За его спиной

Глава 22

В комнате, куда мы вошли прямо с улицы, царил мрак. Да такой, что та темень, которая сгустилась снаружи, вообще могла показаться днем солнечным.

Там я, по крайней мере, видела очертания фигуры Бродяги и его лицо.

А здесь я вообще ничего не различала.

Словно окунулась в черную, плотную кофейную гущу, такую кромешную, что даже дыхание перехватило.

Бестолково закрутила головой, пытаясь понять хотя бы по звукам шагов, где сейчас находится Бродяга, ничего не услышала и запаниковала. Опять.

И опять не смогла взять себя в руки. Хоть и стыдно было, и глупо, и вроде взрослый я человек, но сегодня эти все логические доводы отходили даже не на второй, а на десятый план.

А на первом был ужас.

Такой кромешный ужас, что мне хотелось сойти с ума. Как Офелии. Просто свихнуться и оказаться в своем, таком маленьком, таком безопасном мире. Там, где нет никаких проблем, страха, отчаяния, крови на рабочих ботинках Бродяги и на его пальцах. Где нет остановившихся глаз отца, изломанного тела Али, жестокой усмешки Марата…

“Я больше не увижу его усмешку!”, — приходит понимание, стучит в висок до боли. И облегчения. Неправильного, потому что нельзя радоваться смерти человека! Но я радуюсь… Наверно… По крайней мере, не расстраиваюсь…

Его отец убил моего. И мачеху мою, девочку, всего на два года старше меня самой… Отец хотел еще сына… У меня мог бы быть брат… Теперь не будет.

Боль в виске становится невыносимой, и я сдавливаю голову пальцами, покачиваюсь… Идея сойти с ума все больше кажется привлекательной…

Но чернота неожиданно становится плотной, обнимает меня со спины и шепчет на ухо хриплым, прокуренным голосом:

— Ну чего ты, котенок? Испугалась? Устала? Сейчас я свет…

Его руки на плечах, словно теплое, ватное одеяло, которым меня когда-то укрывала бабушка и на печку-лежанку отправляла, если внезапно после речки подхватывала сопли…

Бабушка умерла, когда мне было десять, и я забыла, честно говоря, уже и ее лицо, и голос ее… А вот это ощущение защищенности, тепла, обволакивающего, хранящего, неожиданно вспомнилось.

Бродяга попытался убрать ладони, но я торопливо положила сверху пальцы, сжала, не в силах запротестовать, но пытаясь хотя бы так, хотя бы невербально дать понять, что не хочу, чтоб он отодвигался. Что мне не страшно только здесь, рядом с ним, за его спиной…

Я очень боялась, что он не поймет этого, а я не смогу правильно сказать…

Но Бродяга понял, замер послушно, только ладони его стали еще тяжелее, плотнее легли на плечи, уже не ватным одеялом, а оковами… Не болезненными, а просто тяжелыми. Удерживающими.

Он засопел едва слышно, а затем чуть сильнее прижал меня к груди, обволакивая своим запахом, таким неповторимым, мужским, защитным.

— Не бойся, Ляля, — тихо проговорил он, — в случае чего… Ты только свидетель…

Наверно, он думал, что я боюсь именно этого, ответственности за произошедшее, потому и сказал так.

Но я лишь только всхлипнула от простого понимания: если нас найдут, то его заберут. От меня. И даже сама мысль, что Бродяга может неожиданно исчезнуть из моей жизни, была до такой степени пугающе-болезненной, что я снова затряслась, зубы застучали, никакой возможности это контролировать не было.

Бродяга, поняв, что сказал что-то не то, торопливо развернул меня к себе, опять приподнял за подбородок, хотя не знаю, что он там видел, в этой черной патоке осенней ночи, сказал тихо:

— Ты чего? Ну-ка, успокаивайся… Никто нас не найдет…

— Но полиция… — прошептала я.

— Решим.

— И… Отец Марата…

— Разберемся… Нам, главное, ночь пересидеть и связь найти. А это только утром… Потерпишь?

Я кивнула, жесткие пальцы скользнули, чуть помедлив, по шее вниз, а затем пропали…

И эта потеря ощутилась острой опять, больной.

Всевышний, я без него и минуты не могу! Не могу!

Неосознанно подалась к нему, наощупь, слепо вытянув перед собой ладони, но Бродяга как-то очень тихо, легко, скользнул в сторону, только теплый ветерок дал понять, что оно было, это движение. Как он так умеет, при его массе тела, настолько мягко, настолько незаметно ходить?

— Я сейчас свет зажгу, — комментировал Бродяга свои передвижения, — окна открывать нельзя, конечно, маловероятно, что тут будут искать, но палиться в любом случае не стоит…

Я только чутко отслеживала его передвижения, напоминая себе перепуганную комнатную собачку, потерявшую нюх и теперь только визуально способную определить, где именно находится ее хозяин.

Сама же стояла, обняв себя руками, чуть покачиваясь и тупо ожидая, когда Бродяга решит наши жилищные проблемы.

Помощи от меня никакой в этом вопросе быть не могло. Как и в других, впрочем…

Момента моего перемещения из дворницкой в машину Марата я не запомнила. Как и того, что было перед этим.

Только отрывистые кадры: вот Марат глумливо спрашивает меня о чем-то, а я не могу даже сказать ничего в ответ, такой ужас внутри, беспросветный, кромешный!

Вот за его спиной вырастает огромная фигура Бродяги, а дальше хруст, вопли, стоны, дикий вой кого-то из парней, мат Марата, неторопливые, нарочито медленные движения Бродяги, какие-то… неопасные, что ли? Внешне не опасные… А вот последствия от них страшные… И кровь на его руках… И на ботинках… Почему-то яркая, нарядная… И кажется, что ее так легко оттереть… И, если ототрешь, то все кончится…

Машина мчалась куда-то в черноту ночи, Бродяга, непонятно, каким образом уместившийся за рулем, вел ее спокойно и уверенно, и периодически поглядывал на меня, скукожившуюся на соседнем сиденье. И взгляды его были той соломинкой, что удерживала от шага за грань безумия.

Потом была другая машина.

И еще одна.

Откуда Бродяга их брал, я не выясняла, да и плевать было.

Вообще, складывалось ощущение, что мы не едем, а телепортируемся. По одному взмаху ресниц. Моргнула — и новая машина. Еще раз моргнула — и пригород уже. Еще раз — и темная дорожка между высоких, запущенных кустов, ветхий домик турбазы или дачи какой-то заброшенной…

Еще моргнула — и вот она, темнота, сейчас разрезаемая тонким язычком свечи.

Бродяга аккуратно поставил ее в кружку, засыпал солью из пачки.

— Для устойчивости, — пояснил он в ответ на мой взгляд.

Я только и нашлась, что моргнуть.

Огляделась, изучая убогую обстановку домика. Вопросов, что будет дальше, надолго ли мы тут и прочее, не задавала, полностью доверившись Бродяге. И так это легко оказалось, так правильно, что и мыслей не было никаких… Потом я буду думать, что сама во всем виновата, что втравила совершенно постороннего человека в свои пробелмы, что. по сути, это не он убил, а я… Потом. А в этот момент у меня вообще никаких в голове мыслей не было, только дикое, атавистическое желание оказаться в безопасности, как в детской игре, “в домике”. И мой “домик” был здесь, рядом с Бродягой, за его широкой спиной.

— Ты чего застыла? — спросил он меня, оглянувшись от окна, и свеча на столе бросила неверный отблеск на его лицо, сделав Бродягу еще более мрачным и жестким. — Иди, вон диван, ложись. Утром будет много дел.

— А ты где? — шепотом спросила я, послушно топая к дивану.

— А я тут, на полу…

Я хотела сказать, что это неправильно, и диван, наверно, раскладывается, но посмотрела в темное решительное лицо Бродяги и не стала ничего говорить.

Просто легла на диван, сунула под голову подушку и закрыла глаза, изо всех сил пытаясь не представлять себе всех ужасов прошедшего дня. Не надо мне этого! Не надо! А то опять трястись буду же… И не усну… Лучше о чем-то другом…

И голова послушно подкинула это “другое”.

Жесткие руки Бродяги на талии и затылке, грубый, опытный поцелуй, от которого сразу закружилась и улетела куда-то голова… Его тихое дыхание, его сердце, ощущающееся словно в моей груди, настолько сильно, настолько рядом… Я пылала, горела, терялась в ощущениях, глотала пересушенными губами воздух, задыхаясь, и, в итоге, вынырнула из кошмара, резко села на кровати, не понимая, сон это или уже нет.

Небольшую комнату заливал яркий свет луны, струящийся из окна.

А под окном сидел Бродяга и смотрел на меня. И глаза его в лунном свете горели так ярко, что даже не по себе становилось.

Он смотрел на меня, я — на него, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и глотнуть раскаленного воздуха.

И тут Бродяга тихо выдохнул:

— Не спится? Замерзла?

Я ничего не ответила, язык словно отнялся, потому просто кивнула. Почему-то. Хотя холода не испытывала. Эта луна, заливающая комнату, темнота в ее углах и яркие глаза огромного, темного мужчины были той самой странной, завораживающей смесью, лишающей всякого осмысления…

Бродяга помедлил, а затем спросил еще тише:

— Согреть?

Я не смогла оторвать взгляда от его глаз. И снова ничего не сумела сказать…

Просто кивнула.