Записки осеннего ветра

О любви и красоте

В семье пятеро братьев и сестер, и все они увлекаются любовными романами.

Старшему брату двадцать девять лет. Он юрист. У него дурная привычка держаться со всеми несколько высокомерно, но это что-то вроде маски, прикрывающей его душевную слабость, ибо на самом деле он человек мягкий и очень добрый. Обычно, сходив с младшими в кино, он говорит: «Вот уж дурацкий фильм, просто никуда не годится!» – хотя именно сам первый и плакал, растроганный проявлениями самурайской верности. Так бывает всегда.

Выйдя из кинотеатра, он всю дорогу домой молчит, поглядывая на всех свысока, вид у него при этом раздраженный и недовольный. «Никогда в жизни я не лгал», – часто во всеуслышание заявляет он, ничуть при этом не смущаясь. Ну, в этом можно было бы и усомниться, но человек он честный и твердых убеждений – уж точно. Особых успехов в учебе он не имел. После окончания университета на службу определяться не стал и теперь строго следит за порядком в семье. Особым предметом его изучения является Ибсен. Недавно он еще раз перечитал «Кукольный дом» и сделал важное открытие, повергшее его в сильнейшее волнение. Оказывается, Нора в то время была влюблена. Она любила врача Ранка. Это и было его открытием. Он собрал младших братьев и сестер и, указав им на это обстоятельство, постарался растолковать свои соображения, говоря громко и резко, но все усилия его были напрасны. Собравшиеся только пожимали плечами – ну, кто знает, что там было на самом деле, – посмеивались и никакого интереса не выказывали. Вообще говоря, они несколько свысока смотрят на старшего брата. Создается впечатление, что они ни во что его не ставят.

Старшей сестре двадцать шесть. Она все еще не замужем, служит в управлении железных дорог. Довольно хорошо знает французский. Рост у нее пять сяку и три суна. Очень худая. Младшие иногда зовут ее кобылой. Она коротко стрижет волосы и носит круглые очки в роговой оправе. Очень добродушная, легко обзаводится друзьями, которым всегда готова услужить и которые быстро ее бросают. Так уж она устроена. Ей доставляет тайное наслаждение ощущение тоски и одиночества. Однако как-то раз она увлеклась до беспамятства одним молодым чиновником, который служил в том же отделе, что и она, и когда он, как заведено, ее бросил, она по-настоящему пала духом, а поскольку дела ее в то время вообще складывались не лучшим образом, она выдумала, что у нее плохо с легкими, целую неделю пролежала в постели, после чего с повязкой на шее, вызывающе кашляя, отправилась к врачу, который подвергнув ее тщательному рентгеновскому обследованию, сообщил, что у нее на редкость здоровые легкие. Она прекрасно разбирается в литературе. И действительно много читает. Причем читает книги не только японских, но и иностранных авторов. А находясь в состоянии особого душевного подъема, тайком начинает сочинять что-то сама. Написанное прячет в правый ящик книжного шкафа. На стопке ее творений лежит бумажка с надписью «Опубликовать через два года после моей смерти». Иногда эти «два года» она меняет на «десять лет» или же на «два месяца», а иногда даже на «сто лет».

Среднему брату двадцать четыре года. Он самый простой обыватель. Числится на медицинском факультете Императорского университета. Но на занятия почти не ходит. Здоровье у него слабое. Он-то действительно часто болеет. На удивление хорош собой. Скупердяй. Однажды, когда старший брат купил, добившись скидки в пятьдесят иен, ничем не примечательную старую ракетку, которую ему всучили как якобы принадлежавшую Монтеню, и страшно этим гордился, средний так разозлился, что у него резко поднялась температура и начались нелады с почками. К людям, ко всем без исключения, он относится с презрением. Кто бы что ни сказал, он всегда исторгает из себя что-то вроде кхеканья, какой-то странный пренеприятный смешок, похожий на смех лесного демона тэнгу. Судя по всему, он является ярым приверженцем Гёте. При этом чистая и наивная поэзия Гёте его не так уж и привлекает, скорее он благоговеет перед ним как перед чиновником высокого ранга. Боюсь, что не без этого. Вообще он со странностями. Но когда все, собравшись, начинают экспромтом сочинять стихи, он всегда побеждает. Этой способности у него не отнимешь. При том, что он простой обыватель, ему доступно, так сказать, объективное восприятие человеческих страстей. Если бы он целиком посвятил себя этому, то уж второразрядным писателем, скорее всего, сумел бы стать. В него до смерти влюблена прислуживающая в доме семнадцатилетняя горничная, у которой больные ноги.

Средней сестре двадцать один год. Она нарцисс. Когда одна газета объявила конкурс на звание «Мисс Япония», она три ночи промаялась, размышляя: а не выставить ли свою кандидатуру. Ей нравится быть на виду. Но, промаявшись три ночи, она сообразила, что маловата ростом, и отказалась от этой мысли. Она действительно самая малорослая из сестер. Всего четыре сяку и семь сунов. Но непривлекательной ее не назовешь. Отнюдь. Иногда ночью она голышом становится перед зеркалом, соблазнительно улыбается, потом, обтерев полные белые ноги одеколоном с люфой и тихонько перецеловав все пальцы, восхищенно закрывает глаза. А как-то раз, когда у нее вскочил крошечный прыщик на кончике носа, она так горевала, что готова была покончить с собой. Выбор книг для чтения у нее тоже довольно своеобразный. В букинистических магазинах она выискивает книги, написанные в начале годов Мэйдзи[1] – что-нибудь типа «Странных встреч с красивыми женщинами»[2] или же «Прекрасного повествования об управлении государством»[3] и, тихонько посмеиваясь, в одиночестве их читает. С не меньшим удовольствием читает переводы Куроивы Руйко[4] и Мориты Сикэна[5]. Еще у нее целая куча литературных журналов – непонятно, откуда она их берет, – которые она постоянно читает и перечитывает от корки до корки, с серьезным видом приговаривая при этом: «До чего ж занятно, просто здорово». На самом же деле, ее любимый писатель – Идзуми Кёка[6], но она никому об этом не говорит.

Младшему брату восемнадцать. Он совсем недавно, в этом году, поступил в Первый лицей[7] на отделение естественных наук. После чего его поведение резко изменилось. Всех это ужасно забавляет. Сам же он настроен исключительно серьезно. Когда в семье возникает конфликт, пусть даже самый незначительный, он внезапно появляется и, хотя никто его о том не просит, берет на себя роль здравомыслящего арбитра, на решения которого никто, начиная с матери, не знает, как реагировать. Естественно, все остальные члены семьи стараются держаться в стороне. И это его возмущает. Как-то старшая сестра, не в силах смотреть на его недовольно надутое лицо, преподнесла ему сочиненное ею пятистишие:

Она рассчитывала таким образом смягчить его угрюмость, уместную разве что для «достойного, пребывающего в захолустье»[8]. Лицом он напоминает медвежонка и вообще он очень славный, очевидно, именно поэтому остальные принимают все с ним связанное слишком близко к сердцу, что в свою очередь иногда побуждает его к довольно-таки безответственным поступкам. Он любит детективы. Иногда, уединившись в своей комнате, он кем-нибудь наряжается. А бывает, что, купив Конан Дойла с параллельным переводом на японский, читает только японский перевод, говоря при этом, что занимается иностранным языком. Трагизм своего положения он видит в том, что никто, кроме него, не беспокоится о матери.

Их отец умер пять лет назад. Но жизнь семьи протекает без особых осложнений. Можно сказать, что это вполне благополучная семья. Иногда, правда, их одолевает страшная скука, и они не знают, куда от нее деваться. Сегодня пасмурно, воскресенье. В это время носят одежду из саржи, но скоро унылый сезон дождей закончится и настанет лето. Все собрались в гостиной, мать готовит яблочный сок и, разливая в стаканы, раздает детям. Самый большой стакан у младшего брата. В этом доме так уж заведено – когда всем скучно, они собираются вместе и что-нибудь сочиняют. Иногда в этом участвует и мать.

– Ну как, есть какие-нибудь предложения? – спрашивает старший брат, свысока глядя на собравшихся. – Я бы хотел, чтобы сегодня нашим главным героем стал человек, ну, немного со странностями.

– Хорошо бы старик. – Средняя сестра сидит, облокотившись на стол и весьма манерно подпирая щеку указательным пальцем. – Я как раз вчера вечером долго об этом размышляла… – Ну да, на самом-то деле она только что это придумала. – И поняла, что нет больших романтиков, чем старики. Не старухи, нет, они не годятся. Должен быть именно старик. Представьте себе – сидит такой старик на веранде совершенно неподвижно… Уже это романтично, правда? Просто замечательно.

– Старик? – с задумчивым видом переспрашивает старший. – Ладно, пусть будет старик. Хорошо бы сочинить что-нибудь сентиментальное, какую-нибудь красивую любовную историю. Предыдущая наша история о дальнейших приключениях Гулливера вышла очень уж трагической. Я тут на днях стал перечитывать книгу Брандт[9] и совсем сбился с толку. Слишком уж сложно, – чистосердечно признается он.

– А можно я начну? Можно? – тут же встревает младший брат. И, отхлебывая большими глотками сок из стакана, принимается невозмутимо излагать свои соображения. – Я… Я думаю… – громко и уверенно, как человек бывалый, начинает он, и все усмехаются.

Средний брат, как всегда, презрительно кхекает.

– Я думаю, – недовольно надувшись, продолжает младший, – пусть этот старик будет великим математиком. Да, точно. Знаменитым математиком. И, разумеется, профессором. Всемирно известной личностью. Сейчас как раз такое время, когда в математике происходят стремительные перемены. Переломный момент. Он начался после войны, где-то в двадцатом году, и продолжается по сей день, то есть уже около десяти лет.

И не в силах удержаться он начинает подробно пересказывать то, что слышал вчера на лекции в лицее.

– Если мы обратимся к истории, то обнаружим, что со временем в математике происходили изменения. Первый этапом было открытие анализа бесконечно малых величин. Собственно, именно с того времени и существует современная математика в широком смысле этого слова, противостоящая традиционной греческой математике. Появились новые области исследований, после чего развитие науки пошло не столько по линии углубления, сколько по линии расширения. Такова была математика в восемнадцатом веке. А в девятнадцатом начался новый этап. В наши дни в математике тоже происходят стремительные изменения. Представителем новейшего этапа можно считать Гаусса. Г-а-у-с-с. И если время стремительных перемен мы обозначим как переломное, то сейчас мы переживаем момент великого перелома.

Все им сказанное не могло послужить основой сюжета и вообще никуда не годилось. Тем не менее младший брат был очень горд собой. «Вот, сумел-таки задать тон», – втайне радовался он.

– Та математика, которая существовала раньше, с ее бесконечными премудростями и нагромождением теорем, зашла в полный тупик. Она свелась к бессмысленной зубрежке. И именно наш старик-профессор взбунтовался и провозгласил свободу математики. Выдающаяся личность. Будь он сыщиком, мгновенно бы раскрывал самые запутанные преступления, ему достаточно было бы один только раз обойти место происшествия. Такой умный старик. Так или иначе, как говорил Кантор… – Тут он опять взялся за свое. – В математике главное – свобода. И это точно. Слово «свобода» появилось в японском языке как перевод немецкого Freiheit. Судя по всему, сначала оно употреблялось в политическом смысле и по значению не всегда совпадало с немецким Freiheit. Freiheit означает «свобода», «непосредственность», «отсутствие ограничений». В обыденной жизни можно найти немало примеров того, что не является Frei – «свободным». Их даже слишком много, поэтому не так-то просто подобрать что-нибудь конкретное. Вот, например, номер нашего телефона 4823, но мы пишем его с запятой между третьим и четвертым разрядом, то есть 4,823. А вот если бы мы жили в Париже, то он писался бы 48–23, что на самом деле выглядит куда как проще, но мы все равно вынуждены ставить запятую после третьего разряда, и это уже само по себе является определенным проявлением несвободы. Так вот, наш старик-профессор стремится искоренить подобные дурные условности. Выдающаяся личность. Еще Пуанкаре говорил, что только истинное достойно любви. И это точно. И если ты, посвятив себя поискам истинного, сумел дать этому истинному краткую и точную формулировку, этого достаточно. Ничего лучшего и быть не может.

Да уж, какое там сочинительство! Собравшиеся только переглядывались, не зная, что и сказать. А младший, не обращая на них внимания, продолжил излагать свою точку зрения:

– Прошу прощения, возможно, вам все это покажется пустой схоластикой, но в последнее время я штудирую введение в математический анализ, и кое-какие положения постоянно вертятся в голове, к примеру, мне хочется рассказать вам о числовых рядах. Есть два вида рядов – двойные ряды и бесконечные ряды. Если бы я изобразил, как это выглядит, вы бы сразу поняли, о чем идет речь. Короче говоря, есть французский метод, а есть немецкий. Приводят они к одним и тем же выводам, но французский метод более рационален и общедоступен. При этом, как ни странно, авторы современных учебников по математическому анализу, словно сговорившись, берут за основу немецкий метод. Очевидно, в следовании традициям есть что-то религиозное. И эта религиозность проникает в мир математики. Что совершенно неприемлемо. Вот почему наш старик-профессор стал на путь искоренения подобных традиций.

Младший брат явно воодушевился. Остальные совсем заскучали, только он один, словно беря пример с профессора, все более и более распалялся и, не обращая ни на кого внимания, продолжал разглагольствовать.

– В последнее время принято начинать изучение математического анализа с теории множеств. В связи с этим тоже возникает масса вопросов. К примеру, если говорить об абсолютной сходимости, то этот термин в старину употреблялся в том случае, когда общая сумма не зависела от ряда. Существует противоположный термин – условная сходимость. В настоящее время он употребляется в тех случаях, когда речь идет о сходимости ряда, составленного из абсолютных величин. И когда сам ряд сходится, а ряд, составленный из абсолютных величин расходится, можно просто поменять порядок членов ряда, и tendенцировать его к любой наперед заданной сумме, то есть limitу, – в результате получается сходящийся ряд, составленный из абсолютных величин, и этого довольно.

Тут он почувствовал, что теряет нить своих мыслей. «Вот незадача! А ведь в моей комнате на столе лежит книга Такаги-сэнсэя[10]…» – подумал он, но не мог же прямо сейчас идти за ней. А ведь в этой книге все так подробно описано… Ему захотелось плакать, он потерял дар речи, его бросило в дрожь, и он визгливо выкрикнул:

– Короче говоря…

Все остальные опустили головы и захихикали.

– Короче говоря… – теперь он почти плакал, – когда речь заходит о традициях, то очень часто не обращают внимания на довольно-таки существенные несуразности, а ведь часто проблемы возникают из-за самых ничтожных мелочей. Хотелось бы, чтобы была создана общая теория математического анализа, основанная на более свободных принципах и рассчитанная на простых людей, обладающих лишь самыми элементарными знаниями.

Вот вздор! На этом младший завершил свое повествование. У всех присутствующих испортилось настроение. О продолжении этой истории не могло быть и речи. Все невольно задумались.

Старшая сестра, особа весьма сердобольная, поспешила спасти положение и прийти на помощь младшему брату. Взяв себя в руки и с трудом сдерживая душивший ее смех, она неторопливо начала рассказывать:

– Как уже только что было сказано, этот старый профессор всегда ставил перед собой возвышенные цели. А их достижение сопряжено со многими трудностями. Это как теорема, в справедливости которой не возникает абсолютно никаких сомнений. Люди считали его чудаком, оригиналом и избегали общения с ним. Естественно, иногда на него нападала тоска одиночества. Вот и в тот вечер он взял трость и, чтобы хоть как-то развеяться, отправился прогуляться по Синдзюку. Происходило все это летом. Вокруг толпились люди. Профессор был в поношенной юкате, концы завязанного под самой грудью пояса болтались сзади, напоминая мышиные хвосты, – словом, вид у него был жалкий. К тому же он сильно потел, а носовой платок забыл дома, отчего выглядел еще более скверно. Сначала он утирал пот рукой, но справиться с ним таким образом было невозможно. Пот градом катился по лбу, струился по носу и по вискам, заливал лицо, стекал по подбородку на грудь, казалось, будто на голову опрокинули горшок с камелиевым маслом, и профессор не знал, что и делать. В конце концов он поспешно вытер лицо рукавом, потом, пройдя несколько шагов, потихоньку, чтобы никто не видел, сделал это еще раз, в результате оба его рукава быстро промокли до нитки, как будто он попал под ливень. Профессор вообще-то был от рождения человеком терпеливым, но тут и он растерялся и решил зайти в первый попавшийся пивной бар. Там он устроился рядом с вентилятором, выбрасывающим тепловатые струи воздуха, и пот перестал лить. В баре было включено радио, по которому как раз передавали лекцию о современном положении. Прислушавшись, профессор сообразил, что голос лектора почему-то ему знаком. «Неужели это…» – подумал он, и в самом деле, после окончания передачи диктор назвал хорошо знакомое ему имя, почтительно добавив к нему «его превосходительство». У профессора возникло чувство, что слух его осквернен, ему захотелось как следует промыть уши. Этот человек учился вместе с профессором сначала в лицее, потом в университете, он всегда был человеком предприимчивым и теперь занимал высокий пост в Министерстве культуры, профессор иногда сталкивался с ним на встречах бывших однокашников или еще где-нибудь, и тот всегда смотрел на него свысока, считая неудачником. Он непрерывно изрекал пошлости и банальности, отпускал дешевые вульгарные остроты, причем окружающие, хотя им совершенно было не смешно, жадно ловили каждое его слово, радостно смеялись и едва ли не аплодировали. Однажды профессор возмущенно вскочил и хотел было уйти, но тут же наступил на упавший со стола мандарин, раздавил его, от неожиданности издал донельзя жалкий вопль, так что все присутствующие схватились за животы от смеха. Словом, праведный гнев профессора имел весьма печальные последствия. Однако профессор не смирился. Когда-нибудь ему удастся отлупить этого типа как следует. И услышав теперь по радио его противный хриплый голос, профессор окончательно вышел из себя. Он стал нервно большими глотками пить пиво. И его сразу же развезло, он всегда быстро хмелел. Тут в бар вошла девушка, торгующая на перекрестке бумажками с предсказаниями.

– Эй, пойди-ка сюда! – тихим ласковым голосом позвал ее профессор. – Сколько тебе лет? Тринадцать? Вот как… Значит, лет через пять, или даже через четыре… Впрочем, нет, скорее через три, ты станешь невестой. Хорошо! Если к тринадцати прибавить три, сколько получится? А?

Да, в пьяном виде даже наш профессор делался совершенно несносным. Он так настойчиво приставал к девочке со своими шутками, что в конце концов ему пришлось купить у нее предсказание. Профессор никогда не был суеверным. Но тем вечером, может быть, отчасти из-за услышанного по радио, может быть оттого, что он просто расслабился, ему вдруг пришло в голову, что неплохо было бы попытаться узнать, чем кончатся его исследования и что вообще готовит ему судьба. Когда человека начинают преследовать неудачи, ему всегда хочется уцепиться за какое-нибудь предсказание. Как это ни печально. Предсказание было написано симпатическими чернилами. Профессор зажег спичку, аккуратно поднес ее к бумажке с предсказанием, и уставился на нее вытаращенными хмельными глазами. Сначала возникло что-то вроде узора, и он занервничал было, но постепенно знаки обрели четкость, и на бумаге проступила фраза, написанная в старинном стиле. «Согласно желаниям», – прочел он.

Профессор расплылся в улыбке. Впрочем, нет, это не то слово. Скорее он издал что-то вроде нервного и довольно-таки вульгарного смешка, характерного для лиц профессорского звания, потом, резко вытянув шею, обратил взор на сидевших вокруг пьянчужек, но никто из них не пожелал с ним общаться. Однако профессора это не обескуражило, он счел необходимым поставить в известность всех присутствующих: «Ха-ха, нет, вы представляете? “Согласно желаниям”. Хэ-хэ, простите…» В конце концов, ощущая возродившуюся уверенность в себе, он неторопливо вышел из бара.

По улице тянулся бесконечный людской поток. Толкаясь и натыкаясь друг на друга, обливаясь потом, люди шли и шли куда-то, просто так, ни на что не обращая внимания. Причем никакой определенной цели ни у кого не было, им всего лишь наскучило сидеть дома и, смутно надеясь на что-то, они выходили на улицу и шли по ночному Синдзюку. Но сколько ни слонялись они взад-вперед, ничего хорошего в их жизни не происходило. Ясное дело! Но человек, у которого есть хоть слабая надежда на счастье – уже счастлив. Это должно быть понятно всем, в нынешнем мире живущим. Выпущенный вращающейся дверью из бара профессор, пошатываясь, вышел на улицу, где тут же примкнул к веренице томящихся от скуки городских перелетных гусей, они с готовностью приняли его в свои ряды, и он, подхваченный и стиснутый ими, поплыл куда-то вперед по течению. Надо сказать, что в ту ночь профессор был едва ли не единственным среди этой толпы человеком, уверенным в себе. И вероятность того, что он найдет счастье, у него была наивысшей. Иногда ему что-то вдруг вспоминалось, и он улыбался или задумчиво кивал сам себе, иногда с серьезным видом пожимал плечами, и лицо его приобретало суровое выражение, иногда начинал что-то неумело насвистывать, как какой-нибудь озорной мальчишка… Так он шел и шел вперед, пока на него не натолкнулся какой-то студент. Ничего удивительного. В такой толпе мудрено ни на кого не натолкнуться. Ничего особенного. Студент прошел мимо. Но через некоторое время на профессора натолкнулась какая-то красивая барышня. Тоже вполне естественно. В такой толчее постоянно кто-то с кем-то сталкивается. Ничего особенного. Барышня прошла мимо. Счастье где-то задерживалось. Перемены обрушились на него сзади. Неожиданно кто-то легонько ударил профессора по спине. На этот раз это было не случайно…

Все это старшая сестра проговорила, не поднимая глаз, потом поспешно сняла очки и принялась старательно протирать стекла носовым платком. Такая уж у нее была привычка, она делала это всегда, когда смущалась. Настала очередь среднего брата.

– Ну, я не очень силен в описаниях. Ну, да ладно, нет ничего невозможного. Просто сегодня у меня что-то нет настроения… Попробую закончить по возможности кратко.

Вот уж самодовольный тип!

– Профессор оглянулся: за спиной у него стояла полная мадам лет эдак сорока. На руках она держала маленькую собачку с забавной мордочкой. И завязался между ними такой разговор:

– Ты счастлив?

– Да, все прекрасно. После того, как я расстался с тобой, все у меня хорошо, все идет согласно желаниям.

– Вот черт, неужели ты завел себе молодуху?

– А что, нельзя?

– Конечно, нельзя. Разве ты не обещал мне клятвенно, что как только я брошу собак, то в любое время смогу вернуться к тебе?

– Но ты ведь не бросила. Эта собака тоже ужасная. Просто ужас! Такое впечатление, что она питается куколками бабочек. Какое-то чудище! Просто тошнит!

– Нечего так бледнеть! Эй, Про, он говорит всякие гадости в твой адрес. Погавкай-ка на него! Ну-ка, давай, скажи «гав-гав»! Погавкай!

– Хватит, прекрати! Ты все так же невыносима! Когда я с тобой разговариваю, у меня всегда мурашки по спине бегают. Про. Что это еще за Про? Неужели нельзя было найти более приличное имя. Ты просто неграмотная дура. Мочи нет терпеть.

– А что тут плохого? Про – это сокращенно от «профессор». Я назвала его так, потому что скучала по тебе. Разве это не трогательно?

– Мочи нет терпеть!

– Ой, ой, как же ты все-таки сильно потеешь. И разве можно вытираться рукавом, это неприлично. У тебя что, платка нет? Твоя нынешняя жена такая бестолковая? Когда летом выходишь из дома, надо иметь при себе три платка и веер. Я никогда этого не забывала.

– Не придирайся, семья это святое. Неприятно такое слышать.

– Извини. А, вот тебе платок. Я его тебе дарю.

– Спасибо. Не премину воспользоваться.

– Ты стал совсем чужим человеком.

– Когда люди расстаются, они становятся друг другу чужими. А платок все тот же… Или нет, он пахнет собакой.

– Нечего сваливать вину на других. Ты ведь наверняка помнишь. Правда ведь?

– Вздор! Ты просто не умеешь себя вести.

– Да ну? Кто это не умеет себя вести? А что, твоя нынешняя женушка нянчится с тобой, как с ребенком? Хватит! В твои годы пора быть умнее. Она тебя не любит. Небось, утром, еще лежа в постели, просишь ее надеть на тебя таби?

– Не придирайся, семья это святое. Я вполне счастлив. Все у меня в порядке.

– И по утрам ты все так же ешь суп? Яйцо одно кладешь? Или два?

– Два. Иногда даже три. Ни в чем себе не отказываю, не то что при тебе. Знаешь, теперь мне кажется, что во всем мире нет женщины сварливее тебя. И почему ты все время меня бранила? Я чувствовал себя нахлебником в собственном доме. Лишнюю пиалу риса попросить боялся. Правда. А ведь в то время я занимался очень важными исследованиями. Но этого-то тебе не понять. Тебя занимало другое – в каком состоянии пуговицы у меня на жилетке, куда я бросаю окурки… Ты пилила меня с утра до вечера, и я не мог толком заниматься наукой, да и вообще ничем. Расставшись с тобой, я немедленно оторвал все пуговицы с жилетки, а окурки стал запихивать куда попало, к примеру, в чашку для кофе. И так это было приятно. Просто ужасно приятно. Сидел один и хохотал до слез. Постепенно, со временем, я понял, сколько мучений претерпел из-за тебя. Перебирал все обиды и злился. И до сих пор не смирился. Ты из тех женщин, которые просто неспособны о ком-то заботиться.

– Извини. Я ведь была тогда очень молода. Надо быть снисходительнее. Я давным-давно уже все поняла. И собаки тут совершенно не при чем.

– Опять плачешь? Ты всегда охотно прибегала к этому средству. Но больше меня этим не проймешь. В моей жизни теперь все будет «согласно желанию». Может, выпьем где-нибудь чаю?

– Нет. Мне теперь все понятно. Мы с тобой чужие люди. Впрочем, мы всегда были друг другу чужими. Наши души жили в разных мирах, отделенных друг от друга многими тысячами ри. И будучи вместе, мы оба чувствовали себя несчастными. Пора расстаться окончательно. Знаешь, скоро и у меня будет свое святое семейство.

– Надеюсь, все сложится удачно.

– Да, полагаю, что так. Этот человек… он рабочий. Старший мастер. Говорят, без него никакие механизмы на фабрике не работали бы. Он такой сильный, огромный, как гора.

– Не то, что я.

– Да, он человек неученый. Никакими исследованиями не занимается. Но руки у него прекрасные.

– Все сложится удачно. Прощай. Спасибо за платок.

– Прощай. Ой, у тебя сейчас пояс развяжется. Дай-ка я завяжу. Извини, что опять докучаю тебе своими заботами. Передавай привет жене.

– Да, передам при случае…

Тут вдруг средний брат замолк. А потом, кхекнув, усмехнулся. Подобное развитие сюжета было бы естественнее для человека постарше, а не для двадцатичетырехлетнего юноши.

– Мне уже ясно, чем все закончится, – с победоносным видом заявила средняя сестра и продолжила: – А дальше произошло вот что. После того, как профессор расстался с мадам, хлынул проливной дождь. Естественно, стало жарко и парко. Гуляющие засуетились, паучками разбежались по сторонам и быстро исчезли, словно то были не люди, а призраки; улицы, где только что толпился народ, моментально затихли и опустели, только белые струи дождя хлестали по мостовой. Профессор устроился под карнизом цветочной лавки и, съежившись, пережидал дождь. Иногда он доставал упомянутый выше платок, рассматривал его, и тут же снова засовывал в рукав. В конце концов ему в голову пришла идея – а не купить ли цветов? Он подумал, что было бы неплохо порадовать таким образом жену, которая дожидается его дома. Профессор никогда в жизни не покупал цветов. Сегодня вечером вообще все шло как-то странно. Радио, предсказания, прежняя супруга, собака, носовой платок… Очень уж много всего. Профессор решительно вошел в лавку и, хотя, оказавшись внутри, растерялся, замешкался и весь покрылся потом, все-таки купил три большие розы. Он еще удивился, что они такие дорогие. Потом, словно спасаясь бегством, выскочил из лавки, взял такси и – сразу домой. В окнах его домика на окраине горел свет. Как же хорошо дома! Там всегда тепло, профессор окружен заботами, все просто прекрасно. Войдя в прихожую, он громко сказал:

– А вот и я! – Он был очень бодро настроен. В доме царила тишина. Ничтоже сумняшеся профессор с букетом прошел внутрь дома, в свой кабинет. – Вот и я! Попал под дождь, вымок, просто ужас. Как дела? Вот розы. Говорят, все будет «согласно желаниям».

Он говорил, обращаясь к стоящей на столе фотографии. Это была фотография мадам, с которой он только что окончательно распрощался. Впрочем, нет, на фотографии она была лет на десять моложе. Красивая и улыбающаяся.

Тут юная нарцисс, словно говоря: «Ну вот так, примерно…» – снова жеманно подперла щеку указательным пальцем и обвела собравшихся широко открытыми глазами.

– Ну что ж, более или менее… – с важным видом изрек старший брат. – Вполне неплохо. Однако…

На то он и старший, чтобы заботиться о том, чтобы не уронить себя в глазах окружающих. В отличие от остальных он не одарен живым воображением. Все, им сочиненное, обычно бывает весьма посредственным. Способности у него ниже средних. При этом он всегда ужасно расстраивается, когда младшие выказывают ему пренебрежение. А потому считает своим долгом в самом конце обязательно добавить несколько слов, как правило, совершенно лишних.

– Однако вы упустили одно очень важное обстоятельство, – сказал он. – Вы не уделили никакого внимания внешности профессора.

То есть никаких особенных возражений у него не было.

– В повествовании очень большое значение имеет описание внешности героя. Оно придает его образу телесную достоверность, вызывает в памяти знакомые лица, и вообще сообщает повествованию некоторую интимность, будто речь идет о ком-то тебе близком. По-моему, этот профессор довольно маленький мужчина, ростом примерно пять сяку два суна, весит же он около тринадцати канов. У него широкий высокий лоб, редкие брови, маленький нос, большой, крепко сжатый рот, морщинки между бровями, длинные и пушистые седые бакенбарды. Он носит очки в серебряной оправе. Да, еще у него круглое лицо.

На самом-то деле это было не что иное, как описание внешности Ибсена, к которому старший брат относился с большим пиететом. Да, воображение у старшего брата действительно довольно убогое. Всего этого он мог бы и не говорить.

Таким образом, повествование подошло к концу, после чего все семейство одолела еще большая скука. Как это часто бывает, недолгое возбуждение сменилось апатией, ощущением собственной заброшенности и нестерпимой тоски. Все пятеро замолкли, в комнате воцарилась гнетущая атмосфера, когда любое сказанное слово может привести к драке.

Все это время мать сидела немного поодаль и, улыбаясь, с удовольствием и восторгом слушала, невольно следя за тем, как в том, что они говорят, проявляются черты индивидуальности каждого. Теперь она тихонько встала, раздвинула сёдзи и вдруг, изменившись в лице, сказала:

– Ой, а у ворот стоит какой-то странный старик в сюртуке.

Все испуганно вскочили. А мать расхохоталась.

1939