Слуга Государев 5. За Веру, Царя и Отечество!

Глава 16

Окрестности Смоленска.

18 августа 1683 года

Когда в Смоленск ворвался отряд из трёхсот человек, по сути город был взят. Воеводам следовало задуматься: это ещё хорошо, что отряд состоял из русских людей, прибывших срочно из Москвы. А, если бы это были поляки.

Нет, сейчас-то вряд ли на что-то подобное решаться польские власти, или какой-нибудь непокорный магнат. Но все возможно. Быть на чеку нужно постоянно, а не только когда вероятна война, или пришли сведения о проверке городских чиновников, чего… Да, вероятно, и не случалось никогда еще. Так что вольница… Бездействие полное.

В городе больше горожане говорят на польском или литвинском наречиях, но не на русском. Смоленск, словно бы и не был присоединен к России. Русский город…

— Почитай, что за десять лет в Смоленске ничего и не изменилось, — сокрушался Андрей Григорьевич Ромодановский. — Как говорили на польском наречии, так и поныне ляшскими шляхтичами мнят себя.

Стольника Андрея Григорьевича Ромодановского было решено отправить вслед за Игнатом и теми людьми, которых царский наставник отправил сразу же, как только узнал, где находится его сын. Причём так здраво рассудил государь! Пётр Алексеевич правильно понял обстановку — в отличие от своего наставника, который был слишком на эмоциях и спешил отправиться в поход.

Любые действия Игната можно было бы местным властям счесть за бандитизм. И кровь пролиться могла. А так, когда в отряде был царский стольник, да еще и сын одного из важнейших бояр, Григория Григорьевича Ромодановского, чья воинская слава гремит по всей Руси, и действия законны.

— Спаси Христос, ваше сиятельство, что помогаете нам, — сказал Игнат, не отводя глаз от впереди едущей кареты, в которой сидели сразу две кормилицы — они же няньки.

Но самое главное, что в карете ехал тот самый ребёнок, из-за которого уже полгода Игнат спокойно спать не мог. И это, уже точно, был Петр Егорьевич Стрельчин. К своему стыду, Игнат также ошибся и не признал в ребенка, когда был подсунут другой младенец. Так что сейчас уже знал от Аннушки все родинки малыша.

К слову, сильно схуднувшего, с синяками на теле, малыша. Но, кости есть — мясо нарастет. Все худшее позади. А уж какой любовью и заботой этого ребенка укутают дома, то и жирок завяжется быстро.

— Ты назвал меня «сиятельством»? А я гляжу, и тебя научили по-новому обращаться. Гляди ж ты… сиятельством обозвал! А я, поди ж ты, путаю: кто сиятельство, а кто светлость. И с «величеством» всё никак не запомню, — вполне доброжелательно отвечал Андрей Григорьевич Рамодановский.

Если бы он не видел, как действуют те люди, которых возглавил уже достаточно пожилой бывший придворный шут Игнат, то не смог бы играть роль доброжелательного и дружелюбного боярина. А Игнат получил бы плёткой по своему горбу за куда меньшие нарушения субординации и сословности, которые Андрей Григорьевич для себя усматривал.

А еще и батюшка наказал присматриваться ко всему, что происходил вокруг Стрельчина и какие люди его окружают. Для Андрея Григорьевича было откровением, что за воинов готовят в усадьбе Стрельчина. Такие могут приступом взять любую московскую усадьбу и не успеешь из нужника выйти.

Бойцы Игната молниеносно проникли в Смоленск. Они уже знали, где что находится, где сын царского наставника. Сработал агент, все указал и показал. Стрельчинские дом, быстро взломали дверь, будто бы её и не было вовсе, проникли внутрь, всех положили на пол и спокойно забрали ребёнка. Ни одной смерти, ни одного выстрела — а дело сделано. А ведь ребенка охраняли с десяток нехилых в бывшем служивых людей.

Кроме того, крестник царя был тут же вывезен за стены Смоленска и окружён охраной — словно бы кто-то должен был напасть, чуть ли не всё воинство Речи Посполитой. И так слаженно работали, что поставили весь город на уши! Ведь были те люди, которые посчитали, что это поляки напали на Смоленск и уже захватили его таким лихим кавалерийским ударом. Отряд в полтысячи или в тысячу человек мог бы, как оказывается, захватить русский город.

Панику не сразу удалось потушить. Несколько сотен смолян, так и вовсе от греха подальше покинули город.

Так что у Андрея Григорьевича Ромодановского состоялся очень серьёзный разговор со смоленским воеводой и со вторым воеводой — теми самыми, которые в тот момент, когда отряд Игната входил в город, были пьяны и веселы. Теперь они, эти нерадивые чиновники, будут ждать решения государя. Князь даже не взял взятки, чтобы замять дело.

Между тем, Андрей Григорьевич был уже достаточно опытным человеком. Он понимал, каков именно государь и какие решения, скорее всего, он будет принимать. Посему не завидовал воеводам. Потому и не подумал брать деньги, которых не так много предлагали, чтобы перекрыть выгоды от рьяной службы государю и чтобы отец… Да, чтобы отец оценил, который был холодный с сыном и считал, что тот сам по себе и ничего не представляет, остался довольным.

— Расскажи мне, Игнат, а где же ты да и твой хозяин набрали таких молодцев, которые города брать могут малым числом? — продолжал допытываться у бывшего шута боярин Андрей Григорьевич Ромодановский.

Уже три раза Игнату удавалось не отвечать на прямые вопросы, юлить, переводить свои слова в шутку. Но теперь он понимал: князь никоим образом не отстанет. Завидно ему стало, что его боевые холопы и рядом не стояли с теми молодцами, которыми командовал Игнат.

— Прости, ваше сиятельство, но сердце моё не на месте, если я не в карете еду, — двусмысленно сказал Игнат, щенячьими глазами, чуть ли не моля, посмотрев на Ромодановского.

— Ты удобств ищешь? Я не в карете! — Андрей Григорьевич не правильно понял Игната.

— Так я к сыну Егора Ивановича Стрельчина, до царевого крестника, — оправдывался он.

— Я тебя спросил, ты не ответил, — решительно и жёстко сказал Андрей Григорьевич.

— Позволь мне, старику, сказать, как оно есть, — поспешил всё-таки ответить Игнат, спеша присоединиться к мамкам, которые ехали с ребёнком в карете. — Батюшке твоему, Григорию Григорьевичу, говорилось, что он также может своих боевых холопов дать нам на обучение. А мы уж из них волкодавов справных подготовим. Это воинская наука хозяина моего, генерал-майора Стрельчина. Токмо…

— Вот как? Ты, холоп, вздумал указать на недосмотр батюшки моего? — чуть было не вспылил боярин.

Игнат уже приготовился принять на свой хребет плётку. Хотя, если ещё год назад он сделал бы это не раздумывая и не колеблясь, то теперь что-то внутри ёкнуло, заставило задуматься: а правомерно ли будет этому боярину бить его плетью? А разве не приписан Игнат к Преображенскому полку и не является в нём поручиком?

Более того, он знал, что Егор Иванович собирается провести закон о принятии Табели о рангах, по которому уже поручик может считаться личным дворянином, а капитан или ротмистр — и вовсе потомственным. Так что без пяти минут Игнат — дворянин. Потому как уверен: когда вернётся сын, то его хозяин, генерал-майор, обязательно сделает всё, чтобы повысить дядьку своей жены. Ну и принять этот документ.

— Я пришлю тебе пять десятков своих людей, а ты их выучишь, чтобы были не хуже, чем те воины, что прибыли с тобой, — потребовал Андрей Григорьевич, не решившись все же бить Игната.

В какой-то момент Ромодановский-сын даже подумал, что если его не станет, так, вдруг, по пути, то никто из людей Игната не выдаст своего командира. Чушь, конечно, но мало ли…

— Прошу простить меня, ваше сиятельство, но такие вопросы решаются только генерал-майором Стрельчиным. Знаю я, что Артамон Сергеевич Матвеев и другие бояре о чём-то сговаривались с моим барином. Да, он им обещал, что возьмёт на обучение холопов боевых ихних. Вашему, стало быть, батюшке, в первую очередь и предлагал, да токмо отказался Григорий Григорьевич.

Андрей Григорьевич посмотрел на Игната с прищуром, разоблачительно.

— Ха-ха-ха! — громоподобно рассмеялся Ромодановский-сын. — Лихо ты! Получается, что чуть ли своими словами не стравил меня с иными боярами, да прикрылся хозяином своим. Хитёр!

«Да и ты не промах, до догадался», — подумал Игнат.

И теперь он недоумевал: почему это Григорий Григорьевич так недоволен своими сыновьями, что словно бы ищет себе ещё одного сына? Иначе как можно объяснить не всегда логичное поведение русского главнокомандующего Григория Григорьевича по отношению к генерал-майору Стрельчину? Хотя то, что показывает Егор Иванович, не умеет делать никто. Крымские татары могли бы подтвердить.

А ещё Игнат увидел, что его, как изволил сказать боярин, «хозяина» побаиваются. Ведь Андрей Григорьевич Ромодановский пошёл на попятную и не стал настаивать на своём только лишь после того, как Игнат сказал, что это Стрельчин обещает и решает, чьим боярским холопам обучаться в таинствах подлого боя, а каких привечать в этой науке он не будет.

— Чудные дела твои, Господи! — воскликнул Игнат, когда подскакал к карете и приказал возничему остановиться. — Как же быстро Егорий стал почитай, что и вровень с боярами!

Игнат спешился, тут же зашёл в карету.

— Вы что, бабье, творите? — начал злиться Игнат, открыв дверцу кареты.

Запах немытого тела резанул ему ноздри. Причём в карете был один мужчина и две женщины. И разило не от мужчины, а именно от баб, да ещё и кормящих.

Игнат разозлился на себя, когда понял, что этот момент он не предусмотрел. И получается, что его внук сейчас сосёт грязную грудь. И воздух такой спертый, что и дышать нечем. Непорядок!

— Вон, озерцо невеликое. Мыло кусок дам и сам намыливать ваши чресла стану, кабы не смердели, — строго сказал Игнат.

А потом он подумал, как это звучит… Но оправдываться не стал. Появилось какое-то игривое настроение: и намылить бабьи чресла он был не против. Нужно только под каким-то предлогом Андрея Григорьевича вперёд пустить.

— Платошка! — позвал Игнат одного из своих бойцов, который постоянно был рядом с ним. — А предложи-ка ты князю сокола нашего лучшего. Нехай поохотится в чистом поле по дороге.

А сам в бороду улыбнулся улыбкой мартовского кота, в предвкушении того, как будет мыть эти два женских больших тела…

Киев. Черкассы.

29 августа 1683 года.

Нас Киев встречает прохладой и весельем, и счастьем, и добром… Прям хочется писать стихи и кричать от счастья. Узнаю себя с новых сторон. Такие яркие эмоции! Да еще и положительные — это что-то необычное.

— Мой сын жив и уже с моей женой! — восклицал я.

И было определённо безразлично, как всё это выглядело и насколько я умалишённым мог показаться тем людям, которые видели меня в таком состоянии. Тот, кто ко мне приближён, обязательно поймёт, так как не мог не прочувствовать моё горе. Ну а мнение тех людей, которые со мной мало знакомы, а таких было меньшинство, волновало меня чуть больше, чем никак.

Я понимал, что мне нужно побыстрее избавиться от этого состояния, прийти в норму, чтобы подумать, что я упускаю. Нельзя замутненными глазами смотреть на ситуацию и думать, что я точно победил. Уже было понятно, что моё столкновение с иезуитами — это не про то, что я их уничтожу, а, скорее, про то, что их необходимо передумать, быть на один ход, а лучше так и на больше, впереди.

Один раз мне, скорее всего, всё же повезло обескуражить и иезуитов, когда действовал против них предельно жёстко и даже жестоко. Кроме того, по сути, предательство ордена Иннокентием было мне на руку и тоже расстроило планы моих противников. Значит, что они могут проигрывать. И не стоит превозносить способности к интригам этих орденцев. Но нельзя и недооценивать. Где же эта золотая середина?

Или всё-таки жёсткий и решительный путь — это то, на что мне нужно прежде всего ориентироваться? Продолжить уничтожать иезуитов везде, где это только можно, усиливая свою деятельность по мере того, как буду расти и приобретать всё большие возможности? Так с ними и можно бороться? Наверное, ибо в интригах сволочи сильны, не отнять.

Но эти мысли ко мне стали приходить значительно позже, когда я с тяжёлой головой, шумной, проснулся на утро того дня, как пришли сведения от Игната. Напился. Напоил немало кого. Да всех, кто на глаза попадался. Словно бы я был не самим собой. Раньше ни радость, ни горе, не топил в вине.

Когда дядька моей жены появился в Смоленске, ему тоже выдали полный расклад того, где по предположению содержится мой сын. Сработала агентура, оставленная мной в пограничных городах России. Ну а потом дело техники забрать моего сына.

Вопрос, конечно, возникает: почему этот самый агент, когда предположил, что под видом литвинской шляхетской семьи скрываются иезуиты или их приспешники, сразу же не сообщил о своей догадке. Ведь всем людям было сказано, что о подозрительных младенцах необходимо сообщать в Москву тут же.

Однако, что было понятно из письма Игната, агент сумел немало чего узнать, зацепил исполнителей для дальнейшей разведки, определил места наблюдения и навёл даже контакт, хотя себя и не раскрыл, с одним из слуг в том доме, где держали ребенка.

Сложилось впечатление, что Игнат всячески хочет показать хорошую работу того человека — Пантелеймона Берёзкина, одного из моей личной сотни, которую я готовил в качестве диверсантов и возможных законспирированных разведчиков.

Хотелось бы в тот момент, когда ребёнка привезут в Москву, быть рядом с женой и своей семьёй. Страсть, какое желание было увидеть ту истеричную радость, которая обязательно появится у моей жены.

— У меня теперь два сына, — умывшись, облив себя студёной водой, сказал я.

И только в этот момент я ощутил, что вся та каменная оболочка, которая давила на меня и неизменно душила, — всё это отвалилось, превращаясь в песок и придавая мне лёгкости. Натянув трусы, как называли в покинутом мной будущем, «семейные», пошитые по моему требованию в изрядном количестве, я стал облачаться в мундир.

Тут же в комнату дома, который я занимал в Киеве, вошёл мой денщик.

— Говори! — потребовал я, застёгивая серебряные пуговицы на своём походном мундире.

Александр подобрался и стал докладывать:

— Пришли сведения от экспердинного корпуса…

— Какого корпуса? — спросил я, смеясь.

— Пердинного, — улыбнулся и Меньшиков.

Причём мне показалось, что он специально совершил ошибку в слове «экспедиционного», чтобы вызвать мою улыбку и хорошее настроение. Но я и без того был весел.

Вот такой он — Александр Данилович Меньшиков, мальчишка, развитый не по годам, даже не догадывающийся о том, насколько порой ведёт себя грамотно и умело. Чует что и как и с кем сказать. Часто словечки на грани, но не переходит черту.

Стервец прекрасно знал, каким образом и когда будет уместно подправить моё расположение духа, что и как сказать. И теперь я понимал того Петра Алексеевича, который был в иной реальности: что даже при явных доказательствах злоупотребления Меньшиковым своим положением и того, что он был первейшим вором на Руси, Пётр не вздёрнул на ближайшем суку этого паразита.

С ним весело, он усидчив, с подвешенным языком, он умеет доложить информацию не хуже, а, порой, и намного лучше, чем это сделал бы какой-нибудь образованный офицер.

Ну а я ещё и учу этого акселерата. Причём в индивидуальном порядке обучаю ещё и грамоте. А в будущем явно — один из помощников Петра должен не просто уметь и читать, и писать, а быть образованным. И этим Алексашка должен выгодно отличаться от самого же себя, но в иной реальности. Меньшиков должен быть высокообразованным человеком. И меньше оставаться быдло, чтобы и царь не поддавался соблазнам глупых пьянок.

И я, признаться, удивлён, почему Александр Данилович в той истории, которую я знаю, оставался неучем. Ведь более способного ученика и представить было сложно.

Да, он не мог долгое время сидеть на одном месте, был таким же, как и Пётр, с шилом в седалище. Однако, если один раз Меньшикову объяснить какую-то тему, то можно с уверенностью о ней забывать, так как он обязательно усвоит материал. Читать не любил, но уже хотя бы умел.

— Ну? Я долго доклад ждать должен? — спросил я.

И не скажешь, что ему двенадцать лет. Нет, людей нынешних нельзя по годам сравнивать с детишками будущего, где многие живут в тепличных условиях и на всем готовым.

— Крымская дивизия добралась до Чигирина ещё две недели тому. Санитарные потери составили семнадцать человек, есть хворые. Всему виной фарси… форсирование… Днепра. Попросту сзябли, — сообщал Алексашка.

Причём было видно, что он пытается мне подражать и использует заковыристые слова, которые сейчас даже полковники использовать не могут, не выговаривают. Пусть привыкает. Да и полковникам не мешало бы привыкнуть.

Я бы с удовольствием отказался от любых заимствований слов, но внутри меня настолько укоренились некоторые фразы, что если они будут сказаны иначе, я просто не пойму.

И если, к примеру, рассказывать мне о преодолении реки, то я могу это воспринять несколько иначе. Так что, когда слова и выражения заимствуются из иностранного языка, — это не всегда плохо. А порой, что очень важно для оперативного управления, эти слова могут быть ёмкими, как «плац» или «марш».

— Передай офицерам мой приказ завтракать, и не позднее, чем через два часа мы должны выдвинуться в сторону Чигирина, — сказал я.

Александр изобразил воинский поклон, даже попробовал залихватски щёлкнуть каблуками.

— Вернёмся с похода — самолично строевую подготовку у тебя принимать буду, — сказал я, реагируя на не совсем уместные действия своего подопечного.

Время уже поджимало. Самый конец августа. Турки уже вот-вот будут под Веной. Так что нет возможности прохлаждаться.

От автора:

🔥🔥🔥СКИДКИ ДО 50 % на Единственную на АТ серию книг о службе советских пограничников в Афганистане.

Бывалый офицер в отставке гибнет и попадает в СССР 80х. Теперь он советский пограничник. Армия, боевое братство, козни иностранных разведок

Читать здесь: https://author.today/work/393429