Забытый - Литва

2

Один от страха помер, другой ожил.

Пословица

Было настолько торжественно, что у всех тряслись поджилки. Умели рыцари обставить убийство, — а что творится простое мерзкое убийство, никто, кроме дам, не сомневался, — роскошно и великолепно.

Только на монаха, кажется, ничего не подействовало. Вмазав с утра ковш браги, он время от времени рокотал:

— В манду! Двум смертям не бывать, а мы не лыком шиты. Что нам лыцари, мы сами лыцари...

Хотя, понятно, настроеньице у него, да и во всем посольстве, было хреновато.

Рыцарь был огромен, закован в железо — гора!

Дмитрий вышел в московской кольчуге (свадебный подарок от тестя), чем вызвал завистливое «Ахх!» собравшихся наблюдать поединок рыцарей. Кольчуга была вожделенной добычей, за нее рыцарь мог прозакладывать любое оружие, не одного коня, красавиц рабынь, да мало ли... Кольчуга достанется победителю, и хоть самому ему она, пожалуй, будет маловата, тем не менее... Этот «Ахх!» адресовался ему, будущему владельцу.

Утром монах проснулся поздно, было уже светло, и заорал, не прокашлявшись, басом:

— Эй, кто там! Мы жрать нынче будем, аль нет?!

Этот крик разбудил Дмитрия, который, потянувшись, глянул в окошко, увидел там заголубевший край неба и вдруг спросил:

— Отец Ипат, ты хотел мне шиповника с того берега притащить... Помнишь?

— Помню! Только лучше я тебя самого туда отвезу, ягоды разные, сам выберешь, какие больше понравятся. Идет?

— Идет! — Дмитрий вскакивает, машет руками, а монах радостно отмечает про себя: «Об потом думает, значит, не должен бы помереть-то!»

— Давай одеваться, а то, небось, эти ждут уже.

— Подождут, морды, что их баловать. — Монах зовет Гаврюху, они одевают князя бережно, внимательно, строго — в бой! Только вот... Сами-то они в бой не идут. Бой не для них! Бой только для него одного, и это делает их такими виноватыми!

— Ну что у вас вид, как у индюков! Сил моих нет!

— Да что... Легко что ли провожать...

— Куда провожать?

— Известно куда... Откуда не всегда и...

— Отче, да ты что?! Я что сюда, за пятьсот верст, киселя хлебать приехал?!

— Ах, князь! Как я рад, что у тебя настроение такое!

— А каким же ему еще быть! Гаврюха, давай оружие!

Вот тут-то Ипат и хватил свой ковш браги, с этого момента и бубнил:

— В манду! Мы, что ли, не лыцари?

* * *

На балконе уселось общество. Великий магистр Генрих фон Арфберг, магистры, бароны, знатные рыцари. Отдельной стайкой дамы: шляпы с перьями, ослепительные кружева, веера, драгоценности. Было тут слева, с самого края, и все литовское посольство. Кориат сидел полумертвый, желтый, с остановившимся взглядом. За ним присматривали два отрока. Весь вчерашний вечер он прометался из угла в угол в своей келье, стараясь придумать какой-нибудь выход, всю ночь не спал, представляя себе так и эдак будущий поединок. И сейчас вид его был просто ужасен.

Дамы особенно заметили это.

— Почему литовский посол так переживает? — шептались они между собой, — неужели он думает, что поражение от рыцаря Ордена как-то уронит его престиж? Ни для кого не позор уступить рыцарю Ордена, тем более для этого мальчика... Тем более, надо полагать, благородный барон Ульрих фон Ротенбург оставит его жить...

Загнусили трубы. Все было готово, прибрано, красиво, на месте, как это бывает только у немцев: трубачи, герольды, арена, зрители. И участники.

Дмитрий стоял с монахом и Гаврюхой в своем углу двора. Напротив маячила огромная фигура в железе. Меч у рыцаря тоже был огромный, а вот щит маленький, как игрушка, будто для проформы, будто и не нужен он ему вовсе.

И в эти, главные, может быть, для Дмитрия минуты монах ослаб, ни словом, ни видом своим не смог помочь, подбодрить. Что-то мычал, бормотал — и все. Толковое говорил Гаврюха:

— Видишь, панцирь какой! Оно с одной стороны хорошо — движения сковывает, устанет он быстро, столько железа на себе таскать... Но пробить... Так что бестолку не бей. Вообще не бей. Отмахивайся, отходи, как будто боишься. Он тогда вразмах пойдет. Понимаешь?

— Да!

— Вот как пойдет вразмах, ты его и поймай! На эту мою штучку.

— Да!

— Ну, с Богом!

— С Богом, с Богом, — бубнил монах, и Дмитрий совсем уже собирался выступить на середину двора, как вдруг возле них тенью возникает «черненький», что прислуживал ему в келье:

— Князь, ты должен его убить.

— Ххах! Еще бы! Конечно, должен, иначе он меня!

— Нет! Ты не понял! Если ты победишь, не оставляй его в живых, заклинаю тебя! Иначе ты не доживешь до завтрашнего вечера, — и «черненький» исчезает.

Снова загрохотали трубы. К началу боя. Гаврюха подскакивает:

— Чего он тебе сказал?

— Сказал, что щадить нельзя. Обязательно убить.

— Господи! Этого нам только не хватало!

— А что? Это важно?

— А как же! Ну ладно, черт с ним! Не бери в голову! Вперед!

— Вперед. — Дмитрий как-то весело, совсем не сознавая, что перед тобой вот она — смерть, вышел на середину, встал рядом с этой горой железа, поднял меч, приветствуя Магистра (где он там?) и не долго думая (т. к. сигнал к началу поединка уже прозвучал) шваркнул вдруг без замаха мечом по этому проклятому железу, так что рыцарь не успел отреагировать и как следует отбить. Шлем слетел у него с головы и с мерзким жестяным дребезжанием покатился по камням.

На балконе прошелестело «Ах!» и смешок.

Такое начало сильно меняло дело! Дмитрий уже не мог переключиться — голова открыта!

Поединок уже шел вовсю. Рыцарь остервенело бил и бил. Дмитрий еле успевал уворачиваться и отмахиваться и все смотрел, как зачарованный, на открытую голову противника, когда услышал истошный Гаврюхин крик:

— На голову не смотри!!!

«Действительно! Что это я?! Что мне — делать нечего? Мне по плану надо работать, как Гаврюха наказал». — Дмитрий успокоился, перестал смотреть на обнаженную голову рыцаря и стал старательно отбивать удары.

Удары были, конечно, тяжелы, но ему удавалось пока пускать их вскользь, отступая влево, влево, и в конце концов они обошли по кругу весь двор и вернулись почти на прежнее место, причем Дмитрий не ударил ни разу, он только отбивал и отходил.

Балкон ревел что-то непонятное. Кричал и Гаврюха, и Дмитрий его слышал:

— Все правильно! Все правильно! Не сорвись!

«Правильно-то правильно, а дальше что?» — Дмитрий уже и отмахивался с трудом, и щит еле держал. Рыцарь, правда, тоже явно притомился: и бил реже, и меч поднимал медленней. Но сила удара была прежней, так что...

Тут опять закричал Гаврюха:

— Он вразмах пошел! Вразмах!

«Что-то не вижу я, чтобы очень вразмах, но раз Гаврюха кричит...»

Дмитрий спровоцировал удар сверху, отбил, и когда рыцарь начал замахиваться для нового удара, сделал, как научил Гаврюха. И прочувствовал, что попал!

Рыцарь отскочил на два шага, рука с мечом висела у него вдоль туловища, как плеть, но он не упал, даже не пошатнулся. Дамы на балконе взвизгнули.

«Вот тебе и секрет... Слава Богу, хоть руку отсушил...»

Постояв секунды три, пока Дмитрий не двинулся на него, рыцарь вдруг далеко отшвырнул свой игрушечный щит, переложил меч в левую руку и кинулся вперед. Они сошлись в ударе грудь в грудь, и Дмитрий увидел наглую торжествующую улыбку и белесоватые, светло-светло голубые глаза. И подумал: «Ну вот, кажись, и все... Приплыл».

Но вид этих глаз заставил что-то вспыхнуть в его мозгу: поляна, дед, козы... Он поймал взгляд рыцаря и увидел, как глаза его расширились и, как когда-то давно в лесу перед козлом Федькой, Дмитрий уперся в эти глаза своим взглядом, переложил в левую руку меч (чуть не уронив его) и сделал жест.

На балконе ахнули! Рыцарь, когда мальчик непонятно перекладывал из руки в руку меч, вместо того, чтобы стукнуть его, совершенно незащищенного хоть сверху, хоть сбоку — хоть как! — вдруг отскочил, начал пятиться, отмахиваясь мечом, как от мух.

А мальчик, взяв опять меч в правую руку, пошел на него. Просто.

Было, конечно, совсем не просто! Дмитрий, раз уж получилось, должен был удержать его взгляд, но немец и сам не мог оторваться. Глаза его отворялись все шире и шире, и наконец он заревел. Громко, дико, безумно!

Он пятился до тех пор, пока не прижался к стене под балконом, так что финал дамы не увидели. Рыцарь умолк, вжавшись в стену и закрывая рукой с мечом лицо, правая по-прежнему висела плетью.

Дмитрий подошел и несильно, плашмя стукнул его мечом по макушке. Немец по-поросячьи визгнул и упал.

Дмитрий вышел из-под балкона и поднял меч. Над двором взлетел рев. Чествовали победителя, надо полагать! Дмитрий оглядывал балкон, удивляясь: «Чего это они такие радостные-то?» — и никак не мог отыскать отца.

А того там и не было. За минуту до развязки Кориату стало плохо, и отроки унесли его с балкона.

Плохо, видно, было и отцу Ипату, который сидел в углу двора, прямо на камнях, смотрел в землю, икал и все твердил монотонно:

— В манду! Мы, что ли, не лыцари!

* * *

Так что когда над ристалищем взлетел приветственный крик, из своих к Дмитрию бросился один Гаврюха:

— Ну что?! Что случилось-то?! Почему ты так робко?! Он бы уж давно!..

— Да я как надо все сделал. Сил уже не оставалось, вот и...

— А как же ты смог?!

— Да вот так... Из своих запасов. — Дмитрий улыбнулся безмерно устало, лицо его было аж серым. — И слава Богу!

— Да уж! — Гаврюха забирает у него меч, щит, трясет руку и даже, кажется, к губам подносит, Дмитрий не очень замечает, не очень соображает, у него начинает плыть перед глазами, он садится на землю, чтобы не упасть.

Набегает куча народу, все что-то говорят, кричат, хлопают по плечам, по спине.

И вдруг выворачивается «черненький» и на ухо:

— Вот это правильно, князь! Останься он жив, вы умерли бы этой же ночью! А теперь все хорошо! И не только для вас. Видите, сколько народу радуется!

— Не понял! — Дмитрий трясет головой. — Он что, помер что ли?! Но все всех отталкивают, что-то кричат, «черненького» оттирают...

— Гаврюха! Рыцарь что, помер?!

— А х... его знает! Сейчас посмотрю, — и через минуту Гаврюха подходит с обескураженным вытянутым лицом:

— Князь! Он помер!

— Как?!! — Дмитрий вскакивает на ноги. — Я ж его тихонько, плашмя... У меня из головы вылетело напрочь, что его убивать надо! — а сам вспоминает глаза рыцаря там, у стены, в последний момент. — Правда, что ль? Гаврюха! А ну гляди мне в глаза!

Гаврюха заглядывает, и его словно бьют по лицу, он дергается, отлетает назад, ударяется спиной о кого-то, закрывается рукой:

— Помилуй, князь!

Дмитрий крепко зажмуривается. «Вот так! А ты все скромничал... Раз уж это есть, разве можно этим пренебрегать? Это ведь оружие почище меча выходит! Если б не оно, валялся бы ты уже здесь без головы... А ты все в благородство играешь...» — он открывает глаза и... Это уже другой человек.