За облаками — солнце [1982]

Авиационный инженер

Спортивный праздник кончился. Массовый затяжной прыжок группы парашютистов вызвал у зрителей бурю восторга: почти одновременно в небе расцвели цветные купола — голубые, оранжевые, желтые, белые — и, медленно опустившись на зеленое поле, покрыли его яркими пятнами. Когда Оля приземлилась, ее накрыло мягким шелком и, стягивая с себя купол, она вспомнила Степу, прежнего, счастливого, обнимавшего ее в воздухе: «Я не отпущу тебя, Лелька, до самой земли!»

Вечером того же дня Оля, нарядная, в темно-голубом крепдешиновом платье, со значком парашютиста на груди, сидела в президиуме. В большом зале дворца Урицкого собралось много молодежи. За длинным столом президиума — видные спортсмены, представители комсомольских, спортивных, молодежных организаций, руководители Ленинградской партийной организации. На стенах флаги, плакаты, портреты рекордсменов-физкультурников, известных авиаторов. На одном из плакатов Оля узнала себя и своих подруг-планеристок.

Один за другим выступали ораторы, произносили короткие речи, призывали молодежь вступать в спортивные общества, в ряды Осоавиахима, в аэроклубы. Оле тоже предложили выступить, и она, немного волнуясь, вышла на трибуну и звонким голосом обратилась к парням и девушкам.

— Приходите к нам в аэроклубы! Вы полюбите небо, у вас вырастут крылья, мы научим вас летать и прыгать с парашютом! Ждем вас! — закончила она под одобрительные аплодисменты.

В перерыве, когда Оля поднялась из-за стола, ее окликнул Жданов, в то время возглавлявший организацию ленинградских коммунистов.

— Ну, рекордсменка, как успехи?

— Отлично, товарищ Жданов!

— Все летаешь?

— Учу летать! — бойко ответила Оля.

— Это хорошо, — улыбнулся он. — Ну, а мечта у тебя есть? Или уже всего достигла?

— Есть! Учиться хочу, в академии! — не задумываясь, выпалила Оля.

— Где-где?

— В военно-воздушной академии. Только я не военная… Меня, наверное, не возьмут.

Он качнул головой, с интересом разглядывая Олю.

— Дело серьезное. Не возьмут, говоришь? Что ж, постараемся помочь, если действительно хочешь учиться.

— Очень хочу! — еще раз подтвердила Оля.

Несколько минут назад она не решилась бы высказать эту мысль вслух. Никому, даже Феде, никогда не говорила она о своем желании учиться в академии. И вдруг — осмелилась. Решила — будь что будет. Или посмеются над ней, или — помогут. Так и вышло. А мысль эта пришла не случайно, она засела в голове давно, только Оля никогда не пыталась осуществить ее. Три года назад во время перелета на планерах в Крым, когда в воздухе запутались буксировочные тросы, Оля предложила более надежную конструкцию крепления тросов, но тогда над ней посмеялся инженер.

— Ваше дело телячье, — грубовато ответил он Оле, — держитесь за ручку! Больше от вас ничего не требуется. А над этим подумают другие, кто соображает получше.

— Это кто же — вы? — не удержалась Оля.

— Ну хотя бы. Не зря же я стал инженером. Уж как-нибудь без вас разберемся.

Вот тогда-то ее и задело. Разве не могла бы и она стать авиационным инженером? Копаться в моторах, в разных системах, придумывать что-то свое, новое, она научилась еще в то время, когда работала мотористом. Любовь эту привил ей авиационный инженер Шибанов, обучавший на курсах молодых мотористов. Трудолюбивый, вдумчивый, уже немолодой «дед», как называли его курсанты, заметив, с какой охотой учится Оля, поручал ей, смышленой девчонке, сложную сборку мотора, старался передать ей свои знания и опыт.

Авиационный инженер… Однако к полетам ее тянуло куда больше. В академии же, она слышала, можно учиться на инженерном факультете и одновременно летать. А это как раз то, что ей нужно.

После разговора со Ждановым Оля серьезно задумалась: учиться ей хотелось всегда, почему же она никогда ничего не предпринимала в этом отношении? Что мешало? Рождение дочки Гали? Конечно, причина важная, но девочке уже третий год, у нее бабушка, няня, и Оля спокойно оставляла ребенка с ними. Что же еще? Мама не раз интересовалась, довольна ли Оля своей судьбой, не скучно ли ей, но ведь мама всегда была убеждена, что Оля еще не нашла своей дороги в жизни, что быть летчиком — грубая профессия и авиация для дочери — временное увлечение… Может быть, дело в Феде? Хороший семьянин, любящий, заботливый муж, он, однако, упорно гнул свое, стараясь отвлечь Олю от всего, что не касалось семьи, желая ограничить ее мир четырьмя стенами. Недавно Федя, работавший теперь в гражданской авиации, получил приличную квартиру и, счастливый, озабоченный, старался обставить ее — хозяйственные хлопоты были для него самыми приятными, так по крайней мере казалось Оле. Все чаще заговаривал он о том, что ей совсем не обязательно летать, а уж прыгать с парашютом вообще следует бросить немедленно. На все это Оля обычно отвечала шуткой, не придавая значения подобным разговорам. К этому времени более пятисот парней и девушек стали парашютистами под ее руководством, и она продолжала заниматься своим делом.

— Ну и что ты себе думаешь? Всю жизнь так и будешь прыгать как козочка? — требовательно спрашивал Федя. — Пора и угомониться — семья же у тебя!

— Федя, не дави на меня.

— Так я же в твоих интересах! Женское ли это дело!

И Оля прибегала к хитрости:

— Ладно, пусть будет по-твоему: переменю профессию — артисткой стану! Драматической!

Укоризненно качнув головой, он умолкал.

После спортивно-молодежного вечера прошло совсем немного времени, и Оля получила рекомендательное письмо от Ленинградского обкома комсомола. В первый момент от радости сильно застучало сердце, и сразу же стало страшновато — ведь там, в академии, экзамены. Но теперь уж никак отступать нельзя. Беспокоила мысль о Феде — ему ничего пока не известно. Как отнесется он ко всему этому? Она знала, трудно будет договориться с ним, обидится не на шутку: только недавно переехали из тесной комнаты в новую квартиру…

Когда Федя вернулся из очередного рейса, Оля, не откладывая в долгий ящик, сразу же сообщила:

— Знаешь, Федя, я собираюсь поступать в Военно-воздушную академию.

— Когда это ты придумала? — засмеялся он, но чувствуя, что на этот раз Оля не шутит, насторожился.

— Окончательно — только теперь. А вообще-то я об этом думаю уже несколько лет.

— Вот как? Что-то не слышал. А мы — куда? Или не нужны тебе больше?

В голосе его прозвучала обида, недаром он объединил себя и дочку Галочку, как бы предостерегая — дочка останется с ним.

— Ну почему же не нужны? Зачем ты так? Понимаешь, Федя… Учиться я хочу. В академии.

— Обязательно в академии? Но это же в Москве!

— В Москве.

— Ну?

— Значит, поеду в Москву. Пока, конечно, одна, а потом… Надо сначала поступить. Да ты же в Москву регулярно летаешь!

Он горько засмеялся, не сводя с нее печального взгляда, промолчал и с застывшей улыбкой произнес:

— Мало ли куда я летаю… Значит, на семью тебе наплевать. Ну, а экзамены? Тебе ж не сдать, люба моя!

— Подготовлюсь. Еще три месяца.

— Глупости! Выбрось из головы! — решительно сказал он.

— Я серьезно, Федя. Вот и рекомендательное письмо.

Он не стал смотреть, махнул рукой, не поверив, что Оля все же настоит на своем. Однако настроение у него упало.

До поры до времени Оля решила не заговаривать больше об академии, но раздобыла учебники и подолгу просиживала над ними. Многое забылось за несколько лет, приходилось вспоминать, учить заново. Сложнее всего оказалось с химией, которую Оля никогда не любила, почти не знала и, что ужаснее всего, не хотела знать.

Часто прибегала Рая, энергичная, напористая, создавала атмосферу подъема, горячо одобряла Олю.

— Молодец, Лелька! Зубришь? Не сомневайся — примут! С такими данными! А письмо какое! Мы тебе тоже характеристику дадим, я так распишу тебя — в тот же миг схватят и не отпустят!

Сверкая ровными белыми зубами, Рая посмеивалась, щурила красивые ласковые глаза. Два года назад после возвращения из Москвы она стала работать инструктором, и ее, способную, неутомимую, выбрали секретарем комсомольского комитета аэроклуба. На этой работе она буквально горела, всех тормошила, тянула, отчитывала, подбадривала.

— Химию боюсь, — призналась Оля. — Терпеть ее не могу.

— Ты — химию? — удивилась Рая. — Да это же прелесть! Все вокруг нас — химия! Всюду в природе химические процессы. Вот возьмем хотя бы…

— Ну, ладно, ты мне сейчас голову не морочь. Как-нибудь сдам.

— Сдашь, конечно, сдашь! Слушай, Лелька, по секрету скажу — я тоже собираюсь в Москву.

— Из-за Жени? Значит, он согласился?

— Да, его туда переводят. Но главное — буду там летать в пилотажной женской пятерке, понимаешь? Акробатикой будем заниматься, в воздушном параде участвовать. Девчата зовут, скоро начнут тренировки. Там Женя Прохорова, Лера Хомякова — золотые девчата! Как хорошо жить на свете, Лелька! Нет, ни на что не променяю полеты!

Оля погрустнела: а у нее как сложится с полетами? Машинально взяла со стола учебник, посмотрела на обложку — химия! И швырнула в сторону. Что, если в академии не дадут летать? Скажут — времени не хватает, лекции нужно слушать, к занятиям готовиться, да и вообще — инженеры, зачем летать… Может, на другой факультет? Нет, тогда лучше совсем не поступать — только на инженерный!

— Ты что, Тарзан? Боишься, летать не дадут? — мгновенно догадалась Рая.

Отвернувшись, Оля молчала, раздумывая.

— Тогда сбегу, — сказала наконец.

— Правильно, Лелька! Лучше летать, чем киснуть в инженерах! Но ты зубри, зубри! Не вздумай бросать! По-моему, все будет зависеть от тебя. Я знаю — все летчики там тренируются, и на инженерном тоже. Ну, мне пора, я побежала!

И Оля продолжала готовиться к экзаменам.

Мария Павловна не отговаривала Олю, наоборот, поощряла ее в решении учиться в академии.

— Ты, Леля, должна прочно стоять на собственных ногах. А главное — никогда не поддавайся мещанскому влиянию, оно губит в людях все высокое, истинно человеческое, — говорила она.

Перед самым отъездом Оли мать посоветовала:

— Лелька, не вздумай одеться как мужлан! Оденься как можно элегантнее, чтобы на тебя было приятно смотреть. Ведь ты не скроешь, что ты женщина, так будь же по крайней мере привлекательной!

Послушав мать, Оля надела свой модный темно-синий костюм с узкой длинной юбкой, белоснежную кофточку, туфли на высоком каблуке.

В день отъезда погода была пасмурная, ветреная, моросил дождь. В плаще и легкой светлой шапочке, которая еле держалась на уложенных вокруг головы косах, с тяжелой сумкой, где лежали книги, Оля вышла на улицу вместе с Федей. Молчаливый и хмурый, он нес в обеих руках вещи, останавливался каждые двадцать шагов, в сердцах ставил чемоданы на мостовую, спрашивал:

— Ну, не передумала?

— Нет. Пошли, Федя! Опоздаем на поезд!

— На поезд! О чем ты только думаешь? Бросила ребенка…

— Да ведь я учиться еду, Федя! Сдам экзамены, заберу Галю…

— А — я? Меня уже и не считаешь!

— Ладно, пойдем!

— И какие экзамены? — не унимался он. — Семь лет прошло — все давно выветрилось.

— Бери чемоданы!

— Не возьму!

— Тогда я сама…

Поправляя сползавшую шапочку, Оля с решительным видом бралась за чемоданы, но он выхватывал, и они шли дальше по мокрой мостовой, пока Федя опять не останавливался. Тронув пушистый светлый кепи, покрытый дождевыми каплями, засовывал руки поглубже в карманы кожаного реглана, сжимал там в кулаки, чтобы успокоиться. Изменив тактику, начинал ласково уговаривать:

— Слушай, рыбонько, ну что тебе не сидится? Ты ж всю жизнь мою разбиваешь…

— Но почему, Федя?

— Эх… Ну подумай — как мне потом с тобой рядом, с академиком? Ты и смотреть на меня не захочешь.

— Какие глупости! Идем скорее, Федя! Опоздаем!

— А может, ты — к нему?

— К кому?!

— Сама знаешь. Если это так…

— Я тебя предупреждала, Федя, не смей даже в мыслях, иначе я… Иначе пожалеешь!

— Ну ладно, ладно. Чем я тебе не угодил?

Оля спешила, спотыкаясь на каблуках. За ней уныло, сутулясь, шагал Федя, понимая свое бессилие.

Оставалось четыре минуты до отхода поезда, когда они остановились у вагона. Только теперь Оля вдруг по-настоящему осознала, что в ее жизни произойдет крутой поворот. Выдержит ли она? Впереди — несколько лет учебы, армейская жизнь. Что там ждет ее в этом новом плавании? Уезжая от семьи, от любимой работы, она чувствовала себя виноватой, хотя не признавалась в этом ни Феде, ни даже самой себе. Но если бы ей предстояло заново решать, она бы поступила точно так же: ее влекла, неудержимо тянула за собой жажда нового, желание испытать себя.

Обняв Федю, она посмотрела ему в лицо — его темные глаза подозрительно блестели. У Оли сжалось сердце, запершило в горле.

— Ну, Федя…

Он порывисто поцеловал ее и поспешно стал поднимать вещи, провожая Олю в вагон. Преодолев себя, в последние минуты он держался бодро.

— Ну, академик, если засыплешься, шли телеграмму — встречу с оркестром!

— Не надейся, Федя!

— А химия? — напомнил он.

— Вызубрила!

Когда поезд тронулся, он пошел рядом, стараясь не отстать от убегающего окна, из которого усиленно махала рукой Оля.

— Я скоро прилечу! Жди! — крикнул на прощанье.

Несмотря на внушительную рекомендацию и характеристику, Олю не сразу допустили к экзаменам — женщин, как правило, в военные академии не принимали.

— Да, у вас все документы в порядке, но это еще далеко не все. Зайдите к начальнику академии, поговорите с ним. Если разрешит… В общем, поговорите с начальником академии, — посоветовали ей в приемной комиссии.

Перед тем как войти в кабинет, Оля постояла в коридоре у окна, собираясь с мыслями.

— Простите, вы здесь работаете? — услышала она голос и обернулась.

Светлоглазый лейтенант с загорелым лицом смотрел на нее, чуть улыбаясь.

— Нет. Я просто… Поступить в академию хочу.

— Ну, и конечно, вас не принимают? — догадался лейтенант. — К Померанцеву идете?

— Даже к экзаменам не допускают.

Он сочувственно кивнул, разглядывая Олю.

— Между прочим, я здесь уже встречал нескольких девушек. А вы откуда? Простите, что я расспрашиваю…

— Я из Ленинградского аэроклуба. Инструктор. Ольга Ямщикова.

— Ямщикова? Так вы — планеристка?

Оле было приятно, что он знает о перелете. Да и сам лейтенант ей понравился — среднего роста, широкоплечий, русые, чуть волнистые волосы, взгляд внимательный и в то же время веселый, даже немного насмешливый, но доброжелательный. Как-то сразу он сумел расположить Олю к себе, и ей захотелось посоветоваться с ним.

— А я приехал из части. Летчик. Владимир Воронов. Так чем же вам помочь? Наверное, вы боитесь, что он вам откажет? И тогда — все?

— Да. Вот и думаю, что сказать ему.

— Знаете, мне приходилось встречаться с ним. Думаю, он человек добрый. Скажите ему прямо, что у вас есть летный опыт, что вы любите авиацию… Он поймет. Кстати, он сам — летчик. Не бойтесь — идите. Хотите, я подожду вас?

Оля обрадовалась и хотела было согласиться, но вдруг представила себе, как выходит из кабинета сконфуженная, разочарованная после трудного и ни к чему не приведшего разговора, и поспешно ответила:

— Нет, спасибо. Я сама.

— Тогда — желаю удачи!

Начальник академии комбриг Померанцев встретил Олю приветливо. Говорил с ней доброжелательно, просмотрел документы, поинтересовался, на каких самолетах она летала, и неожиданно предложил:

— Так, может быть, мы с вами полетаем? Давайте прямо сейчас — аэродром рядом, только перейти через дорогу. Я как раз туда собираюсь.

— Конечно, — с радостью согласилась Оля.

Такой оборот дела ей понравился — уж здесь-то она себя покажет.

Померанцев снял телефонную трубку, распорядился, чтобы приготовили самолет. Потом открыл шкаф, стоящий рядом с письменным столом, и достал с верхней полки два шлема. Один протянул Оле.

— Подойдет? Ну, пойдемте.

По коридору он шел широким шагом, так что Оля еле успевала за ним. По дороге его несколько раз останавливали, что-то у него спрашивали, узнавали, просили, он терпеливо объяснял, разрешал, но Оле показалось, что ему хочется поскорее от всего отделаться и оказаться на аэродроме.

Выйдя из здания академии, они пересекли улицу и сразу оказались на большом поле, где стояли самолеты. Оля и раньше обратила внимание на этот аэродром, где три года назад приземлялся планерный поезд по пути в Крым. Сердце застучало сильнее.

Начальник академии направился к самолету Р-5 и предложил Оле:

— Прошу — садитесь впереди.

Сам он влез в заднюю кабину. Оля замешкалась — на ней была длинная узкая юбка и туфли на высоких каблуках. Но это ее не смутило, она быстро поддернула юбку, влезла в кабину и, сняв туфли, швырнула назад сначала одну, потом другую — туфли пролетели перед носом у сидевшего сзади комбрига и упали на землю. Механик подобрал их.

Померанцев сначала опешил, потом кашлянул и, смущенно улыбнувшись, вежливо извинился:

— Как же я не догадался! Вам бы следовало предложить что-нибудь… комбинезон, да и обувь другую. Вы уж простите ради бога.

— Ничего, я и так могу! — весело отозвалась Оля. — Это не имеет значения!

Предстоящий экзамен был ей по душе.

— Ну, в таком случае — распоряжайтесь! Запускайте мотор и взлетайте.

Оставшись в одних чулках, Оля осторожно попробовала педали ногами, нажала сильнее — ничего, как будто не скользят. Запустила мотор, взлетела, набрала высоту. Померанцев дал ей первое задание.

Летать пришлось недолго — очень скоро он убедился, что имеет дело с опытным летчиком, и велел Оле идти на посадку.

Приземлившись, Оля оглянулась, ожидая распоряжений.

— Рулите на стоянку, — сказал коротко комбриг.

Когда Оля выключила мотор, механик подал ей туфли, держа их осторожно двумя пальцами, как будто они могли взорваться. Надевая туфли, Оля раздумывала, зачем это понадобилось проверять, как она летает. Разве обязательно, чтобы авиационный инженер умел летать? Но тут же решила, что действует начальник академии правильно: уж если принимать женщин в академию, то, конечно, тех, которые прочно осели в авиации.

— Ну, Ямщикова, отлично! Никаких замечаний — блестяще! Вы способный летчик, — похвалил Померанцев Олю. — Если вы и учиться будете так же, из вас выйдет толк.

— Я постараюсь.

— Сдавайте экзамены. Кстати, вы на какой факультет?

— На инженерный.

— Вот как? — удивился он.

— А летать на инженерном… разрешите? — спросила Оля.

Он улыбнулся и неопределенно ответил:

— Ну это мы еще посмотрим. Главное — учеба.

Экзамены Оля сдала хорошо. Все, кроме химии, за которую ей поставили тройку… Изрядно поволновавшись по этому поводу, она сначала никак не могла найти свою фамилию в списке тех, кто был принят.

— Да вот же читайте — Ямщикова О. Н., — помог ей Владимир Воронов, которого зачислили на тот же факультет. — Все в порядке!

— В самом деле! — улыбнулась Оля и сразу успокоилась.

В тот же день написала Феде длинное письмо, стараясь ничем не расстроить его — ведь он все еще надеялся на ее возвращение.

Начались занятия. Добившись своего, Оля с энтузиазмом принялась за учебу, все для нее было новым, интересным, а военная жизнь хотя и ставила в какие-то определенные рамки, но в то же время подтягивала, дисциплинировала.

На инженерном факультете Оля была единственной женщиной. Правда, несколько женщин учились на других факультетах. Оля познакомилась с бойкой черноглазой Милицей Казариновой, поступившей на командный факультет, с Зулейхой Сеидмамедовой, занимавшейся на штурманском, подружилась с Мариной Расковой, которую встречала и раньше на аэродроме, когда та готовилась к своим перелетам.

Проходили месяцы, жизнь текла однообразно — занятия, занятия… Предметы общеобразовательные, никакой авиации. И Оля заскучала: никогда еще у нее не было такого длительного перерыва в полетах. Да и дома не ладилось: Федя появлялся редко, в письмах упрекал ее, дочку не привозил, хотя Оле здесь дали «семейную» комнату.

На лекциях Оля неизменно садилась у окна, с трудом слушала лектора. Повернув голову, неотрывно смотрела в окно: там вдалеке, на большом зеленом поле, рулили, взлетали, садились самолеты…

— Ямщикова, встаньте, когда вас вызывают! — услышала она голос лектора.

Не спеша поднялась и молча стояла, опустив глаза.

— Ну, а вы сможете решить эту задачу? — спросил лектор, и тут она заметила, что у доски стоит с опущенным видом неудачник, которому не удалось довести решение до конца.

— Нет, не смогу… — ответила Оля, даже не взглянув на доску.

Чего он хочет от нее? Ну зачем ей эта задача и скучные занятия… Федя прав… Ей захотелось сейчас бросится по проходу к двери и выбежать из академии, чтобы никогда уже не возвратиться…

— Плохо. Садитесь. Кстати, вы еще не сдали домашнее задание.

В тот же день Оля написала рапорт на имя начальника академии. «Прошу отчислить меня из академии в виду того, что я возвращаюсь на летную работу».

Померанцев вызвал Олю.

— Что такое, Ямщикова? Что это за настроение у вас? Вы так стремились сюда… Как это понимать?

— Я летать хочу, товарищ комбриг. Не могу без полетов, — напрямик сказала Оля.

— Ну, это дело поправимое. Немного потерпите, сдайте зимнюю сессию. Да не просто, а хорошо! Вот тогда и к полетам можно будет вас допустить. Тут ко мне уже приходили, не вы одна такая. Весной организуем летную группу. Ну, так как?

Чувствуя, что Померанцев понимает ее и говорит с ней по-отечески, а не как начальник, Оля благодарно кивнула.

— Хорошо, товарищ комбриг.

— А рапорт свой возьмите, вот он.

Оля неловко взяла бумажку, сложила.

— Спасибо… Разрешите, я съезжу в Ленинград за дочкой.

— Да, да. Обязательно привозите.

После разговора с Померанцевым Оля немного успокоилась, привезла маленькую Галю с няней. Настроение поднялось, сразу стало интересней учиться, хотя хлопот прибавилось.

Владимир Воронов, ежедневно встречавшийся с Олей на занятиях, заметил перемену, происшедшую в ней.

— Повеселела как будто. Последнее время ходила сердитая, я и подойти боялся. Что-нибудь дома?

— Дочку привезла! Будет помогать мне сдавать экзамены, — засмеялась Оля.

Любившая рисовать Галя действительно «помогла» однажды сдать зачет, разрисовав цветными карандашами лист ватмана с чертежом, над которым долго корпела Оля. Переделывать чертеж не оставалось времени, пришлось показать его в таком виде, объяснив все преподавателю. К великому удивлению Олиных товарищей чертеж был принят и зачтен.

— Что поделаешь, — улыбнулся преподаватель, у которого дома было двое детей. — Это мне знакомо. Будем оценивать только ваш труд — то, что сделано тушью…

Как и обещал начальник академии, полеты начались весной. А с началом каникул группа летчиков от академии отправилась на Волгу, где на большом аэродроме в летной школе состоялись полеты на Р-5. Летчики тренировались в полетах по маршруту, стрельбе по конусу и наземным целям.

Уже в начале июля Оля, получив телеграмму от Феди, улетела оттуда под Ленинград, где он ждал ее с дочкой, сняв дачу на остаток лета.

Время в академии текло быстро. Еще спустя год полеты проводились в воинской части под Смоленском, где Оля летала на бомбардировщике СБ. Потом Федя писал ей с финской войны, что доставляет на фронт медикаменты, боеприпасы, перевозит раненых.

Началась война с Германией. Занятия в академии теперь проводились ускоренным темпом, так что уже в мае 1942 года Оля кончила полную программу обучения и получила диплом авиационного инженера. Сразу же ее направили работать в Сибирь на авиационный завод, куда она уехала, передав пока дочку на попечение мамы и няни. Сестра Ирина в это время работала военным врачом на Северном фронте.

Когда Оля уезжала, Раи Беляевой в Москве не было — еще осенью, в сентябре, она ушла в армию и теперь писала, что, освоив новый истребитель, собирается на фронт воевать с фашистами в воздухе. Оля знала, что Раскова, которая после знаменитого перелета на Дальний Восток стала популярной, энергично взявшись за дело, организовала из летчиц три женских полка — в один из этих полков была зачислена Рая. Могла бы и Оля быть там, если бы не академия…

С Раей она никогда не теряла связи. Спустя год после того, как Оля была принята в академию, Рая с мужем снова перебрались в Москву. Работая инструктором в Центральном аэроклубе, неутомимая Рая тренировалась, совершенствуясь в искусстве высшего пилотажа, и каждый год участвовала в воздушных парадах в составе женской пилотажной пятерки. Прибегая к Оле в общежитие, она как бы приносила с собой атмосферу аэродрома, где пахнет травой, бензином, перегретым мотором, где вольный ветер, простор, надежные крылья и непередаваемое никакими словами ощущение полета.

— Опять киснешь, Лелька? Учебники, формулы… Тоска невыносимая! Пошли на аэродром, я тебя разок прокачу! Покручу в небе так, что все твои формулы вмиг выскочат из головы!

И взбудораженная Оля готова была и в самом деле все бросить, чтобы мчаться на аэродром…

В Сибири Оля начала работать военпредом на авиационном заводе, занималась приемкой самолетов, сама же их облетывала. Понимая, что дело это важное, что, истребители с завода идут прямо на фронт, она тем не менее не могла примириться с мыслью, что, будучи летчиком, находится в глубоком тылу, в то время как могла бы воевать.

Подав рапорт начальству с просьбой отправить ее на фронт, долго ждала ответа. Получив отказ, опять написала. На этот раз ей не ответили.

А Рая сообщала, что назначена командиром эскадрильи, что полк летает на истребителях, что в этом же полку воюют Зулейха Сеидмамедова, окончившая академию на год раньше Оли, и Раины подруги, летчицы из пилотажной пятерки.

От Феди приходили письма, он летал на истребителе «Харикейн», сбил два вражеских самолета.

Оля подавала рапорт за рапортом, и все — безрезультатно.

В каждом письме Рая звала:

Наконец ее вызвали к главному начальнику.

— Старший лейтенант Ямщикова! Вы забросали меня рапортами, некуда их складывать.

— Товарищ полковник, я прошу отправить меня на фронт. Почему вы не отпускаете меня?

— Но вас прислали сюда, вы нужны здесь, — возразил он.

— Да ведь я — летчик! У меня есть опыт, и сейчас мое место там, на фронте!

— Не кипятитесь, Ямщикова, вы — инженер, с дипломом. И достаточно того, что воюет ваш муж.

— Товарищ полковник, у вас есть на мое имя официальный вызов от Расковой, — сказала наугад Оля.

Он помедлил, вздохнул, чувствуя, что в конце концов не выдержит напора. С раздражением объяснил:

— Да, есть. Но пока вам нет замены, работайте.

И поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Оля приходила в отчаяние.

Однажды, возвращаясь с работы, встретила знакомую девушку-почтальона и как всегда спросила:

— Как там, Валя, писем нет?

Девушка остановилась, поправила на плече старенький жакетик, смятый лямкой тяжелой сумки. Вглядываясь в ее широкое со вздернутым носиком лицо, Оля старалась угадать, что она ответит. Но лицо Вали осталось непроницаемым — она давно уже научилась сохранять сдержанность, без которой невозможно в военное время: разве можно знать, что там кроется за этими письмами-треугольничками… Быстро и ловко перебирая пальцами, Валя порылась в сумке, вынула бумажку, протянула.

— Вам посылка, Ольга Николаевна.

— Посылка?

— Я принесу, — с готовностью сказала девушка. — Вот только разнесу по адресам. Через час.

Дома в ожидании почтальона Оля несколько раз заглянула в бумажку. Откуда посылка? Что в ней? Из бумажки ничего нельзя было узнать.

Услышав стук в дверь, поспешно пригласила:

— Войдите!

В комнату скользнула Валя и, положив посылку на стол, сказала:

— Вот она. Мягкая.

Словно в доказательство своих слов, она опустила на тюк ладонь, но в этот момент увидела испуг в глазах Оли, которая разглядывала написанный чернильным карандашом адрес. Тихо Валя вышла, прикрыв за собой дверь.

Оля медлила. Почерк был ей незнаком. Почему-то страшно было распаковывать. Так и не разобравшись, что ее пугало, развернула наконец тюк… Федины вещи… Теплый свитер, гимнастерка, хромовые сапоги, белье… Пачка писем: ее письма к нему…

Почувствовала, что не хватает воздуха… Расстегнула воротник. Схватила письма, развязала тесемку, быстро просмотрела — нет, только ее письма, других не было.

Она опустилась на стул, но сразу же вскочила, стала лихорадочно искать среди вещей еще какого-нибудь письма или записки… Как же так? Надо же объяснить! Разве можно, ничего не объясняя… Может быть — на почте? Валя не заметила или еще не знает…

Оля бросилась к двери, распахнула настежь.

— Валя! Валя!

Выбежав на улицу, снова позвала. Из окна выглянула соседка.

— Уехала Валя. На велосипеде. А что случилось?

Не ответив, Оля только развела руками и медленно пошла назад, глядя в землю. Все было ясно, однако без подтверждения не могла она до конца поверить, что с Федей произошло самое страшное, и строила разные предположения, чтобы сохранить хоть какую-то надежду.

Распакованные вещи не убрала — так и остались они на столе, словно ждали хозяина. Глядя на них, долго сидела Оля, уронив голову на руки. Провела дрожащей ладонью по свитеру, и ей показалось, что в нем еще сохранилось живое тепло — в этом шерстяном коричневом свитере Федя приезжал прошлой весной в Москву. На рукаве ниже локтя заштопано… Она сама зашивала небольшую дырочку — прожгло горячим пеплом от папиросы… Приезжал Федя всего на два дня. Грустно смотрел, прощаясь, как будто уже не надеялся на встречу. А ведь тогда еще не было войны, началась она спустя два месяца…

К вечеру следующего дня пришло извещение.

«Майор Бобровник Федор Трофимович… пал смертью храбрых… в неравном бою…», — читала Оля скупые слова, и рука ее дрожала.

Сомнений не оставалось. Она поняла все еще раньше. Со вчерашнего дня сердце как будто оторвалось и теперь существовало отдельно, отяжелевшее, набухшее — вот-вот разорвется…

Машинально принялась просматривать письма, которые когда-то писала Феде. Читала, вновь перечитывала отдельные страницы и лишь теперь по-настоящему осознала, как не хватало ему тепла и ласки, которые он так хотел получить. Письма были написаны торопливо и, как ей показалось, сухо. Теперь было горько читать — как же она могла?.. И — ничего уже не изменишь…

Слезы, которые она так долго сдерживала, вдруг сразу потоком хлынули из глаз, побежали по щекам, по шее, оставляя горячий след. Оля бросилась на койку, зарылась лицом в подушку.

Проплакав всю ночь, утром, разбитая, с опухшим лицом и красными глазами, пошла на завод. Направилась прямо к своему начальнику.

— Вот, я получила, — сказала, протягивая извещение.

Заплаканное лицо Оли привело его в замешательство, и он поспешно пригласил:

— Садитесь, пожалуйста, Ольга Николаевна. Садитесь.

Быстро прочел извещение, закурил, подвинул к себе пепельницу, зачем-то отодвинул.

— Теперь я должна… Я не могу здесь оставаться…

На этот раз он не стал возражать.