Забытый - Литва

* * *

С возвращением Дмитрия из Ордена жизнь в Бобровке, хоть внешне все, вроде, осталось по-старому, заметно изменилась. Новый хозяин появился. И хозяйка.

Дед очень умно, незаметно и даже, на взгляд Дмитрия, с облегчением и удовольствием устранился от хозяйственных забот, переложив их на юные, но крепкие плечи Любани, обустройство и командование людьми передал внуку, а сам занялся чисто военными делами, стал чаще и основательней навещать подвластные села, деревни и хутора, следить за обучением молодых, испытанием (чтобы не ленились, и не заедались) бывалых, снаряжением и формированием сотен, обустройством старых и созданием новых застав и тайных постов на дальних подступах к Бобровке и Луцку, а главное, отработкой взаимодействия с другими полками и князем Любартом на случай новых стычек с поляками.

Дмитрий и Любаня, конечно, молодые были и слабоваты для управления уделом, но Дмитрия подпирал своим могучим животом монах, а над Любаней орлицей вилась столь авторитетная в Бобровке Юли. С такой поддержкой им нечего было бояться. Бобровка зажила быстрее, энергичней. Работать стали больше. Все. И смерды, и охотники, и дворские, и пастухи, а дружина тем более. И хоть ворчали, но вертелись, потому что и добра, и запасов становилось все больше. Заметно больше, и тоже у всех.

А княжий терем, сработанный так быстро и здорово и ставший Бобру в великую копеечку, стал гордостью всех «бобров» — такого не было у самого Любарта.

Дмитрий неохотно расставался с прежним образом жизни. Норовил удрать, с Алешкой или без (потому что Алешка сильно изменился), «на тот бок» или еще куда, подальше, но возвращаясь, замечал, что без него обязательно сделано что-то не так, не по его, и досадовал на себя за отлучку.

Да, Алешка стал не тот. Оглушенный своей великой любовью, охладел к охоте, к лесу, превратился в домоседа, смотрел Юли в рот, старался оставаться к ней поближе, и хотя и раньше был слишком скромен, теперь вовсе затих. После возвращения из Ордена Дмитрий был неприятно поражен произошедшей с ним переменой. «Пора его в поход или еще куда. От Юли оторвать! А то погибнет парень», — думал он.

Юли тоже неприятно удивила: стала командовать все круче, покрикивала. Иногда даже на Любаню. Услышав такое в первый раз, Дмитрий поморщился, но промолчал. Когда же услышал еще и увидел обиженное, несчастное Любино лицо, взбеленился. Сам не понимая, почему так сильно, сразу и на кого! На Юли! И призвал ее к себе.

— Слушаю, князь! — Юли влетела радостная, раскрасневшаяся.

— Юли, как тебе живется?

— Спасибо, — Юли воровато оглядывается, — Митя. Только вот ты редко на меня смотришь... — Она вдруг почувствовала себя неуютно, улыбка сбежала с лица. Потому что Дмитрий смотрел жестко, куда-то в сторону. От ужаса, что вот сейчас этот холодный взор полоснет ее по глазам, она задохнулась, шагнула вперед и тяжело оперлась руками о стол:

— Что, князь?

Дмитрий все смотрел в сторону.

— Вижу, ты в хозяйках совсем освоилась. И слушаются тебя все...

— Слушаются...

— Слушаться все должны княгиню! И ты тоже, — он значительно поднял на нее глаза и туг же опустил, но ей и этого хватило: сердце ее затрепыхалось, как пойманный воробей, и подкатилось под горло. Она рухнула на колени, цепляясь руками за стол, чтобы совсем не упасть:

— Чем я тебе не угодила... Митя!

— Княгиней командовать еще попробуешь — разлюблю. Поняла?

— Ага!

— Княгине можно только советы давать. Почтительно. Поняла?

— Ага! Да! Поняла! Прости, Митя! Прости!

— Вот и хорошо, — Взгляд его, смягчается, и он наконец заглядывает ей в глаза. — Ну встань, чего ты на коленках ползаешь, еще войдет кто...

Юли вскакивает на ноги и аж будто вся звенит, Мите кажется, что она вот сейчас оторвется от пола и без всякой метлы вылетит в трубу. «Ведьма!» Дмитрий подходит, берет ее за руку и... что-то происходит (память? Колдовство?) он хватает ее за талию, прижимает к себе, крепко, очень крепко, ощущает совсем не забытые острые маленькие груди и впивается в упругие и горячие губы диким поцелуем.

— А-аххх!! — словно раненная вскрикивает Юли и отбрасывает назад руки, как убитая птица опускает крылья. Дмитрий отстраняется, трясет головой, а перед ним огромные, горящие глаза...

— Юли... — Он не знает, что дальше говорить, надо ведь как-то вернуться к началу.

— Слушаю, князь! — громко и официально откликается Юли и отскакивает на два шага, потому что в сенях кто-то затопал и сейчас войдет.

— Запомни этот разговор.

— Запомню! Не забуду, князь!

— И еще. Не только княгине советовать. Но у нее спрашивать. И совета, и более того — приказа. Поняла?

— Конечно! Приказа, — в глазах ее прыгают бесы, губы тянутся в улыбку, но она изо всех сил удерживает их.

— Можно к тебе, князь? — хрипло басит из двери отец Ипат.

— Заходи! — И к Юли, — Если так, то все у нас будет хорошо, если нет...

— Нет-нет! Все будет хорошо! — Юли сияет, — Не сомневайся, князь! Все будет хорошо! Я пойду?!..

— Иди.

Юли вылетает из горницы, зацепив (нарочно!) отца Ипата плечом, обдав его запахом своего бесовского тела и сиянием огромных счастливых глаз.

— О, ведьма! — расплывается во всю физиономию монах, — чего это она?

— Так, поговорили...

— Что, опять за старое?

— Да ну! Наоборот. Заметил — покрикивать стала, командовать. Скоро за Любу, того гляди, примется... Ну, я и решил ее немного того... приструнить.

— А чего ж она такая радостная побежала?

— Наверно, потому, что простил. Сначала-то я пообещал ее к отцу отправить...

— Ну, ты уж!

— Да нет, вру я. Но, в общем, плохо ей стало...

Монах кивает понимающе: «Знаю я, как ты плохо можешь сделать. Особенно бабе, особенно Юли...»

— ...ну а потом... — сам видел.

— Правильно! — гудит отец Ипат. — Правильно, сыне! Баб во где надо держать! — он сжимает свой кулачище. — Иначе сразу на шею — хлоп! — и не скинешь, и не сбежишь.

Дмитрий смеется, любуясь монахом: «Вот кто всегда все делает правильно! Вот кто всегда знает — что именно надо, но никогда не выпячивается, не командует, не спорит, а говорит так, сторонкой, чтобы его только услышали, а там — как знаете. Вот кто никогда не подвел! И Боже ж ты мой, что бы и как сложилось в этой твоей жизни, если бы не он! Правда, в Ордене ослаб отец Ипат... Но это ведь от любви к тебе... А в остальном! Сколько раз уже жизнь спасал... А чему научил!..»

— Ах ты, палочка-выручалочка моя! — Дмитрий ступает вперед и вдруг, крепко обняв, похлопывает монаха по спине и отступает. — Ты чего пришел-то?

Монах хлопает глазами от такой неожиданной сентиментальности, отдувается:

— Дыть я по делу. Посоветоваться пришел.

«Вот! Вот, Юли! Зря я тебя отпустил! Посмотрела бы, как надо! Ведь наверняка пришел с готовым уже решением, а сейчас повернет так, будто я это придумал, да еще и приказа спросит!»

— Об чем?

Монах чешет макушку:

— Мужики наши шибко большой урожай нынче собрали.

— Разве ж плохо?

— А я разве говорю, что нехорошо? Все долги заплатили, и Князеву долю, и хозяйскую, и себе вдоволь, и еще осталось. Хранилища у них полны, зерно девать некуда, они его зимой скотине потравят.

— Это б не надо... Вдруг завтра недород.

— Вот-вот!

— Так что? Может, в счет будущего года забрать? Жалко ведь.

— В счет будущего нельзя.

— Почему?

— Не водилось у нас никогда такого. Подумают — отнимаем. А с другой стороны — вдруг оно пропадет? Прорастет, замокнет, сгорит... А вдруг случится что? Тьфу-тьфу-тьфу!

— А что может случиться?

— Ну, пожар или вражий набег. Мало ли... И мы на следующий год зубы на полку. Доля-то уже будет взята. Тогда уже прямо отнимать придется. Нет, если просто брать будем, они завтра вдвое меньше посеют.

— Как это?

— А так. Начнут канючить, что сил нет, земля бедная, погода плохая... То померзло, то посохло... Знаю я их! Насильно не заставишь. Уговор нарушать нельзя! Сразу руки опустят — скажут: все равно отнимут.

— Так что делать-то?

— Купить.

— Отец Ипат! На что нашим мужикам деньги? Не станут они продавать!

— Правильно! На деньги не станут. Обменять надо.

— На что?

— Кожи у нас с тобой есть. Для дружины сапоги шить заготовили. Помнишь?

— Ага! А дружину босиком пустим!

— Что ты? Вот на зиму скот бить начнут, опять наберем. По дешевке! Кожи легче за деньги купить. Кожевники, те в городах, им деньга нужна. Потом — оружие! За хороший лук мужик тебе мешков пять, а то и больше отвалит, тем более ему его девать некуда. А бабских украшений во Владимире, а лучше в Новогрудке (там и больше, и красивей) набрать. Бабы друг перед другом знаешь что начнут вытворять?! Распотрошат из-за них все закрома!

— Ну, распотрошить, может, и нет, но задумка, по-моему, хороша. Добро! А у нас-то сусек хватит?

— Да у нас-то хватит. Твой-то терем почти пустой, пока его набьешь, а не хватит — у хозяев оставим. На время. Пока что-нибудь не освободится.

— Ну, вперед!

— Так я это, того... Через Афанасия слушок пущу? А ты уже распорядись, кого к отцу за колтами, кого кожами занять, кого оружием... А?

— Хорошо.

Монах удовлетворенно отваливается от стола, потягивается с хрустом:

— Ох, умен ты, князь. И ухватист!

— Ну-ну!

— Я не льщу! Легко с тобой. Ты слушать умеешь, а это редкий дар. Другой хоть вроде и умен, но такая гордыня, никого, кроме себя, слышать не хочет. Если не он придумал, значит, все — не пойдет.

— Да разве это — умен? Монах поднимает брови:

— Вот! Вот и я говорю! Истинно, истинно! — он опять потягивается, — ох, князь! Прикажи ковшик!