Заботы Элли Рэйт

Глава 58

Два с половиной военных года легли на нас тяжёлым бременем. Наши войска вытеснили Англитанию со своих земель и пошли вглубь чужой страны. Был период, когда я выдавала зарплату работающим у меня женщинам теми самыми закупленными во время прорыва блокады крупами и мукой. Благо, что период этот был не слишком длительный – около пары месяцев. А потом положение англитанского флота изменилось: к нашим боевым кораблям присоединился флот Франкии. Блокаду сняли, цены слегка упали. Но далеко не до тех значений, что были до войны. Радовало уже то, что нам не грозил глобальный голод.

Два раза в месяц, жертвуя своим выходным днём, мы собирались командой и шли в госпиталь развлекать выздоравливающих. Через некоторое время к нам потихоньку начали присоединяться женщины, которые не умели петь или танцевать, но зато могли немного разгрузить санитарок от бесконечной стирки, помочь с мытьём покалеченных людей и просто сделать что-то полезное. Лейтенант Брейд Хубер, на которого и упала организационная работа по делению волонтёров на бригады и смены, однажды сказал мне:

-- Вы потрясающая женщина, госпожа Рэйт. У нас, конечно, до этого иногда случались благотворительные акции, и даже некоторое дворянки приходили позаботиться о раненых. Но только с вашей помощью это движение стало таким вот массовым. Вы умеете вести за собой людей, госпожа Рэйт.

Может быть, он и был прав, но в глубине души я ощущала, что быть руководителем такой массы народа -- не моё. Мне это давалось достаточно тяжело, и я не испытывала серьёзного удовольствия, даже когда все складывалось отлично. Напротив, меня постоянно тревожили мысли о том, что, может быть, опытный человек сделал бы всё лучше. Честно говоря, я очень-очень устала и держалась, как мне кажется, из последних сил.

Письма с фронта приходили нерегулярно: иногда я понимала по тексту, что предыдущее или ещё не дошло, или же просто утеряно. Последнее письмо от Алекса было не так давно. И тон его был гораздо бодрее, чем во всех предыдущих. Он писал о скором заключении мира, о прекращении войны, о том, что он будет счастлив вернуться к семье. Он даже спрашивал, на какой день я пожелаю назначить свадьбу…

Его письма радовали меня всегда, но я отчётливо понимала, что с момента отправления послания прошло уже целых две недели. И каждую минуту, каждую секунду этих двух недель его могла найти шальная пуля...

Даже когда я видела, что со всем справляюсь. Даже когда я понимала, что именно моя предусмотрительность спасла от голода не только мою семью, но еще и работниц мастерской вместе с их детьми и престарелыми родителями… Даже тогда, каждую секунду наполненного заботами дня фоном шла мысль: «Алекс… Алекс... Алекс...». Он, со своими думами и заботами, со своей деликатностью и добротой, со своей верой в меня и щедростью, с которой оставил мне золото, прежде чем уйти, стал неотъемлемой частью моей второй жизни.

Весна последнего военного года была холодной и дождливой. Дрова приходилось экономить изо всех сил, потому что рубить их было особенно некому. Сейчас встретить молодого и здорового мужчину в городе можно было только в двух случаях: если он носил военную форму и приехал по делам, или же если он закончил лечение в госпитале. Зато на улицах во множестве появлялись бывшие солдаты без руки или ноги: война собирала кровавую дань человеческими душами и плотью.

Я слышала, что на юге графства, там, откуда и сплавляли к нам дерево, созданы бригады из женщин. Это они теперь работают на лесопилках, заменяя ушедших на фронт. А вот колоть дрова приходилось уже здесь, на месте. И цена на отопление выросла просто чудовищно.

Пожалуй, меня всё ещё держала на ногах мысль о том, что могло бы быть и сильно хуже. История блокадного Ленинграда осталась в моей памяти впечатанной намертво. Все же у нас была крыша над головой. Пусть не слишком вкусно мы питались, но до настоящего голода в городе так и не дошло. А главное – не было бомбёжек.

В последний день весны местные газеты разразились потрясающей новостью: в Англитании произошёл переворот! Правящую персону сместили и…

Это было одно из самых ярких событий в жизни всех горожан. Я помню, как рыдали от счастья женщины в мастерской, боясь даже заговаривать о скором окончании войны. У большей части из них мужья были на фронте, и многие получили похоронки. А эта новость давала нам надежду. И не было ничего слаще этой надежды!

Может быть, именно ожидание скорого мира привело к тому, что я как-то расслабилась. Организм же отреагировал на расслабление весьма своеобразно: во второй половине лета, когда уже объявили тридцатидневное перемирие, я слегла с сильной простудой.

Слава Богу, это не было воспалением лёгких, но распухшее красное горло мучительно болело и постоянно пересыхало. Высохнув же, кожа болезненно стягивалась, вызывая мучительную резь и слезы на глазах. Чтобы убрать резь, требовалось выпить хотя бы глоток воды, а делать это было неимоверно больно. Каждый глоток давался со слезами. Есть я не могла вообще и за эти полторы недели изрядно исхудала. Слабость была очень сильной, и обеспокоенная тётушка Ханна даже ходила в храм и ставила свечку за моё здоровье. Оттуда она принесла святой воды и обрызгала мне всю кровать.

Я не сердилась на Ханну и стоически вытерпела процедуру, но когда однажды утром без слёз смогла выпить пару глотков тёплого травяного отвара, была просто счастлива. Пусть тётушка думает, что мне помогла святая вода, но я-то точно знала, что просто болезнь пошла на спад. Я ещё очень сильно кашляла, но все же чувствовала себя немного лучше.

Первый раз из дома я рискнула выйти только в последнюю неделю лета. Тёплый полдень ошеломил меня запахами травы и гудением толстого шмеля. Ханна, аккуратно поддерживающая меня под локоть, потребовала у Нэнси плед и, усаживая в лёгкое плетёное кресло на заднем дворе, чуть ворчливо выговорила:

-- Ты после болезни совсем слабенькая. Так что не сопротивляйся – лучше ноги укрыть.

Лия сидела возле песочницы, наблюдая, как Джейд с помощью Ирвина старательно строит небольшой замок. Детям выдали ведро воды, чтобы смочить песок, и я с улыбкой наблюдала за растущим архитектурным сооружением, понимая, что этих чумазиков придётся отмыть, прежде чем их пустят за обеденный стол.

Тётушка Ханна удобно расположилась в кресле-качалке рядом и достаточно быстро задремала. Кружевная тень от куста медленно смещалась к нашим ногам. В курятнике громко и победно заверещала несушка, и я сонно подумала, что надо будет послать кого-то собрать яйца. Кур уцелело всего две, но сейчас уже можно будет докупить подращённых цыплят…

Хозяйственные мысли текли вяло, я даже не хотела признаваться себе, что не желаю вспоминать про мастерскую. А ведь там за это время наверняка накопилась куча нерешённых проблем. Конечно, мастера достаточно опытные для того, чтобы работы не останавливались. Но думать о бумажных завалах, которые меня ожидают, сильно не хотелось.

Возможно, желтый кирпич, которым был вымощен двор, навевал на меня эти мысли: «Я почти справилась… Я вырвала детей из нищеты, они не будут голодать и получат хорошее образование. У нас есть свой дом, и я вполне смогу восстановить торговлю. Я многому научилась в этом мире… Пожалуй, больше ничто и никогда не собьет меня с ног… Получается… получается, что я молодец?».

Я даже усмехнулась этим своим горделивым мыслям, помня, как первый раз приняла решение постучаться в двери дома Ханны только потому, что увидела в мощёном жёлтым кирпичом дворе некий тайный знак. Что ж, этот знак не обманул меня, я шагнула на жёлтую дорожку, которая и привела меня сюда в этот самый достаточно спокойный момент жизни.

В песочнице Джейд, возмущённая каким-то неправильным, с её точки зрения, элементом «дворца», сердито пнула по нему ногой, осыпав Ирвина и подол юбки Лии мокрым песком. Ирвин затряс головой. Лия, грозя пальцем, начала выговаривать своевольнице и призывать её к порядку. Джейд посопела, потом подошла к обиженному Ирвину и, ткнувшись лбом ему в живот, обхватила его крепкими ручками. Точно также когда-то делал и он сам, обнимая меня…

Дети вернулись к игре, я наблюдала за ними, понемногу задрёмывая от физической слабости. Во всём этом мирном благолепии была только одна мысль, которая холодной занозой сидела у меня в мозгах, не давая расслабиться полностью: «Алекс…».

Вряд ли Ирвину так уж интересно было строить замок из песка, но мой маленький взрослый брат прекрасно знал, что такое сострадание, и жалел меня. Пока я болела, детей ко мне не пускали, опасаясь заразы. Тетушка Ханна говорила, что мальчик очень много времени проводит с Джейд, как будто волнуясь за меня, опасался потерять ещё и её общество. Глядя на их игру, я почти уснула, разнеженная этим тёплым солнечным днём и такими привычными и мирными звуками вокруг…

Какой-то нервный вскрик Лии вырвал меня из полудрёмы…

На углу дома стоял мужчина в потрёпанной шинели без знаков различия. Его рука висела на перевязи. Козырёк офицерской каскетки так затенял лицо, что невозможно было определить: старый он или молодой. Лия вскочила со своей табуретки, прижимая руку к груди, Джейд замерла в песочнице, а Ирвин медленно встал, загораживая свою сестру…

Я совершенно не узнала Алекса в этом отощавшем, обросшем неряшливой щетиной, прихрамывающем чужаке. У мужчины была даже не удобная перевязь, а какая-то серая тряпка, скрученная жгутом и накинутая на шею, чтобы поддерживать загипсованную руку. Внешне не узнала…

Сама не понимая почему, я неловко поднялась с кресла и медленно, как кусок железа, реагирующий на далёкий магнит, пошла к мужчине. С каждым шагом сердце у меня колотилось все сильнее и сильнее, а совершенно сумасшедшая надежда так распирала грудь, что мне казалось, я начну задыхаться прямо сейчас…

От мужчины пахло пылью, потом, специфическим запахом пороха и даже опасностью...

В нём почти ничего не осталось от того миловидного молодого мужчины, который ушёл добровольцем…

— Алекс… -- я с каким-то шипящим всхлипом ткнулась ему в грудь и зашлась судорожным кашлем. А он, неловко обнимая меня левой здоровой рукой, гладил по спине и тихо приговаривал:

— Всё кончилось, Элли… Я вернулся… Я вернулся, Элли...