Тоби Дэнни Закрытый клуб

Джуд

Добро сгубить нас может, грех — спасти.

У. Шекспир. Мера за меру[1]

Глава 1

Помню мамину реакцию, когда меня приняли на юридический факультет в один из лучших университетов мира. Она выронила стопку почты, вымолвила: «Мальчик мой» — и залилась слезами. Папину реакцию понять было сложнее. Он сказал только: «О-о». Не безразличное, не выражающее интереса «О», и не удивленное «Оу!». Папино «О» получилось тихим, немного озадаченным и даже с ноткой печали — такое мгновенное осознание, что мои возможности радикально расширились, далеко превзойдя его собственные.

Мы жили в техасском городке Ламар. Отец у меня школьный учитель, обожаемый учениками и уважаемый жителями, однако хроническая усталость подточила его силы, и к тому времени, когда я перешел в старшие классы, он уже проникся глубоким убеждением в том, что бесполезен для Вселенной. Это ужасало меня. Смерти я не боялся. Рисковать — тоже. Но острая неудовлетворенность отца пробуждала во мне страх своей немотивированностью: наша любящая семья жила хорошо, у отца была важная и нужная работа.

Лучший юридический университет в мире — это слабо сказано. Внешне он напоминает черный ящик с несуразно маленькой табличкой. Каменный черный ящик, откуда выходят президенты, дипломаты, генеральные директора, сенаторы — словом, сильные мира сего. Классы очень маленькие; конкурс больше, чем на любой другой факультет в мире. Нет ни туров, ни собеседований, ни брошюр. Неясно даже, преподают ли здесь юриспруденцию. Согласно расхожей шутке, здешние выпускники ничего не знают, однако каким-то образом попадают в правящую элиту.

Я из маленького городка в Техасе. Не знаком ни с одной знаменитостью. Закончил безвестный колледж и жил в цокольном этаже родительского дома. Но я вкалывал как одержимый, окончил колледж первым учеником, получил высший балл за LSAT[2] и опубликовал статью в юридическом журнале, когда мне еще и двадцати не было. Радовался я, что меня приняли? Еще как. Удивлялся? Ну, в общем-то да. Заслужил ли я это? Ручаюсь головой.

Юридический факультет лучшего университета в мире.

Это казалось мне неимоверной удачей.


Впервые я увидел свой будущий дом, где мне предстояло прожить три года, свежим утром, когда густой туман молоком наполнял ложбины между холмами, лоскутно покрытыми каменными башнями, пожелтевшими рощицами, погостами и спортплощадками. Казалось, с этих холмов можно спуститься в свою мечту. Я упивался неповторимым ощущением Новой Англии, но тут взошло солнце, туман растаял, и начался обычный погожий сентябрьский день.

Идя на первую лекцию, я остановился поглазеть на группу туристов у статуи. Среди них были японцы, одна пара говорила по-итальянски, но в основном это американские семьи выбирали вуз. Старшеклассники были младше меня всего на несколько лет, но казались мне наивными и неискушенными.

— Как написано на мемориальной доске, это статуя основателя нашего университета, — говорил экскурсовод, румяный говорливый студент с манерами ведущего игрового шоу. — У нас бытует шутка, что эта статуя трижды лжет. Во-первых, наш основатель, к сожалению, не был таким красивым. Позировать он нанимал молодого студента философии. — Туристы переглянулись. На лицах появились улыбки и усмешки. — Вторая ложь — это дата. Здесь значится «1647 год», но университет был основан в 1641-м. Никто не знает, почему выгравирована неверная дата…

Я посмотрел на часы. Урок начнется через пять минут. Пришлось бежать, недослушав про третью ложь.

Первую лекцию по судебному праву читал самый, пожалуй, знаменитый профессор университета — Эрнесто Бернини. Бывший генеральный прокурор Соединенных Штатов, профессор Бернини был еще и автором книги по философии юриспруденции.

Аудитория показалась мне произведением искусства. Стены, до половины обшитые темными панелями вишневого дерева, а вверху выкрашенные в кремовый цвет, украшали портреты бывших деканов. Витражные окна по очереди загорались сочными красками, когда за ними проходило солнце. Ряды стульев спускались полукружиями к одинокой кафедре в центре. Я занял место наверху, у двери.

Присев, начал разглядывать студентов. В аудитории стоял электрический гул сотен быстрых разговоров, которые я не мог разобрать. Среди сокурсников я видел выпускников частных школ Новой Англии, с взъерошенными вихрами, в блейзерах, белоснежных рубашках и хороших брюках; были здесь и хипстеры с торчащими волосами и айподами из Нью-Йорка или округа Колумбии; другие, в брюках хаки или спортивных штанах, консервативных клетчатых рубахах и бейсболках, попали сюда из школ Большой десятки Мидвеста. Обращало на себя внимание обилие красивых лиц, непринужденность и легкость общения друг с другом. Я подумал, что, в сущности, ничего не знаю об этих людях; нью-йоркский хипстер, возможно, из Канзаса, очкастый ученичок дорогого интерната мог оказаться парнем из обычной бесплатной школы в Оклахоме. Здесь наша жизнь начиналась заново. В этом университете мы становились тем, кем решали быть.

Рядом со мной сел молодой темнокожий парень в пиджаке и галстуке.

— Найджел, — сказал он, протягивая руку. Я удивился, услышав британский акцент. Вид и манеры у него были безупречны, но на губах мелькала асимметричная лукавая улыбка.

— Джереми, — ответил я. Найджел широко улыбнулся и открыл свой ноутбук.

Я не видел, как профессор Бернини поднялся на подиум, лишь услышал тихое покашливание, и в аудитории наступила тишина.

Цепким взглядом живых глаз он прошелся по собравшимся.

— Каждый год, — сказал он мягким певучим голосом, — я прихожу сюда поздороваться с новыми студентами. — Этот маленький человечек излучал силу — она была во взгляде, в небрежном положении рук, лежавших на кафедре. — Каждый год я становлюсь старше, а вы остаетесь молодыми, энергичными и любопытными. — В его глазах плясали лукавые искорки, напомнившие мне эльфа из «Сна в летнюю ночь». — Изучение юриспруденции — занятие длиною в жизнь. Это не физика и не математика, где вы все знаете уже к тридцати годам. Юриспруденция — это ум, но это еще и мудрость, и опыт, поэтому юриспруденция — это время. — Он сделал паузу и положил сморщенную, в коричневых пятнах руку на лоб. — Прекрасная новость для стариков. — Все рассмеялись, когда профессор покачал головой.

Я смотрел, какой он сухонький, как согнута его спина и пергаментна кожа. Но глаза у Бернини были живые и блестящие. Он сверился с планом аудитории, где было указано, кто где сидит, постучал по нему пальцем, подошел к первому ряду и посмотрел сверху вниз на студента-блондина.

— Предположим, мистер Андерсон, сегодня вечером вас подпоили и похитили из вашей комнаты. Очнувшись, вы увидели себя в угольной вагонетке, которая мчится по штольне на огромной скорости. Впереди на путях пятеро детей, заигравшихся на рельсах. Вы кричите, но они не слышат вас из-за грохота вагонетки. Они слишком близко, чтобы вагонетка успела остановиться сама собой. — Бернини покачал головой, сокрушаясь серьезности ситуации. — Дети неминуемо погибнут.

Блондин встретился с ним глазами.

— Джон Андерсон, — прошептал Найджел мне на ухо, — стипендиат Родса, бывший президент Гарвардского дискуссионного клуба.

Бернини продолжал:

— Теперь предположим, что рядом есть рычаг и, потянув за него, вы измените направление движения вагонетки, переведя ее на другие рельсы. На тех путях играет только один ребенок. — В глазах профессора мелькнул огонек. — Как вы поступите?

Джон Андерсон выдержал его взгляд.

— Я потяну за рычаг, — уверенно сказал он.

— Почему?

— Потому что пять смертей хуже, чем одна.

— Понятно. Но мне интересно, насколько сильна ваша логика, мистер Андерсон. Предположим, вы врач в больнице и вам открылась возможность убить одного пациента, чтобы отдать его органы еще пятерым. Сделаете вы это?

— Конечно, нет.

Профессор вежливо улыбнулся:

— Условия компромисса не изменились — одна жизнь за пять спасенных, верно? Однако вы дали противоположный ответ?

— Но в больнице долг врача защищать людей…

— А ребенок на путях не заслуживает защиты?

Андерсон уставился на профессора. Он открывал и закрывал рот, пытаясь сформулировать ответ. Наконец он тихо что-то сказал, но его никто не расслышал.

Профессор сделал несколько шагов и остановился на два кресла правее.

— Мисс Гудвин, помогите мистеру Андерсону. Вы потянули бы за рычаг?

— Дафна Гудвин, — едва слышно прошептал Найджел. — Бывший главный редактор йельской «Дейли ньюс». Трижды награжденная победительница: стипендии Родса, Маршалла и Трумэна.

И, что позабыл добавить Найджел, одна из самых красивых женщин, каких я видел в жизни. Из-за таких в романах теряют головы, лишаются покоя и идут на все. Черные как ночь волосы, стянутые в хвост, губы накрашены алой помадой, слегка загорелая кожа. Сверканье ярко-голубых глаз я заметил с дальнего конца аудитории. На лице Дафны застыло привычное скептическое выражение — брови приподняты, губы сложены не то насмешливо, не то недовольно. Это выглядело агрессивно и эротично.

— Я бы ничего не сделала, — заявила она, сложив перед собой тонкие руки.

— Ничего, мисс Гудвин?

— Потянув за рычаг, я стану причиной смерти ребенка.

— А если не потянете, умрут пятеро детей.

— Но не я буду этому причиной. Не я создала ситуацию. Я не потяну за рычаг, чтобы своим действием убить ребенка.

— Понятно. Вы уверены в ответе?

Она помолчала, стараясь угадать ловушку, и ответила:

— Да.

— Значит, по вашей логике, мисс Гудвин, если на пути вагонетки окажутся пятеро детей, а соседняя колея будет совершенно пуста, вас все равно нельзя винить в бездействии, потому что не вы изначально создали ситуацию, приведшую к гибели детей?

Она застыла.

— Я этого не говорила… Я не это имела в виду.

— Мистер Дэвис, вы можете нам помочь?

Я утопал в ярко-голубых очах Дафны Гудвин, когда до меня дошло, что профессор Бернини назвал мою фамилию. Две сотни лиц, проследив направление его взгляда, повернулись ко мне. В аудитории воцарилась тишина. У меня, по ощущениям, остановилось сердце. Так иголка соскакивает со звуковой дорожки пластинки. Четыреста самых блестящих в мире глаз в эту секунду прожигали во мне дыры.

— Да? — слабым голосом отозвался я.

— Что бы сделали вы?

Волна паники добежала до каждого нервного окончания в моем теле. Будущее сидело вокруг и смотрело на меня.

Я ответил, тщательно подбирая слова:

— Не знаю, что сделал бы, сэр. Ситуация складывается чудовищная: либо я стану причиной гибели ребенка, совершив действие, либо обреку пятерых детей на смерть своим бездействием. Что бы я ни выбрал, я что-то теряю. Если мне доведется решать, я сделаю выбор. Но поскольку сейчас мы разбираем отвлеченную задачу, я почтительно отказываюсь отвечать.

Глаза эльфа с блуждающими огоньками пронзительно смотрели на меня. Я уже не сомневался, что меня с позором отправят обратно в Техас, сделав на лбу татуировку «идиот».

Наконец Бернини заговорил:

— Что ж, это справедливо, мистер Дэвис. Здесь это всего лишь отвлеченная задача. Но однажды вы можете оказаться перед выбором — посылать ли солдат на войну, подписывать ли закон, который поможет одним и повредит другим, и я хочу быть уверен, мистер Дэвис, что вы окажетесь готовы к этому.


— Невероятно, — говорил Найджел, когда мы собирали учебники. — Он назвал твою фамилию! Ты, стало быть, хватаешь звезды с неба? Но кто ты? Не обижайся, но я знаю всех, а о Джереми Дэвисе не слышал.

— Я никто. Правда. Ни стипендии Родса, ни поста главного редактора. Ничего. Да и вопрос я запорол. Подумать только, отказаться отвечать! Что на меня нашло?

— Эй, а я считаю, это было круто — ты бросил вызов системе. Фокус в том, что Бернини знает твое имя. В первый день! Этот старикан делает президентов. Вон, все только о тебе и говорят. Она не взглянет абы куда.

Найджел кивнул куда-то вдаль. Я посмотрел через аудиторию и успел перехватить взгляд голубых глаз Дафны Гудвин. Она отбросила волосы и отвернулась.

— Ты напоминаешь мне молодого Клинтона, — сказал Найджел, вставая и взъерошив мне волосы на прощание. — Отныне я не отпущу твои фалды. Молю о покровительстве, черт побери!


Весь день я бегал по делам. Книжный магазин в университетском городке оказался двухэтажным зданием, примостившимся между ностальгическим ателье и закусочной с гамбургерами «Изис». Нужно было купить книги по остальным предметам первого семестра: договорное право (преподаватель — профессор Грубер, кругленький человечек с коротенькими ручками, в очках с толстыми квадратными стеклами, за которыми его глаза прятались где-то далеко-далеко), имущественное право (профессор Рамирес, суровая дама с длинным тонким носом и водянистыми глазами), конституционное право (профессор Мюлинг с акцентом непонятного происхождения) и, конечно, деликты.[3] У меня почти неделя ушла на попытки понять, что вообще такое деликт. Говоря простым языком, если я врежу вам в нос или если вы поскользнетесь на льду, проходя по моему двору, — это деликт.

Я увидел учебник «Судебные навыки» и прихватил и его, решив посмотреть, нельзя ли применить что-нибудь оттуда на имитированном процессе над Томасом Беннеттом: это было одной из старейших традиций юридического факультета. Победившему гарантировали работу в верховном суде, если он не найдет иного способа сделать карьеру.

Я нес тяжелую стопку книг, чувствуя, что держу в руках кодекс человеческого поведения: здесь было все о том, что мы обещаем друг другу и как вредим друг другу, что можно взять и что нельзя отобрать.

Я купил три коробки корректировочных маркеров и упаковку ярких стикеров-закладок.

Вечером, в общей гостиной, я проверил свою почту. В ящике была только одна записка от руки.

«Зайди в мой кабинет», — говорилось там.

И подпись: «Э. Б.».

Загрузка...