей, и мальчики полезли наверх. Тулла и Мария остались в телеге утаптывать сбрасываемый клевер. Воз был уже почти полон, когда Герман наткнулся вилами на какое-то сопротивление. Вилы застряли в чем-то деревянном и не вынимались. Петер разгреб по бокам клевер. Это оказался сундук! Они расчистили сено вокруг, подвинули находку к люку. Петер просунул между досок вилы и вскрыл сундук. Бумага. Под бумагой копченое сало, твердая колбаса в целофане, несколько банок с кровяной колбасой.

- А ну посмотрите, что мы нашли! - крикнул девочкам Петер, размахивая в люке колбасой. Девочки поднялись по лестнице. Петер нашел сломанную лопату, положил колбасу на балку, разрубил на четыре части. Они уселись по краям люка, свесив ноги в проем, и стали есть колбасу.

- Давайте никому не скажем, - предложил Герман. - Спрячем сундук, а когда захотим есть, возьмем еще.

- Ясное дело, притащишь его домой, придется делить на всех, присоединился Петер.

Но Тулла хотела принести своей матери кусок сала, и Мария завернула половину своей колбасы в целофановую бумагу и сунула под юбку. Петер опять заколотил сундук, набросал на него клевера, и плотно утрамбовал. Они стали играть на сеновале. Герман залезал на балки и прыгал в клевер перед девочками.

- Мы могли бы играть и все вместе, - сказала Тулла.

- Во что играть? - спросил Петер.

- А что если поиграть в "Фрау ком"? - предложила Тулла.

Петер ухмыльнулся. Тулла опрокинулась в клевер, сумела упасть так ловко, что юбка задралась наверх. Петер расстегнул свою ширинку. Тулла схватилась за член, хотела спрятать где-то в своем белье. Но вдруг они оба начали так глупо смеяться, что член опять повис вертикально. Тулла каталась, хихикая, по сеновалу.

- Фрау, ком! - заорал Петер. Схватил Туллу за косы. - Ложись... никс не кричать... а то я стрелять!

Петер упал на нее, как доска, просто лежал и смотрел на мочку уха. Поковырял у себя в носу сухой травинкой.

- Ой, мне нечем дышать! - стонала Тулла.

Герман неожиданно спрыгнул с балки на ничего не подозревавшую Марию. Он проделал несколько суетливых движений, какие раньше видел у самцов кроликов, и удивился, когда Мария обняла его за шею.

- Ты должен меня и целовать, - шептала она.

Совсем с ума сошла. Герман вскочил на ноги. Стали бегать по сеновалу, девочки гонялись за мальчиками. Залезали на балки и опять прыгали вниз. Зарывались в сено, визжали, смеялись. Если бы это кто-нибудь слышал! Наконец уселись в изнеможении вокруг люка. Петер еще раз вскрыл сундук и достал банку с кровяной колбасой. Банку опустошили просто так, пальцами. Пустую банку Петер бросил из люка на каменные плиты перед дверью. Осколки брызнули очень красиво.

Девятого апреля пал Кенигсберг, и никто об этом не узнал. Тридцатого апреля умер Адольф Гитлер, и йокенцам никто об этом не сообщил. Но русские солдаты, шедшие с конвоями грузовиков из Ангербурга, знали. Они украсили радиаторы своих автомобилей флажками и навесили на дверцы березовые ветки.

Первое мая. Явился Василий и сказал, что сено больше возить не надо, луга в эту раннюю весну уже достаточно зеленые. Заркан получил приказ выгонять коров на луг. Герман и Петер стали пастухами. Они заняли позицию в стрелковой траншее, выкопанной юными гитлеровцами за кладбищем. Для защиты от дождя накрыли часть траншеи досками. Почти все время Герман лежал в траве и считал проезжающие по шоссе грузовики. Шедшие на восток были с верхом загружены немецкой мебелью. Машины, подвозившие на Одер боеприпасы, брали на обратном пути немецкие диваны, пианино и мягкие кресла. Брали и унитазы, и ванны для русских женщин, напольные часы, начинавшие бить на ухабистой дороге. Ах, хорошо выигрывать войну - только плохо для мебели. Она обивает свои углы в грязных кузовах и то и дело попадает под дождь. Или получается как с тем диваном, который недалеко от Йокенен упал с машины и остался со сломанными ножками лежать на обочине. Герман и Петер внимательно осмотрели свалившийся трофей. Поставили на ножки. Герман хотел было растянуться на диване, изобразить, что спит под деревьями, но Петер сказал: "Там наверняка есть вши".

После такого предостережения Герман удовлетворился подпрыгиванием на пружинах. Треснувшие ножки стонали и скрипели, пока старый диван предавался воспоминаниям о былом уюте в имении в Эрмланде, о страшных временах, когда русские насильники сдирали с него темно-красный плюш, и чувствовалось, как вши уползают еще глубже в старый материал. Петер помочился на диван, и они двинулись обратно к своим коровам.

После мебели пошли стада. Сейчас, весной, корм был рядом с дорогой, они могли так кормиться до самой России. Стада в сотни голов шли с запада в сопровождении пары солдат и женщин в военной форме на лошадях: русская степь забирала черно-белый племенной скот. Они шли по тому же маршруту, что и молодцеватые колонны, ушедшие на восток в Троицу 1941 года. Стада появлялись на Викерауской дуге, проходили, мыча, мимо могилы беженца 1914 года, скапливались у йокенской мельницы, откуда всадники гнали их дальше, пока они не скрывались за крестьянскими домами Мариенталя - стадо за стадом, день за днем. Там, где когда-то распевали про цветущий вереск, сейчас под еще голыми ветками дубов ревели усталые животные. Все шло на восток в те дни: облака и диваны, еще не сдохший скот и пленные немцы. В бескрайних пределах востока образовался новый магнитный полюс, все тащивший к себе.

- Зимой нам велели кормить коров, чтобы они не сдохли, - сказал Герман, - а сейчас все забирают.

Петер носился с планами, как бы оставить одну корову себе. Просто угнать на отдаленный двор и там спрятать, пока Василий не уберется со стадом.

- Ты что, у Василия все сосчитано, - заметил Герман. - Если одной коровы не хватит, он расстреляет Заркана.

Герман лежал в траве и выщипывал лепестки из цветка маргаритки.

- А еще война? - вдруг спросил он.

- Конечно, всегда где-нибудь война, - уверенно заявил Петер.

- Моя мама иногда молилась, чтобы был мир.

- Твоя мама что? - спросил Петер, прекратив на время вырезать своим карманным ножом куски дерна.

- Молилась... господу Богу. Ты что, не веришь, что там что-то есть?

Петер всадил нож в землю по самую рукоятку. Пожал плечами. Нет, Петер Ашмонайт не мог определенно сказать. Да ему было в общем-то все равно.

- Моя мама говорила, что сейчас только Господь Бог может спасти Германию.

Петер покачал головой:

- Он тоже не может... Знаешь, сколько людей просят совсем наоборот... чтобы Германии было плохо. Что он может сделать? Тут запутаешься.

Они, может быть, и выяснили бы, почему Господь Бог не мог спасти Германию, если бы на поле не показались с бидоном горохового супа Тулла и Мария. Они так шумели, что их было слышно еще за кладбищем, вспугивали своим криком полевых жаворонков, собирали лютики и маргаритки. Пока мальчики ели суп, девочки плели венки. Для кого? Просто так. Цветы - это всегда красиво.

А какая была весна! Одуванчики на заливных лугах наливались густым соком. Свежая зелень покрыла все нечистое, скрыла и трупы, которые больше не воняли, а просто высыхали на солнце. В парке белым цветом усыпана крушина, у сирени на кладбище разбухают лиловые бутоны. И все это время каникулы, в Йокенен все еще продолжаются каникулы.

Как-то раз Герман оставил коров и побежал к своему дому. Издалека дом выглядел точно так же, как и каждую весну. Поэтому на Германа вдруг напала тоска по дому, пока он лежал в траве и смотрел на другую сторону пруда, на родной дом. Тоска по дому, до которого всего километр. Пока он бежал через выгон, ему в голову приходили удивительные мысли. Вдруг кто-то ожидает его на пороге и скажет: "Заходи, мальчик!" Но он нашел то же запустение, и убитая корова все так же лежала перед дверью.

Герман остановился в дверях и громко позвал: "Мама!" Конечно, он знал, как бессмысленно было ее звать, но все равно ему стало приятно. Его мама не смогла бы жить в такой грязи. Она уже давно бы все прибрала и устроила уютный уголок. У нее уже был бы огонь в плите и брызжущее сало на сковородке. Такая она была, его мама. Он посидел некоторое время в спальне возле разломанной детской кровати. Потом потащился обратно к Петеру и коровам.

Им никто не сказал, но они догадывались, что война кончилась. Это чувствовалось по тому, как пели в проезжавших машинах русские солдаты. "Война капу-ут!" Виткунша ликовала. С окончанием войны появлялись шансы осуществить ее план и сделать Восточную Пруссию американской колонией. Она верила в это твердо, хотя ее вера окрылялась только вожделением к мясным консервам и американскому шоколаду. Хотелось иметь хозяев, со стола которых больше перепадет, чем от русских.

Наконец, двенадцатого мая, явный признак конца. С утра в небе началось гудение и не прекращалось целый день. Русская авиация возвращалась обратно на восток. Герман лежал с коровами на лугу и считал самолеты, как раньше считал немецкие пикирующие бомбардировщики, летевшие воевать в Россию. Считать было бы не так трудно, если бы самолеты летели эскадрильями и эскадрами, но нет, они возникали на горизонте поодиночке, будоражили своим гудением скотину и исчезали за горой Фюрстенау. Черные точки, усеявшие все небо, как одинокие вороны, не торопясь, пролетали над страной. Не стреляя, не сбрасывая бомбы, жужжали самолеты над йокенскими коровами. Да, это был мир. До полудня Герман насчитал четыреста шестьдесят восемь самолетов, потом ему помешала Тулла с обедом.

На следующее утро в усадьбу прибыли верхом Василий и несколько солдат. Вот эти выглядели, как отчаянные удальцы. Орлы! Именно такими Герман представлял себе казаков, трясущих сливы казаков четырнадцатого года.

- Эй, фриц! - крикнул с лошади Василий. - Сегодня можешь коров не выгонять, мы всех забираем.

Казаки спрыгнули с лошадей и открыли двери коровника. Заркану велели помогать выгонять скотину на двор. Женщины и дети стояли за забором и смотрели.

- Оставили бы пару коров нам, - сказала мать Петера.

Василий удивленно посмотрел сверху вниз. Нет, у него приказ. Он должен всех доставить... Может быть, прибудут еще коровы... Каждый получит по корове, человеку без коровы не прожить... Россия никому не даст умереть с голоду. Но эти коровы - этих придется забрать. Они сосчитаны.

Солдаты погнали скот через луг, на шоссе. Два всадника перегородили деревенскую улицу, чтобы коровы не свернули к пруду. Нельзя, идите, куда все - на восток.

- Теперь можете расходиться, - сказал Василий. - Идите, куда хотите. Война кончилась. Гитлер ваш сдох.

Они ушли, оставив усадьбе непривычную тишину. Только возбужденный Герман бегал везде в поисках Петера. Он, наконец, нашел его в прихожей, бренчащего на пианино.

- Василий сказал, Гитлер умер!

Петер сиял в улыбке.

- Смотри, я тоже могу играть "Кукушку", - сказал он, стукая пальцами с черными ногтями по грязным клавишам.

Они пробыли в усадьбе несколько дней, но без коров там было просто не выдержать. Пустые, необитаемые стойла, в которых вымирали даже навозные мухи. Скука. Мать Туллы стала собираться первая.

- Если хочешь, можешь идти с нами в Мариенталь, - сказала она Герману.

Герман покачал головой. Нет, его место в Йокенен. Он должен оставаться в деревне, чтобы родители могли найти его, когда вернутся. Сейчас, когда стало скучно, тоска по дому охватила его еще сильнее. Он тайком - чтобы Петер не видел - забирался на иву за сараем и смотрел поверх крыш усадьбы на свой дом. Это была тоска не по осиротевшему дому с разгромленными комнатами, а по прошлому, по теплой кухне, цветам на окне в гостиной, пению матери и гудению пчел над ульями в саду.

Вслед за Туллой вскоре ушла и Мария с матерью. Больше ничего не оставалось. Виткунше опять захотелось вступить во владение своим трактиром, как-то рано утром исчезла и майорша, возвратилась в пугающе пустые комнаты своего замка.

Мать Петера сказала Герману:

- Пойдем с нами, мальчик. Мы будем жить в школе, там много места.

Но Герману хотелось домой. Разве это не было его долгом - вернуться домой, когда все остальные тоже расходились по домам? Если он сейчас не вернется домой, он останется без права владения. Так нельзя, ему нужно утвердиться в доме и ждать. Собрав жалкое имущество, оставшееся после родителей, Герман двинулся через выгон в деревню. Настроение у него было необычное, какое-то неописуемое возбуждение. Как будто он возвращался из дальнего путешествия, хотя и видел свой дом каждый день.

В парке цвели примулы и фиалки. Их никто не срывал. По дорожкам не скакал галопом Блонски гнать из парка йокенских детей. На пруду не видно даже лебедей, которые еще несколько месяцев назад так доверчиво бегали за Германом. Пусто на лугу: ни пасущихся гусей, ни воинственного барана каменщика Зайдлера. Господи Боже, так ведь можно и взвыть. Уж хоть бы Петер был рядом!

С чего начать? Так, лучше всего опять въехать в маленькую каморку Хайнриха, там все-таки сравнительно чисто. Герман собрал бумагой и тряпками скопившуюся под окном воду, соскоблил плесень со стен и затопил печь, чтобы в комнате стало посуше. Когда от печки пошло тепло, он лег на старую кушетку Хайнриха и уставился в потолок. Как тихо! Хорошо, что хоть ветки старой груши тихонько скребутся в стену дома. Герман закрыл глаза, но старые сны не приходили. Вместо этого он только отчетливо почувствовал, что пахнет гнилым тряпьем, что жилище Хайнриха ужасно воняет.

Потом началось то, о чем Герман вообще не подумал: захотелось есть. Герман перерыл всю кухню, но нашел только кулек с мокрой солью. В огороде тоже еще не было ничего съедобного. Тут он вспомнил про луг дяди Франца, где всегда было полно щавеля. Герман побежал туда, глотал все, что находил, набил полные карманы, принес домой столько, что можно было наварить целое ведро отличных щей.

Вообще-то пора бы приниматься за работу. Вычистить, прибрать дом, его дом. За дело! Герман вынес за дверь целую охапку тряпья, швырнул к забору. Надо бы это поджечь. Но осторожно. Герман посмотрел, откуда дует ветер, потом чиркнул спичкой. Заплесневевшее тряпье из портновской мастерской Штепутата не разгоралось. Нужна бумага. Документы, разбросанный по всему дому архив бургомистра Штепутата. Герман собрал все к дверям, с удовольствием смотрел, как взвилось пламя. Превращались в дым бланки справок и квитанций, хорошо сохранившиеся продовольственные карточки отпускников. Клочок вестника законов с германским орлом и свастикой взлетел и долго держался в струе теплого воздуха над дымящими обрезками материала, которые Штепутат так тщательно собирал на еще худшие времена. Несколько книг Феликса Дана. Что-то Ницше и Альфреда Розенберга было изодрано настолько, что оставалось только бросить все в огонь. Зато хорошо сохранилось "Камо грядеши" и популярная книга по астрономии. От Библии не было никакого проку, на ней был такой твердый переплет из свиной кожи, что огонь был бессилен. Зато погибла на костре йокенская книга налогов. Так в этот день в конце мая 1945 года канцелярия Йокенен прекратила свое существование. Клочки бумаги утратили свою ценность, документы превратились в утиль. Герман, не колеблясь ни минуты, швырнул в огонь и разбитый портрет Гинденбурга. Но тут ему попалось нечто такое, из-за чего он остановился: из охапки бумаг выпала фотография семьи Штепутатов. Отец в выходном костюме перед клумбой лилий в саду, рядом мать в летнем платье, освещенная ярким солнцем, а перед ними трехлетний Герман с пальцем во рту. Она в общем-то хорошо выглядела, его мама. Тогда. Герман сел на порог, смотрел то на огонь, то на фотографию, хотел немного поплакать, но отвлекся, принявшись таскать в огонь остальной мусор. Фотографию он аккуратно положил в Библию.

Дым поднимался высоко в небо. Что подумали бы йокенцы? Такой дым в саду Штепутата! Герман гордился, что мог разжигать огонь, никого не спрашивая. Это был его дом, его тряпье и его костер.

Опять захотелось есть. Нельзя же питаться одним щавелем. Герман перерыл весь дом, наткнулся в погребе на картошку. Не беда, что она уже пустила метровые ростки. Герман притащил к костру целую миску картошки. С куста сирени - сирень вот-вот готовилась расцвести - наломал острых веточек, насадил на них картошку и сунул в огонь. Так они всегда пекли картошку на полях дяди Франца. Рядом с собой на пороге поставил кулек с солью. Потом ел и ел, не насыщаясь. Принес еще миску картошки, пробовал ее со щавелем, но было невкусно.

Он посидел некоторое время неподвижно, с животом, набитым картошкой, у догорающего костра. Может, Петер придет посмотреть, что горит. Но Петер не шел. Внизу в пруду, как каждое лето, выпрыгивали из воды карпы, не было только ласточек с их пикирующими полетами. Куда девались ласточки в это лето?

Когда начало темнеть, Герман улегся на старую кушетку Хайнриха, всеми силами пытаясь заснуть. Но не получалось. Было слышно, как на улице пошел дождь. Капли падали в горячую золу. Вода стекала через разбитое окно в гостиную, дождь не утихал всю ночь. Если бы у него был свет! Герман решил пойти на следующее утро поискать в брошенных домах "свечи Гинденбурга". Хорошо, что в конце мая ночи короткие. Когда часам к трем стало светать и стук капель с крыши прекратился, Герман Штепутат заснул.

Он еще спал, когда пришел Петер и принес присланные матерью два куска хлеба с маслом.

- Ты вчера здорово коптил, - сказал Петер. - Если русские в Дренгфурте это видели, они нас проведают.

Герман ел бутерброд.

- Хочешь, пойдем в Вольфсхаген? - предложил Петер. - Там никого нет. Может быть, найдем что-нибудь в домах.

А, в Вольфсхаген хорошо. Герману нужны свечи. Они посидели некоторое время на кушетке Хайнриха, обсуждая, что можно найти в брошенных домах: одежду, ботинки, может быть, что-нибудь съестное. Воображение их постепенно разыгрывалось, они уже представляли себя с банками варенья и целыми мешками сахара, когда показалась Виткунша. С растрепанными волосами. Она явно была чем-то расстроена!

- Хорошо, что ты здесь, мальчик, - сказала она Герману. - Какая страшная была ночь, а? Дождь... а я совсем одна в трактире... Совсем рядом с шоссе... Любой может войти.

Она передохнула, потом сказала:

- Хочешь перебраться ко мне в трактир? Вдвоем будет не так плохо.

Герман не ответил, взглянул вопросительно на Петера.

- В трактире ты будешь ближе к шоссе. Сможешь увидеть своих родителей сразу же, как только они вернутся, - добавила Виткунша.

Это было заманчиво. Герман не признался, что он на хайнриховой кушетке боялся наступающей ночи не меньше, чем Виткунша. Ладно, он переберется в трактир. Прежде чем нести свои вещи к Виткунше, он с Петером забаррикадировал двери дома. Обломком цветного карандаша, найденного в школе, Герман сделал на двери надпись:

"Это мой дом! Когда папа и мама придут, я в трактире!"

Теперь пойдем в Вольфсхаген. На север по луговой тропинке, мимо давно заросших травой и сорняками стрелковых окопов на лужайке Штепутата, к проселочной дороге, идущей ко двору крестьянина Беренда.

- Нет, у Беренда ничего не найдешь, - говорит Герман, когда Петер изъявляет желание свернуть.

Тогда дальше, в Вольфсхаген. Под горку. Как смешно выглядят эти деревни. Нет дремлющих на солнце кошек, нет лающих дворовых собак, даже в небе пусто, потому что птицы вымерли в Восточной Пруссии. Двери всех домов открыты, но они не зовут к себе, а скорее отпугивают своим мрачным, отсутствующим видом. Дух запустения, запах гниющих тряпок и истлевшего постельного белья по всей деревне. Дворы заросли подорожником и крапивой. Плуги и бороны скрылись под сорняками, а в огородах среди неполотых грядок спаржи и ядовито-зеленых кустов крыжовника толпой стоят белые пузыри отцветших одуванчиков. Ступеньки лестниц поросли травой, а булыжник Вольфсхагенской дороги едва различим под подорожником и лютиком. Природа снова все забирает себе.

Петер принялся за единственное правильное в данной ситуации занятие. Он насобирал камней и стал целиться в немногочисленные уцелевшие стекла. Звон получался громким и вносил приятное разнообразие в жутковатую тишину деревни. Петер сорвал одну дверь и бросил ее на дорогу. Зачем этим домам двери?

- Начнем с больших дворов, - сказал Петер. - В батрацких вряд ли что-то найдется, люди были слишком бедные.

Направились к дому Абрамовского. Открытые двери сараев на просторном подворье уставились на них, как пасти многоголового дракона.

- В ворота конюшни стреляли из пулемета, - заметил Герман.

Конечно, солдатам эта тишина тоже действовала на нервы. Они и всадили очередь в конюшню так же, как Петер сейчас целился камнями в маленькое окно на крыше. Но никак не мог попасть. Это совсем не так просто. Сначала стукнешь левее, потом правее, потом слишком высоко, потом слишком низко. У Петера ушло камней двенадцать, прежде чем зазвенели стекла.

Герман выломал из забора доску и скосил ею крапиву, густо разросшуюся вокруг навозной кучи и заграждавшую дорогу к двери дома. Вошли в дом с заднего хода. Кладовая с седлами и сбруей и полудюжиной молочных бидонов, за ней кухня. Петер перерыл опрокинутый кухонный шкаф. Заплесневевший мармелад. Высохшая, твердая, как камень, горчица. Петер нашел деревянную поварешку и стал барабанить ею по всему, что производило шум. Шум может быть таким приятным.

- Здесь воняет, - сказал Герман.

- Ясное дело, так везде воняет, - заявил Петер.

- Нет, пахнет падалью, может быть, здесь есть покойник.

Ну и что. Покойник так покойник. Этого везде хватало. В каждой придорожной канаве был хоть один.

- Или дохлая свинья, - сказал Петер.

Он открыл ногой дверь в комнаты, стал осматривать гостиную крестьянина Абрамовского. Трупов не оказалось. Вонь шла из другого угла. Они осмотрели людскую, и здесь Герман нашел то, что привело бы мазура Хайнриха в восторг: сухие табачные листья. Он выгреб их из-за печки доской. Петер раскрошил один лист, высыпал табак на клочок бумаги и свернул сигарету. Петер мог курить, не кашляя - достижение, безмерно удивлявшее Германа.

- Табаком можно перебить любую вонь, - заявил Петер. Он распахнул дверь в переднюю, и там-то и оказался источник трупного запаха. Лежал, растянувшись на лестнице, ведущей на чердак. В серой защитной форме. Неузнаваемый. Разложившийся.

- Хотел взбежать по лестнице, тут его и шлепнули, - сказал Петер.

- Унтер-офицер, - установил по нашивкам на рукаве Герман.

- Эй, да на нем отличные сапоги.

Петер наклонился, взялся за каблук заплесневевшего кожаного сапога и потянул. Из голенища хлынул настолько пронзительный смрад, что оказалась бессильной даже Петерова сигарета. Нет, сапоги пришлось оставить покойнику.

На лестнице возле головы убитого Герман заметил баночку гуталина. Наклейка с красной лягушкой. Что этот унтер собирался делать с банкой гуталина? Чтобы добраться до нее, Герману пришлось бы перешагивать через тело. А что если попробовать доской от забора? Герман сдвигал банку со ступеньки на ступеньку. Наконец она скатилась на пол. Черт, банка оказалась пустая!

Больше они не могли выносить эту вонь. Выпрыгнули через окно в палисадник. Петер сбил поварешкой несколько тюльпанов, сумевших пробиться сквозь заросли сорняков. Герман залез на ржавеющую косилку и стал изображать сенокос.

- Скоро будет клубника! - закричал Петер, обнаружив заросшую травой грядку.

Боже мой, об этом они не подумали. Почти во всех садах росла клубника, и скоро она созреет. Они обыскали всю грядку, нашли несколько белых ягод, в которых еще не было вкуса, а заодно нашли и еще один волнующий предмет.

- Слушай, да это граната!

Петер поднял ее, осмотрел со всех сторон, дал посмотреть Герману.

- Я ее взорву, - сказал Петер, озираясь в поисках подходящей цели. Куда бы бросить гранату из клубничной грядки? Петер оттянул предохранитель. Двадцать один... двадцать два... двадцать три...

Граната перелетела через забор, ударилась о булыжник Вольфсхагенской дороги, разорвалась, подбросив в воздух песок и камни и забросав стену дома грязью.

- Здорово, а? - расплылся в ухмылке Петер.

Они нашли в траве еще несколько гранат и разложили в ряд около забора.

- Одну брошу в дом, - заявил Петер, потянул за кольцо, отсчитал до трех, швырнул через окно в гостиную крестьянина Абрамовского. Там она застучала и покатилась, но больше ничего не произошло. Осечка.

Петер послал следом вторую, и на этот раз во двор вылетели двери и оконные рамы.

- Унтер там думает, что опять началась война, - захохотал Петер.

- А что если я взорву гумно? - спросил Герман, когда подошла его очередь.

- Давай, - сказал Петер. - Мы все можем взорвать. Никому ничего не нужно.

Хорошо, тогда на гумно. Треснули доски и балки, палки и щепки полетели во все стороны. Герман и Петер бросились на землю, когда обломки стали летать над их головами. Несколько досок упало на клубничную грядку.

- Готово, - буркнул Петер.

- Русские в Дренгфурте подумают, что немцы опять наступают, - смеялся Герман.

Осталось три гранаты. Петер предложил взять их с собой в Йокенен и спрятать. Кто знает, для чего еще они могут пригодиться? Может быть, взорвать школу? Или ловить рыбу в йокенском пруду?

Герман шел в Дренгфурт, исполненный надежд. Он думал увидеть десятки сгоревших танков, горы трупов и гильз в дренгфуртском противотанковом рву. Ничего подобного. На дне рва густо цвели кусты дрока, по песчаному откосу ползли вверх сорняки.

- Они нисколько не сражались, - разочарованно сказал он Петеру.

Они шли по рву в сторону города, пока Петер не нашел место, где можно было удобно разлечься на траве. Здесь внизу не было ветра, солнце припекало. Петер стянул рубашку, закурил сигарету и улегся на свежую траву, пока Герман разыскивал следы войны, перекатившейся через противотанковый ров.

- Иди-ка сюда, покажу тебе пару щелкунчиков! - позвал Петер.

Он прошелся ногтем большого пальца по швам рубашки, выгнал их из теплых укрытий. В швах-то они и сидели, как ласточки на телефонных проводах: вши!

- Крупнее уже не бывает? - поражался Герман.

Петер щелкал их ногтем. Герман слышал, как они лопались.

После того как все, что трепыхалось, попало под ноготь Петера, он выскреб из швов их крошечные яйца и вытряхнул всю эту нечисть в противотанковый ров.

- У тебя тоже будут, у всех здесь будут вши, - констатировал Петер.

После дезинсекции пошли дальше. Дрок. Полевые фиалки. Мать-и-мачеха. Когда решили вылезти из рва, оказались уже в городе. Посмотрим-ка, что осталось от Дренгфурта. Пригород выглядел еще вполне прилично, сохранился даже вокзал. Но центру явно досталось от артиллерии. Стреляли навесом через гору Фюрстенау. Магазины вокруг ратушной площади все сгорели. Осталась только гостиница "Кронпринц" и бывшая текстильная лавка Самуэля Матерна. Лавка маленького литовского еврея удостоилась почестей: из ее окна свисали красные флаги, а над входом отечески улыбался Сталин. Солдат с примкнутым штыком стоял на посту перед лавкой Самуэля, в которой теперь размещалась комендатура Дренгфурта.

И вдруг среди развалин на дренгфуртской торговой площади возникли два мальчика, давно не стриженные, с босыми грязными ногами и штанами в заплатах, стали шататься среди обугленных кирпичей и готовых обрушиться стен, крутить пожарные краны перед ратушей, согнали камнем воробьев с веток засохших каштанов.

По сравнению с тишиной в деревнях здесь бурлила жизнь. Группа солдат сидела перед "Кронпринцем", другая возле обитой железом двери ратуши занималась ремонтом "Виллиса". На площади появлялись даже женщины - русские женщины в форме, переводчицы и машинистки из комендатуры. Только немцев не было в Дренгфурте.

Петер как раз собирался дать отбой, хотел сказать, что в этих закоптелых камнях все равно ничего не найдешь, как от "Кронпринца" их окликнул один солдат. Что он сказал? Наверное, "иди сюда" или что-то в этом роде. Ничего не оставалось делать, пришлось идти через площадь.

- Ты, маленький Гитлер! - сказал один солдат, слегка потянув Германа за левое ухо. Они, посмеиваясь, оглядывали мальчиков, вдруг возникших из развалин. Как будто было чему смеяться! Один повернулся к "Кронпринцу", стал звать какого-то Бориса. Но ему пришлось звать долго, прежде чем желтое круглое монгольское лицо Бориса показалось в подвальном окне.

"Кухня. Есть." Столько они смогли понять. Солдат подтолкнул их к входной двери. Они вошли в приемный зал "Кронпринца", где были свалены ковры из всех уцелевших домов Дренгфурта. Стояли и ждали с некоторой опаской, всегда готовые рвануть к двери, случись что-нибудь непредусмотренное. Наконец, вытирая руки полотенцем, которое он по обычаю поваров перекинул через плечо, появился Борис.

- Давай сюда! - сказал он довольно резко, открывая перед ними боковую дверь.

На мгновение Герман и Петер засомневались, получат ли они что-то поесть или сами попадут в кастрюлю. В тесной кухне Борис налил им в эмалированную миску густого супа со дна алюминиевого котла. Поместилось литров пять, не меньше. Он поставил миску на стол, достал две жестяные ложки и сел напротив мальчиков. Смотрел, ухмыляясь, как они поочередно тянулись к миске. ри. Довольно много перца и уже почти холодные.

- Нужно было придти в какой-нибудь другой день, - заметил Петер.

- Думаешь, нас пригласят, когда будет жаркое? - возразил Герман.

Может быть, монгол понял легкий упрек? Он прошлепал к кухонному шкафу, отрезал два куска ветчины и бросил их в миску. Засмеялся, когда Петеру щами обрызгало нос.

Они съели все. Ну и наелись же! Борис веселился, глядя на пустую миску, веселился настолько, что сунул тому и другому под рубашку по четверти буханки солдатского хлеба. Спасибо, Борис из Казани! Его круглое монгольское лицо еще виднелось в подвальном окне, когда Герман и Петер уже пробирались среди развалин на другой стороне рынка.

На обратном пути не торопились. Да было и немного трудно двигаться из-за обилия еды. Когда дошли до сгоревшего продовольственного склада, Петер свернул туда. Шли среди развалин, мимо остатков корпуса для мармелада, корпуса для печенья, корпуса для конфет. Возле бывшего корпуса с сыром остановились.

- Не должно же было все пропасть, - пробормотал Петер.

Они пробрались среди развалин к слипшимся в сплошную груду жестянкам с плавленым сыром. Петер сдвинул в сторону деформированные, лопнувшие, вытекшие банки. Забирался все глубже. Чем дальше он залезал, тем лучше выглядели извлекаемые на свет жестянки. Наконец у него в руках оказалась одна, не поврежденная нисколько. Петер разыскал гвоздь, вогнал его камнем в банку и вскрыл.

- Пахнет вроде неплохо, а? - сказал он, протягивая банку Герману под нос.

Выковыряли пальцами по куску сыра и попробовали.

- Есть можно, - сказал Петер.

Они разгребли обломки и извлекли на свет Божий целые штабеля совершенно сохранившихся консервных банок. Господь небесный, это был пир! Сначала щи, а теперь сколько хочешь плавленого сыра. Они засунули по паре банок под рубашки, остальные спрятали среди развалин. Они еще вернутся, и не раз. О, счастливый день! Даже короткий дождь, застигший их возле йокенского кладбища, не смог испортить настроения. Поистине великий день.

Сбор вишни. В саду Скандлакского поместья росли четыре дерева вишни-стеклянки, и Герман с Петером отправились туда рано утром. Ягоды приходилось срывать еще незрелые, а иначе все могли подчистить дети Шубгиллы. Петер придумал новый способ собирать вишни. Он обрубал ветки лемехом плуга, тащил их на террасу господского дома и там уже обрывал ягоды, усевшись поудобнее. Деревья выглядели как после артиллерийского обстрела.

К обеду с полными ведрами шли обратно в Йокенен. Тащить было нелегко. Чтобы сократить путь, отправились через болото. Балансировали на узких тропинках среди кочек, спугивая с гнезд диких уток. Петер испытывал сильное желание вывалить осточертевшие вишни в болото, но Герман непременно хотел принести их в Йокенен. За болотом легли в траву, опять ели полузрелые вишни - что в животе, то уже нести не надо - и стреляли вишневыми косточками в кузнечиков.

На лесной опушке метрах в ста от них стоял двор старой Вовериши.

- Она раньше всегда горела, а в войну ей хоть бы что, - заметил Герман.

Петер решил исправить положение. Почему не могли они опередить природу, которая все равно каждые два года регулярно поражала сарай Вовериши молнией? Да никому до этого и дела нет. Одним домом больше или меньше, не важно, когда кругом столько пустых домов. Петер достал из кармана коробку спичек и двинулся ко двору Вовериши.

- Лучше всего начать с сарая, - решил он.

- А что, если Вовериша надумает вернуться? - колебался Герман.

- Подумает, что это сожгли русские, - ответил Петер.

Он направился к сараю, но только собрался поджечь пучок соломы, как они услышали, что издали кто-то зовет. Из дома или из сада? "Э-эй, вы-ы!" кричал кто-то, и было ясно слышно.

Герман предложил бежать, но Петер хотел расследовать дело. Он сделал себе дубинку и пошел к двери дома. Раскрыл дверь. Среди аккуратно расставленных ведер с водой, лопат и веников разлеглась толстая такса. Даже и не подумала лаять. Петер открыл дверь кухни. О Боже, вот это зрелище! На кухонной скамейке сидела старая Вовериша. Седые волосы в беспорядке висели вокруг ее лица, грязь налипла к рукам, проложила коричневые борозды на коже. Старуха выглядела как привидение.

- Идите поближе, мальчики, - обрадованно звала она.

Герман и Петер остались стоять на пороге. Они смотрели на остатки еды и грязные тарелки, но, правда, нигде не было ломаных столов, стульев и шкафов.

- Наконец-то кто-то пришел, - смеялась старая женщина, убирая с лица склеившиеся пряди волос. - Ты не сын бургомистра Штепутата? Ага, скажи своему отцу, что йокенцы меня бросили совсем одну... Все удрали, сбежали пленные, сбежала и моя батрачка, только Пизо остался.

Значит, толстопузую таксу зовут Пизо. Собака тем временем прыгнула на стол и разгуливала среди остатков еды.

- Я же не могу бежать, дети, - пожаловалась старуха. - Не могу даже в деревню придти... Кто-то должен за мной присмотреть. Вы меня, старую, не оставляйте.

- В Йокенен никого нет, - сообщил Герман.

- Но кто-нибудь должен смотреть за старой Воверишей, я ведь тоже отношусь к Йокенен. Скажи своему папе, мальчик.

- Война давно кончилась. В Йокенен русские, каждый справляется, как может, - сказал Петер.

- У меня никаких русских не было, - сказала Вовериша.

Она встала и толкнула клюкой дверь в чулан.

- У меня тут не так уж плохо, - засмеялась она, показывая на банки с вареньем, копченую колбасу, куски сала и ветчины. Мальчики открыли рты от удивления. Петер какое-то мгновение боролся с искушением просто войти и взять, что хочется - старуха же не сможет сопротивляться. Но Вовериша предупредила его желания.

- Возьмите себе колбаску, мальчики, - сказала она.

Петер выбрал метровую колбасину, разломал ее о колено и начал есть. У Германа комок встал в горле. Не от колбасы, нет, от неаппетитной грязи на столах и стульях. И там же ходит толстый Пизо.

- Их действительно больше нет, йокенских господ? - говорила сама с собой Вовериша, пока Петер поглощал колбасу. - И твоего отца тоже нет?

Герман покачал головой.

- Трактирщика Виткуна нет и камергера Микотайта нет, - продолжала старуха. - И маленький Блонски больше не разъезжает с криками по полю. Господа слезли с лошадей и уже больше на них не сядут. Они пересядут на еще больших лошадей. И потом опять где-нибудь станут господами.

Старая Вовериша всегда видела больше, чем остальные люди.

Петер засунул остаток колбасы под рубашку. Если не замечать грязи, то этот дом, обойденный всеми грабежами и пожарами, казался настоящей сокровищницей. Петер твердо решил приходить еще. Такой кладовой не было больше нигде на много километров вокруг.

Вовериша смотрела поверх своих очков, листая засаленную книгу, откуда она черпала всю свою премудрость. У Иезекииля или у пророка Даниила все точно описано, слово в слово. Красный конь победит коричневого коня. Так было предсказано в этой книге. И будет большое опустошение и разорение. Голод и зараза. Вовериша для всего нашла свое место. И зачем только люди так много лет шли следом за коричневым конем, если в книге Вовериши было четко написано, что коричневый конь погибнет?

На Иванов день в Мариентале сгорел двор крестьянина Шиппера. Вместе с домом, конюшней, амбаром и тележным сараем. Ветра не было, черный столб дыма свечой уходил в небо.

- Что, если увидят русские в Дренгфурте? - сказал Герман.

- А им все равно, - ответил Петер.

Он начал с амбара, на конюшню огонь перекинулся сам собой. Только с домом Петеру пришлось немного помочь. Да, этот пожар у крестьянина Шиппера в Мариентале был весьма необычный. Не подлетела, звеня колокольчиками, пожарная команда. В стойлах не ревел перепуганный скот. Никто не таскал из горящего дома одежду и мебель. Никто не заливал огонь. Пламя пожирало строения беспрепятственно, чуть ли не скучая - то обрушит стену, то прихватит старую грушу, то запустит языки огня в компостную кучу посреди двора. Больше всего дыма было от крытого толем тележного сарая. Жара доходила до всех уголков сада, припекала даже Германа и Петера, которые лежали под смородиновыми кустами и срывали первые красные ягоды.

- Не интересно, - сказал Петер и начал бросать в огонь камни. Он ожидал большего.

Первым рухнул амбар. Петер подошел довольно близко и повалил еще стоявшие столбы. Больше ничего не оставалось, только остов жатки с обломанными крыльями. Дымилась земля под амбаром, трава сгорела, на грушевом дереве за конюшней болтались почерневшие листья и плоды.

Нет, это было не интересно. Они обошли сгоревшее подворье, не зная, за что приняться среди еще дымящихся развалин с печной трубой, покосившейся настолько, что Петер мог бы повалить ее одной рукой. Когда в доме обрушился потолок, они уже играли на лужайке позади двора. Герман начал качать насос лошадиной поилки, и в конце концов на самом деле пошла вода. Ну, раз уж есть вода, так можно и гасить. Это уже было интереснее - таскать от поилки воду и слушать, как шипит горячая зола. Идя обратно к поилке, обнаружили в траве два скелета. Вокруг них особенно густо росли одуванчики и гусиная лапка: ясное дело, трупы - отличное удобрение. Петер сдвинул палкой истлевшую одежду, так что открылись кости. Запаха не было: трупы лежали на открытом месте, на свежем воздухе. Старые люди. Может быть, старики-родители крестьянина Шиппера, не пожелавшие уезжать. Длинные седые волосы женщины еще легко было узнать. Когда Петер тронул палкой череп, оттуда пустилась бежать всякая живность: жуки, мокрицы и черви.

Удивительно, как они аккуратно легли рядом на лугу.

- Наверное, убегали, когда пришли русские, - решил Петер.

Да, может быть, так и было. В убегающего стреляют. Неприятно стрелять вблизи, когда еще видны белки глаз. Но на расстоянии в сто метров все люди превращаются в фигуры, вызывающие желание прицелиться. Так старики и легли на лугу. А теперь вокруг них растут цветы.

Герману пришла в голову мысль сделать что-то вроде могилы. Они натаскали камней, принесли и закоптившиеся кирпичи из сгоревшего свинарника. Сложили вокруг скелетов красивую каменную ограду. Здорово, выглядело хорошо! Накрыли все это обуглившейся дверью. Вот это могила! Немного странно, но лучше, чем ничего.

Восточная Пруссия еще раз испытала иллюзию мирной жизни. Когда стала созревать рожь. Озимая рожь утвердилась вопреки всем сорнякам, выросла без минеральных удобрений и сейчас переливалась волнами от йокенского кладбища до Мариенталя. В воздухе носилась мучнистая, сухая пыль наливающихся колосьев. Время страды в Восточной Пруссии. Время лошадиных оводов, белых платков на полях, соломенных шалашей, полдников в траве на полевой меже, громыхающих телег. Отбивание одинокой косы, делающей первый закос. Облака пыли над полевыми дорогами, как в песчаную бурю. Кувшины с простоквашей в тени снопов. Дети, катающиеся на возах. Попробуй побегать босиком по жнивью! Полевые мыши шныряют под снопами. Может, молотить прямо в поле, не завозя на гумно? Скирдование соломы. Заход солнца. Отдых. Купание лошадей. В это время как раз и начинаются школьные каникулы.

Но в это лето зерно созревало, и ничего не происходило. Никто не принимался косить. Со стороны Мазурских озер надвигались летние грозы, проливались дождем на горе Фюрстенау, ударяли молниями в тополя за прудом. Никто не волновался из-за погоды. Что будет, то и будет.

Среди ржаного поля дяди Франца Герман и Петер сделали себе убежище. В то лето, лето 1945 года, этого никто не запрещал. Мальчики уже не боялись полевой ведьмы: этот старый призрак наверняка тоже покинул нивы Восточной Пруссии, бросив священный хлеб на произвол судьбы.

Герман часто лежал в убежище, к которому вели тропинки, звездой расходящиеся по полю. Обычно он ждал Петера. Не знал толком, чем заняться. Смотрел на колосья, сталкивающиеся над его головой. В лесу выколосившейся ржи все было, как всегда - все можно было очень живо себе представить. Вот приедет дядя Франц со своей крылатой жаткой скосить еще несколько рядов. Днем мама позовет на обед. О, она могла громко кричать! Слышно было на каждом поле! Лежать и ждать. Смотреть, как над колосьями плывут на восток белые кучевые облака.

Петер обычно подкрадывался, как индеец. Они в этом специально упражнялись. Подобраться беззвучно. Потом напасть с громким воплем. Так и в этот раз Петер одним прыжком выскочил из густых колосьев и перекувырнулся на соломенной подстилке рядом с Германом.

- Здесь нас ни одна свинья не найдет, - с удовлетворением констатировал Петер.

Он сорвал несколько колосьев, растер в руке, сдул мякину и стал жевать зерно. Это придавало сил. Так они ежедневно часами лежали в поле. Говорили о том и о сем.

Например, о школе. Куда девалась йокенская учительница? О планах на ближайшие дни. Пойти на двор Беренда убивать голубей или лучше в Вольфсхагенский лес ловить кроликов? Будет ли в это лето черника? Герман иногда вспоминал о войне, о великих временах, которые так быстро пролетели. Петеру было совершенно все равно, что станет с Германией. Ему больше нравилось говорить о других вещах, прежде всего о еде. Где ее достать. Что еще можно найти.

О своих родителях Герман не говорил никогда. Но они вернутся. Когда-нибудь обязательно вернутся. Между красивыми рядами деревьев на Ангербургском шоссе вдруг появится фигура - а может быть, и две - и будет медленно приближаться к Йокенен с востока. Герман побежит навстречу, пока не перехватит дух. Оставаясь один, он начинал смотреть. Выбирал какое-нибудь высокое место, с которого было хорошо видно шоссе, и осматривал дерево за деревом. Час за часом. До мариентальской дуги было сто двадцать шесть деревьев.

За пределами ржаных полей иллюзия кончалась. Везде буйно росли сорняки в человеческий рост, чертополох, дурман, осот, хвощи. Хватило одного лета, чтобы снова привести эту землю в первобытное состояние, отдать на растерзание сорнякам. Желтые пятна напоминали оазисы в огромном море запустения и сорной травы.

Но зато васильков было, как никогда.

- Что ты собираешься с ними делать? - спросил Петер, когда Герман нарвал их целый букет.

- Возьму домой.

- Ах, мальчик, это любимые цветы нашей королевы Луизы, - разволновалась Виткунша, когда Герман вошел с васильками в кухню трактира.

Наша королева Луиза. Герман помнил картину в школе. Бегство королевы Луизы от французов. В санях через замерзший залив. Только представить себе: тогда французы дошли до Мемеля! А сейчас русские. Тогда все было по-другому. Почему не может быть и сейчас? Герман твердо верил, что Германия не погибнет.

После обеда за ним зашел Петер.

- Пойдем за голубями, - сказал он.

Отправились по проселочной дороге на хутор Беренда. Петер подобрал по пути здоровенную дубинку. Тихонько полезли по лестнице на сеновал. Все нужно было делать тихо, чтобы голуби не успели вылететь через открытое чердачное окно. Петер подскочил к окну и захлопнул его. На сеновале стало дьявольски темно. Над ними в панике трепыхались птицы, перелетали с балки на балку, стучали коготками по дранке крыши.

- Пошевели палкой, - сказал Петер.

Герман стал совать длинную жердь в укромные места под балками. Когда голубь взлетал, Петер бросал в него свою дубинку. Обычно он не попадал, тогда Герман опять принимался за жердь. Наконец, получилось.

- Сбили! - торжествующе закричал Петер.

Птица с перебитым крылом пыталась зарыться в сено. Они побежали следом, загнали птицу в угол, Петер бросился на нее. Поднялся, довольный, с дрожащей птицей в руках.

- Смотри! - крикнул он и подул в нежные перышки на шее голубя. - Сейчас хрустнет.

Петер взял крылья левой рукой, обхватил шею правой. Коротким, резким движением свернул голубю шею. Бросил к ногам Германа и сказал:

- Надо поймать еще одного, иначе не стоит и варить.

Со вторым справились легко. Петер сбил его жердью, когда он пытался вырваться через крошечное слуховое окно, но вместо этого безнадежно бился о стекло. Петер связал голубиные шеи вместе и нацепил на палку.

- Завтра сожрем, - сказал Петер, и это было приглашение придти завтра к Ашмонайтам на обед.

На обратном пути их стала донимать жара. Собственно, в это время хорошо было бы пойти купаться в йокенском пруду. Как и всегда летом. Но купаться одним? Для этого нужна большая толпа, крики множества детей, лебедей и уток.

Нет, нет, Петер придумал что-то получше: ловить рыбу. Они вытащили из тайника у шлюза оставшиеся гранаты. Лучше всего бросать их в воду с моста. Посмотрим, что из этого получится. Жутко грохнуло в пустом пространстве под мостом. Но из школы поблизости не прибежал схватить виновников учитель Клозе. Не прискакал через парк поместья, хлеща кнутом направо и налево, Блонски. Первая добыча была невелика. Несколько карпов всплыли белыми животами кверху, и Герман спокойно собрал их в жестяное ведро.

Вторую гранату Петер бросил дальше. Она ушла почти до дна, взорвалась на глубине и выбросила из ила линей. Этих было побольше. Лини, одни лини.

На следующее утро половина пруда ушла. Гранаты повредили шлюз, вода ушла под мостом в парк, сделала на лужайках маленький потоп, как бывало, когда таял снег. В пруду показались сухие места, топкое дно, куда слетались птицы. Лебединое гнездо - впрочем, все равно не обитаемое - торчало высоко над водой. Это выглядело ужасно! Что такое Йокенен без пруда? А вместо пруда - вонючая грязная яма. Герман и Петер побежали к шлюзу осмотреть повреждения. С радостью убедились, что вода дальше падать не будет. Йокенский пруд останется с ними по-прежнему, хотя и с парой грязных островов посередине.

Теперь они принялись обирать кусты крыжовника в крестьянских дворах округи, наелись крыжовника так, что начался понос. Голубей на хуторе Беренда больше не было, но зато они нашли в Вольфсхагене двор, где беспрепятственно размножились кролики. Кроликов легче подбить дубинкой, чем голубей. Петер знал хороший способ, как приканчивать кроликов. Взять за уши, сильно ударить ребром ладони в затылок. После этого они еще немного барахтаются. Петер стягивал с них через уши шкуру и вывешивал на забор сушить. Кто знает, на что еще могут понадобиться кроличьи шкурки.

Три дня спустя по шоссе прикатила маленькая тележка. На ней сидели усатый Иван, бледнолицый Алеша и человек в форме, который наверняка был примерно то же, что немецкий унтер-офицер. С автоматами. Только у унтер-офицера был пистолет. В тележке лежали мешки, канистра и консервные банки, а над всем этим возвышался довольно хорошо сохранившийся дамский велосипед.

Йокенцы немало удивились, когда эта троица свернула с шоссе на деревенский булыжник. Они остановились перед первым же домом приличного размера: это был окрашенный желтой краской йокенский трактир.

Иван остался с лошадьми, с удовольствием свернул самокрутку, а унтер-офицер с Алешей вошли в трактир.

Виткунша завелась на месте.

- У меня ничего нет! - заверещала она. - Ни еды, ни выпивки... Вы ничего не можете у меня отобрать!

Унтер-офицер молча прошел по дому, осмотрел каждую комнату. Алеша тем временем играл со своим автоматом. Войдя в сносно сохранившуюся гостевую комнату на втором этаже, унтер-офицер решил в ней остановиться.

- Но это мой дом! - протестовала Виткунша. - В деревне сколько угодно пустых домов. Почему вы берете мой?

Унтер-офицер смотрел на нее удивленно. Алеша прогремел сапогами вниз по лестнице, вышел на улицу к Ивану.

- Вы не можете забрать у меня мой дом, - продолжала вопить Виткунша, заламывая в слезах руки перед молчаливым унтер-офицером. О, она была полна решимости защищать свой трактир! Он был для нее всем, и она еще собиралась продавать в нем киндерхофское пиво, сахарные палочки и желтый лимонад. Нет, отступиться от трактира она не может.

Унтер-офицер на ломаном немецком попытался дать ей понять, что ей не нужно съезжать из трактира. Она может оставаться в своей комнате, а солдаты займут гостевую. Предложение вроде вразумительное, или как?

Иван въехал со своей тележкой на двор, выбрал в конюшне сухое место для лошадей, а Алеша носил в дом припасы. Закончив, Алеша взял велосипед, накачал шины и понесся вниз по деревенской улице. Мимо школы, через мост над шлюзом, вдоль по парку. Он сидел в седле, смешно напрягшись, и все равно велосипед страшно болтало. Герман и Петер как раз выходили из яблоневого сада поместья, когда Алеша не справившись с управлением, влетел в крапиву. Высоченная крапива скрыла его вместе с велосипедом. Он выполз из зарослей на четвереньках, таща велосипед за собой, и увидел мальчиков, стоящих на дороге и смеющихся над ним. Алеша в бешенстве сорвал свой автомат, дал очередь над их головами по ивовым кустам. Высадил целый магазин. Он над собой шутить не позволит! Прыгнув в бурьян, Герман и Петер бросились прочь от разъяренного солдата.

Когда Герман пришел вечером в трактир, он нашел Виткуншу плачущей в ее комнате. Она все еще не успокоилась. "Они хотят забрать мой трактир!" Виткунша сидела на краю кровати с распущенными волосами. Она сидела так каждый вечер, выбирая из своей нижней сорочки вшей. Герману это было неприятно: старая женщина в длинной ночной рубашке, с седыми волосами, свисающими до подола. Герман прокрался за дверь, стал ждать на лестнице, пока она уляжется в кровать и погасит свет.

Здесь его и застал поднимавшийся к себе Алеша. Он сразу узнал мальчика. Герман прижался к перилам и опустил глаза, надеясь, что Алеша пройдет мимо. Но тот остановился. Сел рядом с Германом на ступеньку, закатал рукав своей гимнастерки, показал ему красный крапивный ожог. И усмехнулся, этот маленький Алеша. Он показал Герману, что нужно делать с жгучими красными пятнами: поплевать на них и растереть, это помогает.

Засмеялся и Герман.

Карашо!

Все-таки неплохой парень, этот Алеша.

Алеше, как самому младшему, пришлось заботиться о еде. Он закрылся на кухне, попробовал сначала сделать жареную картошку. Вскоре запах обуглившейся картошки распространился по всему трактиру, поднялся и по лестнице до Виткунши, которую вырвало со страха. Она решила, что русские хотят поджечь ее дом. Прямо в ночной рубашке она бросилась вниз, на кухню. Дверь была заперта. Она кричала и барабанила кулаками, пока не явился унтер-офицер и не прогнал ее. Это было зрелище: Алеша стоял в клубах синего дыма и голыми руками пытался выхватить сгоревшую картошку со сковородки. Унтер-офицер распахнул окно, дал выйти чаду и вышвырнул сковородку вместе с обуглившимся ужином во двор. Алеша решил, что теперь его освободят от кухонных обязанностей и ушел на конюшню помогать Ивану кормить лошадей.

Унтер-офицер сначала подумал о Виткунше. Но когда он взглянул на этого несчастного херувима с распущенными волосами в длинной ночной рубашке, жалобно скулящего на лестнице, на него нашло, видимо, такое же отвращение, какое испытывал Герман при виде старухи, щелкающей вшей. Качая головой, он выбежал из дома, взял Алешин велосипед и покатил вниз по улице. Первый обитаемый дом была школа, где жил Петер со своей матерью. Фрау Ашмонайт еще работала в саду под огромным грушевым деревом, с которого таскали плоды целые поколения йокенских школьников.

- Ты варить? - спросил унтер-офицер.

Мать Петера кивнула. Придется идти. Она натянула вязаную кофту, покрепче повязала платок и последовала за чужим солдатом, ехавшим впереди на велосипеде. В кухне все еще пахло горелым. Унтер-офицер достал бутылку растительного масла и вытащил мешок с картошкой из-под стола, куда его задвинул Алеша. Она принялась за работу. Унтер-офицер присел к кухонному столу и стал смотреть. Он, что, подозрительный? Боится, что отравят еду? Нет, не в этом дело. Он смотрел на ее загоревшие голые ноги, на плотные формы ее тела. Она чувствовала его взгляд. Когда она чистила лук и у нее полились слезы, он сказал: "Плакать никс гут". Она позабыла про чужую солдатскую форму, чужой язык, чуяла животное, инстинкт, вытесняющий все другие мысли. Опять ничего не получилось бы с жареной картошкой, но тут вошли Иван и Алеша, сели, болтая, на скамейку скоротать время до еды. Ее волнение прошло. Она посолила картошку, помешала, добавила луку, пару капель масла.

После еды унтер-офицер проводил ее до школы. Без велосипеда. Они не говорили ни слова. Шли мимо пустых, разваливающихся домов, скрытых сейчас мягкими вечерними сумерками. Нет, не хочется быть среди этих сырых, заплесневевших стен! Особенно в августе, когда высоко поднялась трава, а над парком повевает приятный ветерок.

Они не заметили, как вдруг оказались под большим грушевым деревом в школьном саду, как вдруг легли в траву, несмотря на всех муравьев, жуков и улиток. Все происходило за пределами обдумываемого и контролируемого. Жареная картошка, соль, лук, черные улитки, желтые облака на вечернем небе, грушевое дерево с зелеными плодами. Как все просто между людьми, когда снимают с себя все.

Смотри-ка, вдруг опять объявился Василий. Проехал на серой в яблоках лошади по деревне, собрал всех йокенцев, которые зимой следили за коровами в усадьбе: в понедельник утром начинается уборка урожая! Нет, правда? Жатва в Йокенен? Такое еще бывает? Василий получил указание собрать для России хорошо уродившуюся йокенскую рожь. Больше ничего не должно пропадать. Все вдруг опять стало считаться ценным - после того как столько пропало понапрасну.

Жатва в усадьбе поместья Йокенен. Вот когда они пожалеют, что забрали на восток всех мужчин. Кто будет косить длинные прокосы? Кто наваливать возы, таскать солому и мешки с зерном? Во-первых, нужны лошади, это ясно. Василий взял обоих мальчиков с собой в Венден, велел им бежать трусцой по пыльной дороге рядом со своей серой в яблоках. Зато на обратном пути, как пообещал Василий, они поедут верхом. В Вендене Красная Армия нашла в загоне одного поместья бесхозных лошадей. Тяжеловозы бельгийской породы, пострадавшие от снарядов кавалерийские кони, пристяжные, все еще продолжавшие вытанцовывать. Герман втайне надеялся увидеть среди них Ильку и Зайца. Но напрасно.

Василий забрал в Йокенен весь табун. Сделали это так: Герман и Петер должны были поймать себе по лошади, взнуздать и сесть верхом. Седел не было. Василий взял кнут, открыл ограду и погнал табун к выходу. Потом он поскакал впереди, табун посередине, мальчики сзади. Это нельзя было делать медленно, а то лошади потерялись бы, разбежались бы по переулкам и пустым дворам. Поэтому они понеслись вскачь по дороге на Янкенвальд, через безлюдные деревни, заросшие сорной травой поля, с криками и щелканьем кнута. Обогнуть буковую рощу на речке Либе. Прыжком через речку! Ни в коем случае не пускать табун в лес! Мимо Баумгартена - задница уже болела - вдоль границы с Викерау. Вдали показались башни йокенского замка. Как же теперь после этой беготни остановиться в усадьбе Йокенен? Василий описал широкую дугу, табун следовал за ним. Он подъехал ближе, сделал еще один, маленький, круг, поехал медленнее, перешел на рысь, въехал в ограду загона. Лошади, раздувая бока, последовали за ним. Так, а теперь закрыть ворота. В Йокенен опять были лошади, семнадцать голов.

Еще одна летняя страда в Йокенен. Заркан на крылатой жатке ездил кругами по ржаному полю вдоль Ленцкаймской дороги. Женщины в белых платках вязали снопы, дети составляли их в бабки. Майорша и Виткунша, слишком старые для работы в поле, устроили в прачечной усадьбы временную общественную кухню, в которую Василий привозил из Дренгфурта картошку и, время от времени, жесткую говядину. Чаще всего делали одно блюдо - бобы с говядиной. Все-таки кое-что.

- Вам всем заплатят, - сказал Василий.

Не рубли, не злотые, не марки - бумага не имела в этом заброшенном краю никакой цены. Он пообещал привезти зерно, по мешку каждому работнику, даже детям.

Лошади раздражали Заркана. Некоторые не могли выносить монотонного треска жатки за собой, у них в ушах все еще гремели пушки, они привыкли тянуть повозки или катафалки. А тут Заркан с его неповоротливым жестяным чудовищем. Они в любой момент могли сорваться и понести. Прошло несколько дней, прежде чем старик выяснил, какие из лошадей готовы смириться с его грохочущей уборочной машиной.

Летняя страда. Женщины на полях пели. Пели старые песни, сгибаясь над перезрелым зерном. Маленькие дети Шубгиллы играли среди снопов, а большие ставили суслоны. Вдруг, как подарок, прилетел настоящий аист, стал расхаживать по жнивью, выискивая маленьких серых полевых лягушек. Дети пели: "Аист, аист, беленький, принеси мне братика!" Заркану и Василию понадобилось полдня, чтобы запустить старую паровую машину с высокой трубой. Теперь они могли молотить. Пока Заркан кормил ржавое стальное страшилище торфом, Герман и Петер подвозили к настилу молотилки полные сноповозки, сами сваливали, привозили с поля новые. Они - маленькие мужчины Йокенен - гордились, что работали как большие. И все же эта горстка людей не могла справиться с созревающим изобилием. Что с того, что старый Заркан проехал пару раз по ржаному полю на Ленцкаймской дороге, когда дошедшие хлеба простирались до самого горизонта? Колосья уже не могли держать зерно и рассыпали его на новый посев. Василий заставлял работать от зари до зари, но в Восточной Пруссии было полно зрелого хлеба и не было людей. После первого же дождливого дня колосья полегли и поля окрасились в серый цвет.

Наступил день, в который Герман не хотел идти к Василию. Рано утром, когда Иван запрягал лошадей, чтобы отправиться с Алешей в Дренгфурт за припасами, в то время как Виткунша закалывала свои волосы, собираясь идти в усадьбу чистить картошку, а старый Заркан уже выехал с первой телегой, Герман потихоньку вышел из трактира. Он двинулся по направлению к усадьбе, но за мельницей свернул, прокрался за кладбищем, побежал по лугам к пруду и скрылся в спасительных ивовых кустах. После этого он уже спокойно поплелся вдоль заросшей, цветущей воды, полежал некоторое время, мечтая, под громадным тополем... и наконец оказался дома.

Сегодня был день рождения, его день рождения! Одиннадцать лет. Как-никак уже одиннадцать лет! В саду цвели цветы, убогие астры и лилии. Он вспомнил песню о лилиях, которую пели в деревне в зимние сумерки: "... посадили на моей могиле... проехал гордый рыцарь... потоптал все цветы..."

Сияло солнце, было тепло и сухо. Сад выглядел приветливо. Снаружи у дома был вполне обитаемый вид - конечно, если не обращать внимания на разбитые окна.

День рождения. Обычно в этот день были медовые пирожки и какао. В подарок книги про индейцев и моряков, от отца пять марок в копилку. Одежда, нужные вещи прежде всего.

Почему мама не вернулась хотя бы на его день рождения? Отец ладно, он уже болел, его, может быть, уже и вообще нет в живых. Но мама, пышущая здоровьем... она всегда пела, всегда смеялась. Герман сидел в саду и выдавливал гной из нарывов, усыпавших его ноги. В это лето ничего не заживало. Не успевали одни нарывы покрыться белыми струпьями, как тут же высыпали новые. "Это все из-за грязной воды в пруду", - говорила мать Петера, но Герман ей не верил. Йокенский пруд был не грязнее, чем в прошлые годы. Только не перевязывать нарывы. Это выглядело ужасно и, кроме того, присыхало намертво. Герман день за днем выдавливал белый гной и вытирал его с ног листьями подорожника. Это помогало. Подорожник - это целебное растение, они раньше собирали его с женой учителя Клозе.

Днем вернулись из Дренгфурта Алеша и Иван с тележкой, а Герман все еще сидел возле лилий в своем саду. Чего он, собственно, ждал? Было слышно, как Алеша пел. Он пел часто, если только не матерился. На одно мгновение Герман подумал, не прервать ли день рождения и сбегать в трактир. Может быть, Алеша привез пиленый сахар. Но потом все-таки остался дома, продолжая праздновать свой день рождения. После обеда всегда заходил минут на пятнадцать дядя Франц и приносил какие-нибудь сладости. Подмастерье Хайнрих рассказывал страшные истории о мазурских разбойниках. Чаще всего в его день рождения была хорошая погода. Как и сегодня. Жалко только, что этот день всегда приходился на страду. У всех было полно работы и не было времени на день рождения маленького Штепутата. Только мама всегда находила для него время. Днем блины с черничным супом. На полдник медовые пирожки с горячим какао, а вечером, сколько душа желает нарезанной кубиками ветчины. И сколько угодно малинового сока. Боже, Петер хлестал малиновый сок кувшинами.

Пока Герман вспоминал о прошлых днях рождения, Петер собственной персоной выпрыгнул из-за стены дома, издал громкий клич и расплылся в улыбке. Хорошо, что пришел Петер.

- Почему ты не сказал, что сегодня не работаешь? - спросил Петер. Василий бесился, как сумасшедший. Если ты не придешь, он сказал, он выпорет тебя как сидорову козу.

- У меня день рождения, - торжественно сказал Герман.

- Знаю, - засмеялся Петер, бросая к ногам Германа пару новехоньких блестящих коньков - свой подарок. - Я нашел их под перевернутым шкафом в Викерау.

Замечательные коньки. Мальчики осматривали их и мечтали. Заточенное острие, отличные кожаные ремешки. Петер и себе нашел пару. Ну, теперь пусть только зима наступит! С такими коньками они будут самыми быстрыми на льду. Никто не сможет с ними сравняться. Они будут носиться по льду, играть в хоккей.

- Ты уже обедал? - спросил Петер.

Герман покачал головой.

- Тогда иди в усадьбу, там сегодня хороший гороховый суп.

Герман сначала не хотел.

- В мой день рождения я должен быть дома. Может быть, кто-нибудь придет.

- Чепуха! Кто может придти?

Действительно, кто мог придти? Они двинулись через выгон, свернули в парк и пришли в усадьбу, когда все уже давно пообедали. Старые женщины даже закончили мыть посуду.

- У меня сегодня день рождения, - сказал Герман.

Майорша долго помешивала в котле с остатками горохового супа и наконец извлекла оттуда кость, на которой еще болтались разварившиеся волокна мяса.

- Раз уж у тебя день рождения, - сказала она, вываливая кость в миску.

Герман и не собирался идти на работу. Это был его день. Поев, он отправился в трактир. Увы, Алеша сахара не привез. Тогда он решил пойти обратно в деревню - его тянуло к своему дому за прудом. Он улегся под кустом сирени на дорожке перед домом, ждал, когда начнут выпрыгивать карпы, ласточки будут пикировать к поверхности воды, Блонски и Микотайт с ружьями и собаками выйдут на охоту вокруг пруда. Ничего подобного не случилось. День рождения, в который ничего не произошло. Германа вырвало под куст сирени. Может, он слишком быстро съел гороховый суп? Он стал молиться. За Германию, за маму и папу, за Восточную Пруссию и желтые поля. Немного полегчало.

Когда он двинулся к трактиру, на зеркало воды уже легла темнота. Герману было страшно идти мимо кладбища. В таких случаях хорошо петь: "Голубые драгуны", "В порту Мадагаскара", "Дрожат замшелые кости".

Что подумали покойники на кладбище?

В заключение он грянул "Старые товарищи". Это там на кладбище знали все. Они сами были из тех времен, когда "Старые товарищи" были частью жизни.

Виткунша уже спала, когда Герман вернулся. А Алеша принес-таки сахар. Он пообещал Герману пять кусков, если он почистит сапоги унтер-офицеру, Ивану и самому Алеше. А потом Герман пошел с сахаром спать. Неплохо, целая пригоршня сахара на день рождения.

Вместо американцев, на доллары которых так уповала Виткунша, явились поляки. Понемногу. Три семьи в Мариенталь, одна в Йокенен. Они выбрали двор дяди Франца. Герман был на них за это немного сердит, потому что чувствовал себя ответственным и за двор дяди Франца, пока тот не вернется. Он заходил время от времени осматривать пустые стойла и сараи... а тут поляки!

Каково у них должно быть на душе? Явиться в страну, где уже созрели нивы, стоят на выбор целые улицы пустых домов, черные пашни с нетерпением ждут плуга, на лугах ограды, на реках мосты. Ярмарка истории - выбирай, что хочешь. Они могли занимать самые лучшие дворы, возделывать самые плодородные поля. Но они, казалось, не очень радовались этому. Не могли поверить, что этот рай принадлежит им? Они робко сидели в чужих домах, без лошадей, с семьями, в которых было больше детей, чем кур, с несколькими коровами, которые были не намного крупнее взрослых коз и просто терялись в больших стойлах в хлеву у дяди Франца.

Герман и Петер сидели на груше Штепутата и смотрели, как поляки устраивались.

- Почему у них дети острижены наголо? - спросил Герман.

- У них наверняка есть вши, как у нас, - заметил Петер.

Многочисленные маленькие поляки на вид совсем не отличались от малышей Шубгиллы, играли с камнями и палками в дорожной грязи точно так же, как это всегда делали все дети в Йокенен.

Переселенцы успели к уборке урожая, но не убирали. Они сжали немного ржи серпом - ровно столько, чтобы зимой не умереть с голоду. Собранные снопы они увезли домой на своих коровах, обмолотили цепами, как сто лет назад, а зерно мололи между двумя круглыми камнями, которые они крутили вручную. Вернулся каменный век. Кошек у них было множество и была отощавшая собака, гонявшаяся по полям за больными зайцами.

- Давай прибьем польскую собаку, - предложил Петер.

После этого они выходили на свои прогулки, вооружившись длинными дубинками.

И вот как-то раз загорелось ржаное поле, в котором мальчики устроили свое убежище. Это нужно было видеть: горящее поле ржи! Как маленькие языки пламени карабкались вверх по стеблям, как перебрасывались с одного на другой, как не могли насытить жажду разрушения, как разносились ветром. А потом все рухнуло.

Йокенцы стояли на деревенской улице и смотрели, как облако дыма движется через пруд. Сколько могли помнить старые женщины, такого еще не было, чтобы горело созревшее поле. Если сравнить, то это было все равно, что пожар святого собора, ведь они были святыней - восточно-прусские нивы.

- Господь нас накажет за это, - торжественно сказала майорша и сложила руки.

На Германа и Петера пало подозрение в поджоге. Но не по делу. Строго говоря, этот пожар был не таким уж страшным событием. Старухи здорово преувеличивали. Они еще не поняли, что началось такое время, когда можно было поджигать поля. По сути, все сводилось к тому же - что сгореть, что сгнить. То, что еще оставалось в поле, все больше и больше оседало, теряло свежий цвет, покрывалось зелеными головками проросли. Пухлые шары осота тянулись выше переломившихся колосьев. Йокенцы не смогли свезти в амбар даже то, что скосил Заркан. Целая полоса у пруда осталась несвязанная и гнила на земле, покрытая зеленым ковром проростков. Заркан накосил слишком много.

Через неделю выяснилось: рожь подожгли поляки. Из чисто практических соображений. Они хотели перепахать поле под озимые. По заросшим сорняками, одичавшим парам их маленькие коровы никогда бы не протащили плуг. Поэтому поляки подожгли одну делянку ржи и вспахали покрытое золой жнивье.

Как и было обещано, однажды в воскресное утро Василий и Заркан объехали деревню и доставили каждому, кто участвовал в уборке урожая, по мешку ржи. Получил свою плату и Герман и отнес свой мешок в погреб йокенского трактира. Из этой ржи женщины будут молоть кофе, варить супчик и печь грубый хлеб. Сделав свое дело, Василий навсегда распростился с полями Восточной Пруссии.

- Что будем есть зимой? - хныкала Виткунша, когда в придорожных деревьях загудели первые осенние ветры, развевая листья по полям.

Зимой? Ну, до зимы еще все наладится в Восточной Пруссии. До зимы все вернутся домой, опять будут карточки и поезда, привозящие в Растенбург брикеты из Верхней Силезии.

Надвигающаяся зима привела к лихорадочным сборам всего съестного. Выросшая диким образом картошка, шиповник. Поздние яблоки давили в кислый яблочный мусс. Даже груши-дички, растущие вдоль проселочных дорог, снова оказались в чести. Мальчики приносили терпкие груши домой, где их резали на куски и задвигали сушить в печь. Было целое событие, когда Герман и Петер нашли на одном поле за Колькаймом белую кормовую свеклу. На наскоро сколоченной тачке они привозили в Йокенен целые мешки, ссыпали во дворе трактира в большую кучу прямо под окном кухни. Как-то в воскресенье принялись за обработку. Мать Петера и Виткунша целый день и до глубокой ночи мыли и скребли свеклу. Трактир превратился в липкую колдовскую кухню. Белый пар и приторный запах проникали во все щели. Герман таскал дрова. Петер длинным поленом размешивал мутное варево, бурлившее на огне в баке, в котором обычно кипятили белье. После многочасового помешивания наскребли несколько банок сиропа.

Герману зима была не страшна. Пока Иван, Алеша и унтер-офицер оставались в трактире, всегда перепадало что-нибудь поесть. Об этом заботилась мать Петера, продолжавшая готовить русским еду. Одумалась и Виткунша. Всего несколько месяцев назад она готова была зубами и ногтями спасать трактир от русских, а сейчас радовалась, когда ей в кухне доставался кусок жареной селедки. И супы мать Петера варила в таком количестве, что всегда что-то оставалось. А когда солдат не было дома, она легко поддавалась на уговоры мальчиков нажарить сковородку картошки на масле из припасов Красной Армии.

Герман каждый день чистил русским сапоги - не большой труд, вполне стоивший того: Алеша давал ему за это пиленый сахар, а Иван время от времени печенье. Иван был забавный тип. Каждый раз, встречая Германа и Петера вместе, он утверждал, что в России есть два мальчика такого же возраста его сыновья. Где-то на каком-то море. Но он был не уверен, живы ли они.

- Едем со мной, - говорил он Герману, показывая рукой через Дренгфурт и гору Фюрстенау далеко на восток, наверное в сторону того далекого моря, название которого еще не упоминалось в сводках вермахта.

Когда начались дождливые дни, Герман взял на себя и отопление в комнате солдат. В отличие от чистки сапог это было даже интересно. Ему никто не мешал лежать на полу и раздувать в кафельной печке жар. Было тепло, настолько тепло, что он мог сушить свои носки. Правда, в тепле очень расшевеливались и вши.

Германа захватывало очарование пламени. Призрачные фигуры, фантастические синие, красные и желтые солдаты огненного короля, с постоянно меняющимися лицами, маршировали вверх и вниз, разливались лавиной по газетной бумаге, захватывали поленья и брикеты, завоевывали все. Против таких солдат ничто не могло устоять.

А газеты! Унтер-офицер бросал к печке прочитанные экземпляры "Красной звезды". Целыми пачками. Герман перелистывал их все, прежде чем отдать на поживу солдатам огненного короля. Он не понимал ни слова, но фотографии завораживали его, после того как до йокенцев так долго ничего не доходило из окружающего мира. Кто был этот маленький, азиатского вида человек, подписывающий на корабле, в окружении офицеров и фотографов, какой-то по-видимому важный документ? А фотография огромного грибообразного столба дыма, поднимающегося до облаков? Что там горело? В Йокенен никто не знал ни о гибели Хиросимы, ни о капитуляции Японии. Наконец, в старой потертой газете знакомое изображение: Бранденбургские ворота. Наверху, между головами четверки лошадей, несколько русских солдат со знаменем. Кругом развалины. Боже мой, и это Берлин! Веселый, солнечный Берлин. Теперь было ясно, что Германия проиграла войну. Герман вырвал фотографию из газеты и засунул под свитер. Показать Петеру: Германия проиграла!

В ноябре у русских был праздник. Революция или что-то вроде. "Это как день рождения фюрера", - подумал Герман. Алеша уже к обеду здорово набрался свекольного шнапса. Это было заметно по тому, как он шагал по лестнице через три ступени, и вверх и вниз.

- Пойдем, фриц! - сказал он Герману и потащил с собой в сад. Он направился в клетушку, которую трактирщик Виткун соорудил среди кустов крыжовника для своего садового инструмента. Выломал из стенки пару досок, чтобы открыть поле для стрельбы. Выдвинул из этой амбразуры ствол своей винтовки. Герману нужно было стоять рядом с Алешей в темной будке и смотреть, выражать восхищение, видя, как хорошо стреляет солдат Красной Армии. Шагах в пятидесяти от них была помойка, привлекавшая ворон, первых ворон из тех, что осенью слетались в Йокенен из окрестных лесов. Они беззвучно, почти не взмахивая крыльями, плыли над деревьями парка, кружили в высоте, осматривая землю, и наконец слетались на отбросы. В этот момент Алеша спустил курок, и грохнуло так, что будка закачалась. Раз, еще раз... Одну ворону он сбил уже на лету. Алеша гордился своими воронами, разумеется, мертвыми. Он повесил их на забор, как вешают для просушки тряпки. Потом он попробовал сделать то же с воробьями на крыше, но больше размолол черепицы, чем настрелял воробьев.

- На! - довольный Алеша втиснул Герману в руки свою винтовку. То, о чем Герман не смел и мечтать за все время великих побед германского вермахта, теперь случилось: ему вверили настоящее оружие! Тяжелый какой, этот карабин. Вот спусковой крючок. Герман нажал, не очень целясь. Выстрелил куда-то в потемневшие ветви деревьев парка. Ничего, Алеша, казалось, был доволен.

Когда они вернулись в трактир, Иван пел песни. Он пел таким низким голосом и так громко, как, наверное, ревет медведь. Алеша извлек из-под кровати бутылку. Протянул Герману под нос. Резко пахло прокисшей кормовой свеклой. Алеша налил Герману стопку и чокнулся с ним.

- Пей, фриц!

Герман поперхнулся, закашлялся и покраснел. Алеша смеялся. Иван уже не только ревел, как медведь, он еще и стал плясать сам с собой казачка. Оба нисколько не обеспокоились, когда Герман, отправившийся в погреб за брикетами, с полным ведром грохнулся с лестницы. Алеша с песнями помогал собирать брикеты в ведро. Веселый праздник Революции!

Иван больше не плясал, он заснул, положив голову на подоконник. Алеша пытался найти еще браги, но Иван успел вылакать все. Ладно, тогда спать. Не дожидаясь вечера. Герман впервые лег спать раньше Виткунши. Он не чувствовал ни назойливого ползанья вшей, ни холода, забирающегося в кровать через картонку, набитую на окна там, где не было стекол.

На следующее утро Петер стоял у трактира раньше обычного и бросал камешки в окно, у которого спал Герман.

- Иди смотреть, все замерзло! - кричал он.

Это был первый мороз в ту осень - по окну разбежались ледяные узоры. Петер надел огромные шерстяные рукавицы, найденные во время рейдов по деревням. Через плечо переброшены коньки. Не так-то просто подняться после этого шнапса. Голова у Германа раскалывалась. Но, услышав, как Алеша, посвистывая, идет через двор, как разговаривает с Петером, Герман тут же соскочил с постели.

Первый мороз всегда был большим событием в Йокенен, примерно такой же важности, как возвращение аистов весной или празднование Иванова дня летом. После первого ночного заморозка йокенская детвора сбегалась к пруду. Пробовали зеркально гладкий лед: когда лед не выдерживал, зачерпывали полные ботинки воды. Нет, это зрелище Герман пропускать не хотел! Он быстро натянул на себя одежду, вытащил из-под кровати коньки, прошмыгнул мимо спящей Виткунши к двери.

Вместе с Петером помчались к пруду. Как и в прошлые годы, они хотели быть на льду раньше всех. Первый лед был праздником в Йокенен. Это только потом лед становился в тягость, когда его уже не могли выносить и начинали с нетерпением ждать прихода весны.