За пеленой тысячелетий

Гарпаг остался всего с сотней воинов из его личной гвардии. Это было всё, что осталось от двадцати пяти тысяч оставленных здесь царём Киром. Все в крови, своей и чужой, они сомкнулись вокруг своего военачальника. От усталости и от ран воины еле стояли на ногах, но в глазах продолжал гореть огонь. Скифы на миг схлынули, набираясь сил перед последним, решающим штурмом.

Гарпаг переложил меч из одной руки в другую, вытер пот, устало вздохнул. Посмотрел на небо. День уже перевалил за вторую половину, тучи низко нависли над землёй, скрыв солнечный диск. Гарпаг прикинул расстояние, которое нужно пройти воинам царя Кира, чтобы оказаться здесь. И понял, что пора. Он толкнул молоденького воина, стоявшего рядом, проговорил:

-Как только варвары полезут, выпустишь в небо горящую стрелу, - сжал окровавленными пальцами плечо отрока. – Сможешь?

Юноша, а это был именно тот молодой грек, которого ночью видел Хасдай, молча кивнул. Все его товарищи, которые спорили над тем, откуда взялось племя персов, лежали порубленные на этом поле. И только он ещё стоял, сжимая в дрожащих руках лук. Для него это было первое сражение. Первое и последнее. Но страха у молодого отрока не было, а только ненависть к варварам.

Гарпаг увидел, как вперёд выехал не молодой скиф. Подъехав ближе, он крикнул на наречии, которое понимают в пограничных со Скифией районах.

-Бросайте оружие и убирайтесь в свои вонючие земли, - каждое слово его было пропитано ядом ненависти. – Сын царицы, благородный Спаргапис, признал в вас храбрых воинов и дарует вам свободу. Мы скифы, всегда уважаем силу и храбрость, пусть даже у наших злейших врагов... Поэтому можете убираться, и передайте всем, что соваться в скифские степи не следует. Но перед этим, выдайте нам того, кто вас привёл в эти степи. Выдайте и можете уходить... Мы ждём.

Проговорив это, скиф скрылся среди воинов. Гарпаг замер. Это был соблазн, и многие могли на него клюнуть. Не то, чтобы он боялся смерти: страшной, лютой. Нет. Просто это могло поставить под удар весь план. И жертвы, которые они возложили на кровавый алтарь бога Вархрана, могли оказаться напрасными. Он оглядел воинов. Ни кто не тронулся с места. Только один вроде хотел сделать шаг вперёд, но тут же упал, проткнутый кинжалами своих товарищей. Его тело подняли на пиках и кинули в ноги скифам.

-Вот он хотел уйти, - крикнули из передних рядов. – Можете забирать его с собой.

Гарпаг вздохнул с облегчением. Не зря он знал почти всех воинов по именам и делил с ними тяготы походной жизни. Но раздумывать дальше некогда. Скифы ринулись вперёд. И тотчас одинокая стрела взвилась в небо, оставляя за собой огненный след...

...Самый глазастый из воинов царя Кира, увидев след на небе, прыгнул в седло и, нахлестывая коня, помчался к повелителю. Выслушав вестового, Кир пробормотал себе под нос:

-Прощай, Гарпаг. Ты был настоящим воином. И погиб так, как нам завещано предками. Прощай.

Войско персов сдвинулось и медленно поползло туда, где уже затихала битва...

...На Гарпага насело сразу три степняка. Несмотря на старость, он крутился на одном месте, не давая врагам подобраться ближе. Одного он сразил колющим ударом снизу, поразив в пах. У второго, изловчившись, отрубил руку прямо с мечом. Скиф упал, дико вереща и орошая всё вокруг кровью из предплечья. Но третий всё-таки достал военачальника. Усталость сковала движения Гарпага, он стал уже не так быстр, как в молодости и пропустил боковой удар. Меч скифа воткнулся между пластинами кольчуги и сумел достать до тела. У Гарпага поплыло перед глазами. Вместе с кровью из его тела уходила жизнь. Он вздохнул в последний раз и за мгновение до того, как меч скифа нанёс последний удар, прошептал:

-Ну, вот и всё.

Битва закончилась. Персы полегли все, а кто ещё дышал, того добивали озверевшие скифы. Они не думали, что эта победа достанется им так тяжело. Много славных воинов сложило здесь головы.

Молодой скиф, раскрашенный с ног до головы, склонился над Гарпагом и примеривался, как поудобнее отхватить тому голову. Он уже занёс меч, но вдруг волосяной аркан обвился вокруг его запястья и дёрнул назад, чуть не сломав руку. Скиф вскочил, дико вращая глазами, готовый рвать и рубить любого. Но, увидев, кто над ним возвышается, сник.

-Не трогай его, - проговорил с коня Спаргапис. – Он сражался как настоящий мужчина и умер как истинный воин. Поэтому из его головы не будет изготовлена чаша.

-Но это мой трофей, - попробовал возразить скиф. – Древний закон гла…

-Я здесь закон, - Спаргапис повернул к нему гневное лицо. Немного помолчав, распорядился: – Пусть его отнесут в сторону и похоронят со всеми почестями. Ты же в награду, что одолел такого славного воина, получишь лучшего коня из моего табуна.

Сказав это, он тронул коня. За ним, не спеша, проехала мимо ошарашенного скифа и свита сына царицы. Среди них был и Кадуй, у седла которого появились новые скальпы. Чуть дальше ехали Камасарий и Аргота. Они понимали, что бой ещё не окончен и царь Кир готовит им ловушку. Только какую, догадаться не могли.

По равнине, где ещё недавно слышался звон мечей, ходили воины, даря последнюю милость смертельно раненным, собирая оружие и доспехи, вытаскивая тех, кто нынче удостоится погребального костра. Над полем, расправив кожистые черные крылья, парили грифы, недовольно крича всякий раз, когда новая жертва исчезала в пламени.

К возвышению, где Спаргапис оборудовал себе временную ставку, подскакал молодой скиф. Спрыгнув с коня, он припал на одно колено перед сыном царицы.

-Великий царь, - в глазах его сквозило ликование. Он весь ещё был там, в пылу битвы. На его шее висели, так чтобы видели все окружающие, вражеские скальпы. Они были свежими, и местами на них запеклась кровь. Спаргапис понимал этого молодого воина. Он вёл себя также, когда сам был молод и давал выход своим чувствам. – Мы обнаружили столы с едой и с вином. Там, - воин махнул рукой себе за спину. – Их много, очень много... Воины ждут твоего распоряжения. Что нам делать?

-Столы с едой? – Спаргапис удивился. – Неужели персы оказались столь неблагоразумны, что надеялись победить в этой битве? А потом отпраздновать свою победу греческим вином? Веди!

Он легко вскочил на коня и поскакал туда, где обнаружились столы с едой. Подскакав ближе, Спаргапис удивился ещё больше. Столов было много, очень много и они просто ломились от всевозможных яств. Какой еды здесь только не стояло. Скифы всегда привыкшие довольствоваться малым, даже не подозревали что в одном месте, сразу, может находиться столько еды. Запах, исходивший от столов, кружил им голову не хуже хмельного кумыса.

В молодости, после размолвки с матерью, Спаргапис провёл около полугода в греческих приграничных городах. Хотя среди скифов это и не приветствовалось, но он вкусил другой, эллинской культуры. И его сложно чем, можно было удивить. Но даже он не представлял о существовании блюд, которые видел перед собой. Ещё больше чем еды, на столе было вина. Высокие греческие амфоры стояли среди блюд и притягивали взгляды воинов.

Все ждали решения царя. Спаргапис понял, что после победы над персами он стал для них настоящим вождём. Он вспомнил, как назвал его молодой скиф: Великий царь. Эти слова молодой воин произнёс от всего сердца, и они не были продиктованы подобострастием.

Он взял кубок, наполнил его красным тягучим вином, поднял над головой.

-Воины, - крикнул он. – Мы сегодня одержали достойную победу над грозным и сильным врагом. Мы стали продолжателями славных дел наших великих предков и в награду получили эти столы с вином и едой. Боги благосклонны к нам и послали нам, сей дар. Они смотрят на нас и радуются вместе с нами. Так возрадуемся же и мы вместе с ними. Хуррра-а!!! – С этими словами Спаргапис осушил кубок.

Его клич подхватили тысячи воинов и тут же накинулись на еду и питьё.

Спаргапис отъехал подальше и с улыбкой наблюдал, как его воины расправляются с едой, оставленной персами. Местами завязывались стычки за обладание очередной амфорой. Воины, не привыкшие к вину, быстро пьянели. Все военачальники были уже там, рядом с пиршественными столами. С царём остался только Кадуй. Спаргапис повернул к нему голову, спросил:

-Ты не хочешь разделить радость победы со своими воинами? Иди, выпей вина, ты этого заслужил. Я видел, как ты сражался и скольких врагов поразил.

-Нет. Я равнодушен к вину и к еде. И привык довольствоваться малым. Что касаемо веселья, то для меня уже давно минуло то время, когда я радовался как неразумный ребёнок, забыв об осторожности.

-О какой осторожности ты говоришь? Враг разгромлен, и поле сражения осталось за нами. Разве ты не сам был свидетелем этому? Почему тогда хмурен твой лик?

-Не знаю, - Кадуй тревожно оглянулся вокруг. Шрам на его лице набух и стал виден больше обычного. – Ты царь и тебе решать. Твоей матери я обещал, что буду во всём слушаться тебя и не изменю своему слову... Но что-то мне не нравится во всём этом. Как будто специально здесь поставили эти столы, чтобы завлечь нас... Я осмелюсь дать тебе совет. Выставь дополнительные посты и выдвини их как можно дальше в степь. Только так мы заранее узнаем о приближении врага.

Молодость и безрассудность сыграла со Спаргаписом злую шутку. А может быть, всему виной был выпитый кубок хмельного греческого вина? Но он в раздражении отвернулся от Кадуя и пробормотал себе под нос:

-Старый дурак, совсем из ума выжил. Нужны мне его советы. Чтоб его утащили демоны ночи, - а вслух сказал, сдерживая бешенство: - Отдыхай, благородный Кадуй. А о безопасности нашего войска я сам побеспокоюсь.

И отъехал прочь. Бросив взгляд на столы, которые уже заметно опустели, он увидел, что саков-тиграхаудов среди них нет. От этого раздражение его ещё возросло. Он увидел молодого воина, назвавшего его великим царём. Поманил его к себе пальцем. Тот подошёл, держа в одной руке кубок с вином, в другой кусок мяса. Он уже заметно охмелел и хотел поклониться, но не смог, а так и остался стоять, нелепо переводя взгляд с одной своей руки на другую – не зная с чего начать.

-Тебя как зовут?

-Лик, великий царь, - ответил скиф и громко икнул.

-Скольких врагов ты поразил?

-Я не считал, но многих. А мой друг Палак ещё больше. Но проклятые персы зарубили его, и теперь он пирует с богами, - Лик пьяно всхлипнул. – Я сам отнёс его на погребальный костёр.

-Достойному воину, достойная смерть, - проговорил вполголоса Спаргапис. – Иди, пируй дальше.

Хотя воины веселились, празднуя победу, сын царицы оставался хмурым. Разговор с Кадуем всё-таки вселил в его сердце тревогу. И когда он увидел, как к нему на бешеном скаку несётся всадник, тревога его усилилась и он замер в ожидании чего-то неизбежного. Подскакав, скиф крикнул прямо с седла:

-Персы!!! Целая тьма. Вся степь покрыта пешими и конными воинами... Они идут с трёх сторон... Они вырезали наши дозоры, и мне одному удалось уйти.

Сердце у Спаргаписа упало и бешено заколотилось.

-Далеко?!

-Три полёта стрелы.

От этих слов ему стало страшно. Спаргапис понял - персы вскоре будут здесь и пирующие скифы, потерявшие осторожность, обречены. Он догадался, что не давало ему покоя всё последнее время. Лёгкость. Легкость, с которой они одержали победу над войском, покорившим до этого всю Азию.

Он в беспомощности оглянулся и увидел, что к нему уже мчится Кадуй. Вдвоём они начали организовывать оборону. Всё равно время было упущено, и Спаргапис проклинал себя за проявленную беспечность.

Да, скифы, увидев столы с едой и амфоры с вином – утратили осторожность. Забыв, что так же на пиру, опоённый вином, погиб скифский царь Мадий, со своими приближёнными. История ни чему не научила варваров. И в скором времени они будут жестоко наказаны за это.

Персы атаковали тремя колоннами. Впереди, скрытно, шли дозоры. Обнаружив скифские посты, они по-тихому вырезали их и двигались дальше. Это не составляло большого труда. Большинство степных воинов были пьяны и расплачивались за это кровью.

Для того чтобы быстрее достичь лагеря скифов, царь распорядился часть пеших воинов посадить на лошадей, за спинами всадников. Остальные, скорым шагом, шли за конницей. Две колонны стали заворачивать в стороны, обтекая скифов с флангов. Головная, прямо с марша, ударила в лоб скифов и завязалась сеча. Вторая за этот день. Но теперь боги отвернулись от скифов, и они гибли под персидскими мечами, а ненасытный бог Вархран продолжал собирать свою жатву.

Сам Кир скакал в окружении «бессмертных» в головной колонне. Его губы плотно сжаты, взгляд устремлён вперёд, в руке обнажённый меч. Телохранители окружили плотным кольцом своего повелителя, готовые в случае чего лечь под скифские мечи, во славу царя. Не было в тот момент силы, которая могла противостоять персидскому натиску. Простые воины знали, что до этого на этом поле погибли их товарищи, и ненависть переполняла их сердца. Они легко прорвали оборону, которую успели поставить варвары и начали направо и налево разить врагов.

Когда весть о нападение персов достигла ушей племён Камасария и Арготы, они только переглянулись. Оба, в этот момент, подумали об одном. Правы они были, что решили поддержать царя Кира, а не плелись в хвосте коня царицы Томирис. Вон как ловко он расставил ловушку. Племена стояли чуть в стороне и не принимали участия в общей битве. Они ждали сигнала. Наконец, три огненные стрелы, прочертили небо. Увидев их, вожди одновременно вздрогнули и, не мешкая, стали заворачивать коней. Они устремились в узкую горловину, где ещё не было персидских воинов. Надо торопиться. Ещё чуть-чуть и кольцо могло сомкнуться и тогда будет уже не выскочить. Опьянённые битвой персы не будут разбираться в сговоре они с их повелителем или нет.

Поэтому, нахлёстывая коней, они ринулись в проход. Когда через некоторое время прискакал взмыленный вестовой от Спаргаписа, он застал только следы от костровищ да конский помёт. Вот и всё, что оставили после себя мятежные племена.

Не все скифы оказались столь беспечны, что забыв об осторожности, бросились насыщать свои животы. Предусмотрительный Кадуй не допустил своих воинов к столам с вином. Чутьё не обмануло старого воина и спасло много жизней его сородичей. Тиграхауды и составили тот костяк, который ещё мог организованно сопротивляться персам, их безудержному натиску. Но это всё равно, что бросить песчинку в бушующее море. Персы налетели как вихрь и начали терзать, рвать на части остатки скифского войска. Как до этого они сами рвали персов. Теперь всё перевернулось.

Кадуй и сын царицы, оказались рядом и бились плечом к плечу, сдерживая персов. Шаг за шагом они пятились, отступая, стараясь сохранить боевой порядок. Кадуй, бешено вращал двумя мечами, нанося удары направо и налево.

-Строй! - орал он, перекрывая шум битвы. - Держать строй!

Кадуй понимал, что если персам удастся их расчленить, то всё. Тогда они задавят их своим числом. И воины стояли. Единственное их спасение в надвигающихся сумерках. Под покровом ночи можно попытаться уйти, просочиться сквозь персидские тысячи. Поэтому они держались, теряя воинов, но не теряя голову.

В кольчугу Кадуя ударила стрела. Добротные греческие кольца, из которых она была сделана, выдержали, но на теле растёкся большой синяк. От сильного удара Кадуй крякнул, покачнулся в седле, но удержался. Пропела ещё одна стрела и впилась в левое плечо. Меч выпал из ослабевших рук. Кадуй зарычал от боли и хотел вырвать стрелу, но краем глаза заметил скифа, готового проткнуть его копьём. Он упал на холку коня и, не глядя, ткнул мечом. Перс вскрикнул, взмахнул руками и завалился назад.

Военачальником тиграхаудов стало овладевать бешенство, и он стал напоминать взбесившегося вепря. Кадуй поднял голову к небу и зарычал, призывая богов в свидетели. Они как будто услышали его и с неба тотчас хлынули потоки воды. Забыв о боли, он сорвал с себя кольчугу, шлем, а затем и все доспехи, оставшись в одной набедренной повязке. Кинжалом он нарисовал у себя на груди священные знаки своего рода. Персы со страхом смотрели на него и даже на миг опустили мечи. Проделав всё это, он отбросил в сторону щит и с мечом в одной руке, а с кинжалом в другой - ринулся на врагов, увлекая за собой оставшихся в живых воинов.

Персы попятились от рассвирепевшего предводителя саков-тиграхаудов. За ним, прорываясь, шли его воины. С каждым мгновением их становилось всё меньше, но они всё равно лезли вперёд, в надежде вырваться из кольца. И это им почти удалось. Персы не могли устоять и в страхе разбегались в стороны. Но тут копье, пущенное умелой рукой, ударило в грудь Кадуя. Краем глаза он заметил перса, который швырнул его и чуть развернул тело. Но всё равно на боку остался кровавый след. Кадуй упал на гриву своего коня, и это спасло его от следующего копья, которое просвистело над головой.

Наконец кольцо окружения скифы прорвали и кони, почувствовав свободу, рванули в открытую степь, унося израненных седоков. Воины поддерживали бездыханное тело своего военачальника и так скакали, окружив его плотным кольцом. Персы, было, погнались следом, но вскоре прекратили погоню, опасаясь попасть в засаду.

Из двадцати тысяч тиграхаудов, которых Кадуй привёл под знамя Томирис, смогло вырваться только пять тысяч. Это были чёрные дни для всего царства саков-тиграхаудов. Никогда прежде они не несли столь огромных потерь.

Персам удалось окружить, а затем и расчленить войско скифов и вклиниться между двумя частями. В проход устремились колесницы, наматывая на серпы людей и оставляя после себя кровавые ряды. Следом шли пешие воины, довершая разгром. Сопротивление кочевников вскоре было сломлено и началось избиение разрозненных воинов. Из железного кольца организованно удалось вырваться только остаткам саков-тиграхаудов.

Сын царицы был оттиснут в сторону от Кадуя, и вскоре потерял его из виду. Он только слышал голос военачальника тиграхаудов, но затем и он потонул в шуме битвы. Телохранители царя, и все кто успел сплотиться вокруг Спаргаписа, были зажаты между столов, где они ещё недавно насыщались, не подозревая, что это ловушка, расставленная персами. Разлитое вино, смешавшись с кровью, пропитало землю. И воины, оскальзываясь на сырой земле, продолжали сражение. Их становилось с каждым мгновением всё меньше, и они гибли, стараясь защитить царя.

Скилур тоже оказался среди тех, кто ещё стоял на ногах и прикрывал спину Спаргапису. В живых остались только десятка полтора скифов. Но и они один за одним падали. Наконец их осталось только двое. Сын царицы и царский вестовой. Персы схлынули, готовя новый, последний натиск. Спаргапис повернулся вполоборота к Скилуру.

-Тебя как звать, воин?

Скилур ответил и закашлялся от боли. Копьё всё-таки оцарапало бок и каждое движение давалось с трудом. Он загнал боль в глубину своего сознания и сказал царю:

-Камасарий и Аргота оказались предателями. Они увели свои племена в степь. Я случайно подслушал их разговор, но вовремя сообщить не сумел... Прости... Они что-то замышляют против царицы.

-Собаки... Я догадывался об этом. Жаль, матери сообщить не удастся, - Спаргапис замолчал.

Он выглядел не лучше Скилура. Не было, наверное, на его теле такого места, которое не стонало бы от боли и от усталости. Но он стоял и сжимал в руке меч, моля богов об одном. Чтобы смерть наступила по возможности быстро. Он взглянул на небо. Дождь прекратился, тучи разошлись, и показался край солнечного диска. Как будто оно хотело в последний раз посмотреть на то, как гибнут представители свободного народа. Спаргапис понял этот знак по-своему. Что может быть лучше, чем умереть на виду богов, с мечом в руках?

-Ты готов, воин?

-Да, мой царь, - хрипло ответил Скилур, вытер кровь на лбу и крепче сжал акинак.

Спаргапис поднял к небу обе руки и прокричал древний клич скифов:

-Хуррра-а !!!

Они со Скилуром ринулись вниз и врубились в гущу персидских воинов. Скилур успел нанести только два удара, как получил удар копьём и погрузился во мрак. Спаргапис ещё долго бился. До тех пор, пока его руки не опустились от усталости. Тогда вокруг его тела опутался один волосяной аркан, затем другой и Спаргаписа повалили на землю. Он хотел вырваться, но сил уже не осталось, и сын царицы потерял сознание.

После того как Спаргаписа полонили, сопротивление скифов было окончательно сломлено. Находились ещё отчаянные, пытавшиеся оказывать сопротивление, но персы быстро подавляли подобные очаги. В плен скифов старались не брать. Невольничьи рынки, раскиданные во всех крупных городах Азии, не охотно приобретали рабов из скифского племени. Скифы отличались буйным нравом и непослушанием и больше всего на свете ценили свободу. Поэтому и бежали при каждом удобном случае. Исключение делалось только для знатных скифов, которые легко узнавались по богатой одежде.

По полю ходили воины и собирали мечи, луки, стрелы. Тут же бродили, всегда идущие во след войску, торговцы. Война была для них прибыльным делом и давала не малый доход. Поэтому они и налетали как саранча и без зазрения совести обдирали как чужих павших воинов, так и своих. Справедливо полагая, что за стол с богами можно усесться и голым. У торговцев существовал один бог и ему они молились, со всем усердием.

Вавилонянин Азарий перевернул очередное тело и с отвращением отвернулся. У трупа было снесено полголовы, и серая кашица вытекла на землю. Закрыв рот платком, чтобы не дышать зловонием, он прошёл дальше и неожиданно услышал стон под грудой тел. Он остановился в замешательстве, не зная, что делать. Он хотел уже идти дальше, но любопытство взяло верх над осторожностью. Азарий оттащил в сторону одно тело, откинул кем-то брошенный щит и от неожиданности отшатнулся. На него, не мигая, смотрели два глаза. Азарий призвал богов в свидетели и хотел плюнуть в ненавистное лицо скифа. А что это скиф - он понял безошибочно по-боевому раскрасу на лице. Вавилонянин навидался их достаточно, когда вёл торговые дела со степью. Но вот глаза закрылись, потом открылись вновь и скиф прошептал:

-Помоги.

Это наречие Азарий знал достаточно хорошо и оглянулся по сторонам. В этой части поля он оказался один. Другие воины и торговцы бродили в стороне и не могли видеть, а тем более слышать Азария.

-Ты кто? – негромко спросил он.

-Я Лик, - опять прошептал скиф и добавил: - Помоги мне. Мне в бок ударило копье, и я истекаю кровью.

Азарий решился. В этих глазах устремлённых на него, из-под поверженных трупов было столько мольбы, что он неожиданно решил помочь скифскому воину.

-Жди до ночи. Если боги будут благосклонны к тебе, то как только опустится мгла, я приду вновь. Жди.

Затем закинул скифа неподвижными телами и, как ни в чём не бывало, побрёл дальше.

Араш искал своего соперника. Того, чью голову он грозился насадить на пику. Искал и не находил. Во время сечи, когда началось избиение скифов, он рыскал по всему полю в поисках своего врага. Но разве в том скопище воинов можно отыскать одного единственного человека? Поэтому когда окончилась битва, он возобновил поиски и хотел найти его среди мёртвых. В сече он сам почти не пострадал. Если не считать ссадины на голове. Араш, останавливая кровь, приложил к ране пахучих трав, которые всегда носил на поясе. Его конь ещё подрагивал влажными боками. Араш погладил его рукой, успокаивая, и отправился дальше искать своего врага.

Кир не спеша ехал по полю, усеянному трупами. Погибших было великое множество. Вороны уже кружили над полем, дожидаясь того момента, когда можно будет, наконец, начать терзать тела и утолять ненасытный голод. В основном убитые были скифы, но попадались и персидские воины. Особенно их было много там, где обезумевший Кадуй прорубал себе и своим воинам кровавую дорогу к свободе.

-Что случилось здесь? – царь обвёл глазами небольшой участок, усеянный персидскими воина.

Ему пояснили, что это обезумевший военачальник скифов, в которого вселился бог Вархан.

-Где его тело? Покажите мне его. Я хочу видеть того, кто так много порубил моих воинов.

-Прости, повелитель, - царедворец замялся. – Но богам было угодно, чтобы он покинул поле боя вместе с теми своими воинами, которым посчастливилось избежать наших мечей и копий.

-Если так пойдёт дальше, - Кир нахмурился, – то в этой степи я потеряю всё своё войско.

Взгляд царя упал на пленных скифов. Их было человек двадцать, крепко связанных между собой. Среди них выделялся молодой воин с растрёпанной гривой белокурых волос. Царь спросил, наклонившись с седла:

-Ты кто?

-Я царь. И сын, и внук царя, - Спаргапис вскинул голову, но, встретившись взглядом с царём, сник.

Сыну царицы хотелось плакать от стыда от того, что он так бесславно попал в руки врага. И благодаря своей беспечности погубил всё войско. Сколько славных воинов сложило здесь головы? И сколько женщин, в знак траура, будут разрывать на себе одежды, и посыпать головы пеплом? Спаргапис знал, что теперь до конца выпьет чашу своего позора и унижения. Его взяли, как щенка, сорвали с него и золотую повязку, и золотой пояс, и драгоценный кинжал... Он, сын царя, как последний раб, стоит в оковах перед чужим царем, перед чужими воинами. А они стоят и насмехаются над ним. От бессилия хотелось выть.

-Развяжите меня! – в ярости крикнул он Киру. – Прикажи развязать меня!

-Зачем? Разве от этого что-то изменится?

-Я царь. И не могу стоять со связанными руками, как последний раб.

-Хорошо, развяжите его.

Воины подскочили, вывернули руки Спаргапису и освободили его от пут. Он потёр затекшие запястья, снизу вверх посмотрел на Кира. Глаза их встретились, и Кир почувствовал что-то недоброе во взгляде Спаргаписа. Он догадался, предугадал, что произойдёт в следующую минуту, но помешать уже не мог. Все произошло так быстро, что никто не успел ничего сообразить. Спаргапис выхватил кинжал из-за пояса стоявшего рядом воина и с размаху ударил себя в сердце.

Кир вздрогнул. Царь видел много смертей в своей жизни. И сам часто смотрел ей в лицо, ещё тогда, когда бился за место под солнцем. Но этой смерти он не хотел. Дрожь прошла по его лицу, он развернул коня и, больше обычного ссутулившись, поехал обратно. Кир не хотел видеть у своих ног этого белокурого, белокожего и такого юного вражеского вождя.

Кир спросил себя: Почему с ним такое происходит? Может, он стал слишком старым или вспомнил о своём беззащитном детстве? Непонятно отчего, но сердце его дрожало. Боги свидетели, но он не хотел этой смерти.

К царю робко приблизился человек из свиты и доложил, что обнаружили тело Гарпага. Царь подъехал, спешился, немного прихрамывая, подошёл к своему старому соратнику. Свита почтительно остановилась за спиной и только «бессмертные» окружили повелителя тесным кольцом. Гарпаг лежал с закрытыми глазами, сложив руки вдоль тела. Смерть заострила черты полководца. Удивительно, что скифы, так охочие до чужих скальпов не тронули Гарпага. Это было странно.

-Почему они не тронули его? – спросил царь, не оборачиваясь.

-Пленные рассказывают, что он дрался как лев, - выступил вперёд один из царедворцев. – Варвары были поражены этому, и тому, как он умирал. Поэтому и оставили его тело не тронутым. Их царь повелел не осквернять тело. Это высшая дань уважения у варварских народов. Они собирались похоронить его со всеми почестями. Как знатного воина.

Кир смотрел на мёртвого Гарпага и вспоминал молодость. То время, когда он был ещё не оперившимся младенцем. И не догадывался о своём истинном предназначении в этой жизни. Гарпаг тогда спас его, вырвал из костистых лап деда Астиага. Заставил поверить в себя, в свою звезду. И всю жизнь был рядом, оберегая от необдуманных поступков. Теперь он лежал мёртвый перед своим царём, и Киру стало грустно оттого, что в этой жизни он остаётся почти один. Постепенно уходят все те, с кем он мог, без страха быть отравленным, разделить кубок вина.

-Херасмия! – крикнул он.

-Да, мой повелитель, - визирь вырос за спиной.

-Устрой верному Гарпагу достойные проводы. Вели собрать всех мёртвых варваров, и сооруди из них пирамиду. На вершину положи всех погибших персов и моего верного Гарпага. Пусть этот погребальный костёр будет виден со всех сторон степи. Варвары должны знать, как мы чтим своих героев.

Вскоре запылал гигантский костёр. Он горел, поднимая к небу столбы огня и дыма. В пламени исчезали тела скифов, отдавая последнюю дань уважения погибшему Гарпагу и воинам царя Кира. Они будут сопровождать его в путешествии по загробному миру. Вокруг, по приказу царя, собралось всё войско. Воины стояли плотными рядами и в молчании провожали погибших героев.

Царь отослал гонцов в Персию, с радостной вестью об одержанной победе. Послал он вестника и к царице непокорных массагетов, Томирис. Ей он велел передать:

-Царица! Победил я твоё войско, а всех твоих воинов умертвил. Также и сын твой принял смерть свою, не желая мне покориться. Такая участь ждёт всех твоих подданных, кто не пожелает подойти под мою руку. Покорись, войди в мой гарем и тогда я отвращу свой гнев от тебя, а обращу его на других врагов своих.

Погребальный костёр догорел и на поле, где ещё недавно сошлись в немыслимой битве два народа, опустилась ночь. Войско расположилось на отдых. У многих костров веселились воины, празднуя победу над варварами. Они уверовали, что счастливая звезда их повелителя не закатилась, как они думали вначале, когда вторглись в эти проклятые степи, а сияет всё ярче. И нет такого народа, который не лёг бы под копыта коня их повелителя.

&&&

Ни единой слезинки не выкатилось из глаз Томирис, когда она выслушала царского посланника. Губы её были плотно сжаты, пальцы, обхватившие подлокотники трона, побелели. Два персидских воина, которые принесли горестные вести, поразились выдержке этой женщины, посмевшей встать на пути их повелителя. Выслушав, она встала, и гневно сверкая глазами, на дне которых затаилась боль, произнесла:

-Вот моё слово вашему царю. Кровожадный Кир! Не кичись этим своим подвигом. Плодом виноградной лозы, которая и вас также лишает рассудка, когда вино бросается в голову и когда вы, персы, начинаете извергать потоки недостойных речей, – вот этим-то зельем ты коварно и одолел моего сына, а не силой оружия в честном бою. Я внимательно выслушала твоего посланника, а теперь послушай ты моего доброго совета: выдай тело моего несчастного сына и уходи из моей земли. После того, как тебе нагло удалось погубить третью часть войска массагетов, не думай, что таким же обманом тебе удастся покорить всё моё царство! Если же ты этого не сделаешь, то клянусь тебе богом Солнца, владыкой массагетов, я действительно напою тебя кровью, как бы ты ни был ненасытен!

Выслушав царицу, посланники отбыли к своему владыке. А на великую степь опустились чёрные дни. В каждом кочевье оплакивали убитых и проклинали ненавистных персов, призывая на их головы гнев богов. Вскоре вернулись остатки саков-тиграхаудов, привезя своего бездыханного вождя. Томирис постояла у ложа умирающего Кадуя. Боги уже полностью завладели его сознанием, и он никого не узнавал. Врачеватели и маги продолжали, по приказу царицы, колдовать над ним, стараясь вернуть к жизни.

Массагеты не собирались сдаваться. Царица опять разослала во все стороны гонцов и стала собирать под свои стяги воинов свободных племён.

Когда Кир выслушал вестника, он ничего не сказал. Только гневная складка легла около губ царя.

«Мне вздумала грозить женщина! — зло думал он. — Мне, владыке стольких стран! Я прошел столько дорог, покорил столько городов и племен. А что она мне предлагает? Я должен уйти, испугавшись её угроз. Глупая женщина!»

Кир усмехнулся, удивившись ее самонадеянности.

&&&

Племена, входившие в царство скифов-массагетов и ведомые вождями Арготой и Камасарием, уходили всё дальше в степь.

Два друга-побратима держались рядом, стремя к стремени и за всё время пути не обмолвились ни единым словом. Да и не о чем было говорить – они и так понимали друг друга с полуслова. Что у одного, что у другого даже мыслей не возникало на счёт того, правильно они поступили или нет. Они были уверены, что окажись на их месте кто-либо другой, то поступил бы точно так же. Просто им повезло, и именно им улыбнулись боги. Поэтому они не валяются сейчас порубленные воинами царя Кира, а остались живы.

За спинами вождей, широкой лавой, смешавшись, двигались оба племени. Многие воины были рады, что благодаря своим вождям выскочили из той сечи. То, что там гибли их братья по крови – воинов мало заботило. В этом жестоком мире каждый должен быть за себя.

Так думало большинство. Но не все. Группа воинов под предводительством главы рода, захотела отколоться от основной массы воинов. Они хотели вернуться и с честью умереть, но не покрывать себя позором. Вождям вовремя доложили об этом. Они приказали окружить неразумных, взять в плотное кольцо и разоружить. Что и было выполнено быстро и чётко. Большинство родов всё-таки поддерживали верховных вождей и, опираясь на них, они и управляли, каждый своим племенем.

Неожиданно, завязалась стычка. Скифский воин привык всегда ходить с оружием. Даже в мирное время, когда племена ни с кем не воевали, они ходили вооружённые. На боку у богатых воинов висел меч-акинак. У тех, кто не мог себе позволить обладание железным мечом, всегда на вооружении была боевая плеть или, на худой конец, праща. Даже у самых бедных представителей скифского племени всегда висел на поясе кинжал. Поэтому лишить кочевника оружия, было всё равно, что раздеть его догола, на виду у всего племени.

Почувствовав, что их лишают самого дорогого, что у них есть, мятежный род сперва глухо зароптал, а потом стал бросаться на обнажённые мечи. Вскоре всё это вылилось в массовое избиение ещё вчерашних сородичей. Безоружные люди хватали голыми руками за острые мечи и тут же падали, порубленные.

Вскоре с ними было покончено, и племена тронулись дальше. Они двигались без остановки и остановились только тогда, когда сумерки опустились на степь.

Для вождей поставили отдельный шатёр, разожгли костёр. Каждое племя вело с собой небольшое стадо, предназначенное для прокорма воинов. Это было удобно – получалось, что еда передвигалась сама, своими ногами. Поэтому, как только племена остановились, воины занялись приготовлением пищи.

В степи очень мало леса, поэтому мясо варили по древнему, ещё завещанным предками, способом. Очищенное от костей мясо бросали в котлы, которые по форме напоминали собой сосуды для смешивания вина, распространённые на острове Лесбосс, но только гораздо большего размера. Вместо дров использовали кости животных, которые отлично горели. У некоторых родов, в силу их бедности, не было таких котлов. Тогда они поступали иначе. Всё мясо клали в желудки животных, подливали воды, опять же поджигали кости и таким образом готовили. В желудке животных свободно помещается очищенное мясо, и получалось, что бык сам себя варит.

По всей округе разносились запахи варёного мяса. Когда оно было готово, то первые куски поднесли вождям. И те с наслаждением стали рвать ещё горячие, сочные куски. Запивая всё это обильным количеством греческого вина.

-Мы пойдём дальше? – спросил Камасарий с набитым ртом.

-Нет. Зачем? - Аргота пожал плечами. – Я предлагаю остаться здесь. Надо дождаться, когда Кир навалится на Томирис всей своей силой. Как только это произойдёт, мы вернёмся и предстанем перед царём. В награду за то, что мы помогли ему справиться с Томирис, он отдаст власть в наши руки.

-Клянусь богами, ты прав, - Камасарий наполнил кубок, часть выплеснул в костёр и поднял над головой. – Мы сделаем так, как ты предлагаешь. Главное не проворонить того момента, когда Кир нанесёт удар. А то другие вожди могут заявить права на обезглавленное царство.

-Не заявят, благородный Камасарий, - Аргота усмехнулся. – Ещё с марша я послал верных воинов в стан Томирис. Как только произойдёт битва между ней и Киром, они незамедлительно сообщат нам об этом и мы вернёмся.

-Хорошо ты всё продумал, - в восхищении проговорил Камасарий. – Мудрость твоя, подобно богу Солнца, не знает границ.

И вожди продолжили наполнять свои желудки.

&&&

Дождавшись темноты, вавилонянин Азарий выскользнул из обоза и, прихватив с собой кожаный мешок со всем необходимым, поспешил к тому месту, где оставил полуживого скифа. Про себя он подозревал, что тот за столь длительное время мог и умереть. Если учитывать, в каком состоянии он его оставил, то это вполне могло произойти. Был и ещё вариант, что его могли обнаружить, когда собирали тела для погребального костра. Обнаружить и добить. Или вместе с остальными бросить в огонь. В любом случае это следовало проверить. И Азарий, обмирая от страха, пробирался по полю битвы.

Он шёл, осторожно, спотыкаясь об оставленные тела и неподобранное оружие. Вышедшая на небо луна освещала всё достаточно хорошо, и он без труда нашёл то место, где оставил скифа. Воины, собиравшие трупы, сюда не добрались. За время, что отсутствовал Азарий, здесь ничего не изменилось. Только многочисленные вороны, спугнутые появлением человека, с громким клёкотом поднялись в воздух. Даже ночью они не желали закончить своё кровавое пиршество.

Выругавшись, Азарий растащил в стороны мёртвых и увидел скифа. Он мало чем отличался от лежащих рядом. Азарий припал к его груди и услышал слабое сердцебиение. Молодость и могучее здоровье удерживали скифа ещё на этом свете и не давали вступить в загробный мир. Когда Азарий вытаскивал его из-под трупов, то скиф издал лёгкий стон. Вавилонянин замер, тревожно оглянулся вокруг. Всё было тихо в округе и только вороны продолжали кружить над полем.

Неимоверных трудов стоило Азарию, чтобы дотащить скифа до ближайшей балки. Там, при свете луны, он занялся его врачеванием. Этому ремеслу его обучил старый грек. Он купил его на невольничьем рынке в Ольвии и привёл рабом в свой дом. Грек оказался на редкость искусным врачевателем и вылечил младшего брата Азария, который уже не один год страдал страшной и непонятной болезнью. Когда его братишка опять забегал по дому, Азарий освободил грека. Свобода не пошла на пользу греку – он так и умер в его доме, полностью не успев вкусить вольной жизни. Перед самой смертью, в благодарность, грек обучил его многим тайнам своего ремесла и Азарий часто пользовался этими знаниями.

Первым делом он дал скифу напиться. Затем стянул кожаную, заскорузлую от запёкшейся крови, рубаху и промыл рану. Обмазал её мерзко пахнувшей мазью, наложил сверху пахучих трав и крепко обвязал чистой тряпицей. Скиф очнулся и во время всей процедуры не издал ни звука, а только смотрел на склонённого перед ним Азария. Когда тот стал стягивать рану, боль была такой резкой, что скиф не удержался и застонал. Азарий поднял на него глаза, тихо проговорил на скифском наречии:

-Тише, воин. Если хочешь жить, молчи. Иначе всё брошу и уйду. Делать мне больше нечего, как рисковать тут с тобой и слушать жалобные стоны, - он вгляделся в бледное, даже при свете луны, лицо скифа. - Тебя как звать-то? Позабыл я.

-Лик.

-Вот что, Лик, - Азарий кончил перевязывать скифа. – Немного отлежись и начинай выбираться отсюда. Если боги тебе помогут, то останешься жить и доберешься к своим. Хотя... С твоей раной надо два дня лежать, не вставая. Но у тебя нет столько времени. Я слышал, что с утра воины царя Кира, пойдут собирать всех мёртвых и готовить их в последний путь. Таково распоряжение повелителя. Тебе лучше до этого времени отсюда исчезнуть. Иначе ты пополнишь ряды тех, на кого уже надели колодки невольников.

-Спасибо тебе, - прошептал Лик. – Скажи мне своё имя. Я буду знать, кого мне благодарить за своё спасение.

-Зачем тебе? А с другой стороны... Благодари вавилонянина Азария.

-Могу я знать, почему ты это сделал?

-Сам не знаю. Может, потом буду жалеть об этом, но сейчас... - Азарий резко поднялся. Его силуэт чётко выделялся на лунном небе. Он показал рукой направление. – Хватит слов. Ползи туда. И будь осторожен, а то мне будет жалко тех трудов, что потратил на тебя. И ещё хочу тебе кое-что сказать. Когда достигнешь своих кочевий, то передай, чтобы больше твои сородичи не вставали на пути у царя Кира. Не было ещё такого народа, который он не подчинил бы себе. Так случилось и с моей родиной, так будет и с вашей. Ему сопутствуют боги, и противостоять повелителю бессмысленно. Помни об этом. А теперь прощай.

С этими словами Азарий повернулся и исчез. Лик немного полежал, раздумывая над странными словами, ещё более странного вавилонянина. Затем, собравшись с силами, он пополз в сторону, куда указывал Азарий.

Скилур очнулся, когда совсем стемнело. Он открыл глаза и подумал, что ослеп. Он поморгал глазами, но ничего не изменилось - мрак окутал его со всех сторон. К тому же грудь сдавило так, что было трудно дышать. Он поворочался, стараясь освободиться от груза. Это ему немного удалось, но света всё равно не было. Руки его тоже оказались придавлены чем-то тяжёлым. С трудом он их выпростал и попытался ощупать лицо.

И тут Скилур понял, почему его глаза не видели света. На его голове лежал перевёрнутый щит. Накрыв его наподобие большого блюда и отгородив от всего мира. В довершение ко всему сверху, на щите, лежало тело мёртвого перса. Он кое-как отодвинул труп в сторону, скинул щит и, наконец, смог вздохнуть полной грудью ночной воздух.

Ночные запахи смешивались со зловониями, распространившимися уже по всей окрестности от разлагающихся трупов. На груди Скилура сидел большой ворон и примеривался, как бы половчее всадить клюв в тело человека. Блестящим глазом он уставился на очнувшегося скифа и, как будто, даже подмигнул. Скилур пошевелил рукой, и птица медленно взлетела, недовольно крича.

Малейшее движение отдавалось болью во всём теле. Скилур приподнялся на локте, осмотрелся вокруг. Везде, насколько хватало глаз, лежали тела павших. Скилур смог разглядеть, что большинство из этих воинов были скифами. От этого становилось больно и страшно.

Вдалеке он увидел воинов. Свои это или чужие - на таком расстоянии Скилур разглядеть не смог. Он опять лёг и закрыл глаза. Тело готово было провалиться в спасительную пустоту, чтобы не ощущать боль. Но сознанием человек понимал, что делать этого не стоит. Птицы, кружащие над полем, так и ждут того момента, чтобы человек потерял сознание. Тогда они облепят его со всех сторон и он уже не встанет.

Скилур перевернулся на живот и пополз. Туда, где как он думал, его ждёт спасение. Дважды он терял кратковременно сознание, но всё-таки дополз до края поля. Потом он кое-как встал и побрёл дальше.

Боги решили сегодня быть благосклонны к царскому вестовому. И послали ему скифского коня. Тот стоял над телом своего хозяина и косил большим глазом на подходившего Скилура. На земле, раскинув руки, лежал мёртвый скиф. Его настигла вражеская стрела тогда, когда он почти спасся от персидских мечей, а верный конь не покинул своего хозяина.

Скилур издал звук, которым он всегда приманивал диких коней и, не делая резких движений, стал подходить ближе. Конь всхрапнул, но не сдвинулся с места. Скилур подошёл, положил руку коню на холку, успокаивающе проговорил несколько слов. Тяжело, но всё-таки смог забраться в седло. Навалился на шею коня и потерял сознание.

Конь ещё немного постоял, перебирая копытами, потом сдвинулся с места и неспешно направился в родные кочевья.

В мирное время сыновья погребают отцов, а на войне отцы - сыновей.

В мирное время сыновья погребают отцов,

а на войне отцы - сыновей.

Геродот (V в. до н.э.)

Часть 4

Противостояние

Известие о том, что массагеты потерпели поражение от персов, взбудоражило всю степь. Никогда прежде, ещё с тех времен, когда скифы вытеснили с этих земель их исконных обитателей, киммерийцев, не случалось столь сокрушительного поражения. И от кого? От тех, кого массагеты всегда привыкли считать своими данниками и за счёт которых существовали не одно десятилетие. Рабов, одежду, оружие – всё брали они в приграничных государствах, и не одно поколение отважных воинов ходило в набеги на эти земли. Плач и стон сопровождал их грабительские походы, и они привыкли держать все порубежные народы в страхе перед дикой конной лавой, всегда неожиданно накатывающейся из степных пределов. Так продолжалось год от года, и скифские племена уверовали в свою безнаказанность.

Но случилось невозможное. Гений персидского царя Кира, поднял эти народы из небытия, сплотил их своей волей вокруг одного, доселе не известного, горного племени. Образовав государство, равному которому ещё не знала мировая история он, в конце концов, бросился на своих исконных обидчиков. Степь, не ожидавшая такого отпора, в одночасье погрузилась в траур. Запылали брошенные кибитки, опустели исконные места кочевий, обезлюдила степь. Только проплешины от костровищ напоминали о том, что когда-то здесь вовсю кипела жизнь. Племена, полагаясь на быстроту своих коней, уходили с пути персидского войска подальше в степь.

Так поступало большинство, но не все. Находились племена, не желавшие склонять голову перед всемогущим царём, превыше всего ценя свободу и волю. Надеясь на свою удачу и на остроту своих копий, они встали на пути у вражеского войска. Но звезда царя Кира ещё ярко сияла на небосклоне, и боги были на его стороне, задобренные обильными жертвоприношениями и дарами. Нанёс он массагетам тяжкое поражение и теперь, в степи, в трёх днях пути от главного становища скифов, ждал изъявление покорности с их стороны.

Вольный степной ветер быстро разнёс слух о роковой для массагетов битве. Потянулись в становище Томирис, со всех сторон необъятной степи, послы от других племенных союзов. Все они, направленные своими царями и вождями, хотели выведать одно. Уйдёт ли Томирис после поражения дальше в степь или продолжит сражаться? Вот что волновало их в первую очередь. Они прекрасно понимали, что если Томирис решит скрыться со своих исконных кочевий, то это откроет путь царю Киру дальше в степь. Тогда под копыта его коня лягут, наравне с массагетами, и другие степные племена.

Когда царица встречала посланников, то во взгляде Томирис сквозила печаль, а по её глазам ничего невозможно было понять и это ввергало послов в трепет. Все знали, что она потеряла сына, и поэтому терялись в догадках как поведёт себя ослеплённая несчастьем женщина. Уступит место горю или поступит так, как ей продиктует холодный рассудок? От этого зависело многое, если не всё. Ближних людей царицы, послы обхаживали как могли, одаривая богатыми подарками. Но те, принимая подношения, только поджимали губы и... молчали. Не потому, что не хотели говорить, а потому, что сами не знали, куда направит свой гнев их царица.

Когда уже вся степь гудела от всевозможных слухов, Томирис собрала совет. На него пригласили посланников других племенных союзов. Речь её была спокойной, но в каждом слове сквозила ненависть к персам. С первых слов послы поняли – Томирис сдаваться не собирается. Она стояла неестественно прямо, сверкая драгоценными камнями на царской одежде. Сквозь белила, наложенные на лицо, проступали красные пятна. Только это напоминало всем собравшимся, как она взволнована.

-Наш предок Таргитай, - говорила она, обводя взглядом притихших вождей, - когда пришёл на эту землю, то она была необитаема и пустынна. Только ветер шевелил ковыль на степных просторах. С ним было три его сына Липоксаис, Арпоксаис и Колаксаис. Все вы знаете, что именно от них берут своё начало степные племена. Боги решили испытать наших предков, и послали им с неба четыре золотых предмета: плуг, ярмо, секиру и чашу. Только самый младший, Калаксаис, смог поднять эти предметы и отнести их к своему очагу. Именно он стал родоначальником массагетов и от него мы ведём свой род... С тех пор минула тысяча лет и сменилось не одно поколение, но мы продолжаем чтить заветы наших великих предков. Они завещали нам хранить то, что даровано богами, и всячески оберегать, – Томирис помолчала. В шатре стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием светильников. Наконец она вскинула глаза на вельмож: - Так неужели мы отступим от того, что завещали нам предки? Нарушим волю богов, которая для нас, массагетов, священна? И отдадим наши земли на поругание врагу?... Нет, не бывать этому! Да, мы потерпели поражение, но это доказывает, что враг коварен и силён. Тем слаще будет наша победа, когда мы омоем мечи в крови врагов, - она перевела дух. Вздохнула и уже тише продолжила: - Все вы знаете, что я потеряла сына. Он и ещё много славных воинов погибло, защищая наши кочевья. Я ещё раз спрашиваю - так неужели мы оскорбим их память и отступим?... Вы знаете, племена массагетов обескровлены этой войной и одним нам не выстоять. Пусть даже я посажу на коней женщин и детей, нас всё равно будет мало против столь грозного врага... Это не трусость, массагеты никогда не боялись умереть с мечом в руках. Но у нас ещё не было столь могущественного соперника. Я хочу, чтобы вы поняли - только сообща мы сможем одолеть его... Я обращаюсь к вам, послы дружественных нам племён. Передайте своим владыкам моё слово. Пусть шлют мне в помощь воинов, кто сколько сможет. Иначе, чтобы сохранить своё царство, мне придётся отступить дальше в степь. И Кир, ненасытный в своей жадности, двинется дальше.

Томирис знала, чем склонить племена на свою сторону. Только страх за свои кочевья, за своё благополучие, могло сплотить их. Она не ошиблась. Как только закончился совет, в разные стороны полетели гонцы с призывами объединяться под знамёна массагетской царицы Томирис.

Оставшись одна, Томирис, наконец, позволила себе превратиться из царицы в женщину и мать. С того самого момента, когда она получила известие, что её сын погиб, горе разрывало сердце матери. Силой воли она загнала его вглубь своего сознания, заставив себя двигаться, говорить, убеждать. Томирис понимала, что не время рыдать по убиенным воинам. Месть сушила ей слёзы и наполняла всё существо гневом и ненавистью. Но наедине со своими мыслями, она была не в силах совладать с собой.

Томирис сидела на троне и беззвучно плакала. Тело её мелко дрожало, а слёзы, стекая по щёкам, оставляли грязные бороздки на лице, сразу превратив его в неживую маску. В таком виде ни кто не мог видеть грозную царицу, но сейчас её это мало волновало.

Томирис почувствовала на своих плечах чьи-то руки. Она подняла голову и увидела Атея. Он стоял и молча смотрел на плачущую женщину. Она уткнулась в его кожаную безрукавку и по-настоящему дала выход своему горю, зарыдав в голос. Из-за полога высунулась голова испуганной служанки, но Атей, грозно сдвинул брови, сделал знак рукой, и та исчезла. Томирис рыдала, а он стоял и молчал. Она была благодарна ему за это молчание. Никакие, даже самые нужные слова, не могли вернуть ей сына.

Она оплакивала своего сына, и горе её не имело границ. Томирис знала, что Спаргапис воин и рождён для славных битв. Рано или поздно ему, как и многим другим, суждено умереть. Но она не думала, что его жизнь оборвётся так рано и так внезапно. Томирис верила, что Спаргапис умер как настоящий мужчина и воин и теперь сидит за одним столом со Спаргапитом, её отцом, и пирует рядом с богами. Самое страшное для Томирис было то, что его не удалось похоронить по древнему обряду. Проклятый перс не отдаёт тело бедного мальчика, как будто хочет до конца насладиться страданиями Томирис. Узнав о смерти сына, она через посланника, велела передать ему своё слово. Томирис обвиняла Кира, что он обманом разбил войско сына и пленил его самого. Но он не обратил на него никакого внимания, а только посмеялся.

Томирис начала успокаиваться. Атей, почувствовав перемену в настроении царицы, тихо исчез за входным пологом. Он всегда умел предугадывать желание царицы и этим тоже в своё время пленил Томирис. Именно сейчас она хотела остаться одна, и он безошибочно понял это.

Она встала, всмотрелась в греческое зеркало. Одна, без помощи слуг, привела в порядок свой наряд, наложила белила. Проделав всё это, направилась к тому, кто единственный мог до конца разделить с ней горе утраты. Она шла к своему мужу, Арианту.

Он был на удивление трезв и сидел в окружении наложниц. Увидев вошедшую Томирис, Ариант сделал знак и юные девушки, легкокрылыми бабочками, выпорхнули из шатра. Она осталась стоять, не в силах заставить себя сесть там, где Ариант, быть может, развлекался до её прихода. Они молчали – Томирис и Ариант. Последний раз им пришлось видеться в тот момент, когда Спаргапис готовился выступить против персов. Говорить им было не о чём. За столько лет они полностью отдалились друг от друга, став абсолютно чужими людьми. Даже общее горе не могло их сблизить.

Арианту гораздо уютнее было в кругу друзей-бражников, да на охоте. Вот две вещи, которые его по-настоящему волновали. Когда был жив Спаргапит, он ещё делал вид что участвует в управление царством, опасаясь своего буйного, царственного родственника. С его смертью Ариант полностью взвалил все дела о царстве на хрупкие плечи Томирис. Даже надвигающаяся опасность не могла заставить его вести себя по-другому. Молчание затягивалось, и Томирис первая нарушила его.

-Ты слышал, Спаргапис погиб?

-Да, - Ариант кивнул головой, но тут же вскинул глаза на Томирис. – Это ты виновата в его смерти! Ты отправила его во главе войск навстречу персам. Ведь могла же сделать по-другому? Могла. Мало что ли у тебя военачальников под рукой? Могла и не сделала. В своей жажде власти ты не пощадила даже сына.

Ничего нелепее этого обвинения, Томирис придумать не могла. Она задохнулась от злости, но заставила себя успокоиться. Человек, небрежно развалившийся перед ней, был ей противен. Она поняла, что надо было уже давно его отослать в родные кочевья, а не держать столько лет около себя. Ничего кроме горести и разочарования в её сердце он не принёс.

-Спаргапис был настоящий воин, и погиб как завещано предками – с мечом в руке. А ты, его отец, постыдился бы бросаться такими словами. Слава богам, он пошёл не в своего отца!

-Я это тоже замечал, что на меня он мало походил, - Ариант набулькал бокал вина, обливаясь, выпил. Вино тоненькой струйкой, словно кровь, потекло по подбородку.

-Заткнись, - Томирис грозно сдвинула брови.

-Отдашь палачу? – насмешливо перебил Ариант и, снизу вверх, посмотрел на Томирис.

-Нет, а следовало бы.

Она уже собралась уходить, когда Ариант остановил её вопросом:

-Когда воздвигнут погребальный костёр Спаргапису? – Томирис уловила, как при этих словах голос Арианта задрожал.

-Не знаю. Кир не выдаёт тело сына и не даёт похоронить его по древнему обычаю.

-Как, - Ариант вскочил и заметался по тесному шатру, раскидывая в разные стороны мягкие подушки, резные столики, посуду. Амфора с вином упала, и вино растеклось по ковру большим, кровавым пятном. – Эта персидская собака смеет держать у себя нашего сына. Я поеду к нему. Поеду и привезу тело нашего сына обратно.

Он приблизился к Томирис и её обдал неприятный запах у него изо рта. Она догадалась, что он всё-таки пьян и отступила.

-Я сделаю то, что не смогла ты. И докажу тебе, что кое-что ещё значу.

-Не езди, - Томирис попыталась успокоить Арианта. – Ничего кроме горя это не принесёт. Кир не будет тебя слушать. Он ждёт меня, а не тебя.

-Ты забыла, кто ты есть? Ты моя жена, а я царь! Ясно тебе?

-Вспомнил. Где же ты раньше был? Когда наши воины гибли под ударами персидских мечей?

-Молчи! – он поднял руку, сжатую в кулак, как будто собираясь её ударить, но не посмел этого сделать и выскочил из шатра.

Томирис с грустью посмотрела ему вслед. Она хотела найти здесь слова утешения, а нашла только разочарование. Томирис поняла, что Ариант утопил свой рассудок в амфоре с вином и его разум помутился.

Ариант с трудом кинул своё грузное тело в седло и вонзил пятки в бока лошади. От неожиданности тот встал на дыбы и рванул вперёд. Как вихрь, распугивая людей и животных, Ариант выскочил за становище и помчался, подставляя ветру своё разгорячённое лицо. Вино бурлило у него в жилах, ослепляя разум, наполняя всё существо нетерпением. За Ариантом, рассыпавшись по полю, скакала его личная охрана. Воинов было немного, а только те, кто успел вскочить в седло и ринуться за своим вождём. Они охраняли его и днём, и ночью и всегда находились рядом с Ариантом, нередко участвуя в его попойках. Они привыкли к его безумным поступкам, знали, что в любой момент он мог сорваться и, повинуясь своему безудержному нраву, скакать куда глаза глядят.

В тот момент их оказалось на удивление мало. Тех, кто должен быть постоянно со своим вождём и это сыграло не последнюю роль в судьбе Арианта. Воины, скакавшие за Ариантом, догадались, что он направляется именно туда, где могли находиться персы. Они хотели догнать его и попытаться вразумить. Но слишком далеко он их опередил и с каждым мгновением всё ближе и ближе приближался к персидским дозорам.

Вскоре случилось то, что и должно было случиться. Небольшая горстка воинов, поднявшись на пригорок, выскочила прямо навстречу персидской полутысячи. Передовой форпост персидского войска, рыская в поисках добычи, далеко оторвался от основной массы воинов. Они уже хотели заворачивать назад, как вдруг увидели нёсшихся прямо на них скифских воинов.

Военачальником над персидскими воинами был мидянин по имени Харсиг. Увидев скифов, он здраво рассудил, что грех не воспользоваться такой лёгкой добычей, раз она сама идёт в руки, и дал знак своим воинам. Скифы, в последний момент, попытались развернуть коней, да было уже поздно. Персы, вытянувшись цепочкой, взяли их в плотное кольцо.

Степняки сбились в кучу, ощетинившись копьями. Даже здесь, в минуты опасности они не потеряли рассудок, а готовились достойно умереть. Персы замерли напротив, ожидая приказа. Их военачальник, седовласый Харсиг, покусывал длинный ус и решал, что предпринять дальше. Расстрелять варваров из луков, или попытаться взять их в полон. Чем дольше он думал, тем больше склонялся к мысли, что лучше поразить этих воинов стрелами и скорее возвращаться обратно. В недавней битве Харсиг видел, какие степняки искусные воины, а зря терять своих солдат он не хотел.

Харсиг уже поднял руку, чтобы отдать приказ, как вдруг увидел, что от варваров отделился воин в богатой одежде и направляется в его сторону. Стоявший рядом перс, достал волосяной аркан и уже приноравливался, как бы половчее накинуть его на скифа, чтобы сдёрнуть того с седла. Харсиг остановил его руку. Он ждал, когда скиф подъедет ближе и тогда он решит что делать дальше.

Вино ударило в голову Арианту, и он забыл об осторожности. Забыл что перед ним не скифские воины, а враг гораздо опаснее. Он остановил коня в двух шагах от нарядного, седого воина, угадав в нём предводителя.

-Я хочу говорить с царём Киром.

-Кто ты? - спросил мидянин. – О чём ты хочешь говорить?

-Я Ариант. Царь скифов-массагетов, кочующих на этих землях. На землях, которые вы топчите копытами своих коней. Я еду к вашему царю и хочу говорить с ним.

-Зачем? – среди персов послышался смех. – О чём можешь говорить ты, безродный скиф, с повелителем вселенной? Ты, который лживо называешь себя царём скифов. Мы знаем, что над скифами, над которыми мы благодаря воле нашего повелителя, да продлятся годы его, одержали победу, царствует царица. И зовут её Томирис.

Персы откровенно потешались над Ариантом. Он стоял бледный, растерянный перед этими воинами и не знал, что сказать им в ответ. Его воины застыли за спиной, мысленно призывая на помощь богов охранителей. Чтобы те помогли им выбраться живыми из-под персидских мечей.

-Я ещё кое-чем могу поделиться с тобой, скиф, - продолжал Харсиг. – Скоро ваша Томирис войдёт в гарем нашего повелителя и займёт там достойное место. Так что радуйся скиф, оказанной чести вашему племени.

Этого Ариант уже стерпеть не мог. Он выхватил меч и ринулся на врагов. Персы ждали этого и были начеку. Стоило ему приблизиться, как сразу несколько копий упёрлось в грудь Арианту, проткнув его насквозь. Персы подняли, ещё подрагивающее в предсмертной агонии, тело над головой и бросили к ногам скифских воинов. Харсиг махнул рукой, и персидские лучники спустили тетивы своих луков, разя скифов. Те не стали дожидаться, пока их всех перестреляют, а ринулись навстречу своей смерти. Завязалась короткая, но жестокая сеча. Она продолжалась недолго. Когда всё было кончено, Харсиг подъехал к тому, кто называл себя скифским царём, посмотрел в мёртвые глаза.

-Отрубите ему голову и киньте в мешок. Покажем наш трофей повелителю. Может, он и вправду был их царём? Кто разберёт этих варваров.

Вскоре они унеслись прочь, оставив после себя порубленных скифских воинов. Тишина установилась на равнине, где ещё недавно слышался звон мечей. На небе, в предвкушении пиршества расправив крылья, стали собираться стервятники. Но оказалось, что не все воины погибли в этой неравной схватке. Одному всё-таки удалось выжить. Спрятавшись за мёртвыми товарищами, он сохранил себе жизнь. Этот воин и принёс скорбную весть о смерти Арианта в становище массагетов.

Только к вечеру, когда уже предвечерний сумрак повис над степью, окровавленный воин добрался до становища. Он бы так и умер, немного не дойдя до людей, но два молодых отрока случайно обнаружили его перед становищем и бегом, стараясь один опередить другого, кинулись к взрослым. Поэтому ему и не суждено было умереть, и он предстал перед своей царицей, поведав ей о том, как погиб её муж, Ариант.

Томирис выслушав, никак не проявила своих чувств. Только дополнительная скорбная складка легла на лоб женщины. Она распорядилась отправить воинов, привезти тело Арианта, и похоронить его по древнему обычаю.

Что и было сделано. Так как вокруг становища было неспокойно, и персидское войско стояло неподалёку, тело Арианта не стали, как это принято издавна, возить по скифским дорогам. Чтобы каждый скиф мог выразить печаль по поводу кончины владыки. Погребальный ритуал сократили до минимума. Томирис наблюдала за ним из своего шатра и в самой церемонии не принимала участия. Хотя, согласно верований скифов она, являясь женой царя, должна была быть похоронена рядом с ним, но её заменила одна из наложниц. А чтобы боги не заметили подмены, ей придали сходство с Томирис. Арианта, вместе с убитыми слугами, лошадьми и домашней утварью положили в могильную яму и насыпали огромный курган.

Наблюдая за погребением, Томирис вспоминала молодость. С Ариантом они уже давно не оставались наедине, но всё равно это был человек, которого она когда-то любила. В молодости вверила ему свою судьбу, надеясь на могучее плечо. Но всё случилось по-другому и он, вслед за Спаргаписом, ушёл в долину мёртвых.

У Томирис остались ещё две дочери, но они были далеко. Много дней пути надо проскакать быстроногому коню, чтобы преодолеть расстояния до городищ, где они жили. Путь этот не всегда был безопасным. Теперь только Атей, её любый, мог поддержать её в трудную минуту и дать нужный совет. Только ему она доверяла и искренне любила.

Томирис ещё не знала, что боги готовят ей новое испытание. Первой предвестницей их воли была служанка Мадана, осторожно вошедшая в шатёр и в нерешительности остановившаяся у входа. Она стояла долго, прежде чем Томирис, погружённая в свои мысли, её заметила.

-Чего тебе? – спросила грозно, недовольная, что нарушили её уединение.

-Прости, царица, - Мадана поклонилась. – Но воины дозорной сотни просят разрешения переступить порог твоего шатра.

-Что у них? Сходи, узнай. Я устала, и спать хочу.

Мадана юркнула за полог, но отсутствовала недолго.

-Я испросила у них, по какой надобности они хотят тебя потревожить, и узнала, какая причина привела их к тебе. Старший воин поведал, что когда они находились в дозоре, на них вышел конь. На спине которого лежал бездыханный всадник. Он смог проговорить только твоё имя и тут же впал в беспамятство. Они посчитали, что тебе будет интересно допросить его... Велишь позвать? Или прогнать?

-Допросить, - передразнила Томирис. Раздражение требовало выхода, и она проворчала, всё ещё недовольно: - С каких это пор простые воины решают за царицу, что ей делать?... Ладно, веди.

Только она увидела, кого привезли дозорные воины, всё раздражение у неё пропало, улетучилось, уступив место любопытству. Она узнала в этом бездыханном воине Скилура, своего царского вестового. Он лежал на земле и не подавал признаков жизни.

-Он жив?

-Да, царица, - вперёд выступил старший дозора. – Привести его в чувство?

-Да, и поживее.

Они немного поколдовали над ним, и Скилур открыл глаза. Обвёл всех мутным взором, остановился на Томирис. Взгляд его прояснился и с помощью воинов он с трудом, но всё-таки смог подняться на ноги. Чтобы опять не упал, его пришлось поддерживать с двух сторон.

-Говори, воин. Что ты мне хотел поведать?

-Пить, - прохрипел Скилур пересохшими губами. Томирис повела бровью и ему тут же подали деревянную чашу с водой. Скиф жадно припал к ней и не оторвался до тех пор, пока она полностью не опустела. Только после этого он смог говорить. – Мне повезло, царица. Я, наверное, последний, оставшийся в живых из тех воинов кто в тот роковой для скифов день скрестил свои мечи с проклятыми персами.

-Надо было меньше уподобляться грекам и персам с их любовью к напиткам из виноградной лозы, - гневно перебила Томирис. – Мне ли, женщине, напоминать вам что воин, прежде всего, должен ценить свой меч и всегда быть готовым кинуться в сечу? Вы забыли, что персы уже не единожды доказывали свою коварность!

Скилур молчал. Что он мог сказать в своё оправдание? Томирис была права, и он знал об этом. Он только проговорил негромко:

-Я не участвовал в питье хмельных напитков и не сидел за столом.

-Это доказывает, что ты не забыл заветы предков... Ладно, продолжай.

Скилур рассказал то, что Томирис и так уже знала со слов вернувшихся тиграхаудов. Рассказ вестового заставил её ещё раз пережить поражение войска, которым командовал её сын. Но он знал и видел то, чего не знали вернувшиеся до него воины. Он поведал Томирис, как они остались вдвоём с её сыном и отражали натиск обезумевших персов. Как враги падали вокруг них, а они стояли незыблемые, словно степные курганы. Но затем мрак окутал его и очнулся он только тогда и затем, чтобы увидеть смерть её сына. Скилур был уверен, что это боги вернули ему сознание и прояснили разум, дабы он мог рассказать об увиденном своей царице. Он лежал неподалёку под мёртвыми воинами и всё прекрасно видел и слышал.

Скилур видел как ненавистный персидский царь, в окружении многочисленной охраны, остановился напротив Спаргаписа. О чём они говорили, Скилур не разобрал, но догадался, что сын царицы требует освободить его. Персидский царь дал знак, и Спаргаписа избавили от пут, но сын степного народа выхватил у рядом стоящего воина кинжал и ударил себя прямо в сердце. При этих словах Томирис вздрогнула, как будто стояла рядом со своим сыном. Так умер Спаргапис, и Скилур видел, что даже персы были потрясены его смертью.

Рассказав всё это, Скилур остановился передохнуть. Выпил воды, из заботливо поднесённой, чаши. Томирис не произнесла ни слова, а смотрела куда-то вдаль, на звёзды.

-Молодец, воин, - наконец сказала она. Губы её были плотно сжаты, каждое слово давалось с трудом. – Ты выполнил всё с честью, и теперь я знаю, что мой сын умер как настоящий воин и вождь. Он предпочёл смерть позорному плену. Этим можно только гордиться. Ступай и залечивай свои раны. Вскоре мне понадобится много воинов.

-Я хочу ещё кое-что тебе сказать, царица, - проговорил Скилур в спину Томирис.

-Говори, - она остановилась.

-Я хотел говорить с тобой наедине. Это не для ушей посторонних.

-Проводите его в мой шатёр и оставьте нас, - распорядилась она.

Когда они остались вдвоём, Томирис вопросительно посмотрела на Скилура:

-Ну?

-Когда наше войско было на привале, я случайно подслушал разговор двух вождей. Камасария и Арготы. Так вот они...

-Говори быстрее, - поторопила царица. – Что приходится из тебя вытаскивать каждое слово, словно суслика из норы.

-Они сговаривались между собой как переметнуться к Киру. И предать тебя.

-Ты сам это слышал? - Томирис сжала руку в кулак так, что побелели костяшки пальцев.

-Да, повелительница, - Скилур наклонил голову.

-Рассказывай дальше!

-До этого они уже имели сношение с персидским царём и посылали туда своего человека. Он и принёс им весть, что Кир готов их принять под свою руку. Только ждали условного сигнала со стороны персов. Это и случилось, когда перс навалился на нас всей своей силой. Твой сын неоднократно посылал к ним вестового. Но они, так и не вступив в сражение, покинули поле брани. Тем самым, предав твоего сына и тебя.

-Трусливые шакалы! - Томирис ударила кулаком о раскрытую ладонь, заходила по шатру. Пламя свечей заметалось, рисуя на стенах причудливые узоры. – Проклятые вожди, всё им мало. Забыли уже, как мой отец рубил им головы и украшал их черепами свой шатёр? Ничего, я им вмиг напомню. Этих двух побратимов я давно подозревала в сговоре. Всё ждала, когда они нанесут удар, да недоглядела. Нанесли удар в спину. Тогда, когда это было наиболее больнее... Где они? – повернулась она к притихшему Скилуру.

-Я не знаю, повелительница. Если их нет здесь, рядом с тобой, то значит, они ушли подальше в степь и ждут, чем окончится наша битва с персами.

-Враги, кругом одни враги. Великая Табити, за что ты посылаешь на меня свой гнев? Чем я прогневила твой божественный лик? – Томирис опять заметалась по шатру, но внезапно остановилась в самом центре и погрозила рукой: - Недолго вам осталось осквернять нашу матушку землю своим присутствием. Берегитесь, месть моя будет ужасна. Я прикажу содрать с вас кожу и натянуть на бубны. А из голов велю изготовить чаши, из которых будут пить мои рабы.

Скилур, отступил немного назад и в молчании наблюдал за разгневанной женщиной. После перенесённых ран у него всё ещё кружилась голова, но он старался держаться и не показывать слабости. А так хотелось провалиться в спасительное забытьё. Но негоже показывать свою слабость перед женщиной и царицей. Для воина нет ничего позорнее.

Томирис остановилась напротив Скилура, положила руку на плечо, заглянула в глаза.

-Ты уже который раз мне приносишь благие вести и оберегаешь меня и моё царство. Помни воин, я не забываю добрых поступков. Мне нужны крепкие и надёжные воины. Те, кому я смогу доверять. Отныне ты будешь неразлучно при мне. Я дозволяю тебе входить в мой шатёр в любое время и докладывать обо всём, что покажется тебе важным. Ты будешь моими глазами и ушами. А пока, в награду, прими вот этот меч.

С этими словами она подала Скилуру меч в золотых ножнах. Рукоять меча была обсыпана драгоценными камнями и выделана в форме мифического зверя. На ножнах неизвестный мастер изобразил фантастических животных грифонов, и замершего в прыжке оленя. Только пояс был из простой кожи, но красиво инкрустирован золотыми аппликациями. От такого богатства Скилур немного ошалел и даже, на время, забыл о своих ранах.

Когда он брал клинок из рук царицы, пальцы его подрагивали. Он вытащил меч из ножен. Сталь блеснула, отражая огонь свечей, а на стенах заиграли зайчики.

-Служи, воин, - Томирис оторвала Скилура от созерцания меча. – Будь мне верен, и я тебя не забуду.

Он вложил клинок в ножны, посмотрел в глаза царице.

-У меня есть ещё новости.

-Ты ими набит как бочонок золотом, - Томирис улыбнулась. – Говори, не бойся. После всего, что я услышала, меня сложно чем можно удивить.

Скилур не знал с чего начать. Он откашлялся и, сразу почему-то севшим голосом, проговорил:

-Ещё я слышал, что в заговоре участвует воин Атей, - Томирис вздрогнула. – И он специально приставлен к тебе вождями, чтобы наблюдать за тобой и тут же сообщать, если ты что-либо заподозришь... Вот что я слышал своими ушами из уст Камасария, когда стал случайным свидетелем их разговора.

Томирис окаменела. Она застыла точно греческое изваяние и никак не отреагировала на слова Скилура. Он уже было подумал, что она не расслышала, но вдруг царица очнулась. Она подскочила к Скилуру, схватила его за ворот куртки и притянула к себе. Хватка её оказалась на удивление сильной, чего Скилур не ожидал от этой, с виду такой хрупкой, женщины.

-Ты врёшь, раб, - прошипела она ему в лицо. – Врёшь и хочешь оклеветать единственного дорогого мне человека! Говори, кто тебя послал? Вожди? Или ещё кто? Отвечай!!! Иначе крикну воинов, и тогда жизнь твоя закончится в моём шатре.

-Я не вру, повелительница, - Скилур задыхался.

Но Томирис уже отпустила его. Она упала на устланный коврами пол и забилась в истерике. Сейчас Скилур испугался по-настоящему. На шум вбежали многочисленные слуги и рабы. Они подняли с пола тело царицы, перенесли на топчан. Успокоившись, она выгнала всех, велев остаться только Скилуру. Он замер, не в силах подойти к застывшей на троне Томирис.

Перед её глазами проходила вся жизнь с того самого момента, когда она, ещё молоденькой девушкой, встретила Атея. Почему-то сейчас, хотя она и любила всем сердцем Атея, находя в нём единственное утешение, она сразу поверила Скилуру. Сознание её ещё противилось этому, но где-то в глубине билась одна мысль, заглушая всё остальное:

«Прав! Прав! Прав!»

Теперь ей стали понятны и его постоянные отлучки и косые взгляды, которыми он время от времени перекидывался с вождями. Она не придавала этому внимания, а оказывается, всё было просто. Он был приставлен к ней. Всё правильно – вожди не могли позволить, чтобы она находилась без постоянного контроля, и подсунули ей молодого и красивого воина. Со временем она привыкла к нему и уже не могла обходиться без его крепких объятий.

Скилур по-прежнему сидел невдалеке, не зная, что делать дальше. Удалиться ему не позволила царица, а сидеть и просто ждать было невыносимо. Подарок царицы он всё ещё держал в руках. Скилур встал, снял вместе с потёртыми ножнами свой старый кинжал. Вместо него нацепил блестящий золотом акинак и сразу стал как будто даже выше ростом. И тут услышал, как царица зовёт его.

-Эй, воин. Ты ещё здесь?

Скилур подошел, встал так, чтобы она его видела. Томирис открыла глаза. Мгновение изучала лицо верного оруженосца, потом перевела взгляд на акинак, едва заметно улыбнулась.

-Вот что, воин. Вели усилить охрану, и вызови Атея. Сам же затаись где-нибудь в шатре. Но так, чтобы в любую минуту мог явиться на мой зов.

Воины стражи удивились, когда Скилур вышел к ним и от имени царицы стал отдавать распоряжения. Но противиться не стали, обратив внимание на богатый меч. Простые воины догадались, что бог Арей возвеличил недавнего вестового и с завистью посматривали на него. Прихрамывая, рана на ноге давала о себе знать, Скилур проверил все посты вокруг шатра и велел звать Атея. Сам же опять предстал перед царицей.

Взгляд Томирис ни чем не напоминал о недавней трагедии.

-Я всё исполнил, как ты велела, - ответил Скилур на немой вопрос. – Он вскоре будет здесь... Я спрячусь неподалёку и явлюсь по первому твоему зову.

Стоило Скилуру затаиться, как полог раздвинулся и вошёл Атей. Из-за своего укрытия Скилур видел, как изменник подошёл к царице и хотел обнять её. Томирис отстранилась, чем очень удивила Атея. Скилур заметил, как на краткий миг его лицо исказила маска недовольства.

Томирис изучала знакомые черты. Она ждала, что он первый начнёт разговор, но Атей, ни о чём не догадываясь, молчал.

-Я хочу услышать от тебя, - наконец сказала Томирис, - как ты решил предать свою царицу и всё племя массагетов, сыном которого являешься. Что тебе пообещали вожди объединённых племён, когда ты решился на измену? Табуны коней, золото, стать вождём одного из дальних племён? Что!? – Томирис ударила Атея по лицу. Он не шелохнулся и молча смотрел, как беснуется Томирис. - Как ты мог так поступить со мной, ведь я так верила тебе? Верила и любила. А ты меня предал!

Ненависть на миг мелькнула на лице Атея. Промелькнула и погасла. Скилур отчётливо это видел и крепче сжал меч

Атей стоял спиной к Скилуру. Он чувствовал - сейчас что-то должно произойти и был напряжён до предела. Он боялся пропустить тот момент, когда его помощь может понадобиться царице. А Томирис, между тем, с ненавистью смотрела на лицо бывшего возлюбленного.

-Что же ты молчишь? Скажи хоть слово в своё оправдание. Скажи, и я, быть может, тебе поверю.

Эти слова Томирис сказала искренне. Она так хотела, чтобы всё это оказалось ложью и происками вечно недовольных вождей. Может они специально хотели поссорить её с любимым и внести сумятицу в её душу? А этот воин, которого она так великодушно одарила и есть настоящий предатель? С помощью обмана, как змея, заползший к ней в шатёр? Она хотела этому верить, но не могла найти ответы на свои немые вопросы в лице Атея.

Время совсем не изменило его. Несмотря на то, что минуло с их первой встречи почти два десятилетия, на его лице только появилось несколько новых морщин, а взгляд оставался, всё так же молод и прекрасен. Она пыталась поймать его взгляд, но он всё время куда-то ускользал, как будто Атей боялся встретиться с ней глазами. Тут Томирис поняла, догадалась своим женским сердцем, что всё это мечты и грёзы. Прав оказался Скилур – перед ней стоял предатель. Она это прочитала в его глазах и все сомнения сразу ушли. Знакомые до этого черты, в одночасье, стали чужими и отталкивающими.

Томирис сделала незаметный знак рукой и Скилур, ожидавший этого, как кошка выскочил на середину шатра и навалился на Атея. Он схватил за волосы голову предателя и приставил меч к его шее. На коже появилась капелька крови и скатилась за воротник. Атей не сопротивлялся и даже не помышлял об этом. Теперь он попытался поймать взгляд царицы, но она уже отвернулась от него и села на трон. После секундного молчания, устало сказала:

-Говори.

Атей понял, что обречён. Он знал, что когда-нибудь жажда золота и власти сгубит его. Похоже, этот миг наступил. Он понял это ещё тогда, когда шёл на зов царицы к ней в шатёр. От него не укрылось и двойное кольцо вооружённых воинов вокруг шатра, и их хмурые взгляды, которыми они провожали его. Понял, и душа обмерла со страху. Бежать он не пытался, понимая, что этим только ускорит свою смерть.

Когда меч упёрся ему в шею, готовый проткнуть насквозь, он решил быть честным с ней до конца. Полагаясь на богов и на своё чутьё, Атей решил рассказать Томирис всё, ничего не утаивая. Тогда, быть может, она простит его. Всё это промелькнуло в его сознание за то время, пока капелька крови катилась по шее.

Скилур держал изменника за волосы и ждал дальнейших приказов.

-Если будешь молчать, то я велю залить тебе в глотку расплавленное золото. Ведь ради него ты пошёл на предательство? Или я не права?

-Прости, царица, - наконец, после долгого молчания, прохрипел Атей. – Вели освободить мою голову. Я всё тебе скажу. Всё без утайки. Только прикажи ему удалиться. Я хочу говорить с тобой один на один.

-Великая Табити! - воскликнула насмешливо Томирис. – Ты видишь, что лопочет этот несчастный? Видимо его разум совсем помутился, раз он смеет мне предлагать такое... Я не хочу, чтобы ты перерезал мне горло, когда мы останемся одни, а потом сбежал. Я не настолько глупа, чтобы поверить твоим лживым речам... Воин останется здесь. Мне так будет спокойнее.

Она кивнула головой, и Скилур убрал свой меч от шеи Атея. Отступив на шаг назад, он замер, не спуская глаз с Атея. Тот потёр шею, в том месте, где его коснулась сталь клинка, обернулся, посмотрел на Скилура. Глаза их встретились и Скилуру они напомнили глаза зверя, загнанного в ловушку. Атей отчаянно искал выход и не находил.

-Прости, царица, - пробормотал он, упал на колени и хотел ползти к трону, где сидела царица, но почувствовав на своей коже холодный укол меча, замер. – Прости. Вожди опутали меня. Ещё тогда, когда я был молод и неопытен. Они пообещали мне многое, в обмен на то, что я постоянно буду при тебе, и буду докладывать им о каждом твоём шаге.

Атей рассказал о том, что случилось тридцать пять лет назад. Ещё мальчишкой его захватило, в очередном набеге, племя отца Арготы. Захватили и сделали рабом, одним из многих сотен, трудившихся день и ночь, за миску жидкой похлёбки. Долгих пятнадцать зим, он влачил жалкое существование. Летом, изнывая от испепеляющей жары, а зимой прикрываясь только драной рогожей. Там он и получил своё имя – Атей. С годами он привык к нему, свыкся. Как привык и свыкся с непонятными вначале, чужими богами.

Своего родного племени Атей не знал и кто он и откуда, даже не догадывался. Когда он возмужал, то черты его юношеского лица выдавали в нём примесь иной крови. Он был смугл, если не сказать чёрен и этим отличался от коренных скифов. Тогда его и приметил Таксакис, отец Арготы. Он определил Атея на более лёгкую работу и приставил к нему учителей из рабов греков. Они и сделали из бывшего раба прекрасного юношу. После этого его приставили в охранение Томирис, и со временем она его заметила и приблизила к себе. По-другому и быть не могло. Таксакис был старым умным пройдохой, не раз проворачивающий свои тёмные делишки. И всё рассчитал точно.

Атея такая жизнь вполне устраивала. Разве можно сравнить царский шатёр и лачугу раба? Шло время. Таксакис, подавившись на пиру костью, скоропостижно отправился к предкам. А Атей перешёл по наследству к его сыну, Арготе.

Выговорившись, Атей умолк, обречёно склонив голову.

-Где Камасарий и Аргота?

-Они в степи, в одном дне пути отсюда. Ждут моего сигнала.

-О чём ты должен сообщить им?

-О том, что Кир, разбил твоё войско. Тогда они должны вернуться.

-А если я одержу верх? Тогда как?

-Если ты, - Атей недоверчиво посмотрел на царицу. Пожал плечами. – В любом случае я должен им сообщить. А они уже примут решение – возвращаться им или нет. В свои планы они меня не посвящают. Для них я как был рабом, так и остался.

-Вон ты как заговорил, - насмешливо протянула Томирис. – А что же ты, раб, раньше об этом не думал? Когда вместе с вождями плёл интриги вокруг меня? – она неожиданно наклонилась к нему: - Кто ещё в заговоре? Кого ещё не устраивает моя власть? Говори, ничтожный.

Оказалось, что кроме Камасария и Арготы в заговоре ни кто не участвовал. В это верилось с трудом, но так клялся и уверял Атей. После того, как Томирис узнала всё, что нужно, Скилур крепко связал Атея и как куль бросил в угол шатра.

-Оставь меня одну, - велела царица. – Но будь рядом, ты вскоре можешь мне понадобиться. Ступай.

Скилур, поклонившись, вышел. Томирис осталась одна, если не считать связанного Атея в углу. Томирис на него уже не обращала внимания. Для неё он был мёртв. Томирис не умела прощать, особенно врагов. Этому ещё научил её отец, Спаргапит, и она всегда следовала этому правилу.

-Помни, дочь, - наставлял её старый царь, одной ногой уже находясь в загробном мире. – Врагов прощать нельзя, даже тех, кто раскаялся. Изменивший один раз, изменит и второй. Он как змея, будет ждать, когда ты отвернешься, чтобы нанести удар. Помни об этом.

Томирис размышляла, что ей делать дальше, как поступить. Постепенно, план сложился у неё в голове. Она подошла к Атею, склонилась над ним, заглянула в глаза.

-Слушай сюда, раб. Ты пошлёшь весть вождям, что я с ближними людьми испугалась царя Кира и бросив всё, ушла в степь. Царство осталось без царицы и готово принять вождей. Пусть они немедля снимаются и поспешают сюда, а то в противном случае может быть поздно. Всё понял? – Атей кивнул. Надежда мелькнула у него в глазах. - Сделаешь, всё как я говорю – будешь жить. Если вздумаешь предупредить их, умрёшь лютой, страшной смертью... Как вы договаривались сноситься между собой?

-Есть у меня один человечишка. Он всегда держит запряженным своего коня и готов в любой момент отправиться в путь... А ты вправду оставишь меня жить? - в голосе Атея послышались жалобные ноты.

-Не дерзи, раб, своей царице. Сперва исполни, что тебе велено, а потом думай о своей никчемной жизни.

Томирис хлопнула в ладоши и вошедшему Скилуру приказала:

-Возьми двух воинов и сопроводи этого... раба туда, куда он скажет. Проследи, чтобы он исполнил все, что я ему велела, и не болтал лишнего. После этого запрёшь его в яме.

Скилур освободил Атея от пут, рывком поставил на ноги и подтолкнул к выходу. В последний миг тот оглянулся и проговорил:

-Прости, – но Томирис на него уже не смотрела.

Скилур толкнул его в спину, и они вышли из шатра.

Хвала богам всё прошло гладко, и Атей не делал попыток сбежать, а уж тем более предупредить невысокого, сплошь заросшего светлым волосом скифа. Как только он выслушал Атея, то вскочил в седло и понёсся к выходу из становища. Скилур спрятался рядом, за повозками и слышал каждое слово. Как только лохматый скиф пропал из виду, Скилур выскочил из своего укрытия, крикнул воинов, и они связали Атея.

-Повезло тебе, раб, - прошептал он на ухо Атею, когда вели его к яме, на окраине становища. – Наша царица милостива. Будь моя воля, я бы из твоей спины нарезал уздечек.

Атея заперли в яме, и Скилур поспешил к Томирис. Как только он вошёл, она нетерпеливо спросила:

-Как всё прошло?

-Благодаря богам, всё получилось так, как и было тобой задумано, повелительница. Гонец умчался в степь.

-Атей?

-Заперт в яме. Как ты и велела.

-Хорошо. Он говорил, что до них один день пути. Но они будут торопиться, поэтому уже завтра, когда солнечный диск соприкоснётся с горизонтом, они будут здесь. Надо приготовить им достойную встречу... Позови вождя дахов Гнура и вождя апасиаков Канита. Хотя постой, - она в сомнении покачала головой. – Этого может не хватить.

Она назвала ещё четыре племени, которым вполне могла доверять. Среди них были и остатки саков-тиграхаудов. Они были настолько ожесточены после недавней битвы, что готовы были рвать любого, кто был повинен в смерти их товарищей.

Состоялся совет, и Томирис рассказала о предателях и о своём плане. Утаив в нём только роль её недавнего возлюбленного. Негодование вождей было столь велико, что они были готовы хоть сейчас ринуться в битву и разить без пощады предателей. Томирис охладила их пыл и изложила свой план.

Приготовления не заняли много времени и к вечеру следующего дня верные Томирис племена замерли в ожидание предателей. Томирис оказалась права – ждать пришлось недолго. Погрязшие в алчности и во властолюбии вожди торопились заявить свои права на опустевший трон.

Вначале на горизонте появилось огромное облако пыли. Оно быстро приближалось, и вот из него стали проступать кони, люди, слышались крики возничих. Томирис стояла на пригорке и ждала. Стоило племенам подойти достаточно близко, она взмахнула рукой, и степь, насколько хватало глаз, пришла в движение, повинуясь её знаку.

Мятежные племена оказались в кольце и остановились, ощетинившись копьями и закрыв свои тела продолговатыми щитами. В самой середине, на нетерпеливых скакунах сидели два друга-побратима. Они были раздавлены. Камасарий и Аргота настолько уверовали в правдивость слов посланника от Атея, что без всякого бережения двигались по направлению к главному становищу массагетов. За что и поплатились.

Камасарий растерянно покусывал свой ус и всё посматривал на Арготу. А тот был спокоен или, по крайней мере, ни чем не выдавал своего волнения. Наконец Камасарий не выдержал:

-Что будем делать, Аргота? Она заманила нас в ловушку и теперь не выпустит отсюда.

-Ждать, - не оборачиваясь, ответил Аргота. – Не настолько она глупа, чтобы бросить в сражение своих воинов. Много их здесь погибнет, прежде чем она одержит победу. А в трёх днях пути стоит Кир и тоже жаждет крови... Так что будем ждать, Камасарий. Ждать и молить великую Табити, чтобы она вразумила царицу массагетов... Нет, а всё-таки ловко она заманила нас в ловушку. Недооценили мы её ардхорд, недооценили.

От группы воинов отделился всадник и приблизился к мятежным племенам. На конце его копья висел лисий хвост. Знак того, что он выступает от имени своей царицы. Воины раздвинули щиты и пропустили его вовнутрь, пред очи своих вождей.

-Что ты хочешь нам передать, посланник? – подозрительно сощурил, и без того узкие глаза, Аргота.

-Моя царица и царица всех массагетов, кочующих по эту сторону Аракса и у подножия Великих Гор, Томирис очень опечалена и горе её не знает границ. В минуты опасности, когда судьба всей Великой Скифии поставлена под угрозу, вы затеяли смуту. Опомнитесь! Все мы пальцы одной руки и только сообща можем сжимать меч возмездия, занесённый над персами. Но она готова простить вас и забыть старые обиды. Но только в том случае, если вы, благородные вожди, сойдёте со своих коней и как простые воины подойдёте к её стремени, и будете молить о пощаде. Только так, а не иначе... Я всё сказал, - посланник замолк.

-Кто поручится, что царица не отрубит нам голову? – Аргота ещё пытался торговаться, хотя понял, что проиграл.

-Я ей не верю, - Камасарий повернулся к Арготе.

-Я ей тоже не верю, но у нас нет иного выхода. Будем уповать на волю богов и на то, что она не решится на глазах у всех племён накинуть нам удавки на шеи.

Они решили временно склонить голову перед Томирис. Вожди знали - если не поступят, так как велит она, то Томирис, не задумываясь, бросится в кровавую сечу. Таков был её отец, и такова она. А их слишком мало, чтобы противостоять всем объединённым племенам.

Не спеша, Аргота, а за ним и Камасарий, сошли с коней и, как простые воины, пешком направились к всадникам на холме. Томирис тоже спешилась и ожидала мятежных вождей. Каждого она по скифскому обычаю обняла, прикоснувшись щекой. Ей это стоило огромного труда, но она всё же заставила себя улыбнуться. Племена, увидев, что вожди примирились с царицей, вздохнули с облегчением и опустили копья и мечи.

Вечером Томирис устроила пир. Воинам, которые расположились в долине, тоже выставили изрядное количество крутобоких амфор с вином. Пусть и они порадуются тому, что всё окончилась миром и не пролилась понапрасну скифская кровь.

Сама царица возлежала на мягких подушках рядом с вождями. От такой чести, оказанной им, они совсем потеряли бдительность, и кубок за кубком поглощали крепкое вино. Вожди радовались, что за предательство не были наказаны, а наоборот обласканы, чего совсем не ожидали от гневной царицы. Аргота, усыплённый ласковыми словами Томирис, потерял осторожность. Вожди забыли одно – что нет ничего страшнее обманутой скифской женщины.

За шумом пира они не слышали, как умирают верные им воины. Как хрустят сломанные позвоночники, как тихо без вскрика вырезают охрану. Не догадывались, что судьба их уже предрешена и верные Томирис скифы, словно тени, в одних набедренных повязках пробирались за обозы к мятежным племенам. Под покровом ночи, с кинжалами в зубах, они снимали сторожевые посты, проникали в шатры и убивали всех, кто находился там: мужчин, женщин, стариков, детей. Главы родов, так ничего и не поняв, умирали тихо, во сне, а некоторые, успев всё-таки открыть глаза, тут же захлёбывались собственной кровью.

Ничего этого Камасарий и Аргота не слышали, занимаясь насыщением своих желудков. Они очнулись только тогда, когда острые клинки упёрлись им в грудь, сразу парализовав волю. Им связали руки и как жертвенных животных вытащили из шатра. Пир закончился.

Месть Томирис была ужасна. Когда рассвет посеребрил верхушки ближайших сопок, вся равнина была залита кровью, а трава приняла бурый оттенок. Те, кому посчастливилось пережить эту ночь, просыпаясь от похмельного сна, видели страшную картину. А вокруг стояли хмурые воины с натянутыми луками.

Вождей рядом не было и не кому было поднять их и крикнуть боевой клич. Потому что и главы родов валялись в лужах собственной крови. Посовещавшись, воины решили сдаться на милость царицы Томирис. Перед тем как принять мятежные племена под свою руку, она устроила казнь для вождей, посмевших идти против её воли. Воины, сломленные коварством Томирис, были вынуждены стоять и смотреть, как умирают их вожди.

Казнь называлась рассечкой. Она применялась только к тем скифам, кто был знатного происхождения и нанёс личное оскорбление самому царю. А измену, которую вздумали совершить два друга-побратима, Камасарий и Аргота, Томирис расценила, не только как угрозу всем массагетам, но и как личную обиду. Поэтому и решила применить к ним казнь, которую уже не использовали с незапамятных времён.

Провинившихся привязывали к коням за ноги и пускали вскачь по равнине. Кони, на всём скаку, огибали большой валун, и людей разрывало надвое. В стороны летели кровавые куски, а кони, ошалевшие от запаха крови, уносились в степь. Их ни кто не ловил и не пытался вернуть обратно. Для скифа считалось позором, если он прикоснётся к такому коню, и они носились по степи, пока не падали замертво от усталости или не ломали себе ноги.

Камасарий и Аргота, оглушённые и раздавленные всем произошедшим, лежали не шевелясь. Только у Камасария из глаз появилась слеза и стекла по грязной щеке, затерявшись в густой бороде. Просить и умолять о прощение бесполезно – они прекрасно понимали это. Камасарий повернулся к Арготе, прохрипел:

-Прощай, ардхорд.

-Прощай, - как эхо ответил Аргота, так до конца и не простивший себе, что поверил лживым обещаниям Томирис.

Когда Атея достали из ямы, где он просидел целый день, дрожа от страха, и повели на место казни, пришло понимание, что царица его обманула. Он заскулил как щенок, задёргался в руках двух могучих скифов, но, получив удар кулаком по лбу, затих. А очнулся только тогда, когда уже лежал на земле связанный, притороченный за ноги к коням. Рядом стояли голые по пояс соплеменники с кнутами в руках. Все ждали последнего слова царицы.

До Атея стало доходить, что с ним собираются совершить, и от страха он закричал, пытаясь освободиться от пут. И вдруг увидел склонённое лицо Томирис. Она была как в дымке, и сперва он подумал, что боги насмехаются над ним и послали ему это видение. Но видение произнесло человеческим голосом:

-Прими смерть достойно. Как настоящий воин. А не уподобляйся несмышлёнышу, впервые увидевшему кровь.

-Прости меня, - он протянул к ней связанные руки. – Прости... Ты ведь обещала.

-Нет тебе прощения. Ты обманул не только мою любовь, но и всех массагетов. Собираясь их бросить, вместе с изменниками вождями, под персидские мечи. Как ты мог так поступить?

Он что-то попытался ей ответить, но Томирис его уже не слушала. Она встала, повернулась спиной и пошла прочь. Её рука поднялась, на мгновение задержалась в воздухе и опустилась. Вслед за этим раздались щелчки кнутов, послышался конский топот. Приговорённые к страшной казни закричали, но вскоре их крики оборвались. А над бесконечными рядами воинов раздался вздох.

&&&

Уже четыре дня минуло с того момента, как персы нанесли поражение скифскому войску, под началом сына царицы Томирис, Спаргаписа. Теперь Кир ждал от её изъявления покорности. Проходил день за днём, а от скифов больше не было никаких известий. Они как будто, испугавшись несметных войск царя Кира, растворились в степи, убоясь его гнева. Царь знал, что это не так. Они где-то там, за предгорьями, затаились и ждут. Они ждали, что он, насладившись победой, уйдёт из степи, но царь царей не намеревался этого делать. Не для того он положил столько воинов и прошёл столько парсагов, чтобы уйти обратно. С каждым днём раздражение им овладевало всё больше. На четвёртый день он собрал совет из ближайших военачальников. Он спросил у них одно: Что делать, как поступить, в дальнейшем? Продвигаться и дальше в кочевья массагетов или ждать их здесь, на этой равнине, которая уже один раз принесла удачу персам?

Все отвечали по-разному и вразнобой. Единого мнения у военачальников не было. Так же, как и не было рядом верного Гарпага, всегда дававшего верные и правильные советы. Кир их слушал вполуха, особо не вслушиваясь. Что они могут ему посоветовать, бьющиеся только за его расположение? В этом своём желании они готовы раздавить и втоптать в прах любого. От этого нет им веры... Неожиданно дельный совет дал визирь Херасмия и Кир обратил внимания на его слова.

-Великий царь! Скифы доказали, что они умеют сражаться. Сражаться и умирать. Мы думали, что разбили всё их войско, но это оказалось не так. Судя по всему у Томирис ещё достаточно воинов, если она, ничтожная, смеет грозить тебе. Степь огромна, а поток варваров неисчислим и поэтому не известно скольких ещё воинов может выставить царица массагетов. Я осмелюсь дать тебе совет не продвигаться дальше вглубь территории варваров, а ожидать скифов здесь. Но чтобы не быть слепыми котятами, неразумными и глупыми, надо послать в стан массагетов лазутчиков. Под видом торговцев они проникнут в самое логово Томирис и выведают всё о планах варварского племени. Тогда мы будем знать, как поступить и направим своих воинов туда, куда укажешь ты, повелитель, - Херасмия замолк и поклонился.

Все зашушукались, обсуждая то, что предложил Херасмия. Кир поднял тяжёлый взгляд, посмотрел на сразу притихших сановников. Немного подумал. В словах Херасмии был толк.

-У тебя есть человек, готовый выполнить то, что ты предлагаешь?

-Всегда найдётся достойный, готовый послужить во славу твоего величия.

-Хорошо, - царь принял решение. – Позови его.

Кир махнул рукой и сановники, пятясь, обтянутыми халатами задами, вышли из шатра. Оставшись один, Кир вздохнул. В последнее время он стал уставать от советов, от глупости людей которые его окружали. Раньше он как будто этого не замечал, а доказывая всем свою правоту, ощущал себя равным богам и этим оправдывал многие свои поступки. Сейчас, что-то непонятное происходило в душе. Он спросил себя: что это, приближение старости или чего-то другого, неизбежного?

Прервав размышления повелителя, вошёл воин стражи и остановился, ожидая, когда царь обратит на него своё внимание. Он был молод и безус, на подбородке только начал пробиваться первый волос. Молодой воин впервые переступил порог царского шатра и, увидев повелителя вселенной, был раздавлен его величием и могуществом. Во взгляде голубых глаз, устремлённом на повелителя, было столько страха, раболепия и почитания, что Кир вновь почувствовал себя богом. Царь догадался, что этот юноша из того пополнения, которое прибыло два дня назад и набрано, если судить по светлым, курчавым волосам, с ионийского побережья.

-Чего тебе? – негромко спросил он.

-Великий, - несмотря на молодость, юноша не стал падать на колени, а с достоинством поклонился. – Визирь Херасмия просит дозволения предстать перед твои очи. С ним ещё вавилонянин Азарий, и тоже ждёт дозволения лицезреть твой солнцеподобный лик.

«Уже нахватался от придворных, выражаться витиевато, - непроизвольно подумалось царю. – Надо будет его отметить. Из этого юноши может получиться толк. Вон как ноги трясутся, а виду не подаёт... Молодец!... Хвала Ахурамазде у меня много таких воинов».

-Азарий – это кто?

-Если судить по одежде, то это торговец, следующий за твоим войском.

-Зови, - царь милостиво кивнул, - Только одного, без визиря. Я хочу переговорить с торговцем один на один.

Вошёл Азарий. По вавилонскому обычаю он распростёрся ниц прямо у самого входа и пополз к повелителю, намереваясь облобызать его золотую туфлю. Кир раздражённо топнул ногой, приказал:

-Встань. Нечего ползать в ногах, как червь. Не люблю я этого. О человеке судят по его поступкам, а не потому, сколько парсагов он проползёт на животе к ногам своего владыки. Так завещал великий Ахурамазда. Мы, персы, чтим его заветы.

Азарий поднялся, поправил халат, но глаз на повелителя поднять не смел. Он впервые видел так близко Кира, а поэтому робел без меры. Когда Херасмия нашёл его в обозе и приказал срочно собираться и идти в шатёр самого повелителя вселенной – Азарий растерялся. Первой мыслью было бежать, куда глаза глядят. Но потом он понял, что от оказанной чести нельзя отказываться и поспешил вслед за визирем. Так он оказался у подножия трона.

Кир кончил изучать лицо вавилонянина.

-Ты разумеешь язык скифов?

-Да, повелитель. Я разумею наречие всех племён, кочующих по эту сторону горного хребта. Не один год мне приходится отправлять караваны в Скифию. И сам я не однажды бывал здесь, в этих степях.

-Видел их царицу, Томирис?

-Видел владыка, но только издалека. Близко допущен я к ней не был.

-Какая она из себя? - заинтересованно спросил Кир, стараясь понять женщину, вставшую у него на пути.

-Какая, - Азарий в задумчивости пожевал губами. По взгляду Кира он понял, что надо отвечать только правду. Ложь царь поймет сразу и тогда не сносить ему головы. Он попытался вспомнить свои далёкие воспоминания. – Издалека она похожа на маленькую, хрупкую девочку. Движения её быстры и отрывисты. Скифы её слушаются и почитают, как продолжателя дел своего отца. Это тем более странно, потому что у скифов женщина всегда стоит позади мужчины. Собой она напоминает львицу, которую я видел в твоём обозе, повелитель. Такая же грациозная и опасная. Вот, пожалуй, и всё, - Азарий развёл руками.

-Поедешь опять к скифам? – спросил Кир, когда Азарий замолк.

-Если прикажешь, повелитель, поеду туда, куда укажет твой божественный перст, - Азарий опять хотел упасть, но сдержался.

-Будешь моими глазами и ушами в Скифии. Выведаешь, что на этот раз замышляет Томирис и когда она выступит против нашего войска. Сколько воинов и сколько племён пришло под её руку... Сделаешь, всё как я велю – озолочу. А если нет, прикажу бросить ко львам, которых ты видел в моём обозе... Скажи Херасмии, чтобы выдал тебе все, что ты не попросишь. Воинов бери столько, сколько пожелаешь. Всё ступай, – и Кир отпустил своего нового лазутчика.

Царь знал, что этот торговец выполнит всё, что от него потребуется. Даже если для этого придётся пожертвовать своей жизнью. Кир умел внушать своим подданным трепет и уважение и знал об этом.

К ночи караван, из пятидесяти верблюдов, был готов. В Скифию везли товар, который всегда находил большой спрос у варваров: шелк, амфоры с вином, орехи, зерно, пряности. Азарий по своему прошлому опыту знал, чем в первую очередь удастся прельстить скифов. Он хотел ещё взять наконечники для стрел. Этот товар всегда имел хороший спрос. Сейчас, когда шла война, он перетягивал всё остальное. Но толстый перс, приставленный визирем Херасмией, для пригляду за погрузкой, так зыркнул на него глазами, что у Азария сразу пропала охота с ним спорить.

-Ты что, торговец? Или боги совсем помутили тебе разум? Ты хочешь, чтобы эти стрелы поражали славных воинов повелителя вселенной? Совсем обезумел в своей алчности?

Для охраны каравана Азарий решил взять сотню Араша. Толстый перс не возражал, а только пожал плечами. Ему-то что. Он был приставлен приглядывать за погрузкой товара, а насчёт воинов ему никаких указаний не поступало. Сам Араш был рад возможности наведаться в Скифию. Вынужденное бездействие угнетало его, и он с лёгким сердцем расставлял воинов вокруг каравана.

За приготовлениями не заметили, как на степь опустились сумерки. Азарий не рискнул отправляться в опасный путь ночью, а поэтому приказал дожидаться утра. Верблюдов развьючивать не стали, и животные так и стояли, гружённые тюками до утра.

Как только забрезжил рассвет, тронулись в путь. Верблюды степенно вышагивали, позвякивая бубенцами. Стояла удивительная тишь. Только негромкое покрикивание погонщиков, да ржание лошадей разрывало предрассветную тишину в степи. Ни что не напоминало о том, что идёт война, что в любую минуту, из-за ближайшего кургана может вылететь неудержимая скифская конница. Поэтому охранные воины под строгим взглядом Араша не расслаблялись, а держались начеку.

Три дня пути прошло без приключений. Ни что не нарушило степенный ход верблюдов. Только на излёте третьего дня караван окружили скифские всадники. Они налетели как саранча и сразу полезли своими грязными руками в тюки, разрывая белоснежный шёлк и запихивая его себе в сумы. Караванщики бросились защищать хозяйское добро, и дело чуть не дошло до открытой, кровопролитной стычки. Но тут появился военачальник скифов и утихомирил своих воинов. Для этого пришлось переложить несколько тетрадрахм (Тетрадрахма — древнегреческая серебряная монета в 4 драхмы) в его протянутую руку. Довольно прищурившись, он милостиво махнул рукой, и караван вступил под сень главного становища скифов-массагетов.

Оставив верблюдов под присмотром караванщиков, Азарий в сопровождении Араша и двух воинов, направился к торговой площади.

Много караванных путей сходилось сюда, в центр Скифии. Поэтому, даже несмотря на войну, не утихал базар, поражая каждого вновь прибывшего своим многоголосием и множеством народу, сновавшим между торговыми рядами. Были здесь и свободные граждане эллинских городов с удивительно светлой кожей и кудрями до плеч, и черные как ночь ливийцы, и горбоносые выходцы из страны, прежде именуемой Урарту. Здесь можно было встретить воинов и торговцев, беглецов и охотников.

Азарий вздохнул полной грудью знакомый с детства воздух и стал продвигаться вперёд. Проходы между бесчисленными лавками, были тесны и извилисты, поэтому приходилось идти осторожно. Перед каждой лавкой лежал стёртый от тысячи прикосновений небольшой коврик. На нем покоились различные товары: у одних купцов - глиняные чаши и светильники, ножи, ложки, у других - деревянные ящики с мелкими отделениями и в них кольца с бирюзой, сердоликом, ляпис-лазурью, серьги, цепочки, браслеты, ожерелья, головные гребни, баночки с гвоздичным маслом и мускусной мазью.

Иногда, среди своего товара сидел, поджав ноги, сам хозяин, поджидая покупателей. Азарий, неспешно двигаясь между рядами, обратил внимание на одного. За торговцем, на раскрытых двойных дверцах, на деревянных гвоздях, развешаны башмаки, уздечки, ремни, пестрые шарфы, платки, деревянные сандалии. Рядом согнулся полуголый раб с длинными всклокоченными волосами. Он выстукивал молотком по наковальне, выделывая изогнутый нож или медные щипчики для вырывания волос.

Араш, идя позади, и видимо впервые попавший в такую сутолоку, с любопытством оглядывался вокруг. Азарию же всё это было знакомо с детства. Ещё с отцом он путешествовал сюда по торговым делам. А потом, с его смертью, сам занялся торговлей. Поэтому он мало обращал внимания на то, что творится вокруг. Не эта толчея интересовала соглядатая персидского царя. Он искал своего давнего знакомца – торговца Иезекию. Наконец пройдя тесные ряды лавок, и свернув в малозаметный переулок – он нашёл то, что искал.

Над входом одной из лавок висела шестилучевая звезда из лазурита, недвусмысленно указывая, что здесь проживает выходец из народа эбору. Ещё в незапамятные времена часть аморейского народа, отринувшая всех богов, кроме Единого, перешла Евфрат и отправилась в долгий путь на поиски земли, где бы могли они разбить свои шатры и молиться небесному Творцу. Оттого их и прозвали эбору – то есть «перешедшие реку». Грозный царь Навуходоносор, разгромив далекую столицу этого народа, привел их пленными на берега Евфрата, воссоединив распавшийся на части народ. Ведь и вавилоняне, и ассирийцы, и эбору – всего лишь разные части аморейского народа. Правда, как говорил отец Азария: «Разбитый кувшин доцела не склеить».

Велев воинам дожидаться его снаружи, Азарий толкнул скрипнувшую дверь и вошёл внутрь.

В лавке, как и на улице, было многолюдно. Ее хозяин – невысокий, лысоватый, с длинной ухоженной бородой, ниспадавшей на округлое брюшко, успевал приветствовать каждого вошедшего, желая здоровья, долгих лет и милости того, в чьих руках нить жизни каждого.

Увидев вошедшего Азария, он всплеснул руками и поспешил навстречу.

– Мир входящему! – поприветствовал он с довольной улыбкой, как будто, после долгой разлуки, встретил родного брата. – Что-то давненько тебя не было видно в наших краях, досточтимый Азарий.

-Дела торговли требовали моего присутствия в других местах, - степенно ответил Азарий, оглядываясь и привыкая к полумраку. – И тебе мир, Иезекия... Я вижу в твоей лавке много чужеземных купцов. Значит, дела твои идут неплохо?

-Боги не оставляют меня своей милостью, - осторожно ответил Иезекия. – Могу я поинтересоваться, что тебя привело в стан скифов в такое неспокойное время?

Азарий оглянулся вокруг, не подслушивает ли кто, и придвинулся ближе к Иезекии.

-Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, благородный Иезекия. Не уделишь ли ты мне немного своего драгоценного времени? Уверяю тебя – в накладе ты не останешься.

Иезекия нюх на золото имел отличный. Он сразу почувствовал, что здесь пахнет большой прибылью. К тому же и раньше каждая встреча с вавилонским купцом всегда значительно пополняла его мошну. Иезекия прекрасно помнил об этом.

– Йоханан, останься в лавке. Илиа, немедля подай угощение и нагрей воду для купания, – начал он распоряжаться, придерживая гостя за руку. – Мой дом – отныне твой дом. Пойдём в дальнюю комнату. Нам там ни кто не помешает.

Иезекия увлек Азария в жилую часть дома, начисто потеряв интерес к прочим клиентам. Его подручные поспешили занять место хозяина, однако спиной Иезекия почувствовал их любопытные взгляды.

После того, как юная наложница, в знак уважения, омыла Азарию ноги, и подали пиалы с жидким шербетом, завязался разговор, ради которого и прибыл Азарий в стан царицы Томирис. Явился Илиа и доложил, что вода для купания нагрета. Иезекия нетерпеливо махнул рукой и Илиа, недовольно пожав плечами, исчез.

-Я давно не был в этих краях, - издалека начал Азарий, прихлёбывая шербет и поверх пиалы наблюдая за Иезекией. – И не знаю, что творится в степях, подвластных скифам. Много воды утекло с тех пор, и много путей я прошёл, прежде чем опять появиться здесь. Я слышал, что скифы находятся в состоянии войны с персидским царём Киром. И уже якобы, потерпели от него поражение. Правда это или врут базарные сплетники?

-Правда, - горестно сказал Иезекия, качая головой. – Все мы ждём его появления здесь со дня на день. Уже многие мои знакомцы, свернули свой товар, заколотили лавки и покинули это неспокойное место. Я сам готов хоть сейчас, погрузиться на верблюдов... В неблагоскловенное время ты сюда прибыл, благородный Азарий.

-Неужели всё так серьёзно? Разве царица не хочет сдаться на милость Кира? Я прошёл по многим землям. В том числе и по тем, что захватил повелитель персов. Те народы, что попали под его руку, не стонут от гнёта, а наоборот всячески восхваляют Кира. Ты, наверное, слышал, что в Вавилоне он отпустил иудеев, твоих единоверцев, захваченных до этого царём Навуходоносором, а затем Набонидом?