Замок Кристо

Маттиас снова поднёс трубку к уху:

— Ваше Высокопреосвященство? Я буду у вас не позднее чем через полчаса.

— Благодарю, — ответил кардинал и положил трубку.

Маттиас убрал телефон в карман:

— Не могли бы вы высадить меня у Палаццо Сант-Уффицио, комиссарио?

Теперь Варотто всё-таки повернул голову:

— Высадить? Квестура — совсем рядом, а Ватикан — по другую сторону Тибра. О «высадить» речи быть не может. В виде исключения я отвезу вас, но не стоит привыкать рассматривать меня как личного таксиста.

Маттиас почувствовал, как в нём поднимается раздражение — чувство, которое он давно не испытывал. Ему очень хотелось прочитать комиссарио лекцию о том, как мало ему самому нравится помогать полиции в раскрытии этой чудовищной серии убийств.

Вместо этого он лишь произнёс:

— Жалуйтесь министру юстиции.

ГЛАВА 23.

Ватикан. Палаццо Сант-Уффицио.

Когда Маттиас вошёл в кабинет кардинала Фойгта, на одном из стульев перед письменным столом уже сидел невысокий пожилой господин в чёрном костюме с воротничком-колораткой.

После приветствий кардинал представил гостя как монсеньора Сальваторе Бертони, секретаря Папской библейской комиссии.

— Некоторое время назад я читал ваш трактат об интерпретации Библии в Церкви, монсеньор. Весьма интересная работа, — сказал Маттиас, садясь рядом с Бертони.

— О, благодарю вас, — смущённо отозвался тот. — Мне лестно, что в вашем монастыре тоже знакомятся с моими скромными трудами.

— На Сицилии я уже упоминал, что именно монсеньор Бертони получил анонимное письмо с пророчеством, — начал кардинал Фойгт. — А теперь, пожалуйста, взгляните вот на это.

Кончиками пальцев он протянул Маттиасу лист бумаги, лежавший перед ним на столе.

Тот осторожно взял его и вслух прочитал немногочисленные слова:

«И родит Сына, и наречёшь Ему имя Иисус, ибо Он спасёт людей Своих от грехов их».

— Это передал монсеньору Бертони сегодня около полудня мальчик, когда тот шёл домой, — пояснил кардинал. — Снова по поручению монаха с надвинутым на лицо капюшоном.

— Это был тот же мальчик? — удивлённо спросил Маттиас.

— Нет, — ответили Фойгт и Бертони одновременно.

Бертони добавил:

— На этот раз — Евангелие от Матфея, глава первая, стихи двадцать один — двадцать пять. Одно из многих мест, указывающих на рождение Христа.

Маттиас нахмурился:

— Это противоречит всякой логике. Почему они сначала посылают намёк на смерть Иисуса, а потом — на Его рождение?

На мгновение все замолчали.

— Может быть, намёк на рождение Христа весомее, чем на распятие? — негромко произнёс наконец Бертони.

— Убийцы ведут с курией чудовищную игру! — гневно воскликнул кардинал Фойгт и ударил кулаком по столу.

— И с полицией тоже, — добавил Маттиас. — Комиссарио Варотто также получил анонимное послание. Тоже стих из Евангелия от Матфея. Им заранее объявили о шестом убийстве на крёстном пути.

Фойгт тяжело вздохнул:

— О Господи… Расскажите нам, пожалуйста, всё об этом последнем убийстве.

ГЛАВА 24.

Рим. Квестура, Виа Сан-Витале, 15.

Даниэле Варотто отодвинул клавиатуру в сторону и откинулся назад с глубоким вздохом.

Бросил взгляд на часы. Половина седьмого.

Может быть, Алисия уже успела разузнать что-нибудь полезное. Они в этом отчаянно нуждались.

Но прежде чем он потянулся к трубке, чтобы сказать ей о встрече через час у него дома, раздался стук — и Маттиас вошёл в кабинет.

— Войдите, — произнёс комиссарио, когда немец уже успел сесть на стул напротив.

Маттиас никак не отреагировал.

— Ну что, брат Маттиас? Можно считать, что с Божьей помощью дело скоро будет раскрыто? — с насмешкой спросил Варотто. — Кто-нибудь из ваших церковных сановников удостоился божественного озарения?

Как уже однажды в этот день, Маттиас почувствовал, как в нём поднимается раздражение. На этот раз он не стал его подавлять.

— Комиссарио, я не знаю, что произошло в вашей жизни, но думаю, это было нечто очень скверное — раз оно сделало вас таким циничным. В сущности, мне это могло бы быть безразлично, поскольку я совершенно точно не считаю своей задачей возвращать в лоно Церкви полицейского, страдающего цинизмом.

— Ах… — начал было Варотто, но сверкнувшие голубые глаза Маттиаса тут же заставили его умолкнуть.

— Я ещё не закончил, комиссарио.

Голос Маттиаса стал жёстче.

— Мне довольно безразлично, верите ли вы в Бога, в своё полицейское удостоверение или вообще ни во что. Положение осложняется лишь тем, что я обречён помогать вам, пока эта серия убийств не будет раскрыта. Но поскольку вы и ваши коллеги, очевидно, уже который день не делаете ничего, кроме как мечетесь с одного места преступления на другое и строчите многостраничные отчёты, — у меня есть серьёзные сомнения, что это произойдёт в ближайшее время.

Он помолчал.

— Поэтому я настоятельно прошу вас взять себя в руки. Потому что, сколь бы глубоки ни были ваши душевные раны, это не даёт вам права насмехаться над тем, что важно для меня и во что я верю.

После последних слов немца Варотто сокрушённо опустил голову.

— Комиссарио, я хочу вам кое-что предложить, — продолжил Маттиас, и голос его стал мягче. — Расскажите мне, как получилось, что вы утратили веру в Бога. Выговоритесь. После этого вам наверняка будет не так мучительно, как сейчас. Когда это скверное дело закончится, мы, скорее всего, больше никогда не увидимся. Ваша тайна будет в сохранности — обещаю.

Варотто поднял голову и посмотрел на него.

— Может быть, когда-нибудь я так и сделаю. Во всяком случае… спасибо за нотацию. Вы правы: у меня есть проблема с Богом и с Церковью, но вы действительно ни при чём. Прошу прощения.

Он выпрямился.

— Что касается отчётов — это, к сожалению, действительно часть моих обязанностей, но это не должно мешать нам работать. Я как раз собирался позвонить ватиканскому репортёру «Кортанеро» — старой знакомой. Она сегодня наводила справки у своих источников. Возможно, что-нибудь полезное и разузнала. Мы договорились встретиться у меня дома.

Он помедлил.

— Поедете со мной?

Впервые за этот день на лице Маттиаса появилась лёгкая улыбка.

— С удовольствием.

ГЛАВА 25.

Рим. Виа Микеле Пиронти.

Прижимая под мышкой толстую пачку папок, Варотто час спустя открыл дверь своей квартиры и жестом пригласил гостя войти.

Около восьми пришла Алисия. Когда она вместе с Варотто вошла в гостиную, Маттиас поднялся с чёрного кожаного дивана, на котором успел удобно устроиться.

— Это Алисия Эгостина, репортёр газеты «Кортанеро». И к тому же старая подруга, — представил её комиссарио. — А это Маттиас.

Заметив взгляд, которым она окинула немца с длинными светлыми волосами, он добавил:

— Живёт в монастыре на Сицилии. Помогает нам своими познаниями в теологии.

— Я живу в монастыре, но я не монах, — сказал Маттиас с улыбкой и протянул ей руку. — Рад познакомиться с вами, синьорина Эгостина.

Он сам удивился тому, что подчеркнул: не монах. Но тут же всё понял — когда красивые глаза женщины взглянули на него с улыбкой.

— Взаимно, — ответила Алисия с многозначительным взглядом и села в кресло, стоявшее под прямым углом к дивану, — так что они оказались почти рядом. Кокетливым жестом она убрала волосы с лица.

Варотто резко развернулся и ушёл на кухню.

Алисия откровенно разглядывала Маттиаса.

— Хм, Сицилия… — протянула она. — Вас вызвал Ватикан? Вы криминалист с богословским образованием? Уже расследовали подобные дела?

Он улыбнулся во второй раз:

— Нет, что вы. Меня вызвала не церковь — полиция запросила мою помощь. Я не криминалист. И чтобы ответить на ваш третий вопрос: я никогда прежде не расследовал никаких дел. Это первый раз, когда полиция нуждается во мне как в консультанте.

Варотто вернулся из кухни со стаканом воды, в котором плавали два кубика льда.

— Полагаю, ты по-прежнему предпочитаешь ледяную воду? — спросил он, ставя стакан перед Алисией.

Затем сел рядом с Маттиасом и хлопнул в ладоши.

— Давайте сразу к делу. Алисия, ты наверняка уже слышала, что мы обнаружили сегодня в полдень.

Она кивнула с мрачным видом, и он продолжил:

— Наш баланс выглядит совсем скверно: восемь убитых за шесть дней. Шесть станций крёстного пути. Жертвы в «роли» Иисуса — все около двадцати пяти лет, и у каждого на затылке татуировка, нанесённая ещё в детстве. Одного из этих мужчин похитили мальчиком — он вновь появился лишь в день своего убийства. Кроме того, у нас есть два библейских стиха, переданных одному из прелатов Ватикана. Разумеется, без пригодных для использования отпечатков пальцев. И было анонимное сообщение, в котором лично меня предупредили о сегодняшнем убийстве.

Он развёл руками.

— Это всё. Алисия, ты узнала что-нибудь, что могло бы нам хоть как-то помочь?

Она покачала головой:

— Нет, извини. Для всех, с кем я разговаривала, это такая же загадка, как и для тебя. Одни думают — дело рук душевнобольного. Другие считают, что за этим стоит какая-то апокалиптическая секта. Мои коллеги снова поставят это на первую полосу завтра. Когда я уходила, главный редактор как раз просматривал передовицу. А редакционную статью сегодня пишет он сам.

Она помедлила.

— Боюсь, тебе она не понравится.

Варотто кивнул:

— Иначе и быть не могло. В других изданиях уже ехидно спрашивают о результатах. Серия убийств слишком громкая, чтобы какая-нибудь газета упустила такой случай.

Маттиас пожал плечами:

— Как вы сами сказали, комиссарио, мы не продвинулись ни на шаг. Всё настолько идеально спланировано, что вряд ли стоит надеяться быстро выйти на след преступников. Поэтому — как вы смотрите на то, чтобы сосредоточиться на цели всего этого?

И Алисия, и Варотто посмотрели на него вопросительно.

— Сегодня была разыграна шестая станция крёстного пути. Всего их четырнадцать, причём последние две соответствуют событиям после смерти Иисуса: «Иисуса снимают с креста» и «Иисуса кладут в гробницу». Важнейшая для нас станция — то есть цель этого жуткого крёстного пути — по всей видимости, двенадцатая: «Иисус умирает на кресте». До неё ещё шесть остановок. Если, как я опасаюсь, всё продолжится в том же темпе, «финал» состоится через шесть дней. То есть двадцать четвёртого октября.

И после короткой паузы он тихо добавил:

— Это означает, что до тех пор должны погибнуть ещё как минимум пять человек.

Варотто схватился за голову:

— А мы по-прежнему блуждаем в потёмках и не имеем ни малейшей зацепки!

Он глубоко вздохнул и посмотрел на Маттиаса.

— Если я правильно вас понял, вы полагаете, что нам следует выяснить, что связано с двадцать четвёртым октября. Хм… это не так уж абсурдно. Попробовать, во всяком случае, стоит. Возможно, эта дата и в самом деле — ключ ко всему.

— А как насчёт мест преступлений? — вмешалась Алисия. — Может, в них есть какая-то символика? Что-то общее? Образуют ли они след — возможно, некий римский крёстный путь?

Варотто кивнул, глядя при этом на Маттиаса:

— Несколько коллег занимаются этим уже несколько дней, но пока не нашли никаких указаний. Возможно, вам как эксперту что-нибудь придёт в голову.

Маттиас задумчиво нахмурился:

— Насколько я вижу, сегодняшнее место преступления — единственное, которое может иметь значение с богословской точки зрения. Завтра я собираюсь в Ватиканскую библиотеку — по поводу татуировки. Возможно, там найду кое-что и о других местах. Но, честно говоря, надежды у меня мало.

Он помолчал.

— После сегодняшнего убийства я почти на сто процентов уверен: дело не в Риме. И за этим стоит тайная организация.

— Но с какой целью? — спросила Алисия.

— Да, вот в чём вопрос, — пробурчал Варотто. — Возможно, преступники хотят…

Его прервал звонок телефона на антикварном столике. Варотто некоторое время слушал, бросая то «Чёрт! Это было бы слишком просто», то «Это по меньшей мере одна из возможностей», то «Да, попробуем», — после чего положил трубку и посмотрел на обоих гостей.

— Это Тиссоне. Первые результаты анализов ДНК. Пока совпадений ни с одной из жертв нет. Но ещё почти половина родительских пар, чьи дети были похищены примерно в то же время, что и Стефано Костали, не проверена.

Он чуть подался вперёд.

— Однако есть кое-что любопытное: у сегодняшнего погибшего на правом бедре необычно большое родимое пятно в форме полумесяца. Завтра его фотография появится во всех газетах. Возможно, нам повезёт, и кто-нибудь опознает это пятно. Хоть какой-то луч надежды.

Снова наступила тишина. Все трое уставились перед собой.

Наконец Маттиас покачал головой:

— Зачем же они это сделали?

Алисия посмотрела на него непонимающе:

— Что вы имеете в виду? Зачем эти безумцы совершают убийства?

— Нет, Алисия, я думаю, синьор Маттиас спрашивает, почему они убили именно этого человека, — возразил Варотто и поощрительно кивнул Маттиасу.

— Первые жертвы в роли Иисуса не имели никаких особых примет, по которым мы могли бы их опознать. Вчера — история с похищенным мальчиком. То, что его мать нашла его, было, по всей видимости, неизбежно, — иначе преступники не смогли бы в точности воссоздать ту станцию крёстного пути. Однако знание того, кем является погибший, до сих пор не позволяет нам сделать выводы о мотиве или преступниках.

Маттиас сделал короткую паузу и выжидающе посмотрел на Алисию. Лишь когда она кивнула, он продолжил:

— Теперь же они предъявляют нам жертву с неоспоримой особой приметой, благодаря которой установить личность будет нетрудно. Но если мы знаем двух жертв, мы можем попытаться найти связь между ними. Это повышает шансы обнаружить улики, указывающие на мотив или даже на самих преступников.

Он помедлил.

— Они, должно быть, чувствуют своё превосходство. И уверены, что достигнут цели.

— А что, если мы всё равно не сможем установить его личность, несмотря на родимое пятно? — спросила Алисия. — Потому что больше нет никого, кто мог бы его опознать?

— Если хорошенько подумать, я считаю и это возможным, — согласился Варотто и взял верхнюю папку со стопки дел на журнальном столике. — Ну что ж, давайте ещё раз всё тщательно просмотрим. Может, мы что-то упустили.

Было без малого полночь, когда Маттиас с недовольным видом отложил последнее дело и потёр глаза.

— Ничего, — сказал он, зевая. — И я больше не могу думать ясно. Смертельно устал. Не могли бы вы вызвать мне такси, комиссарио?

— Где вы живёте? — спросила Алисия и поднялась. — Я могу вас подвезти.

— У меня комната в духовной семинарии на Борго Витторио, угол Виа Машерино. Но, пожалуйста, не беспокойтесь ради меня, синьорина.

Она рассмеялась:

— Это не беспокойство. Ватикан мне по дороге. Пойдёмте.

Варотто посмотрел на неё с удивлением. Если только она за это время не переехала, то жила довольно далеко от Ватикана; от его квартиры это был изрядный крюк. Но он удержался от замечания.

Маттиас условился с комиссарио, что приедет в квестуру, как только закончит в Ватиканской библиотеке. Алисия собиралась связаться с Варотто в первой половине следующего дня. Заодно она обменялась номерами мобильных телефонов с немцем.

Минут через десять они сидели в машине Алисии — новеньком «Фиат Браво», в салоне которого ещё приятно пахло свежей кожей.

— А вы были знакомы с Даниэле раньше? — неожиданно спросила она, едва тронувшись с места.

Маттиас усмехнулся:

— Нет. До сих пор мне не выпадало такого удовольствия.

Она рассмеялась:

— Да, он непростой человек, этот добрый Даниэле.

Маттиас кивнул и посмотрел на неё сбоку:

— И, похоже, у него серьёзные проблемы с Богом и Церковью.

Веселье мгновенно исчезло с её лица.

— Он вам рассказал, как это вышло?

— Нет, синьорина Эгостина. Я предложил ему выслушать его, но пока он так и не открылся.

Она быстро глянула на него:

— У вас вообще-то есть фамилия?

Удивлённый неожиданной сменой темы, он отрицательно покачал головой.

Она улыбнулась:

— Тогда, может быть, будете называть меня просто Алисия?

— С удовольствием, — ответил он и был ей благодарен за то, что она не стала расспрашивать дальше.

Молча они смотрели на дорогу, почти пустую в этот час.

Они ехали через ту часть Рима, которая была Маттиасу совершенно незнакома. Здесь не было магазинов с яркими неоновыми вывесками, никаких баров и кафе, из которых доносились бы музыка и смех. Скудно освещённые обветшалые фасады, осыпающиеся стены в граффити, повсюду разбросанный мусор — нищета скалилась с обеих сторон улицы.

Картина была гнетущей.

— Всё из-за его жены, — вдруг произнесла Алисия.

Маттиас удивлённо посмотрел на неё.

— Франческа. Она была моей подругой. Лучшей подругой. Через неё я и познакомилась с Даниэле.

Алисия помолчала.

— Чуть больше десяти месяцев назад она погибла в страшной аварии. Их вместе засыпало в подвале старого дома. Нашли их лишь через сутки. Всё это время она лежала мёртвая на нём, а он не мог пошевелиться. Двадцать четыре часа.

Тут она всё-таки повернулась к нему, и он увидел, что её глаза блестят от слёз.

— После этого всё изменилось. Он совсем замкнулся. Прежде всего — отстранился от их общих друзей. Её смерть он не пережил до сих пор. И винит во всём Бога.

— Я и сам догадывался, что это какая-то травма, — задумчиво сказал Маттиас. — Даже если винить Бога бессмысленно, я его понимаю. Внезапная смерть любимого человека может навсегда изменить мировосприятие тех, кто остаётся.

В его сознании возник образ щуплого мальчика — слёзы текут по грязным щекам. Маттиас попытался прогнать видение, но не смог.

Теперь ему казалось, что он слышит молящий голос малыша, всхлипывающего: «Папа, пожалуйста, я больше не могу. Дай мне немного отдохнуть».

И он увидел искажённое яростью лицо отца. Услышал, как тот кричит на маленького мальчика — что тот изнеженный и слабый, точь-в-точь как его мать.

И он увидел, как этот восьмилетний ребёнок, бывший его братом, осел — словно в маленьком теле вдруг не осталось ни единой косточки.

Хотя всё это было так давно, Маттиас почувствовал, как в нём снова поднимается гнев — гнев на безумца, которого он когда-то называл отцом.

— Маттиас?

Он вздрогнул и поднял взгляд. Они стояли на красном. Алисия смотрела на него с тревогой.

— Что с вами, Маттиас? Вам нехорошо? Вы совсем побледнели.

Он покачал головой:

— Нет, всё в порядке. Просто усталость.

— Вы уверены?

— Да. Совершенно уверен.

Светофор переключился на зелёный, и они поехали дальше — в сторону купола собора Святого Петра, проступившего вдали над крышами.

Когда десять минут спустя он вышел у Пьяцца Рисорджименто, то обернулся и наклонился к открытому окну:

— Спасибо, что помогаете нам в этом деле, Алисия.

Она на мгновение заглянула ему в глаза — глубоко, пристально. Потом улыбнулась:

— До завтра, Маттиас.

Он закрыл дверь.

И пока «Фиат» трогался с места, в его голове маленький мальчик снова молил отца дать ему передышку.

ГЛАВА 26.

Октябрь 2005. Ватикан. Ватиканская библиотека.

Маттиас сидел за одним из четырёхметровых столов в большом читальном зале уже почти час.

То, что он вообще мог здесь находиться, стало возможным лишь благодаря специальному разрешению: в обычных обстоятельствах доступ в библиотеку был открыт исключительно учёным.

Леонардо Винчента уже в третий раз принёс корзину с книгами и поставил её на стол, где и без того громоздились труды по религиозной символике и материалы по местам преступлений. Молодой библиотекарь умел разыскивать нужное с поразительной точностью: огромное собрание, постоянно пополнявшееся благодаря покупкам и дарениям, было организовано согласно «Norme per il catalogo degli stampati» — «Нормам каталогизации печатных изданий», восходившим ещё к префекту Франциску Эрле.

Подавив зевоту, Маттиас снова склонился над раскрытым томом.

Этим утром он поднялся в семь. Сестра Луиза, португальская монахиня, работавшая на кухне духовной семинарии, несмотря на ранний час приготовила ему двойной эспрессо и поставила перед ним тарелку со сладкой выпечкой. После завтрака он сразу отправился в путь и пять минут спустя предъявил посту швейцарской гвардии пропуск, выданный кардиналом Фойгтом. Гвардеец указал ему дорогу к библиотеке.

Леонардо Винчента как раз отпирал дверь читального зала, когда Маттиас подошёл, однако вежливо объяснил, что библиотека открывается лишь в половине девятого. Маттиас позвонил кардиналу. После короткого разговора между Фойгтом и библиотекарем Маттиас не только получил доступ в зал, но и все запрошенные книги были ему незамедлительно доставлены.

Это был уже седьмой том по религиозной символике, который он просматривал тем утром в поисках хоть какого-нибудь указания на знак, вытатуированный жертвам на затылке, когда Винчента снова подошёл к нему и наклонился:

— Извините, синьор, но Его Высокопреосвященство кардинал Фойгт только что звонил. Он просит вас незамедлительно прийти к нему. Это очень срочно.

Хотя в читальном зале, кроме них двоих, не было ни души, библиотекарь говорил так тихо, что Маттиас с трудом его расслышал.

Наверное, сила привычки.

Попросив отложить книги, он направился в Палаццо Сант-Уффицио.

Кардинал Фойгт выглядел очень серьёзным. Молча указав на стул перед письменным столом, он дождался, пока Маттиас сядет.

— Из квестуры поступили новости. Сегодня утром объявился совершенно убитый горем мужчина. Он утверждает, что на фотографии в газете узнал родимое пятно на бедре — то самое, которое было у его пропавшего сына.

Маттиас приподнял бровь:

— Пропавшего сына, вы сказали?

Кардинал кивнул:

— Да. Мужчина утверждает, что его сын был похищен в возрасте шести лет. Сейчас ему должно быть около двадцати пяти. Я счёл эту информацию достаточно важной, чтобы оторвать вас от книг.

— Благодарю вас, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Маттиас и поднялся. — Я немедленно еду в управление.

Фойгт кивнул:

— Да, езжайте. И, пожалуйста, сообщайте мне, если появится что-то новое. Святой Отец очень встревожен этими убийствами. Комиссарио Варотто наверняка уже давно вас ждёт.

— В этом я сомневаюсь, — произнёс Маттиас, выходя.

Прежде чем кардинал успел спросить, что он имеет в виду, дверь уже закрылась.

ГЛАВА 27.

Рим. Квестура, Виа Сан-Витале, 15.

Без малого в половине десятого Маттиас вошёл в оперативный штаб «Специальной комиссии “Иуда”» на первом этаже полицейского управления.

Здесь царила лихорадочная суета. Большинство рабочих столов было занято — кто-то говорил по телефону, кто-то печатал. Маттиас огляделся: Варотто нигде не было. Зато Тиссоне сразу направился к нему.

— Buongiorno, синьор Маттиас, — произнёс он, и немец почувствовал, что комиссарио изо всех сил старается казаться спокойным. — Полагаю, вы уже слышали о последней новости?

Маттиас кивнул:

— Если вы имеете в виду историю с родимым пятном — да. Не подскажете, где комиссарио Варотто?

— Сегодня утром, сразу после звонка — примерно в начале восьмого — он с двумя коллегами уехал в Авеццано. Это примерно в ста километрах. Там живёт мужчина, который считает, что узнал родимое пятно своего сына. Несколько минут назад Даниэле звонил. Он уже возвращается — и везёт с собой образец волос.

— Мог бы я…? — начал было Маттиас, но его перебил один из сотрудников, разбиравших горы бумаг на столе для совещаний.

— С ума сойти! — воскликнул мужчина лет тридцати с небольшим, с тёмными волосами почти такими же длинными, как у немца. — Франко, иди сюда! Посмотри на это!

И Тиссоне, и Маттиас бросились к нему.

На столе лежал листок — что-то вроде разыскного бюллетеня. Жёлтым маркером была выделена одна дата: 4 марта 1981 года.

Дата, которая Маттиасу ровным счётом ничего не говорила.

Тиссоне тоже, судя по всему, не понял, в чём дело, и вопросительно взглянул на полицейского:

— Это дата рождения Стефано Костали. Погибшего, которого опознала мать. Ну и что?

Не торопясь, сотрудник положил рядом с первым листом второй — исписанный от руки. На нём тоже было жёлтое выделение.

— Это данные, которые Даниэле только что передал нам, — пояснил он, и по его лицу было видно, что находка произведёт эффект разорвавшейся бомбы. — Смотрите на дату рождения.

Дата, выведенная неразборчивым почерком, гласила: 4 марта 1981 года.

ГЛАВА 28.

«Castello».

Массивное кресло с тёмно-коричневой кожаной обивкой, изрядно потёртой на подлокотниках, целиком заняло угол комнаты.

Аббас сидел с закрытыми глазами, но не спал. Как это всё чаще случалось в последнее время, он отпустил мысли на волю, позволяя им нащупывать будущее — то, что ждало их впереди.

Он знал: сейчас, на финальном этапе, в конце долгого пути, он не имеет права допустить ни малейшей ошибки. Верховный не простит даже крохотной оплошности.

Лишь несколько минут назад он вернулся в свою комнату — единственную, которая отличалась от остальных размером: она была примерно втрое больше. В остальном столь же аскетична, что, впрочем, его нисколько не беспокоило. В конце концов, провёл он здесь всего несколько недель.

Мысли его унеслись к первым годам в Африке.

Всё тогда было непросто. Дети ещё цеплялись за привитые им мирские привычки. К счастью, дело быстро пошло на лад. Верховный обладал поистине великой дальновидностью. Он предсказал это: мальчики быстро смирятся со своей судьбой и примут, что их будущая жизнь пройдёт в стенах поместья.

Немногочисленные люди, за прошедшие годы случайно забредавшие в эту безлюдную степь, при виде ворот были убеждены, что перед ними нечто вроде монастыря. Время от времени появлялся какой-нибудь африканский чиновник — немного осматривался, немного важничал. Затем уходил, уверенный, что эти белые в простых рясах хотя и чудаковаты, но безвредны: живут себе в своей секте вдали от Европы, сами возделывают овощи, сами пекут хлеб и делают козий сыр.

Аббас внутренне усмехнулся. Что поделаешь — всё дело в богатстве воображения африканского чиновника…

О Верховном не знал никто. Как и о том странном худощавом мужчине, который навещал их лишь однажды — в самом начале, когда прибыли последние избранные мальчики из Италии. Тогда Аббасу показалось, что тот был немцем. Впрочем, уверен он не был.

Как бы то ни было, этот человек оказался единственным, кого, судя по всему, боялся даже сам Верховный. МАГУС — так он назвал его, когда подобострастно водил по поместью и показывал кельи некоторых мальчиков.

Как давно это было…

Взглянув на часы, Аббас потянулся за мобильным телефоном и набрал номер Верховного. Когда тот ответил, Аббас произнёс условный код — по нему Верховный удостоверялся, что говорит именно с ним, а не с самозванцем.

Затем он молча выслушал новые указания, которые передавал ему человек из Рима.

ГЛАВА 29.

Рим. Квестура, Виа Сан-Витале, 15.

— Да, Даниэле, я передам ему, — сказал Франческо Тиссоне и кивнул для убедительности, словно Варотто мог видеть его сквозь трубку.

Повесив телефон, он посмотрел сначала на сотрудника, обнаружившего совпадение дат рождения, а затем на белокурого немца.

— Комиссарио Варотто просит вас выяснить, какое значение имеет четвёртое марта. Он хочет знать, играет ли этот день важную роль в церковном календаре.

— Именно так он и сказал? — спросил Маттиас, с трудом сдерживая смех.

Тиссоне на мгновение замялся, затем смущённо покачал головой:

— Нет. Не совсем.

Маттиас выжидательно смотрел на него, пока тот наконец не пробормотал:

— «Скажи этому посланному Богом “эксперту”, чтобы по моему возвращению объяснил мне, что за дата такая. Если не сможет — пусть его чёрт возьмёт».

К удивлению Тиссоне, Маттиас не рассердился. Он просто кивнул — так, словно получил подтверждение тому, что давно знал, — и сказал:

— С ходу ничего не приходит в голову, но я немедленно отправляюсь в Ватиканскую библиотеку. Передайте комиссарио, что я позвоню.

С этими словами он повернулся и вышел из оперативного штаба.

Ещё спускаясь по мраморной лестнице, он вытащил телефон и набрал номер Алисии. Когда журналистка ответила, он как раз вышел на улицу и огляделся в поисках такси.

— Привет, Алисия. Это Маттиас. Не помешал?

— Нет, я в редакции, пытаюсь найти в интернете что-нибудь об этой странной татуировке. Есть новости?

— Можно сказать и так.

В нескольких словах он рассказал о том, что узнал. Он отчётливо слышал, как она втянула воздух сквозь зубы, когда он назвал даты рождения обоих мужчин.

Выслушав, она сухо произнесла:

— Значит, убийцы намеренно дали подсказку. Играют с полицией.

— Или с Церковью, — добавил Маттиас, слыша на другом конце характерный стук клавиш. Очевидно, она что-то вводила.

После короткой паузы Алисия тихо зачитала вслух:

— Концерт U2 в Филадельфии… международное соглашение Коста-Рики… убийство атташе по трудовым вопросам в Париже…

— Что это вы перечисляете? — спросил Маттиас, прикрыв свободное ухо ладонью: уличный шум почти заглушал её голос.

— Я ввела дату в поисковик, — пояснила она. — Но то, что я вижу, вряд ли имеет отношение к серии убийств. Что вы собираетесь делать?

— Поеду обратно в Ватикан. Попробую найти в библиотеке что-нибудь о четвёртом марта.

— Если подождёте несколько минут, я заеду за вами, — предложила Алисия. — Вместе будем копаться в книгах. Это повысит наши шансы.

Маттиас на секунду замялся:

— Не знаю, стоит ли…

— Это совершенно не проблема, — перебила она. — Я бывала в Ватиканской библиотеке не раз. У меня свободный доступ.

— Тогда буду ждать здесь.

Журналистка заверила, что доберётся за несколько минут, и они попрощались.

Убирая телефон в карман, Маттиас мысленно удивился широте связей, которыми эта молодая женщина располагала в Ватикане.

Однако мысли его задержались на Алисии лишь на мгновение — и переключились на Варотто.

Маттиас сам не мог объяснить почему, но комиссарио ему нравился. Даже несмотря на то, что тот в очередной раз отозвался о нём уничижительно.

Похоже, у этого человека действительно были серьёзные счёты с Богом — раз он обрушивал свою злобу на любого, кто имел хоть какое-то отношение к Церкви. Алисия рассказывала, что прежде Варотто был очень набожным.

Но что происходит с рассудком, когда вдруг нужно возненавидеть то, что всю прежнюю жизнь определяло твои ценности и убеждения? Способен ли разум остаться здоровым?

Этот вопрос увёл мысли от комиссарио к убийствам. Маттиас ощущал себя беспомощным. Всё было совсем не так, как тогда. Тогда он точно знал, кто виновен, и движущей силой его была ненависть. Тогда он знал следующие шаги противника — оставалось лишь опередить его.

На краткий миг мысли, казалось, полностью оборвались — словно провалились в мёртвую зону.

Что он знал на данный момент? Ничего, кроме того, что двое из погибших родились в один день. Были ли они единственными?

Маттиас повернулся и снова вошёл в квестуру. До прихода Алисии наверняка оставалось ещё несколько минут.

В оперативном штабе Тиссоне по-прежнему стоял рядом с полицейским, обнаружившим совпадение. Маттиас быстрым шагом подошёл к ним.

— Вам нужно ещё раз проверить данные пропавших.

Оба уставились на него с непонимающим видом. Он пояснил:

— Я почти уверен, что все погибшие родились в один и тот же день. И, думаю, кто-то хочет, чтобы мы это узнали, — хотя я пока не понимаю зачем. Пожалуйста, поищите среди пропавших мальчиков католического вероисповедания с датой рождения четвёртое марта 1981 года. Когда их похитили — пока неважно.

В глазах Тиссоне на миг мелькнул огонёк, но тут же погас:

— Мы собирались подождать с поиском по базам данных, пока Даниэле не привезёт результаты теста ДНК. Для надёжности. А вдруг окажется, что погибший — вовсе не тот мальчик? И родимое пятно — просто случайное совпадение?

Маттиас спокойно посмотрел на него:

— Случайное совпадение? Он родился в тот же день, что и другая жертва. И у него то самое редкое родимое пятно, что и у мальчика, похищенного около двадцати лет назад.

Тиссоне немного поколебался. Затем кивнул:

— Ладно. А вы думаете, дата похищения не имеет значения?

— По крайней мере, так я предполагаю. Если выяснится, что и другие убитые родились в тот же день, мы будем точно знать: критерий отбора — не год похищения, а день рождения.

Он помедлил.

— Но мне сейчас нужно идти.

Алисия, видимо, застряла в пробке — а может, сделала лишний круг вокруг квестуры, потому что немногочисленные парковочные места перед зданием были заняты.

Маттиас прислонился спиной к стене.

Словно только этого и ждала, журналистка через несколько секунд подъехала и дважды коротко нажала на гудок.

— Простите, — сказала она, когда он садился в машину, — вышло чуть дольше, чем я думала.

— Ничего страшного. У меня самого кое-что всплыло — нужно было обсудить с Тиссоне. Так что я только что снова оттуда вышел.

Пока она умело вписывала свой маленький «Фиат» в поток на Виа Национале, Маттиас рассказал ей о своём втором визите в оперативный штаб.

— Значит, вы считаете, — произнесла Алисия, когда он закончил, — что дата рождения имеет особое значение?

— Если бы погибший с родимым пятном родился в тот же день, но в другой год, возможно, дело было бы только в числе и месяце, — ответил он. — Но так… Алисия, что-то подсказывает мне, что всё вращается именно вокруг этого конкретного дня 1981 года.

Она кивнула, взглянула в зеркало заднего вида — и так резко свернула в узкий переулок, что Маттиас стукнулся головой о боковое стекло.

Однако с его губ не слетело ни единого ругательства.

— Куда мы едем, Алисия? — лишь поинтересовался он.

Журналистка в который раз поразилась: похоже, не существовало ничего, что могло бы вывести этого человека из равновесия.

— Обещаю, — сказала она решительным тоном, — если я окажусь не права, отвезу вас в Ватиканскую библиотеку и останусь там с вами, сколько понадобится. Но сначала — прошу поехать со мной в редакцию.

— В редакцию? Зачем?

— Потому что четвёртое марта 1981 года было каких-то двадцать с небольшим лет назад. И то, что тогда происходило, можно узнать не из пыльных книг Ватиканской библиотеки, а из архива ежедневной газеты.

Лицо Маттиаса тронула улыбка:

— Хорошо. Тогда — в редакцию.

Он с одобрением посмотрел на неё.

— Хорошая идея.

Затем снова устремил взгляд вперёд — и пока голова поворачивалась, улыбка полностью исчезла с его лица.

Преступник — или преступники — похитили двух мальчиков, рождённых в один день, и убили их много лет спустя. Зачем?

Он не смог бы объяснить, как возникла эта ассоциация, но перед мысленным взором вдруг всплыло одно из ключевых мест Нового Завета.

Матфей, 2:16: «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, по времени, которое выведал от волхвов».

При похищении оба мальчика были старше двух лет. Но Маттиас давно привык воспринимать подобные озарения всерьёз.

Однако именно в этот момент они въезжали на парковку издательства, и обдумать эту версию как следует ему не удалось.

Возможность вернуться к ней могла представиться ещё не скоро.

ГЛАВА 30.

Рим. Редакция газеты «Иль Кортанеро».

В открытом офисе, который они пересекали, трудились человек пятьдесят-шестьдесят журналистов. Несколько женщин выглянули из-за мониторов и горшечных растений, чтобы рассмотреть спутника Алисии — высокого мужчину с длинными светлыми волосами. Секунды спустя кое-кто из них начал перешёптываться.

Для Маттиаса, за четыре года привыкшего к тишине монастыря, городской шум сам по себе был нелёгким испытанием, однако подобные помещения вызывали у него почти физическое недомогание. К счастью, в конце большого офиса оказались двустворчатые двери, заглушившие значительную часть гомона, едва захлопнулись за их спинами.

Они повернули направо. Маттиас последовал за журналисткой по длинному коридору с дверями, выкрашенными в светло-серый цвет. Шаги почти полностью поглощались густым ворсом тёмно-серого ковра.

Глядя под ноги на неброский узор, он едва не врезался в спину Алисии, когда та наконец остановилась перед одной из дверей и открыла её.

— Наш архив, — пояснила она. — Здесь можно прочитать о событиях каждого дня за последние восемьдесят лет. Через четверть часа мы будем знать больше.

Помещение выглядело совсем не так, как Маттиас представлял себе газетный архив. Он ожидал увидеть затхлую каморку с полками, набитыми папками до потолка, — а вместо этого вошёл в светлую комнату, обставленную несколькими современными низкими предметами мебели из клёна и двумя компьютерными столами.

Несколько растерянно он взглянул на Алисию:

— Это ваш архив?

Она обвела комнату взглядом — словно пытаясь обнаружить нечто, до сих пор ускользавшее от её внимания.

— Да. А что? Что вы ожидали увидеть?

Он смущённо улыбнулся:

— Ну… много полок с папками. Но вы, по всей видимости, всё уже перенесли на сервер. Только зачем тогда это помещение?

Алисия рассмеялась, включила оба компьютера и отодвинула для него стул:

— Присаживайтесь. — Затем села сама и придвинула клавиатуру. — Конечно, я могла бы работать с данными и со своего рабочего места, но в общем зале вечный шум. А здесь — та тишина, которая нужна для дела.

Не прошло и пяти минут, как они уже открыли на мониторе оцифрованные страницы газеты за 4 марта 1981 года. Маттиас разобрался, как листать вперёд и назад. Они принялись читать — каждый про себя.

Больше часа они напряжённо вглядывались в строчки. Алисия несколько раз начинала зачитывать вслух небольшие заметки, но всякий раз умолкала, когда Маттиас качал головой.

Наконец она шумно откинулась на спинку стула и взъерошила волосы.

— Похоже, идея с газетными сообщениями была всё-таки не такой удачной. Впрочем, я распечатаю всё это — чтобы потом мы могли ещё раз спокойно просмотреть. Может, Даниэле что-нибудь заметит.

— Попытка была не лишней, Алисия, — утешительно сказал Маттиас.

Она издала невесёлый смешок:

— Да, и всё было бы замечательно, если бы мы искали продажного провинциального мэра, редкое звёздное сочетание или альпиниста, сорвавшегося с вершины в Альпах. Но, к сожалению…

Она осеклась.

И растерянно уставилась на Маттиаса — тот вдруг замер перед экраном с широко раскрытыми глазами, словно увидел привидение.

— Редкое звёздное сочетание… гора… — пробормотал он.

Его пальцы заметались по клавишам, прокручивая страницы. Дважды ему пришлось пролистать назад, прежде чем он нашёл то, что искал, — в правом нижнем углу.

Сообщение было всего в несколько строк.

У Маттиаса перехватило дыхание.

ГЛАВА 31.

Рим. Квестура, Виа Сан-Витале, 15.

— Где болтается синьор Маттиас?

Фыркнув, Варотто рухнул на стул перед письменным столом Тиссоне и провёл тыльной стороной ладони по лбу. Несколько минут назад коллеги в форме высадили его у квестуры и поехали дальше — в судебно-медицинский институт сдавать на ДНК-анализ образец волос возможного отца из Авеццано.

— Синьор Маттиас пытается выяснить значение даты рождения погибшего. Как ты и хотел, — ответил Тиссоне, однако не поднял взгляда, а принялся заново раскладывать карандаши. — Хорошо, что ты наконец здесь, Даниэле.

В его голосе звучала какая-то странная интонация. Варотто она совсем не понравилась. Он достаточно хорошо знал коллегу, чтобы понять: что-то не так.

— Что случилось, Франческо?

Фраза должна была прозвучать резко, но он сам слышал неуверенность, которая в ней сквозила.

— Тебя вызывает шеф. Прямо сейчас.

— Почему?

Тиссоне не ответил. С опущенной головой он в очередной раз принялся перекладывать ручки и карандаши. Варотто вскочил и перегнулся через стол:

— Франческо, я вижу по твоему лицу, что ты знаешь. Итак — что происходит?

— Ты сегодня уже читал «Кортанеро»?

Тиссоне наконец поднял голову — и вдруг посмотрел на него с состраданием.

— Нет, — ответил Варотто, — потому что, как тебе известно, утром я сразу поехал в Авеццано. А что такое?

Вместо ответа Тиссоне выдвинул ящик стола, достал газету и протянул её Варотто.

Тот схватил её и пробежал взглядом первую страницу.

«ПСИХИЧЕСКИ БОЛЬНОЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ ДОЛЖЕН РАСКРЫТЬ УБИЙСТВА НА КРЁСТНОМ ПУТИ» — гласил жирный заголовок.

Помимо воли у него вырвалось тихое «Боже мой», прежде чем он начал читать:

«РИМ. Вот уже шесть дней нашу столицу потрясает серия странных убийств. К настоящему времени погибли восемь человек. Что делает наша полиция? Она создаёт специальную комиссию. Это при серийных убийствах никого не удивит, скажет каждый. Однако вчера „Кортанеро" стало известно от информатора, не вызывающего ни малейших сомнений, кое-что весьма необычное, если не сказать контрпродуктивное: руководителем этой специальной комиссии квестор назначил именно Даниэле Варотто — комиссарио, страдающего тяжёлыми паническими атаками и в связи с этим проходящего психотерапевтическое лечение.

С тех пор этот психически неустойчивый комиссарио бесцельно мечется по всему Риму и за это время сумел добиться одного: ещё никогда римский отдел по расследованию убийств после стольких дней работы не имел ровным счётом ничего — абсолютно ничего — показать. По сей день он не установил ни возможные мотивы, ни предполагаемого преступника, ни орудия убийства, ни личности жертв, тогда как население в страхе и ужасе задаётся вопросом: кто станет следующей жертвой?

В то время как этот Варотто не имеет даже тени подозреваемого, серийный убийца, по всей видимости одержимый религиозным безумием, невозмутимо продолжает своё „ежедневное дело" и убивает одного молодого человека за другим. Налогоплательщик вправе задаться вопросом: способен ли психически больной государственный чиновник действительно…»

Варотто опустил газету и уставился на коллегу ничего не выражающим взглядом.

— Мне жаль, — тихо произнёс Тиссоне.

Молча Варотто встал и вышел из оперативного штаба.

Путь до кабинета Барбери он прошагал как лунатик, хотя мысли при этом были совершенно ясными. Настолько ясными, что он без малейших сомнений знал, что́ ждёт его за дверью.

Но он не позволит себе выйти из себя. Я сохраню полное спокойствие. Всё разъяснится.

Он повторял это как мантру — раз за разом, — пока не постучал в стеклянную дверь с опущенными алюминиевыми жалюзи.

Минуту спустя он орал на своего шефа с пунцовым от злости лицом — так, что на шее вздулась яремная вена.

Терпеливо, словно имел дело с ребёнком, а не с подчинённым, Барбери дал ему выговориться. Спокойно переждал, пока тот не выплеснул свой гнев. И лишь затем мягко произнёс:

— Даниэле, я тебя понимаю, поверь. Но это ничего не меняет. Я вынужден временно отстранить тебя от работы. Министр юстиции сегодня утром позвонил квестору и потребовал твоего немедленного отстранения.

Ярость, которая ещё секунды назад пылала в карих глазах Варотто, полностью угасла. На её место пришло глубокое отчаяние.

— Вы знаете, кто был этот… информатор? — Обычно сильный голос почти подвёл его. — Я имею в виду… эти… эти писаки прекрасно знают, что произошло! Они же знают меня… Я…

Барбери с сожалением пожал плечами:

— Даниэле, я звонил Аццани, главному редактору. Ты знаешь, что у нас с ним обычно хорошие отношения. Я в полной мере высказал ему своё мнение о подобной журналистике. Он заверил, что и сам был не в своей тарелке, однако тон и содержание передовицы были приказом сверху — с целью оказать на нас давление, поскольку население начинает волноваться.

Барбери помедлил.

— В конечном счёте он не совсем неправ. Скажем честно: нам действительно нечего предъявить, кроме личности одного из погибших, возможно — ещё второго. Это более чем скудный результат в деле такой взрывоопасности.

— Дело не в этом, шеф. Дело в моей предполагаемой…

— Нет, именно в этом, Даниэле, — перебил его Барбери, и добродушная интонация исчезла из голоса. — Римляне напуганы. День за днём убивают людей — шесть дней подряд, — а мы, отдел по расследованию убийств, не в состоянии остановить эту серию. Люди теряют доверие к нам, Даниэле! Если мы в ближайшее время не добьёмся результатов, они станут злейшими врагами полиции. А потом придёт черёд политиков — и прежде всего действующего министра юстиции, которому потребуют немедленно уйти в отставку. И на следующих выборах избиратели наверняка не проголосуют за правящую партию.

Голос Барбери стал жёстким.

— Вот о чём идёт речь, и только об этом. До мелкого полицейского чиновника, которому нелегко оправиться от личной трагедии, никому нет дела. Для общества ты — лишь шестерёнка в механизме. Если она работает ненадлежащим образом, её заменяют. Баста.

— А вы, шеф? Вы тоже так думаете?

— Да. Я тоже так думаю.

Варотто поднялся с трудом, как старик.

Медленно он вытащил из заднего кармана коричневое кожаное портмоне, в котором лежало служебное удостоверение, и положил его перед Барбери на стол.

— Оружие — в ящике письменного стола в моём кабинете, — сказал он и повернулся к двери.

— Подожди, Даниэле. Куда ты?

— Домой, — ответил тот усталым голосом, не останавливаясь.

— Даниэле! — Теперь Барбери кричал. — Немедленно остановись!

Но Варотто уже захлопнул за собой дверь.

Комиссарио-капо Барбери в ярости ударил кулаком по столу.

ГЛАВА 32.

Рим. Редакционное здание «Иль Кортанеро».

Алисия читала короткое сообщение во второй раз, пытаясь понять, почему оно так выбило Маттиаса из равновесия.

Речь шла о большом соединении Юпитера и Сатурна — если говорить точнее, о втором из трёх соединений, произошедших в 1981 году.

Она оторвала взгляд от экрана:

— Редкое расположение звёзд. Что в этом такого необычного? И главное — какое это имеет отношение к убийствам на крёстном пути?

Маттиас ненадолго закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Впервые за всё время их знакомства Алисия почувствовала, что он по-настоящему взволнован.

— При таком большом соединении, — начал он наконец, выпрямившись на стуле, — Юпитер и Сатурн сближаются настолько, что с Земли видны почти как одна большая звезда на небосводе. На первый взгляд это событие, которое может представлять интерес разве что для астрономов. Но у великого соединения есть ещё один аспект — религиозный.

Он помедлил.

— Речь идёт о рождении Иисуса. Наука и Церковь на протяжении столетий спорят о том, когда именно Он родился и что́ могло породить феномен Вифлеемской звезды.

Со временем сложились две-три теории. Одна из них исходит из того, что Иисус родился в седьмом году до нашей эры. В пользу этого свидетельствует великое соединение Сатурна и Юпитера, произошедшее в том году, — оно вполне могло быть принято за «Вифлеемскую звезду». Теорию впервые выдвинул в 1603 году Иоганн Кеплер, хотя и исходил из ошибочных предпосылок.

Маттиас чуть наклонился вперёд.

— В современной версии этой теории д’Оккьеппо начиная с 1965 года указывал на три очень редких, необычно тесных соединения Юпитера и Сатурна в знаке Рыб — именно в седьмом году до нашей эры. Юпитер в те времена олицетворял звезду вавилонского бога Мардука и был, таким образом, царской звездой. Сатурн считался звездой еврейского народа, защитником Израиля.

Он сделал паузу.

— Отсюда мог последовать вывод: на западе — в связи с созвездием Рыб — родился могущественный царь.

Алисия смотрела на него с изумлением:

— Я никогда ничего подобного не слышала. Должна признаться — поняла далеко не всё из того, что вы сейчас объяснили.

Маттиас кивнул и продолжил:

— Три соединения произошли с разницей в несколько месяцев, и вавилонские звездочёты — те самые волхвы с Востока из Библии — за это время вполне могли совершить путешествие в Израиль. Двенадцатого ноября, незадолго до захода солнца, они имели бы прямо перед глазами в вечерних сумерках сближение Юпитера и Сатурна, когда ехали верхом из Иерусалима на юг, к Вифлеему — тот лежал примерно в десяти километрах.

Он выдержал паузу, глядя ей в глаза.

— Вифлеемская звезда. И теперь мы знаем, что в год рождения этих детей произошло то же самое явление — и более того: среднее из трёх соединений пришлось именно на тот день, в который родились похищенные мальчики.

Маттиас взял один из только что заточенных карандашей, лежавших на столе, раскрыл блокнот и несколькими быстрыми штрихами набросал рисунок.

Показал его Алисии. Та посмотрела с недоумением — а затем широко раскрыла глаза.

— Это татуировка! Та самая, что была у жертв на затылке!

Маттиас кивнул и провёл пальцем по линиям:

— Верно. И эта изогнутая линия, а над ней — круг с лучами: чем это может быть?

Алисия пожала плечами:

— До сих пор все считали, что это солнце, восходящее из-за горы.

— Да, я тоже так думал, — сказал Маттиас. — И именно об этом мне пришлось вспомнить, когда вы упомянули звёздное сочетание и человека, сорвавшегося с горы. Теперь представьте: две планеты, и без того сияющие очень ярко, стоят так близко друг к другу, что кажутся одной звездой. Не могут ли они быть — вот этим?

Он указал на круг с лучами.

Затем постучал пальцем по рыбе, нарисованной в правом верхнем углу:

— А именно — в знаке Рыб.

Он откинулся на спинку стула.

— Я уверен: татуировка изображает Вифлеемскую звезду.

Алисия медленно кивнула:

— Значит, вы думаете, что кто-то похитил детей, рождённых в этот день, потому что звёздная констелляция усиливала символику?

Маттиас покачал головой.

Она разочарованно опустила плечи:

— Но… что же тогда?

— Евангелие от Матфея, глава вторая, стих шестнадцатый, — проговорил он медленно, выделяя каждое слово: — «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, по времени, которое выведал от волхвов».

Он помолчал.

— Я думаю, что глава тайной организации похитил этих мальчиков, потому что убеждён: история повторяется. И кто-то из детей, рождённых в тот день, — нечто совершенно особенное.

ГЛАВА 33.

Центр Рима.

Даниэле Варотто рассеянно стоял на светофоре, когда зазвонил мобильный.

Он несколько секунд смотрел на экран. Поначалу решил не отвечать. Потом передумал.

Может, это Барбери. Может, принудительный отпуск отменён.

Но это был не Барбери.

— Добрый день, комиссарио, говорит Маттиас. Я вместе с Алисией в архиве «Кортанеро». Мы только что сделали интересное открытие.

Варотто не ответил. Маттиас переспросил:

— Варотто? Вы ещё на связи?

— Да, на связи. Но вам нужно рассказать об открытии Тиссоне. Меня это официально больше не касается.

Мгновение тишины.

— Что значит «вас это официально больше не касается»?

— Это значит, что меня отстранили от службы. Восемь погибших за шесть дней и никакого результата — нужен козёл отпущения. Если рядом с вами Алисия, спросите её о первой странице её паршивой газетёнки — тогда поймёте.

— Признаюсь, я несколько озадачен, комиссарио. Это…

— Чёрт возьми, я тоже, — оборвал его Варотто. — Послушайте, мне нужно заканчивать — светофор переключается. Приезжайте ко мне домой, там всё расскажете. Мне ещё кое-что нужно сделать, потом буду ждать вас. И захватите Алисию. До встречи.

С мрачным лицом он закончил разговор и тронулся с места.

Звонок позаботился о том, чтобы мысли его больше не вращались исключительно вокруг отстранения, а вернулись к делу об убийствах. Отстранён он или нет — если Маттиас действительно разобрался, что стоит за всем этим, он хотел знать.

К тому же ему нужно было поговорить с Алисией. Он не думал, что она непосредственно причастна к произошедшему, — но было возможно, что она по меньшей мере знала заранее. И ей придётся объяснить, почему она хотя бы не предупредила его.

В пятидесяти метрах впереди он заметил указатель. Включил поворотник.

Минуту спустя он припарковал BMW у входа на кладбище. Там стояло лишь одно транспортное средство — древний «Альфа Ромео», лак которого в бесчисленных местах вздулся ржавыми пузырями. Варотто знал эту машину. Она принадлежала Томмазо, могильщику.

Пройдя через кованые железные ворота, он вступил на немощёную дорожку, прямой стрелой тянувшуюся между рядами могил. Над некоторыми возвышались большие каменные ангелы из белого мрамора или распятый Сын Божий, высеченный из серого камня.

Он свернул налево, на узкую тропинку.

Как каждый раз, когда он приближался к её могиле, сквозь него разлилась мучительная тоска — и с каждым шагом становилась сильнее. Он шёл всё быстрее. Приходилось сдерживаться, чтобы не пуститься бежать.

Наконец он остановился перед ней и глубоко сунул руки в карманы брюк.

В первое время он несколько раз ловил себя на том, что отдавался боли со сложенными руками. Словно молился.

Молился! Не осталось никого, к кому он мог бы молиться.

В центре красновато-коричневой мраморной плиты, покрывавшей могилу, в вазе стоял букет белых гвоздик, среди которых алела одна-единственная тёмно-красная роза — как кровавое пятно на свадебном платье.

Её мать каждую неделю приносила свежие цветы. Всегда одно и то же сочетание. Франческа любила этот контраст. Он знал это, хотя редко дарил ей цветы. Гораздо реже, чем следовало. Фактически — никогда. Он не считал цветы важными.

Почему собственные ошибки замечаешь лишь тогда, когда их уже нельзя исправить?

Медленно он опустился на корточки и провёл рукой по холодному мрамору.

— Франческа, — прошептал он, — любимая, посмотри, во что я превратился с тех пор, как ты ушла. Они признали меня неспособным. Психически больным. Что теперь будет?

Он помолчал несколько секунд — словно давая ей возможность ответить.

— Алисия снова объявилась. Из-за этой серии убийств, которой я занимался. Занимался… наверное, теперь лучше говорить именно так. Сначала меня не обрадовало, что она вдруг оказалась передо мной, но потом…

Он глубоко вздохнул.

— Не знаю, что это такое, Франческа. Это… я рад видеть её снова. Она ведь была нашей подругой. Разве не нормально, что я…

Он снова глубоко вздохнул.

— Думаю, мне нужен кто-то, кто тоже был близко связан с тобой. Она…

Он резко поднялся и провёл обеими ладонями по лицу.

— Думаю, ты бы согласилась, чтобы твоя подруга помогала мне. В этом ужасном деле. И прежде всего — в том, чтобы окончательно не впасть в отчаяние.

Позади послышались шаги. Он обернулся и увидел морщинистое лицо пожилой женщины. В глазах её читалось глубокое сочувствие. Не говоря ни слова, она положила ему руку на плечо, затем медленно пошла дальше — слегка наклонившись вперёд, в том направлении, откуда пришёл Варотто.

Он проводил её взглядом. Снова повернулся к могиле.

— Я раскрою это дело, Франческа. Даже без коллег. У меня теперь остался только этот немец. И Алисия.

Последний раз он совсем легко провёл кончиками пальцев по мрамору.

— Я буду любить тебя всегда, Франческа, — прошептал он.

Несколько минут спустя он направил машину в сторону Виа Микеле Пиронти.

ГЛАВА 34.

Рим. Редакция газеты «Иль Кортанеро».

Маттиас ещё несколько секунд смотрел на погасший экран телефона.

— Что случилось? — спросила Алисия уже во второй раз. — Что он сказал?

Наконец Маттиас оторвал взгляд и посмотрел на неё. В его глазах читалось замешательство.

— Он говорит, что отстранён от службы. Велел спросить вас о сегодняшней передовой статье — тогда, мол, я пойму почему.

Алисия хлопнула себя ладонью по лбу:

— Боже мой, статья моего шефа! Я её ещё не читала, но вчера до меня дошло, что сверху поступил приказ заметно ужесточить тон. Подождите!

Она быстро вышла из архива и вернулась буквально через две минуты со свежим номером «Кортанеро». Лицо её мрачнело с каждой строчкой.

— Какая подлость! — воскликнула она наконец, протянула газету Маттиасу и с тяжёлым вздохом опустилась на стул.

Маттиас прочитал статью, занимавшую примерно четверть страницы, и отложил газету.

— Часто ли ваше издание опускается до уровня бульварного листка?

Алисия энергично покачала головой:

— Нет. Совершенно нет. Мы придаём большое значение бескомпромиссной подаче материала, однако стараемся всегда быть справедливыми — и к полиции, и к Ватикану. Вот это, — она с отвращением ткнула пальцем в газету, — совершенно не в нашем стиле.

На мгновение её взгляд устремился куда-то мимо Маттиаса. Когда она снова посмотрела на него, вид у неё был решительный.

— Нам нужно немедленно ехать к нему. После смерти Франчески работа была единственным, что ещё интересовало Даниэле. Если теперь отнять у него и это…

Маттиас кивнул. Алисия порывисто встала — он поднялся следом. Но прежде чем они успели покинуть комнату, у него зазвонил мобильный.

Он бросил журналистке извиняющийся взгляд.

Франческо Тиссоне перешёл к делу без предисловий:

— У меня есть результаты нового запроса к базе данных.

ГЛАВА 35.

Центр Рима.

По дороге к Даниэле Маттиас позвонил кардиналу Фойгту, чтобы сообщить о последних событиях.

Куриальный кардинал терпеливо выслушал всё, затем произнёс:

— Какое странное совпадение. Значит, он всё-таки оказался прав со своим предложением.

Маттиас растерялся:

— Кто — он? И какое предложение, Ваше Высокопреосвященство?

— Монсеньор Бертони. Он снова навестил меня сегодня утром и объяснил, что ещё раз обдумал убийства. По его мнению, следует проверить все всплывающие данные: нередко в них обнаруживается след, указывающий на произошедшее. Однако он, как и я, до сих пор знал лишь год рождения погибшего, которого опознала мать, — поэтому я не придал этому особого значения. Мне казалось слишком надуманным.

Фойгт помедлил.

— Когда позднее позвонили из квестуры, а вы вскоре после этого уже сидели у меня, я попросту забыл. Теперь же выясняется, что даты рождения как минимум двух жертв совпадают и, более того, приходятся на редкое звёздное сочетание. В таком случае предложение Бертони приобретает совершенно иной вес…

Голос его стал глуше.

— И я признаюсь: это пугает.

— Да, Ваше Высокопреосвященство, это действительно так. Я сейчас направляюсь к комиссарио Варотто…

— Варотто… — перебил его кардинал. — Сегодня утром вышла весьма неприятная статья о комиссарио. Вы, конечно, уже читали её.

Но мысли Маттиаса были заняты другим.

— Ваше Высокопреосвященство, я свяжусь с вами, когда мы будем у Варотто. Там сможем спокойно поговорить.

— Нет. Я хочу, чтобы вы сначала приехали ко мне.

В голосе Фойгта появились нотки раздражения.

Маттиас бросил взгляд на часы приборной панели. Половина первого. Немного подумав, он сказал:

— Я буду у вас в три. Вас это устроит?

— Да, хорошо, — коротко ответил кардинал и повесил трубку.

Маттиас уставился на дорогу.

Мысли неслись вскачь. Бертони утром был у Фойгта и выдвинул предложение, связанное с проверкой данных. И кардинал забыл сообщить ему об этом? Ему — тому, кого Ватикан вызвал для помощи в раскрытии серии убийств? Как вообще можно было просто выпустить это из головы?

— Что случилось? Вы выглядите неважно.

Он мельком взглянул на встревоженное лицо журналистки. С усилием изобразил улыбку.

— Нет, всё в порядке, Алисия. Просто это дело становится всё более зловещим, чем глубже мы в него погружаемся.

Она молча кивнула:

— И правда — всё зловещее. И тот факт, что психически нестабильный комиссарио, журналистка с неудавшейся жизнью и загадочный немец без прошлого из сицилийского монастыря совместно работают над этим делом, нисколько не упрощает ситуацию.

Маттиас удивлённо посмотрел на неё:

— Почему вы считаете, что ваша жизнь — неудавшаяся?

— А почему вы обходите стороной то, что я сказала о вас? — тут же последовал встречный вопрос.

— Сначала вы.

Она рассмеялась:

— Это напоминает мне детство. Тогда одним из моих любимых аргументов было: «Я спросила первая».

Маттиас не сдержал смеха — и осознал, что ему хорошо смеяться вместе с ней. На короткое мгновение это вытесняло весь ужас.

— То, что было хорошо в далёком прошлом, может оставаться в силе и сегодня, не так ли? Ну же, говорите — почему ваша жизнь, по-вашему, неудавшаяся. После этого я тоже немного расскажу о себе.

Лицо её стало серьёзным.

— Ладно. Когда я не работаю, большинство вечеров провожу в каких-нибудь барах или ресторанах, болтаю с какими-нибудь знакомыми о каких-нибудь пустяках. Потом иду домой, в свою одинокую квартиру. Иногда ещё час перед телевизором, иногда сразу спать — но чаще всего одна. Наутро снова встаю, работаю, а потом — снова бары и рестораны.

Она вздохнула.

— Жизнь, состоящая из работы и банальностей. Апогей года — неделя с родителями на Рождество у бабушки с дедушкой в Испании. Это всегда действительно замечательно, но в качестве главного события года для тридцатишестилетней женщины…

— Но пока это вовсе не звучит как неудавшаяся жизнь, Алисия, — осторожно произнёс Маттиас.

На этот раз её смех прозвучал горько:

— А как ещё это назвать? Другие женщины в моём возрасте имеют мужа, двух-трёх детей, собаку и волнистого попугайчика. Их ждёт уйма дел, когда они возвращаются с работы. Нужно заботиться о семье, планировать вылазки на выходных, ходить на родительские собрания, а вечером наряжаться, чтобы составить мужу компанию на деловом ужине. Они… они…

Алисия замолчала. Когда Маттиасу показалось, что она не закончит фразу, он сделал это за неё:

— Они нужны.

Ей снова пришлось остановиться на светофоре.

— Да. В свои тридцать шесть я не имею ничего из этого. Кроме родителей, никому нет до меня дела. Никого не интересует, что я делаю или не делаю.

— Вы говорите о своей жизни так, будто она уже позади. А ведь вы — умная, привлекательная молодая женщина. Мужчины оборачиваются вам вслед, и я могу представить, что многие хотели бы с вами познакомиться.

Уголки её губ дрогнули:

— Проблема в том, что большинство этих мужчин женаты. И «познакомиться» они хотят исключительно с одной целью.

— А чего хотели бы вы? Или лучше спросить: каким он должен быть?

Она пожала плечами:

— Не очень-то знаю. Только не «Scusi, signorina, вы прекрасны. Не хотите ли провести со мной ночь?»

— Но ведь это правда: вы прекрасны, — смущённо произнёс Маттиас.

После этого она ничего не сказала.

Лишь посмотрела на него — странным, долгим взглядом. Словно между её тёмными глазами и им самим начинал возводиться мост.

И было в этих глазах нечто такое, что тронуло его — разлилось тёплой волной где-то внутри. Она была красива. Не кукольной красотой — красотой естественной. Она была…

Резкий гудок вырвал его из мыслей. Алисия рядом вздрогнула. В следующий миг оба поняли: водитель позади них давил на клаксон через каждую секунду. Светофор горел зелёным.

Алисия включила передачу и тронулась. При этом бросила на него быстрый взгляд и смущённо улыбнулась.

Весь оставшийся путь они молчали. Но Маттиас всё время чувствовал в себе то тёплое ощущение.

Десять минут спустя они припарковались перед домом Варотто. Пока отстёгивали ремни, Маттиас спросил:

— Неужели никогда не было никого, кто мог бы оказаться тем самым?

Она снова посмотрела на него — но на этот раз совершенно другим взглядом.

— Был. Был такой. Сейчас мы позвоним в его дверь…

Она отвела глаза.

— Но это было давно. Тогда он уже выбрал мою коллегу и подругу.

— Комиссарио Варотто? Он знает?..

— Нет. И я очень прошу вас — сохраните это при себе. Как я сказала, это было давно. Давайте забудем. Хорошо?

Маттиас кивнул и вышел из машины.

Итак, Алисия была влюблена в Варотто — в то время, когда тот уже выбрал её подругу Франческу. Горько. Но подобное, наверное, случается нередко.

Его мысли неслись вскачь, и впервые за долгие дни они были заняты не убитыми, чьей гибелью кто-то воспроизводил крёстный путь Иисуса Христа.

ГЛАВА 36.

Рим. Виа Микеле Пиронти.

Не говоря ни слова, Варотто посторонился и пропустил Алисию и Маттиаса в квартиру.

Вид у него был усталый, измотанный. Маттиас задался вопросом: были ли синяки под его глазами такими же тёмными накануне?

Едва они расположились в гостиной, комиссарио взглянул на Алисию. Стараться казаться приветливым он и не думал.

— Ты знала об этой статье?

Она пожала плечами:

— Да. Я сказала тебе вчера, что в сегодняшнем номере выйдет статья, которая тебе не понравится. Помнишь?

— Которая мне не понравится? — вспылил Варотто. — Меня называют никчёмным психически неустойчивым человеком. Полным именем! Должен ещё быть благодарен, что вы не указали мой номер телефона, чтобы люди могли поносить меня напрямую. Это не имеет ничего общего со статьёй, которая мне «не понравится», дорогая моя. Это — убийство репутации!

— Комиссарио, давайте… — попытался вмешаться Маттиас, но Варотто осадил его яростным взглядом.

— Мало того что я потерял жену. Теперь я ещё и работу потерял. Большое спасибо!

Фыркнув, он рухнул в кресло и уставился перед собой — как упрямый ребёнок.

Алисия выждала немного. Когда заговорила — голос звучал спокойно, но твёрдо:

— Даниэле, я прекрасно понимаю, что ты в ярости. Но ты должен мне поверить: я не знала, что́ пишет главный редактор. Что они раскопают историю с твоей болезнью — не знала. И готова поспорить, что Аццани сам ещё не знал об этом вчера днём. Он бы сказал мне, в этом я уверена.

Она перевела дыхание.

— Что-то должно было произойти. Скорее всего, какая-то политическая история. Я постараюсь это выяснить. Но что бы это ни было — я ничего не знала. И очень надеюсь, что ты мне веришь.

Голос Алисии стал тише.

— Я знаю, как сильно это тебя мучит, Даниэле. Но умерла не только твоя жена. Я тоже потеряла свою лучшую подругу.

Долго они не говорили ничего. Алисия и Варотто просто сидели; каждый, казалось, был погружён в собственные мысли. Маттиас поочерёдно смотрел на обоих. Он соображал, как лучше снова завести разговор, когда Варотто вдруг произнёс:

— Так расскажите же наконец, что вы выяснили. Я, конечно, отстранён, но всё равно остаюсь комиссарио. Итак?

Маттиас с облегчением кивнул и краем глаза заметил, что Алисия тоже смотрит на него.

Начав с её идеи просмотреть газету от 4 марта 1981 года, он рассказал обо всём по порядку: как они искали, как уже было опустили руки — и как именно благодаря случайной реплике Алисии о звёздном сочетании ему удалось уловить связь.

Варотто слушал не отрываясь. Когда Маттиас объяснил, что, по его убеждению, означала татуировка, комиссарио приподнял брови и беззвучно произнёс губами «О», однако не перебил ни разу — вплоть до того момента, когда Маттиас сказал:

— Поэтому я думаю, что кто-то ещё задолго до четвёртого марта 1981 года был убеждён: в этот день история повторится и Бог снова пошлёт Своего Сына на землю. И…

Варотто резко поднял руку:

— Подождите!

Печаль и боль исчезли с его лица, уступив место раздражению.

— Вы всерьёз хотите сказать мне, что Бог послал Своего второго Сына на землю потому, что две планеты нашей Солнечной системы немного сблизились? Простите, но… вы в своём уме?

Маттиас нахмурился, но проглотил оскорбление.

— Вам следовало бы слушать внимательнее, комиссарио. Я говорил не о Его втором Сыне, а о том, что Он снова послал Сына на землю. И во-вторых — и это принципиально важное различие — речь никогда не шла о том, что в рождение Сына Божьего верю я. Я говорил о том, что в это верит кто-то другой.

Он выждал. Когда Варотто лишь продолжал смотреть на него, Маттиас продолжил:

— Впрочем, многое мне по-прежнему непонятно. Нам ещё нужно тщательно всё проверить, но, судя по всему, похищали только итальянских детей. Почему? Куда их доставили? Где они выросли? Почему именно сейчас убивают этих уже взрослых мужчин?

Он покачал головой.

— Насколько я знаю, мы не имеем ни особо значимого с религиозной точки зрения года, ни какой-либо даты в эти дни, которая хоть что-то мне говорила бы.

— И именно на этом месте вся теория окончательно разваливается, — заявил Варотто и издал короткий безрадостный смешок. — Это абсурд!

Он подался вперёд.

— Позвольте привести вам несколько демографических данных, которые вы, возможно, как немец не знаете. В Италии рождается примерно тысяча триста — тысяча четыреста детей в день. Если исходить из того, что мальчиков и девочек появляется примерно поровну, получим около семисот мальчиков в день. Если эти безумцы действительно считают, что Сын Божий родился в тот день, им пришлось бы похитить всех мальчиков, появившихся на свет четвёртого марта 1981 года, чтобы быть уверенными, что нужный среди них есть.

Он развёл руками.

— Но как, скажите на милость, кто-то может в течение нескольких лет похитить семьсот мальчиков и укрыть их так, чтобы никто ничего не заметил? Уже не говоря о надзоре, питании и прочем. Но даже если отвлечься от всего этого — похитить семьсот возможных претендентов, не привлекая внимания полиции, было бы просто невозможно. Что бы там ни думали об итальянской полиции, — он бросил укоризненный взгляд на Алисию, — кто-нибудь это заметил бы.

— Да, если бы всё обстояло именно так, как вы описываете, я бы безусловно согласился с вами, — сказал Маттиас. — Но это не так.

Он помедлил.

— Сегодня утром я попросил вашего коллегу Тиссоне проверить базу данных на предмет мальчиков, рождённых четвёртого марта 1981 года, которые впоследствии бесследно исчезли. Поиск дал в общей сложности сорок девять совпадений.

Он посмотрел Варотто в глаза.

— Факт в том, что полиция этого не заметила, комиссарио.

Черты лица Варотто ужесточились, но Маттиас спокойно продолжал:

— Нам нужно сравнить эти дела между собой. Поскольку у нас есть отправная точка, мы должны сравнительно быстро выяснить, что ещё объединяет именно эти сорок девять случаев — и чего недостаёт остальным шестистам пятидесяти одному из ваших примерных семисот.

В этот момент зазвонил его мобильный. Объявился кардинал Фойгт.

Маттиас инстинктивно начал искать глазами часы в гостиной, но не нашёл ни одних. Однако опасение, что он пропустил назначенную на три встречу, Фойгт тут же развеял.

— Где вы?

— У комиссарио Варотто. Он…

— Да, я знаю. Вы должны немедленно приехать. Святой Отец хочет вас видеть.

Папа!

Без колебаний Маттиас ответил:

— Немедленно выезжаю.

И повесил трубку.

— Это кардинал Фойгт, — пояснил он. — Мне срочно нужно в Ватикан. Пожалуйста, вызовите мне такси.

— Я могу вас отвезти, — предложила Алисия.

Маттиас покачал головой:

— Нет. Пожалуйста, оставайтесь здесь.

Он обернулся к Варотто:

— Комиссарио, что вы намерены делать теперь?

— Хотите знать, буду ли я разыгрывать пенсионера? — Варотто криво усмехнулся. — Нет. Определённо нет. Дело у меня формально отобрали, но это не значит, что я стану сидеть сложа руки.

Маттиас кивнул:

— Я на это и надеялся. Если вы попросите Тиссоне передать Алисии копии всех документов по сорока девяти похищенным мальчикам — он сделает это?

Варотто мрачно кивнул:

— Я бы настоятельно посоветовал Франческо это сделать.

— Хорошо. Тогда предлагаю: вы пока раздобудете документы, а потом мы снова встретимся здесь. До скорого.

Когда дверь за Маттиасом закрылась, Варотто повернулся к Алисии:

— Я и вправду не знаю, что о нём думать. Едва я прихожу к убеждению, что он действительно нужен и от него есть толк, — как он принимается рассказывать какие-то библейские истории. А стоит мне решить, что лучше разобраться во всём самому, — он вытаскивает из рукава блестящую идею, которая двигает нас вперёд.

Он помолчал.

— Скажи, что ты о нём думаешь, Алисия?

— Думаю, тебе следует благодарить Бога… — Она осеклась и улыбнулась: — Ой, прости. Тебе следует благодарить судьбу за то, что его прислали. И не проецировать свой гнев — на всё, что связано с Богом, — на него лично. Он разбирается в вещах, которые могут оказаться очень важными для раскрытия этой серии убийств. В вещах, о которых полицейский не имеет ни малейшего представления.

— Наверное, ты права… — буркнул Варотто.

И поймал себя на мысли, что она была весьма привлекательной женщиной. Её глаза сверкали, когда она говорила о немце.

Внезапно из него вырвалось то, что жгло душу уже несколько дней:

— А что ты думаешь о нём как… о мужчине?

— Это тебя не касается, Даниэле.

— Ну прости, ты ведь почти как родственница, Алисия, так что я вправе спросить…

— Родственница? — резко перебила она. — Франческа была моей подругой, но это не значит, что я доверяю тебе свои самые сокровенные мысли.

Она осеклась и закусила губу.

Варотто молча смотрел на неё.

Она только что весьма красноречиво дала ему понять, что думает об атлетически сложенном немце со светлыми волосами до плеч.

Почему же это его задело?

ГЛАВА 37.

Ватикан. Апостольский дворец.

— Святой Отец хочет говорить с вами наедине. — Кардинал Фойгт смотрел на Маттиаса с тревогой. — Речь идёт о чём-то очень личном. О чём-то крайне важном.

Маттиас молча кивнул. Кардинал ещё две-три секунды смотрел ему в глаза, затем постучал в высокую дверь.

Папа сидел на стуле, обитом красным бархатом, перед одним из высоченных окон. Напротив него находился личный секретарь, который теперь поднялся, дружески кивнул Маттиасу и молча вышел.

— Прошу, присаживайтесь, — сказал Александр IX и указал на стул рядом с собой.

Маттиас поцеловал перстень Папы и сел.

Александр IX закрыл глаза и опустил голову так, что подбородок коснулся груди. Так они некоторое время сидели друг напротив друга. Глава католической церкви, очевидно, был погружён в безмолвную молитву, и поскольку он не делал никаких попыток начать разговор, Маттиас принялся осматривать комнату.

Здесь наверняка сиживали государственные деятели со всего мира. Папы, свершившие великое. Входил ли предшественник Александра IX после своего избрания в эту комнату Апостольского дворца, прежде чем выйти на лоджию Благословения — помахать тысячам верующих, ожидавшим его на площади Святого Петра?

Прежде чем он, Маттиас, который тогда ещё носил имя…

— Благодарю вас, что пришли, брат Маттиас, — прервал его голос Папы. В этот момент он звучал надломленно, как голос дряхлого старика.

Маттиас удивился обращению «брат» — Папа лучше кого бы то ни было знал, что Маттиас был лишь постоянным гостем монастыря на Сицилии.

— Вы ещё помните то, что я рассказал вам два дня назад? — осведомился Александр IX.

Маттиас кивнул:

— Да, Ваше Святейшество. Вы рассказали мне, что близкий вам человек много лет назад отвернулся от Церкви и угрожал примкнуть к организации, которая стремится её уничтожить. Вы хотели узнать, могу ли я допустить, что он вступил в Братство симонитов, которое моё…

Александр IX кивнул:

— Сведения, полученные за последние дни, привели меня к выводу, что я должен рассказать вам больше. Ибо я больше не могу исключить связи этих событий с теми страшными происшествиями.

Маттиас почувствовал, как что-то тяжёлое и гнетущее опустилось ему в желудок.

Папа посмотрел ему в глаза — и казалось, будто он в последний раз взвешивает, может ли довериться этому человеку.

Затем отвёл взгляд и уставился в окно.

— Я родился и вырос в Молокьо, маленькой деревне в Калабрии. У меня было три сестры и родственник, живший у нас. Его звали Никколо Гатто — сын двоюродной сестры моей матери. Его родители погибли в результате несчастного случая, и мои приёмные взяли к себе трёхлетнего мальчика. Никколо рос вместе с нами, но всегда чувствовал, что наши родители любят его не так, как своих собственных детей.

Папа помедлил.

— Две мои сестры умерли рано: одна — от разрыва аппендикса, старшая — год спустя от воспаления лёгких. Мои родители были очень набожными и расценили раннюю смерть двоих детей как предостережение Господне — знак того, что оставшиеся в живых должны посвятить себя служению Церкви, дабы спасти свои души.

Он сделал паузу.

— В то время Никколо было шесть лет, мне — три, а моей младшей сестре — полтора года.

С того момента родители делали всё, чтобы подготовить нас к жизни на службе Церкви. Они ни к чему не принуждали, однако умели внушать нам твёрдую убеждённость, что Бог призвал нас служить Ему. Чем старше мы становились, тем естественнее делалась в нас эта потребность.

Никколо, которого мы всегда называли просто Нико, первым поступил в семинарию в Читтанове. Два года спустя туда же поступил и я. Почти одновременно моя сестра Джулия ушла в монастырь.

Желание наших родителей исполнилось.

Папа мельком взглянул на Маттиаса, а затем снова погружённо уставился в окно.

— Долгое время наши с Никколо пути были очень схожи. Я во всём следовал его примеру, словно моим предназначением было идти по его стопам. Даже приходы, в которых мы поначалу служили, располагались рядом. Мы никогда не теряли связи, виделись регулярно, порой ежедневно.

Голос его стал глуше.

— До того вечера — нам было тогда двадцать два и двадцать пять лет, — который изменил всё. Это было весной 1949 года. Нико несколько месяцев назад принял сан священника, а меня только что допустили к учёбе в Григорианском университете. После всех лет, прожитых бок о бок, нам впервые предстояло расстаться.

В тот вечер Нико пришёл ко мне. Вид у него был ужасный, и я помню, как сразу подумал: должно было произойти что-то драматическое. Ещё прежде чем я успел спросить, он сказал, что совершил нечто непростительное. Он познакомился с девушкой и влюбился. Клялся мне, что боролся со своим влечением, истязал себя — но в конце концов проиграл.

Папа несколько раз сглотнул.

— В тот день она открыла ему, что беременна от него.

Пауза.

— Нико выглядел таким беспомощным, каким я никогда его прежде не видел. У меня было ощущение, будто внезапно я стал старшим — тем, кто должен защищать его и помогать ему. Он хотел узнать мой совет, как ему теперь поступить.

Снова Александр IX посмотрел на Маттиаса — словно хотел увидеть, какую реакцию вызывают его слова. Тот старался держаться спокойно. По лицу Папы было видно: то, что ему предстояло рассказать, причиняло сильную боль.

Они сидят друг напротив друга за грубо сколоченным деревянным столом. Над ними — подвесная лампа, свет которой теряется в размытых полутенях у стен небольшой комнаты. Слышно лишь монотонное тиканье настенных часов. В углу тонкая занавеска отделяет кровать от остальной части комнаты. Кухни нет, но она и не нужна — хозяйка Массимо, вдова Коллечи, кормит молодого священнослужителя.

Массимо качает головой, встаёт и подходит к буфету. Половицы скрипят при каждом его шаге.

— Нико, Нико, о чём ты только думал! — говорит Массимо, нагибаясь и вытаскивая из нижней части буфета бутылку деревенского вина. Пробка едва прижата и падает, когда он выпрямляется с полупустой бутылкой в руке. Он оставляет её лежать на полу.

— Как это — о чём я думал, — отвечает Никколо Гатто, и голос его звучит раздражённо. — Ни о чём, разумеется. Будь я в своём уме, этого бы не случилось. Но вопрос не в том, что произошло и почему, а в том, что мне теперь делать.

Массимо достаёт из буфета два простых стакана для воды, ставит их на стол и наполняет красным вином. Один придвигает к Никколо. Затем садится и смотрит на него серьёзно.

— Тебе нужно исповедаться епископу Агостинелли, Нико. Это единственный способ спасти свою душу.

Никколо широко раскрывает глаза.

— Никогда! — Он наклоняется над столешницей. — Массимо! Я нарушил целибат. Он отлучит меня от Церкви, когда узнает.

Никколо берёт стакан, подносит к губам и выпивает до дна.

Массимо пожимает плечами.

— Это не так уж очевидно. То, что ты сделал, — тяжкий грех, но вполне возможно, что тебе простят. Одно лишь несомненно: если ты не скажешь ему, ты не только нарушил целибат — ты будешь навсегда жить во грехе и лжи. Ибо ребёнок будет расти, и ты постоянно будешь оказываться в ситуациях, когда не сможешь говорить правду. Ты в самом деле этого хочешь, Нико?

Глаза старшего наполняются слезами. Он начинает рыдать. Быстрым движением кладёт руку на стол и прячет в ней лицо.

Массимо терпеливо ждёт, пока рыдания стихнут.

— Ты любишь эту девушку? — спрашивает он.

Никколо медленно поднимает голову и смотрит на него с непониманием.

— Как ты можешь спрашивать об этом, Массимо? Ты думаешь, я бы нарушил обет, данный мной перед Богом, если бы не любил её?

Массимо кивает.

— Тогда остаётся только одно: ты должен оставить служение Церкви и жениться на ней.

Никколо энергично качает головой.

— Нет. Это исключено. Всю жизнь я хотел быть священником! — Он несколько раз решительно мотает головой. — Нет, Массимо, должен быть другой выход. У меня есть друг, бывший однокурсник, у родителей которого на Сицилии ферма — очень уединённая, далеко от ближайшей деревни. Я однажды был там. Я отвезу её туда. Она сможет родить моего ребёнка и…

— Нико, — прерывает его Массимо мягким голосом. — Нико, ты даже не сказал мне, как зовут девушку, которая так много для тебя значит. Почему? Разве не это должно было быть первым, что ты хотел рассказать? Её имя?

— О чём ты? Я просто забыл, потому что растерян.

В том взгляде, которым Массимо смотрит на друга, столько же снисходительности, сколько прежде было в его словах.

— Ты уверен? Или, может быть, всё дело не столько в девушке, сколько в ребёнке?

Никколо хочет взорваться, уже набрал воздуху… и выдыхает его, встретив взгляд Массимо. Снова глаза наполняются слезами. На этот раз, однако, он не прячет голову — а неотрывно смотрит на друга.

— Я так часто думаю о Лючии — твоей, нашей маленькой сестрёнке, умершей у меня на руках. Ей было два года — всего на два года моложе тебя тогда, почти младенец. У неё были страшные боли в животе. Она плакала и цеплялась за меня, потому что думала, что я могу ей помочь. Но мне самому было семь лет, Массимо. Что я мог сделать? Я был дома с вами, малышами, один — твоя старшая сестра Мария была с родителями в поле. Лючия умерла в страшных муках у меня на руках — ты помнишь? Я никогда не забуду её взгляд. Тот самый взгляд — прежде чем она закрыла глаза.

Сердце Массимо почти разрывается при виде его отчаяния. Он бы обнял его сейчас, но знает: Нико никогда этого не допустит. С тех пор никто в семье больше не смел его обнимать.

— Она так плакала, Массимо. Она думала, что я могу ей помочь, — прошептал он ещё раз сквозь слёзы.

Массимо кивает.

— Но ты ведь был ни в чём не виноват, Нико. Если уж кого и следует винить, то скорее моих родителей — они оставили тебя, семилетнего, дома одного с нами, малышами. Дело в том, что ты, католический священник, зачал ребёнка — по каким бы причинам это ни произошло. И для тебя нет иного пути, кроме как довериться епископу и уповать на его милость.

Никколо вскакивает — так резко, что стул с грохотом опрокидывается.

— Ты разве не слышал меня? Ты разве не понял, что мне нужно, чтобы ребёнок был у меня на руках? Ради твоей сестры Лючии? Епископ в лучшем случае только запретит мне видеть ребёнка и его мать. Этого не может быть, Массимо. Это мой ребёнок.

Массимо смотрит на него с мучительным выражением. Никколо поворачивается и захлопывает за собой дверь.

— В тот вечер мы впервые в жизни расстались в гневе.

С этими словами Папа тяжело поднялся и зашаркал к письменному столу. Маттиас видел, какую боль доставляет ему каждое движение. Всего несколько недель назад Александр IX отпраздновал семьдесят восьмилетие, и Маттиас слышал, что тот страдает артритом.

— Думаю, вы не откажетесь от угощения, — сказал Святой Отец, снимая телефонную трубку и прося кого-то принести сок.

Графин с золотисто-жёлтой жидкостью, по всей видимости, был приготовлен заранее: Александр IX ещё не успел вернуться к своему стулу, как открылась дверь. Личный секретарь поставил поднос на стол, придвинул к окну небольшой приставной столик, наполнил два высоких бокала и удалился с лёгким кивком.

Александр IX сделал маленький глоток и осторожно поставил бокал.

— В ту ночь я не сомкнул глаз. Долго взвешивал, рассматривал все мыслимые возможности — пока наконец к утру не пришёл к судьбоносному решению.

Он помолчал.

— Возможно, мне следовало предоставить выбор Нико. Но тогда я смотрел иначе. Я считал, что Нико не способен принять решение — слишком сильно его снова мучило чувство вины из-за Лючии. Я видел лишь одно: Нико рискует согрешить ещё больше. Перед Церковью и прежде всего перед Богом, которому посвятил жизнь. Потому что он хотел жить с великой ложью, которая неизбежно повлекла бы за собой другие. А это для слуги Божьего было немыслимо.

Маттиас обдумал последние слова и быстро понял: они могут означать лишь одно.

— Вы рассказали об этом епископу, не так ли? — спросил он осторожно.

Глава Церкви посмотрел на него; казалось, воспоминания прорезали ещё более глубокие морщины на его лице.

— Да, так и есть, — тихо произнёс он. — И Нико так и не простил мне этого.

Папа снова уставился в окно. По его лицу можно было прочесть, как сильно терзают его тени прошлого. Прошли долгие минуты, прежде чем он почувствовал себя в состоянии продолжать.

— Я был готов к тому, что епископ Агостинелли будет недоволен. Но я никогда не думал, что он отреагирует именно так.

Он снова умолк. Тыльной стороной руки вытер слезу, сбежавшую по щеке и потерявшуюся в глубокой складке у уголка рта.

— Он отстранил Нико. Не потому, что тот нарушил целибат, — а потому что тот не пришёл к нему сам.

Пауза. Папа давал Маттиасу возможность что-то сказать. Когда тот лишь молча смотрел на него, продолжил:

— Вы должны понимать: в то время ко многому подходили значительно строже, чем сегодня. И всё же — такая суровость не была обязательной даже по тогдашним меркам. Отстранение до рукоположения практически означало конец церковной карьеры. Было ясно: после этого Нико никогда не станет священником.

Папа снова устремил взгляд в окно.

Маттиас чувствовал: старик всё ещё погружён в горькие мысли. К тому времени история так захватила его, что он с трудом мог дождаться продолжения. Что стало с Никколо Гатто? И какое отношение всё это имело к убийствам?

Внутренне взволнованный, но внешне совершенно спокойный, он ждал.

— После этого я видел Нико лишь один раз — вскоре после отстранения. Он обвинял меня ужасными словами. Я пытался объяснить, что хотел лишь помочь, что он может на меня рассчитывать, — но это не имело никакого смысла. Мы страшно поссорились.

Голос Папы упал почти до шёпота.

— Всё закончилось тем, что он заявил: с этого дня я для него не существую. Лучше не иметь никакого друга, чем жить в убеждении, что человек, бывший ему почти братом, — доносчик.

Святой Отец вздохнул.

— Всё, что последовало, легко изложить — я знаю об этом лишь с чужих слов. Нико и девушка, имени которой я не знаю по сей день, уехали на Сицилию. Ещё до рождения сына Нико вышел из Церкви, полный горечи от несправедливости, которую, по его убеждению, претерпел.

Он помолчал.

— Многие, многие годы я ничего о нём не слышал. Затем пришли два письма. Первое — примерно через двадцать пять лет. В начале ноября 1973 года; я был тогда секретарём Конгрегации по делам духовенства. Оно было отправлено отсюда, из Рима. Отправитель значился лаконично: Н. Г. Письмо было напечатано на машинке — по всей видимости, чтобы устранить последний след личной связи.

Голос его дрогнул.

— Это было самое страшное письмо, которое я получил за всю свою жизнь. Нико сообщал, что его сын убит. Я до сих пор вижу эти строки перед глазами — читал их, наверное, тысячу раз. Знаю наизусть.

Он закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул.

— «После того как ты, предатель, позаботился о том, чтобы у меня отняли смысл жизни и католическая церковь отвергла меня, как прокажённого, моя жена умерла при рождении нашего ребёнка. Но вашему садистическому Богу и этого было мало. Теперь он довершил своё дело и отнял у меня последнее, что у меня оставалось: моего сына. Ночью, во сне, один из прислужников твоего ничтожного Бога убил его камнем. Довольны ли вы теперь — ты, твоя церковь и ваш Бог, который хуже всех дьяволов, описанных когда-либо тебе подобными? Но я говорю тебе здесь и сейчас: я отомщу за своего сына, и это отныне будет единственным смыслом моей жизни. Ты, твоя церковь и ваш садистический Бог почувствуете мою месть. Око за око, зуб за зуб».

Маттиас приподнял бровь:

— А второе письмо?

Папа снова глубоко вздохнул — казалось, ответ даётся ему с особым трудом.

— Оно пришло вскоре после моего избрания, четыре года назад. В нём было только два предложения. Снова напечатанных на машинке.

«Папа! Достаточно ли близко ты теперь к своему всеблагому Богу? Ты, стало быть, как его наместник, погибнешь вместе с ним. Н. Г.»

Александр IX посмотрел на Маттиаса.

— Я бы хотел объяснить вам, что именно он имел в виду. Но одно я знаю наверняка — и это наполняет меня паническим ужасом.

Мысли неслись в голове Маттиаса, и ему было трудно сосредоточиться. Связи, казалось, начинали складываться — и вновь распадались, не успевая оформиться настолько чётко, чтобы разум мог их ухватить.

Он вопросительно посмотрел на Папу. Тот опустил взгляд и тихо произнёс:

— Его сын был убит двадцать четвёртого октября 1973 года. А через пять дней наступит двадцать четвёртое октября. Если эта страшная серия убийств продолжится, в день его смерти будет достигнута двенадцатая станция: Иисус умирает на кресте.

Маттиас произвёл подсчёт.

— Ваше Святейшество, сколько именно лет было сыну Никколо Гатто, когда он погиб? — спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ.

— Ему должно было быть двадцать четыре года, — ответил Святой Отец печально.

У Маттиаса закружилась голова.

Связи были очевидны. Он посмотрел на Папу и прочёл на его лице немой вопрос — вопрос, на который ему теперь предстояло ответить, как бы всё в нём ни сопротивлялось.

— По меньшей мере двое убитых на станциях крёстного пути были двадцати четырёх лет, Ваше Святейшество, — объяснил он, стараясь говорить твёрдым голосом. — И я боюсь, что остальные окажутся того же возраста. Потому что оба уже установленных погибших родились в один и тот же день. Четвёртого марта 1981 года — когда произошло большое соединение планет. В день…

— Вифлеемской звезды, — прервал его Папа и в ужасе закрыл лицо руками, осознав все взаимосвязи.

— Всемогущий, помоги нам! — прошептал он безжизненным голосом.

— Ваше Святейшество, — обратился Маттиас настолько деликатно, насколько мог, — не могли бы вы рассказать мне всё, что знаете о Никколо Гатто?

— Я знаю не намного больше того, что уже вам поведал, — ответил понтифик. Его руки заметно дрожали. — Друг детских лет поддерживал с ним связь довольно продолжительное время. В первые годы тот, по-видимому, трудился на какой-то ферме. Чем именно он занимался — даже этот человек не ведает. В течение недели он исчезал, и никто не знал, куда именно. Это всё, что я могу вам сообщить.

— Этот знакомый, Ваше Святейшество... Вы знаете, где его можно найти?

— О, да, разумеется, — произнёс Папа. — Он даже проживает здесь, в Риме. Его зовут Сальваторе Бертони, он секретарь Папской библейской комиссии. Родом из Мессиньяди — это соседняя деревня с Молоккьо. Нико и он в детстве часто играли вместе, да и во время учёбы проводили много времени друг с другом.

Маттиас удивился:

— Монсеньор Бертони? Тот самый человек, которому подбросили два странных письма?

— Да, это он. — Папа задумчиво кивнул. — Я об этом даже не подумал.

ГЛАВА 38

Ватикан. Палаццо Сант-Уффицио.

В приёмной кардинала молодой священнослужитель в чёрной сутане немедленно вскочил, едва увидел входящего Маттиаса. Кардинал, судя по всему, его ожидал.

Маттиас вошёл, не дожидаясь ответа на свой стук.

— Ах, вот и вы. Прошу, присаживайтесь и расскажите, что поведал вам Святой Отец.

Маттиас чувствовал себя взволнованным как никогда за последнее время.

— Святой Отец рассказал мне, что монсеньор Бертони был знакомым Никколо Гатто и поддерживал с ним связь ещё долгое время после того, как двое братьев — или почти братьев — поссорились. Вы прежде упоминали, что Папа сообщил вам, о чём намерен со мной говорить. Неужели вы не знали, что Бертони и этот Никколо были знакомы?

Голос Маттиаса невольно повысился. Кардинал это заметил. Его до того доброжелательные черты лица затвердели.

— Прежде всего прошу вас говорить в тоне, подобающем моему сану.

— Прошу прощения, Ваше Высокопреосвященство, — тут же осадил себя Маттиас. — Это дело просто действует мне на нервы.

Фойгт снисходительно кивнул:

— Отвечая на ваш вопрос: о какой-либо связи между этим Никколо Гатто и монсеньором Бертони мне ничего не было известно. Знай я об этом и догадайся, что это имеет значение, — я, разумеется, поставил бы вас в известность.

— Могу я поговорить с монсеньором Бертони? Прямо сейчас? — спросил Маттиас.

Вместо ответа кардинал потянулся к телефону и набрал трёхзначный номер.

— Кардинал Фойгт, — произнёс он в трубку уже через две секунды. — Синьор Маттиас хочет с вами поговорить. Я его к вам направляю.

Фойгт объяснил дорогу, однако, когда Маттиас пошёл по запутанным коридорам Палаццо Сант-Уффицио, выяснилось, что заблудиться в них совсем нетрудно.

Он невольно поёжился, осознав, что идёт по зданию конгрегации, призванной с момента основания в 1542 году ограждать Церковь от ересей, — той самой, что некогда под именем Святой инквизиции сеяла страх и ужас.

Быть может, именно эти мысли делали коридоры такими мрачными, хотя освещены они были вполне достаточно и украшены множеством ценных картин.

Кабинет Бертони представлял собой длинный узкий пенал, под завязку набитый книгами и папками с документами. Повсюду — на полках, на столиках и даже на полу — громоздились целые стопки. Пахло здесь точно так же, как в библиотеке монастыря на Сицилии: старая типографская краска на старой бумаге.

Если рабочий кабинет кардинала напоминал офис менеджера, то здесь Маттиас почувствовал себя в кабинете почтенного профессора истории.

Хрупкий, болезненно бледный монсеньор встретил его приветливо и почти не выказал удивления, когда Маттиас после краткого приветствия первым делом спросил о его связи с Никколо Гатто.

— Кто вам сказал, что я знаком с Никколо? — спросил Бертони, освобождая стул для гостя. — Кардинал Фойгт?

— Кардинал? — растерянно переспросил Маттиас. — Кардинал не знал, что вы и синьор Гатто знакомы.

Приветливость мгновенно исчезла с узкого морщинистого лица Бертони. Он нахмурился.

— Он в самом деле так сказал? — переспросил монсеньор и потёр подбородок; при этом рукав его сутаны слегка задрался, обнажив синяк на запястье.

У Маттиаса снова появилось то тупое, тяжёлое ощущение в желудке. Неужели Фойгт сказал неправду?

— Значит, он мне солгал?

— Нет… нет, не то — ответил он.

Бертони кивнул так, словно ждал именно этого ответа.

— После смерти Лючии злоба Никколо на Церковь и на Массимо Фердоне всё нарастала. Он возлагал на них вину за гибель жены: был убеждён, что если бы его не отстранили, Лючия рожала бы в иных обстоятельствах и осталась жива.

Бертони вздохнул.

— В то время я ещё регулярно с ним виделся. Никколо взял с меня обещание — никому, и в первую очередь Массимо Фердоне, не раскрывать, где он живёт. Мне было очень тяжело видеть его страдания и не иметь возможности ничего изменить.

Он помолчал.

— Во время одного из визитов, примерно через два года после смерти Лючии, я снова попытался объяснить ему, что пути Господни для нас, людей, не всегда понятны, но всегда являются выражением Его любви. До того вся его злоба была направлена исключительно против Церкви и Массимо Фердоне. Но тут он начал богохульствовать против самого Бога.

Я попросил его воздержаться от этого в моём присутствии. Он лишь засмеялся и сказал, что я могу уходить. Что он, мол, познакомился с людьми, которые его не только понимают, но у которых ему ещё многому предстоит научиться.

Когда я стал расспрашивать, он уклонился от ответа и лишь обмолвился о некоей общине — члены которой задолго до него распознали лживость Церкви и «истинный лик Бога».

Бертони посмотрел на Маттиаса.

— Это был последний раз, когда я его видел.

— Что это были за люди, монсеньор? Вы впоследствии узнали о них что-нибудь ещё?

— Мы ещё несколько раз разговаривали по телефону, но отношения становились всё сложнее. Через слово он нападал на Церковь и попрекал меня тем, что я — глупец, позволяющий так себя морочить.

— И вы это просто терпели? — изумлённо перебил Маттиас.

Бертони на мгновение казался озадаченным, но затем пожал плечами:

— Одним из важнейших начал веры является любовь. Любовь Бога к нам, людям, но также и любовь людей друг к другу. Я знал Никколо с детства. Как мог я просто бросить его в то время, когда он утратил веру и больше всего нуждался в поддержке?

Маттиас кивнул:

— Я понимаю это. И восхищаюсь вашей преданностью.

Лицо Бертони тронула улыбка:

— Тут нечем восхищаться. Но возвращаясь к вашему вопросу: я пытался узнать об этих людях побольше, однако Никколо не соглашался говорить ничего сверх уже сказанного.

Потом, много лет спустя — незадолго до гибели его сына Паоло — он позвонил мне и сообщил, что перебрался с этой общиной в какой-то монастырь и теперь живёт чуть более чем в ста километрах от меня. Сказал, что отныне будет ещё интенсивнее заниматься делами общины. Паоло остался на Сицилии.

Он помедлил.

— Это был мой предпоследний разговор с ним.

Бертони умолк. На его лице отразилась печаль об утраченной связи с другом.

Маттиас охотно подождал бы, пока тот соберётся с мыслями, но нервозность не отпускала его — он чувствовал, что медлить нельзя.

— Простите мою нетерпеливость, монсеньор. Когда состоялся последний разговор?

— Вскоре после гибели его сына. Я хорошо это помню — и до сих пор меня бросает в дрожь при этой мысли. Никколо позвонил и произнёс только: «Твой Бог отнял у меня теперь и сына. Но он за это заплатит. Око за око, зуб за зуб». И повесил трубку.

— Страшно, — тихо сказал Маттиас.

Око за око, зуб за зуб.

— Да. И знаете, что было самым ужасным? Он говорил так, словно его угроза была совершенно серьёзной. Будто Никколо и впрямь знал, как отомстить Богу. Словно он…

— …лишился рассудка? — спросил Маттиас.

Бертони посмотрел на него взглядом, который трудно было определить.

— Да.

— И это был последний раз, когда вы с ним общались?

— Да. Почти двадцать пять лет назад, — ответил Бертони. — Я хотел бы знать, как он поживает. Обрёл ли за это время мир с Богом… или причастен к этим страшным убийствам.

Он сцепил пальцы.

— Я вполне допускаю, что за эти годы Никколо так глубоко погрузился в свой бред, что способен на нечто ужасное. Особенно если он остался в этой «общине», которая, судя по всему, состоит из людей с расстроенным рассудком.

Бертони поднял на Маттиаса усталый взгляд.

— Знаете, я много думал о том, почему именно мне достались эти странные послания. Это имело бы смысл, если Никколо причастен к происходящему. Но с другой стороны, сама эта мысль настолько омерзительна, что я боюсь от неё сойти с ума.

Он замолчал. Спустя некоторое время Маттиас нерешительно поднялся.

— Ещё одно, синьор Маттиас, — сказал Бертони, вставая в свою очередь. — Вы не сочтёте это дерзким, если я спрошу: почему вы живёте в монастыре? И почему вас привлекли к расследованию этого страшного дела с таких высот?

Маттиас улыбнулся.

Когда-нибудь он, возможно, расскажет старику свою историю. Только не сейчас.

— Я не хотел и не мог продолжать прежнюю жизнь — потому что пережил слишком много тяжёлого. В монастыре я нашёл покой и уединение, которые мне были необходимы. И время, чтобы посвятить себя изучению тайных обществ, лож и братств. Это и есть причина, по которой считается, что я могу быть полезен следственной группе.

По лицу старика было ясно видно, что ответ его не удовлетворил. Маттиас не мог его за это осуждать. Оставалось лишь надеяться, что тот не станет расспрашивать дальше.

— Благодарю вас за то, что ответили на мой вопрос, — ограничился Бертони, к большому облегчению Маттиаса. — Что касается кардинала Фойгта — я теперь уверен, что ошибся насчёт его осведомлённости. Прошу извинить. Я уже не в том возрасте.

Маттиас уже собирался попрощаться, когда ему кое-что пришло в голову:

— Монсеньор, кардинал рассказал мне о вашем предложении.

Бертони покачал головой и улыбнулся принуждённо — словно ему было неловко, что начальник упомянул об этом.

— Вы были совершенно правы, монсеньор. Нам уже известно, что рождение похищенного мальчика пришлось на год важного звёздного соединения. Более того — все похищенные родились в том же году.

Лицо старика внезапно стало очень бледным.

— Боже мой, — произнёс он, — это была спонтанная мысль. Я не рассчитывал всерьёз, что…

Он запнулся и покачал головой, словно пытаясь упорядочить мысли.

— Если смогу чем-то ещё помочь… Подождите.

Он нацарапал что-то на маленьком листке и протянул Маттиасу.

— Это мой личный номер телефона. Вы можете звонить мне действительно в любое время.

И чуть тише добавил:

— Быть может, вы поймёте, что для меня это личная необходимость.

Маттиас пообещал дать о себе знать.

Возможно, старик и впрямь мог помочь.

ГЛАВА 39.

«Castello».

Он стоял на коленях в своей келье перед кроватью — глаза закрыты, руки сложены в молитве.

Отче, помоги мне в эти дни решений. Скажи мне, что делать.

Он говорил, что Ты обратишься ко мне, когда придёт время. Он говорил, что я должен уповать на Тебя. Я уповаю, но молю — помоги мне в этот тяжкий час, который ныне наступает. Подай мне знак.

Он говорил, что они набросятся на меня. Будут сомневаться в моих словах. Лжецом назовут они меня — как тогда.

Я должен быть сильным и вынести то, что придёт.

Отче, будь со мной, ибо… я боюсь.

ГЛАВА 40.

Рим. Виа Микеле Пиронти.

Был уже поздний полдень, когда Маттиас вышел из такси у дома Варотто.

Пока они ехали через центр города, он ломал голову над тем, как вести себя с комиссарио и Алисией. Как бы он ни хотел этого, как бы важно это ни было — он не мог рассказать им ни слова о разговоре с Папой. Он дал слово Александру IX, который хотел уберечь Церковь и прежде всего своё папское служение от беды.

Но это ставило Маттиаса в крайне затруднительное положение.

Алисия и Варотто сидели в гостиной посреди груды бумаг и лишь мельком подняли глаза, когда он вошёл. Очевидно, Тиссоне передал документы на сорок девять мальчиков.

— Вы уже что-нибудь нашли? — спросил Маттиас, убирая с кресла три папки и усаживаясь.

— Вполне можно так сказать, — ответил Варотто прежде, чем журналистка успела раскрыть рот. — Алисия обнаружила кое-что, что мне никогда бы не пришло в голову: она сопоставила даты рождения мальчиков с датами свадеб их родителей. Оказывается, все родители шли под венец уже после того, как женщины были беременны. Мы пока проверили лишь около двадцати случаев, но я полагаю, у остальных будет то же самое.

— Какая колоссальная организационная работа, — вслух размышлял Маттиас.

— Что вы имеете в виду? — спросил Варотто.

— Только подумайте: собрать данные обо всех рождениях, произошедших в один день по всей Италии, — да ещё с подробными сведениями о родителях. Это безумно трудоёмко. По всей Италии. Сколько всего нужно было разузнать.

Он помедлил.

— Я абсолютно уверен: чем дольше мы будем исследовать, тем больше связей обнаружится. Например — что для всех этих женщин ребёнок был первенцем. И всё это — ради мести? Можно ли так сильно ненавидеть, чтобы планировать подобное до мельчайших деталей и осуществлять до горького конца? На протяжении стольких лет?

— Подождите! — Варотто поднял руку. — Вы только что сказали «месть»? За что? И прежде всего — чья месть?

— Ну, какой ещё может быть причина, если не месть Церкви — или, быть может, самому Богу? — произнёс Маттиас, надеясь, что голос не выдаёт его внутреннего беспокойства. — Вспомните о Вифлеемской звезде. Что, если кто-то действительно похитил этих мальчиков, будучи убеждён, что среди них есть совершенно особенный? Настолько особенный, что, захватив его, можно отомстить его Небесному Отцу?

Варотто брезгливо поморщился:

— Это что, выяснили в Ватикане? Там полагают, что кто-то хочет отомстить Церкви? Или Богу? Серьёзно?

— Ну а вы как думаете, комиссарио? — спросил Маттиас. — Разве не может быть, что эти убийства на крёстном пути действительно являются актом мести? Попробуйте отвлечься от того, что вы думаете о Боге и Церкви. Возможно ли, чтобы чья-то ненависть была настолько велика?

Варотто положил предплечья на бёдра, сложил руки и уставился перед собой.

— В жизни вполне могут происходить события, которые способны заставить верующего человека усомниться в существовании Бога. Со мной было именно так. Бог, в которого меня учили верить, был Богом любви и доброты. Сила, простирающая над нами защитную длань и не позволяющая случаться плохому.

Голос его дрогнул.

— Но если я представлю себе, что моя вера в этого Бога была бы столь глубоко укоренена, что я никогда не смог бы усомниться в Его существовании, что бы ни произошло, — а этот Бог сотворил бы со мной нечто настолько ужасное, что я почти лишился бы рассудка…

Он несколько секунд кусал нижнюю губу.

— …тогда я вполне могу понять, что к этому Богу может возникнуть глубокая ненависть за то, что Он с тобой сделал.

Пауза.

— Отвечая на ваш вопрос: я не знаю, может ли человек быть настолько безумен, чтобы всерьёз верить, будто похитил Сына Божьего. Но в принципе я вполне могу допустить, что к этому делу причастен кто-то, кто полон ненависти и хочет за что-то отомстить.

— Пресвятая Мария! — воскликнула Алисия. — Вы думаете, тот, кто тогда похитил этих мальчиков, теперь убивает их всех, потому что хочет убить Иисуса Христа?!

Оба мужчины молчали, глядя на неё.

Алисия произнесла вслух то чудовищное, что висело в воздухе.

— Одно я, однако, не понимаю.

Она старалась говорить твёрдо, но голос дрожал заметнее прежнего.

— Если эта банда преступников действительно верит, что среди этих мальчиков есть…

Она запнулась, несколько раз провела обеими руками по лицу.

— Боже мой, это настолько чудовищно, что я едва решаюсь произнести это вслух… Если они и впрямь верят, что четвёртого марта 1981 года родился Сын Божий — почему именно в Италии? Почему не на Западном берегу Иордана, в Вифлееме? Разве это не было бы куда логичнее? Как это согласуется с той тщательностью, с которой они всё планировали? Это противоречит всякой логике.

— Я тоже об этом думал, — сказал Маттиас. — И считаю, что это не так уж нелогично. Рим стал центром католического христианства. Эти безумцы, по всей видимости, исходят из того, что Бог, если захочет вновь послать Сына на землю, сделает это в Италии. Здесь находится Его наместник.

— Наместник, назначенный людьми для Бога, который… — вспылил было Варотто, но Маттиас не дал ему договорить.

— Комиссарио, не могли бы вы воздержаться от пренебрежительных высказываний и сосредоточиться на наших гипотезах относительно мотива?

Варотто скривился и молча кивнул.

— Но у меня есть ещё один вопрос. Это странное расположение планет наблюдалось только один раз — в 1981 году?

— Нет, оно встречалось уже несколько раз прежде. Я не вполне уверен, но, кажется, где-то читал, что возникает оно примерно раз в столетие.

Алисия нахмурилась:

— И почему же именно в 1981 году должен был… вы понимаете, о чём я…

— Это может быть связано с тем, что многие религиозные братства, тайные общества и секты на основании древних текстов и пророчеств связывают переход к третьему тысячелетию с грандиозными переменами. Подобное сообщество вполне могло счесть, что именно в это время Бог пошлёт Сына на землю.

Маттиас ожидал новых возражений от комиссарио. Но когда тот удовлетворился объяснением, сказал:

— Сейчас я поеду в квестуру и постараюсь незаметно выяснить, как далеко продвинулся Тиссоне.

— Вы хотите его прощупать? — спросил Варотто. — Почему бы просто не рассказать ему или Барбери о наших выводах?

Маттиас мог бы дать себе пощёчину за оплошность.

— Потому что я не уверен, стоит ли в полицейском управлении озвучивать мою догадку о мотиве преступлений. Ничего личного против вашего начальника, комиссар, но тот факт, что он по указанию сверху немедленно отстранил вас от дела, наводит на мысль: он тут же доложит обо всём вышестоящему руководству.

Маттиас сделал паузу, собираясь с мыслями.

— А те, как мы уже видели, настолько ощущают давление прессы, что непременно созовут пресс-конференцию. Представьте, что произойдёт, если общественность узнает о нашем предположении: кто-то более двадцати лет назад похитил Сына Божьего, чтобы спустя столько времени отомстить Церкви или самому Господу, убив Его. Можете вообразить, какой резонанс это вызовет? Нет, эти соображения ни в коем случае не должны стать достоянием гласности, пока у нас нет неопровержимых доказательств.

— Но что же делать дальше? — спросила Алисия.

— Я в любом случае продолжу расследование, — решительно заявил Варотто, глядя на Маттиаса. — Я надеялся, что вы меня поддержите.

— Я бы с радостью, комиссар, но кардинал Фойгт, скорее всего, будет настаивать, чтобы я оказывал содействие официальным лицам — вашему начальнику Барбери и вашему коллеге Тиссоне.

В голосе Маттиаса явственно слышалось, насколько ему неприятна эта перспектива.

— Мне нужно кое-что рассказать о кардинале Фойгте, — внезапно вмешалась Алисия. — Возможно, это повлияет на вашу позицию.

Маттиас удивлённо посмотрел на неё.

— На обратном пути из квестуры я заглянула в редакцию. Расспросила Аццани, нашего главного редактора, о его разгромной статье против Даниэле. История действительно странная.

Она помолчала, подбирая слова.

— Издатель «Кортанеро», синьор Маньери, получил звонок от весьма влиятельного человека. Тот сетовал, что полиция не продвинулась ни на шаг в расследовании крестных убийств, а «Кортанеро», по его мнению, не способен оказать на полицию должного давления. Звонивший недвусмысленно дал понять: если немедленно не выйдет статья, которая приведёт к отстранению Даниэле, все важные источники информации для нашей газеты иссякнут.