III. ПАЛЬМА, НЕПРЯДВА, ОБЬ


В городе Пальме

В то время на далеком острове Майорка (Мальорка) шло составление знаменитой Каталонской карты.

Город Пальма находился на юго-западном берегу острова, у залива, глубоко вдавшегося в сушу. Пальма была прикрыта крепостью Белльвер.

Столетия, как вереница облаков, прошли над Балеарскими островами. Об их первонасельниках остались лишь смутные сказания.

Древние балеарцы славились как искусные метатели камней. Этих сильных и ловких пращников видели в войсках Ганнибала: они шли вслед за боевыми слонами, поражая врагов из пращей.

Финикияне и карфагеняне попеременно владели этими островами, пока в первом веке до нашей эры римлянин Квинт Метелл Целер не завоевал Балеары[33].

Квинт Метелл Целер поселил на Балеарских островах южных испанцев. Они-то и основали город Пальму.

Вандалы, пизанцы, мавры владели Пальмой и всеми Балеарскими островами. Мавры были изгнаны арагонцами, основавшими королевство Майорка. Оно, в свою очередь, полностью подчинилось королю Педро Четвертому Арагонскому.

При этом короле на Майорке не раз снаряжались корабли для плаваний к Канарским островам и открытий в Западном море.

В Пальме жили искусные генуэзские мореходы. Однажды там появился один из представителей вездесущей фамилии Дориа. В Каталонии и на Балеарских островах в самом начале XIV века стали изготовлять портоланы — пергаментные карты для мореходов, покрытые расходящимися, как лучи, линиями, — обозначениями компасных румбов. Карты были щедро раскрашены и зачастую покрыты причудливыми изображениями.

Знаменитый философ, алхимик и путешественник Раймунд Луллий, живший на Майорке, гордо заявлял, что именно он изобрел компас. Еще в 1295 году он создал замечательное руководство для мореплавателей, основы которого были незыблемы в течение двухсот лет после смерти составителя.

Раймунд описал астролябию и, как известно, пытался открыть механический способ безошибочного решения всех задач науки того времени. Для этого он прибегал к «систематическому сочетанию наиболее общих основных понятий», затем построил особую машину, при помощи которой надеялся получить ответы на множество вопросов.

Из других занятий, которые особенно приближают его к нашему времени, следует упомянуть исчисление расстояний от Земли до Луны и других светил или определение длины земного меридиана.

Землю Раймунд Луллий считал шарообразной. Отсюда один шаг до заманчивой мысли о том, можно ли ее обойти кругом, до мыслей о протяженности материков, о тайнах Западного моря, о еще неведомых странах. Луллий указывал на то, что на нашей планете есть еще неоткрытые земли. По-видимому, он догадывался и о возможности достичь окраины Азии, пустившись через Атлантику на запад.

В самом начале XIV века Луллий видел в Пальме выходцев с берегов Волги и Сырдарьи, Черного и Каспийского морей. Этих людей он успел узнать задолго до того злосчастного дня, когда в 1315 году был побит камнями во время своего последнего путешествия в Тунис.

Отрываясь на время от своей удивительной машины, с помощью которой старался найти ту или иную истину, алхимик и философ из города Пальмы уделял внимание людям, рассказывавшим ему о полынных степях, кочевых шатрах Востока, о великих просторах Севера.

В Полном собрании сочинений Раймунда Луллия, изданном в Майнце в 1721–1742 годах, возможно, затерялись упоминания о поселенцах Майорки, привезенных туда на невольничьих кораблях из «Скифии».

Но вот пришло время, когда загадочные страны были положены на карту, составленную на Майорке.

Каталонская карта

Лепестки бледно-розовых цветов, летевшие с миндальных деревьев, падали на большой стол, заваленный рукописями и рисунками.

Смуглый человек сдунул лепестки, чтобы продолжить работу над изображением Камбалека (Ханбалыка). Рядом с китайской столицей был виден рогатый грифон, раскрывший перегородчатые крылья.

Рисунки — один удивительнее другого — постепенно заполняли собою поверхность карты. Пестрые флаги и гербы; сирена, держащаяся за хвосты двух дельфинов; огромные птицы — по виду аисты, — нападающие на людей; всадник под высоким балдахином; восточные владыки, восседающие на престолах, дромадер с лебединой шеей; парусные корабли — чего только не было на Каталонской карте!

Зловещие слова «Гог и Магог» были тщательно выписаны возле изображения «стены Гога и Магога», расположенной за горами «Каспис», на северо-востоке Азии. Гористая грань земного круга отделяла «Гог и Магог» от «моря-океана». В нем лежали острова. Надпись возле них гласила:

«На этих островах много хороших кречетов, которых ловили для великого хана».

И кречеты были там изображены, как бы стоящие во весь рост на лапах, с обращенными к югу головами.

К слову сказать, северные ловчие птицы уже не раз поднимались к небу Арагонии. Однажды Иаков Второй, король Арагонский, счел возможным отправить трех белых соколов в подарок султану Египта. Соколы, по-видимому, были доставлены в Испанию из Каффы.

От «Гога и Магога» можно было свободно пройти на кораблях в «море индийских островов». Следовательно, острова кречетов и архипелаги Индии имели между собою связь.

Составитель Каталонской карты намного точнее, чем его предшественники, изобразил очертания Черного моря. В самом начале Великой сухопутной дороги в Китай на карте стояла Тана. Следуя дальше, согласно описанию Пеголотти, мы находим Ургенч, Иссык-Куль и загадочный Лоб.

Иссык-Куль с «монастырем армянских братьев» и Лоб были нанесены на карту впервые, причем каталонский космограф сообщил, что Лоб известен вожатым караванов, идущих в Китай.

Однажды, когда до этого дошла очередь, каталонский ученый вывел на своей карте слово «Sebur». Это произошло между 1375 и 1377 годами в Пальме.

За последние годы история создания Каталонской карты заметно подвинулась вперед. В Барселоне в 1930 году вышла книга X. Репараса, посвященная морской истории Каталонии. Репарас рассказывает, что португальский инфант Жуан, будущий король, начиная с 1373 года, стал проявлять заботы о составлении большой карты мира. На Майорке отыскался человек, которому поручили это важное дело. Его звали Авраамом Крескесом.

Он по меньшей мере два года не знал ни отдыха, ни покоя. Великолепный образ мира, представлявшийся умному взору Авраама Крескеса, был выполнен им к 1378 году.

Прошло года три, и чудесная карта была отправлена во Францию, к королю Карлу Шестому. Она украсила собою стены Лувра.

Некоторые исследователи впали в ошибку, считая, что Каталонскую карту держал в руках Карл Пятый. Если он даже в действительности заказывал через принца Жуана карту мира, то не дождался ее. Карл Пятый умер в 1380 году, а доставлена карта в Париж была осенью 1381 года, когда французский престол занимал Карл Шестой, прозванный впоследствии Безумным.

Авраам Крескес умер в 1387 году, через десять лет после того, как дал жизнь своему детищу — чудесной Каталонской карте.

Сын Крескеса Иегуда, он же Жауме Рибес, принял из рук отца циркуль и кисть и стал продолжателем его дела.

Крескес-сын был приглашен на службу к принцу Генриху Мореплавателю. Последний, как известно, был сыном Жуана, поощрявшего Крескеса-отца, когда тот составлял Каталонскую карту.

Карта, составленная на Майорке, была издана лишь в 1742 году в Париже.

Знаменитый польский историк и революционер Иоахим Лелевель, находившийся вдали от родины, в голоде и нужде, к 1852 году составил описание Каталонской карты.

По всей вероятности, он видел ее в подлиннике, в числе тех ста семидесяти пяти карт средневековья, которые отыскал и внимательно изучил.

Работа над пятитомной «Географией средних веков» отняла у Лелевеля зрение и ввергла его в недуги.

Составив полный список всех старинных источников, где была хоть раз упомянута страна Гога и Магога или знаменитая стена, закончив подробное исследование о карте ал-Идриси, Лелевель в беседах с друзьями говорил, что «География средних веков» дала ему средства на кусок хлеба и свечу. Он уже не будет каждый день думать о хлебе и свете! Этот герой науки отдал немало сил Каталонской карте.

Чертеж мира, составленный на Майорке, никогда у нас в России не издавался. Мы знаем Каталонскую карту лишь по плохим воспроизведениям отдельных небольших ее частей. А ведь о ней помнили и Петр Семенов-Тян-Шанский, и Чокан Валиханов, открывая для мира лазоревый Иссык-Куль. О Каталонской карте писали и пишут десятки исследователей, но ее нет перед глазами. И это при всех наших возможностях и средствах!

Думаю, скоро настанет день, когда на свет появится издание Каталонской карты, целиком воспроизводящее творение искусного мастера с острова Майорка.

Но нам надо снова возвращаться в мир древних парусных кораблей, миндальных садов, узких улиц города Пальмы.

Когда Авраам Крескес приступил к работе над Каталонской картой, на острове Майорка царила беспощадная черная смерть. После того как она ушла с пальмового острова, на Майорке повторилась та же история, что была в 1348 году: самые знатные женщины Пальмы, потерявшие мужей в объятиях чумы, стали выходить замуж за рабов.

За год до этого губернатор острова Ольфа де Проксида получил указ короля Педро Арагонского. Король гневался на рабов Майорки и приказывал губернатору принять крайние меры. В 1374 году на одного испанца, обитавшего на Майорке, приходилось от десяти до пятидесяти невольников. Рабы свободно расхаживали по всему острову, занимались грабежами и разбоями. Когда им это удавалось, невольники устраивали побеги, перебираясь с острова в Берберию.

Ольфа де Проксида ввел жесточайшие наказания, начал перепись рабов, чтобы часть их продать куда-нибудь в другие страны.

Но черная смерть властно внесла свои поправки: в богатых домах Пальмы, в поместьях Майорки зазвучала речь русских, булгар, тюрок — мужей балеарских матрон.

Каким образом русские люди попали на Майорку?

Каждый поход золотоордынцев, каждое усмирение восстаний, поднятых в землях, подвластных монголам, давали им множество пленных. Немало слез было пролито на солончаковой земле Сарая, на площадях Каффы, Флоренции и других городов!

В Каффе невольников выставляли на рынке в одних кыпчакских войлочных колпаках и принуждали обнаженными ходить перед покупателями, чтобы те могли выбирать наиболее здоровых и хорошо сложенных людей. Генуэзский нотарий скреплял своей подписью письменные сделки на куплю и продажу невольников.

Во Флоренции, куда рабов доставляли из Каффы, их было так много, что в 1368 году городские власти решили избавиться от этого беспокойного люда и стали отправлять пленников в Африку и Испанию. Замечу, что именно в эти годы итальянские космографы нанесли на свои карты названия, связанные с Волгой и даже Сибирью.

Так, по-видимому, получилось и на Майорке, когда Авраам Крескес чертил удивительную Каталонскую карту, впервые испещренную рисунками и надписями многих местностей, о которых раньше не слышал ни один европейский ученый.

На Майорке говорили об Иссык-Куле, Ургенче, городе Лоб и Себуре!

Рассказывая о выходцах из Руси в Пальме, я опираюсь на надежный источник — труд М. Ковалевского.

В восьмидесятых годах прошлого столетия знаменитый русский ученый Максим Ковалевский, профессор государственного права, поехал в Барселону, Валенсию, Герону и Пальму.

Он углубился в изучение древних бумаг. Историк Квадрадо, архивариус города Пальмы, открыв двери своего хранилища для русского ученого, показал М. Ковалевскому грамоту XIV века. В ней мелькали имена — «Аксинья», «Катерина», «Ольга». Некоторые из них сопровождались коротким примечанием: «de natione russorum» — «народа русского». Этот документ был составлен еще при жизни Раймунда Луллия.

В других старинных актах, хранившихся в Archivio de la Audienca, упоминались татары, булгары, армяне, греки, черкесы.

Однажды синьор Квадрадо, беседуя с гостем из Москвы, припомнил одно важное обстоятельство. Ему встречались архивные свидетельства о том, что «в течение всех средних веков» на острове Майорка существовал госпиталь «Rossorum» — Русский госпиталь, как можно было заключить из этого названия.

Вернувшись в Россию, Максим Ковалевский напечатал в журнале «Юридический вестник» (1886, февраль) содержательную статью «О русских и других православных рабах в Испании».

Я заимствовал из этого труда лишь те данные, которые относятся к XIV веку — ко времени составления Каталонской карты, чтобы увязать историю ее создания с пребыванием русских рабов и выходцев из Азии на далеких Балеарских островах.

Максим Ковалевский в статье ничего не пишет о своем соотечественнике и ученом предшественнике, побывавшем в городе Пальме еще между 1700–1708 годами. Это был пламенный последователь учения Раймуида Луллия, киевлянин Иоаким Богомолевский. На Майорке он был вольнослушателем академии, когда-то основанной в Пальме самим Раймундом Луллием.

Возможно, в свое время до пытливого Богомолевского и дошли старые балеарские сказания о русских людях, закинутых судьбою за тридевять земель, на Балеарские острова.

Русский воспитанник луллиевской академии на Майорке кончил свою жизнь в монастырской темнице, где-то в Вятской епархии. Лишь после смерти в 1741 году с него были сняты железные оковы, в которых он содержался около десяти лет.

Как видите, жизнь его не совсем обыкновенна. Если читатель захочет найти более подробные сведения о русском последователе Раймунда Луллия, он должен прочесть труд Савицкого «Русский гомилет начала XVIII в. Иоаким Богомолевский», изданный в Киеве в 1862 году.

Свой рассказ о «холопьем городке» на Майорке, появлении названия «Сибирь» на карте Авраама Крескеса и живой цепи, протянувшейся от Ханбалыка через Среднюю Азию, Сарай и Каффу до Балеарских островов, я хочу закончить словами Рихарда Хеннига.

«Почти непостижимо, — пишет он, — что при этих обстоятельствах в XIV в., когда самые тесные в средние века связи с Китаем, завоеванным монголами, продолжались вплоть до 1368 г., не было попыток добраться до Восточной Азии казавшимся тогда коротким путем через Атлантический океан»[34].

Лаврентьевский список

Четырнадцатого января 1337 года Лаврентий, ученый монах одного из суздальских или нижегородских монастырей, затворившись в своей келье, принялся за упорный и благодарный труд.

Заглядывая в «книги ветшаны», лежавшие на его рабочем столе, он переписывал полууставом древние сказания и сводил их воедино в новую книгу.

В основу ее ложилась древняя «Повесть временных лет», начатая в Киеве в 1112 году.

Почти наугад я беру из своей картотеки карточки, относящиеся к началу XII века, просматриваю их, чтобы восстановить некоторые события, окружающие историю создания «Повести временных лет».

Вот в 1102 году погиб от ран, полученных в крестовых походах, Гуго Великий, сын русской королевы Франции Анны Ярославны.

Проходит года четыре, и игумен Даниил в сопровождении киевских кольчужников появляется среди воинов Балдуина Первого, входит в ворота Акры, Дамаска и Иерусалима.

В 1107 году в Новгороде живет неведомый человек «греческие земли», знающий кроме родного языка латынь и русскую речь.

Посадник Павел, закладывая каменные стены детинца в Ладоге, как бы ненароком рассказывает о том, что ладожские «старые мужи» ходили «за югру и за самоядь в полунощные страны». Этот разговор происходил в 1114 году. Ладожские стены имели уши!

Рассказ Павла-посадника дошел до нас благодаря Ипатьевской летописи. Там он был записан под 1114 годом.

Собеседник ладожанина Павла в том же году встречался и с Гюрятой Роговичем, новгородцем. Это он около 1092 года посылал своего отрока в Печору к людям, что дают дань новгородцам. Из Печоры посланец пошел в югру, у которой «язык нем». Все же он понял, что ему рассказывали там о чудесной стране, где горы заходят в морскую луку. Горы эти поднимаются до небес, в горах слышны говор и крик. И кто-то сечет гору, все хочет из нее высечься. В горе пробито оконце, и неведомые люди говорят оттуда на незнаемом языке, показывают на железо, что видят в руках у югры, просят каждый для себя нож или секиру в обмен на звериные шкуры…

Труден путь к тем горам; его обступают леса и снега. Не всегда югра доходит до лукоморья, но есть и еще один путь — дальше на север…[35]

Тут целая повесть! По изложению Д. С. Лихачева[36] получается, что собеседник Павла, смотря на каменную стену Ладоги, вдруг вспоминает о югре, заключенной в лукоморской горе, и вызывает Павла на рассказ о путешествии в полунощные страны.

После этого, повстречавшись с Гюрятой Роговичем в Новгороде, пытливый собиратель сведений о югре разъясняет Гюряте, что неведомые люди — это народы, которых когда-то заклепал в горах Александр Македонский.

При этом начитанный толкователь вразумляет Роговича, советуя ему прочесть сочинение византийца Мефодия Патарского; там все сказано насчет подвига Александра. Сочинение это называлось «О последних временах и о страшном суде». Его хорошо знали русские книжники. Нашествие монголов они потом недаром связали с мрачным пророчеством Мефодия; заточенные в горах дикие народы, получив свободу, ринулись для покорения мира.

Собеседник ладожанина Павла и Гюряты Роговича — не кто иной, как киевский ученый монах Сильвестр, продолжатель «Начальной летописи» при Владимире Мономахе.

Так «Начальная летопись» открывала для наших предков северный мир, указывала дорогу к лукоморью, найденную ладожанами и новгородцами.

Первый летописец начала XII века, по-видимому, уверен, что известное ему Варяжское море шло на восток, к волжским булгарам. На севере море встречало мощную горную преграду, упиралось в нее и рождало обширный залив. Так горы заходили в луку моря.

Из примечательных событий, относящихся ко времени начального составления первой русской летописи, для нас важен поход Юрия Долгорукого на волжских булгар (1120).

Об этом событии знал пришелец из далекой страны Заката.

В 1136 году в Булгаре побывал Абу-Хамид ал-Андалуси ал-Гарнати, уроженец Гранады, с берегов Волги трижды ездивший в Хорезм.

Он рассказал о том, как югра охотится на огромных морских «рыб» — мечет в них гарпуны, а потом, подплывая к лежащей на мели добыче, вырезает из «рыбы» огромные куски. Этими кусками потом наполняют целые склады.

В стране булгар гранадский скиталец видел исполинские «зубы» неведомых зверей. Эту кость, найденную в земных недрах, вывозили на продажу в Хорезм.

Побывал ал-Гарнати и в хазарском городе Саксине, где жилища для защиты от зимней стужи были обиты войлоком. Он поведал о людях из страны Весь.

Булгары не разрешали веси входить в волжские города, опасаясь того, что северные пришельцы принесут с собой лютую стужу. Но это не мешало булгарским торговцам вывозить из Веси бобров, соболей и связки беличьих шкурок.

В «Начальной летописи» весь была упомянута, как народ Севера, наряду с заволочскои чудью, печорой и пермью. И еще писал гранадец ал-Гарнати, что в городе Булгаре живет дивная великанша, сестра исполина Дафки, и для нее булгары даже построили особую баню.

В булгарском городе Биляре ал-Гарнати свел знакомство с ученым мужем, историком Якуб-бен-эль Номаном и почерпнул у него множество полезных сведений о стране, — конечно, более достоверных, чем сказка о великанше. Впоследствии, находясь уже в Мосуле, ал-Гарнати написал сочинение «Подарок умам и выборки диковинок». Там есть данные об Индии и Китае, полученные гранадским скитальцем от человека, побывавшего в этих странах[37].

Как бы перекликаясь с ал-Гарнати, киевский составитель «Начальной летописи» или «Повести временных лет» писал о путях в Индию. Мысленно он шел туда по Волге до Булгара, потом — в «Хвалисы» (Хорезм) и «жребий Симов» (Персию и Бактрию). За ними лежала Индия! Еще в то время восточные торговые гости везли на Русь перец, камфару, алоэ и мускус.

В Лаврентьевский список 1377 года, как известно, кроме древнейшей «Повести временных лет» вошли и более поздние летописные известия. Их постарался передать потомству монах Лаврентий. Они касались северо-восточной Руси и заканчивались на событиях 1304 года.

Когда Лаврентий завершил свой чудесный труд, повествующий о начальной истории нашей Родины, о ее народах, племенах и дальних языцах, о морях и реках, о дорогах в Индию, Царьград и Рим, — ордынская туча вновь нависла над Русью.

Незадолго до этого царевич Арапша (Араб-хан), пожаловавший к Мамаю из Синей Орды, появился в Сарае, где успел выбить свою монету. Однако он, как и многие из недолговечных ханов того времени, без оглядки бежал из золотоордынской столицы.

Захватив Наровчат, что в земле мордвы, Арапша в жаркий августовский день напал на русскую рать возле реки Пьяны.

Москвичи и суздальцы понадеялись на лесные засеки и слишком поздно узнали, что Арапша ухитрился обойти стороной древесные завалы.

Положив доспехи на обозные телеги, русские воины бражничали, веселились, устраивали охотничьи ловы в полях.

Арапша появился нежданно и обрушил на безоружных людей пять своих конных полков. Он истребил всех, кого мог, а тех, кто случайно избежал смерти, побрал в полон.

Празднуя легкую победу, Арапша, дыша кумысным перегаром, дня через два подступил к Нижнему Новгороду.

Черные бунчуки развевались под Верхним городом, где стояла новая каменная башня с крепкими воротами. Башня не остановила Арапшу, и он, ворвавшись в город, пять дней грабил и жег Нижний.

Как только уцелела тогда «Начальная летопись»! Ведь вне зависимости от того, где именно трудился над ней монах Лаврентий — в Суздале или в самом Нижнем Новгороде, — она была закончена 20 марта 1377 года.

Лаврентий должен был сразу же передать ее покровителям своего труда — суздальско-нижегородскому князю Дмитрию Константиновичу и епископу Дионисию. Набег Арапши подвергал прямой опасности искусное творение Лаврентия-мниха.

Но рукопись, выполненная прилежным полууставом, видимо, чудом уцелела при набеге черного царевича Арапши!

До нас сквозь столетья, сквозь дым и пламя бесчисленных пожаров, из глубины веков донесся голос вещего Олега.

Пламя, встававшее над Нижним Новгородом, пощадило первую книгу по истории и географии Руси — «Начальную летопись» или «Повесть временных лет», обновленную в трудном для нижегородцев 1377 году.

А Арапша? От него не осталось ничего, кроме недоброй памяти. Через год этот волк зауральских степей безвестно сгинул, да так, что о нем с тех пор не упоминает ни одна наша летопись. Может быть, его уложила на месте длинная стрела с березовым древком…

Черный темник Мамай

Вскоре после того, как черная смерть прошлась по просторам Азии, Золотая Орда извергла из своих недр Мамая.

Кто такой он был в своей юности, откуда пришел в Крым? — насчет этого мы не находим никаких свидетельств истории.

Известно одно: в пятидесятых годах XIV века он появился в монгольских: войсках, размещенных в Крыму.

Постепенно Мамай дослужился до чина темника — начальника над десятью тысячами клинков.

Можно утверждать, что уже в те времена Мамай был вхож в покои генуэзского и венецианского консулов в Каффе, Тане (Азове) и Судаке (Суроже). Не раз он проезжал по улицам Каффы, мимо башни святого Климента, к генуэзскому замку, где монгольскому военачальнику был всегда уготован богатый и пышный прием. (Мамай мог носить под халатом западный панцирь с «гусиной грудью».) В будущем мы увидим, насколько крепко связал себя Мамай с иноземными обитателями Крыма. Он достиг неслыханной власти, когда ему ничего не стоило посадить на трон нового хана, а через месяц прирезать его, как овцу, чтобы возвести на царство другого потомка Чингисхана.

Сам Мамай никаким чингизидом не был и поэтому не мог рассчитывать на то, что его поднимут на белой кошме.

Лишь однажды в непомерной гордыне, воспользовавшись смутой в Орде, он дерзнул выбить монету со своим именем, но вовремя опомнился и прекратил выпуск денег с надписью: «Мамай — царь правосудный».

Он особенно возвысился при хане Бердибеке. В 1357–1359 годах Мамай получил титул гургена, зятя ханского.

Бердибек был извергом, хладнокровно умертвившим отца и всех своих братьев, не пощадившим самого младшего из них — восьмимесячного младенца.

Два года пробыл Бердибек на троне.

Возможно, Мамай, как знаток крымских дел, оказал влияние на исход хлопот венецианцев относительно их торговли в Судаке. Бердибек разрешил венецианцам посещать этот морской порт и дал им торговые льготы. Венецианцам позволили начать торговлю и в крымском порту Правант. Генуэзцы же, не желая отставать от своих вечных соперников, заняли прекрасную бухту Чембало (Балаклаву).

Мамай в то время находился в Сарае. Оттуда он отправил послов в Москву, действуя от своего имени, хотя его царственный тесть был еще жив. Вскоре во дворце, увенчанном золотым полумесяцем, неизвестные заговорщики умертвили Бердибека и его «темных и сильных» доброхотов и князей. Но царев зять остался жив. Мамай сразу же помчался в Крым и Тану, забрал там все в свои руки и стал приглядывать подходящего царевича для своей большой игры.

Когда он захватил Тану, монгольский наместник побежал оттуда куда глаза глядят, попал каким-то образом в Мордовскую землю и где-то возле Пьяны-реки «обрывся рвом», чтобы оборониться от возможного преследования.

Этого ханского наместника в Тане звали Секиз-беем. Он умел ладить с венецианцами, и те называли танского вельможу «отличным и могущественным мужем». После сидения за пьянским рвом Секиз-бей (Черкиз) «выбежал» в Москву, принял русскую веру и стал служить великому князю Дмитрию Иоанновичу. Лучшего знатока венецианских и генуэзских дел, чем Секиз-бей, было трудно найти.

Одновременно с Секиз-беем на московскую службу поступил недавний ордынец Алабуга. (Слово «алабуга» означает «окунь». Не знаю, почему его так звали.)

В Золотой Орде творилось нечто несусветное. Один хан сменял другого, каждый из них не мог продержаться более месяца. Сарайские вельможи резали синеордынских эмиров; выходцы из Синей Орды и Сибири упорно оспаривали право на обладание престолом.

Мамай из Крыма вдохновлял ханов на расправы и убийства. Наконец вместе с царем-отроком Абдуллахом он сам направился в Сарай. Навстречу им вышел хан Тимур-Ходжа. Вскоре и тот был умерщвлен, а Мамай со своим ставленником расположились в ханском дворце.

Отрок не выручил Мамая. У Абдуллаха появились соперники.

Мамай начал ломать им хребты и побил многих саранских вельмож. Вскоре царевич Мурат, враг Абдуллаха, «изгоном приде на Мамая».

Тучный темник едва нашел ногою чернское серебряное стремя, чтобы взобраться на коня, и бежал со своей ордой на запад от Сарая.

Впоследствии он не раз повторял набеги на Сарай, но никогда не мог там долго продержаться. Сопровождал Мамая в этих походах повзрослевший Абдуллах.

О жизни Мамая после его вторичного бегства из Сарая в Крым и к устью Дона мы знаем очень мало. Через год после того, как он перевернул вверх дном Азак (Тану), там — по-видимому, от огорчений — безвременно отошел в лучший мир Жиакомо Корнаро, граф Арбэ, посланник Венеции в Тане и «во всей империи Газарии».

Венецианский консул не дожил до того времени, когда генуэзцы в 1365 году внезапно заняли Сурож (Судак) и, подняв свой флаг на высокой башне, стали вести дозор за лазоревым морем[38].

С приходом к власти Мамая в отношении работорговли в Крыму ничего не изменилось. Наоборот, на первые годы его власти приходятся самые крупные сделки по продаже невольников. Именно тогда началось беспокойство в Италии. Предвидя, что черноморские рабы могут поднять восстание, власти больших городов решили перепродать свой живой товар в Арагон.

Крылатый лев Венеции исчез.

Кончились времена, когда

…Века три или четыре,

Все могучее и шире

Разрасталась в целом мире

Тень от львиного крыла…

Последние две строчки у Федора Тютчева напечатаны вразрядку.

После захвата генуэзцами Сурожа Мамай с Абдуллахом вновь устремились к столице Золотой Орды. Тайные сторонники черного темника убили сарайского хана Азиза. Его тело еще не успело остыть, когда Абдуллах и Мамай, отряхнув степную пыль с булгарских сапог, с плетками в руках вошли в тронный зал, покинутый ими лет шесть назад.

И вновь темник Мамай возвел своего воспитанника на шаткий сарайский трон. Но вскоре появился Асан или Хасан-оглан, царевич из рода Шайбана, происходивший от сибирских потомков Батыя, которые уже не раз заявляли о своих правах на Сарай, не раз приводили с собой на Волгу полки, составленные из сибирских племен.

Как Хасан-оглан сумел сжить Абдуллаха — неизвестно, но Мамай со своим молодым ханом вскоре вынуждены были бежать в Крым, обгоняя коршунов в небе и бурые клубки перекати-поля, мчавшиеся по пути изгнанников.

С тех пор Абдуллах исчез, а Мамай обзавелся новым ханом — «Мамет-Салтаном», как говорили русские летописцы. Это был Мухаммед-Буляк.

Владея от имени этого подставного царька почти всей западной половиной Золотой Орды, Мамай заставил Москву и Тверь платить «выход» — привычную ордынскую дань и вообразил себя полновластным хозяином «Русского улуса».

Однажды он отправил послов в Нижний Новгород. Их сопровождала тысяча воинов. Но нижегородцы перебили незваных гостей, начиная от посла по имени Сарай до последнего рядового лучника. Вот тогда-то Мамай и двинул на Нижний свирепого Арапшу, связавшего свою судьбу с западными улусами.

Настал 1378 год, и Мамай дал наказ своему любимцу Бегичу идти громить Русь.

В просторах земного круга, как серебряная нить, упавшая на луга и рязанские мхи, затерялась река Во́жа. Она впадает в Оку выше города Рязани, успев до этого прихватить с собою приток — речку Мечу.

Воже было суждено навеки войти в историю нашей страны.

Когда Дмитрий Иоаннович узнал, что Бегич вступил в Рязанскую землю, отыскивая старую Батыеву дорогу для удара на Коломну и Москву, русское войско подошло к берегу Вожи.

Одиннадцатого августа нетерпеливый Бегич, вспенив своим конем вожский брод, с криком ринулся вперед, увлекая за собой ордынскую силу. Но строй русских не двинулся с места. Посредине его стоял сам великий князь, а в полках правой и левой руки были Даниил Пронский и окольничий Тимофей.

Настало мгновение, когда московские полки внезапно ринулись на монголов, смяли их и обернули лицом к Воже-реке.

Уничтожение Бегичевой рати длилось до вечера. Когда взошло солнце, победители не нашли вокруг ни одного живого врага. Вожа была запружена телами пришельцев. На прибрежных лугах ржали брошенные скакуны, ревели верблюды. Всюду были видны арбы, нагруженные походным имуществом и награбленным в пути добром, складные шатры, осадные орудия и множество луков, мечей и пик, увенчанных конскими хвостами.

Мамаевы конники были истреблены. В бою при Воже погиб сам Бегич и испытанные во многих походах ордынские эмиры Коверга, Карабулук, Хаджибей.

Осенью голодные волки растащили тела ордынцев, лежавшие на берегу Вожи. А летом 1379 года на лесной реке снова расцвели купавы.

Такого поражения монголы еще не испытывали за все сто пятьдесят четыре года своей власти над русским народом.

Наши летописцы, рассказывая о битве на Воже, говорят, что Мамай, получив известие о гибели войска Бегича, заскорбел. Он разодрал на себе пышные одежды, крича, что русские князья предали его стыду и срамоте, сотворили поношение и поругание и он не знает, чем избыть это бесчестие.

Мамай жаждал мести. Подчинив Северный Кавказ, а чуть позднее Астрахань, он предпринял новые набеги на Рязанскую землю и княжество Нижегородское.

Мамай изучает сказания о Батые и всячески порицает его недальновидность. Он, Мамай, не поступит, как Батый. Захватив Русь, не покинет ее, а сядет в прекрасном городе Москве, чтобы владеть и ведать всей Русью.

Мамай не зря зарился на Москву, где сходились сухопутные и речные дороги.

Крым, Кавказ, Западный берег Каспия были теперь в его руках.

В Астрахань свозили пряности, шелк и другие товары Востока, заканчивавшие свой путь в Италии, куда их доставляли на галерах из Каффы и Таны. Мамай в то время, по-видимому, еще ничего не знал, что происходит в странах, лежащих за Каспием, на Великой караванной дороге в Бухару и Китай.

Потомок хана Джучи, честолюбивый Тохтамыш, бежавший к Тамерлану, получил от Тамерлана Ургенч, Сыгнак, Сауран и Отрар. Через Отрар проходил путь из Ургенча в Алмалык и далее — в Китай. Сыгнак имел связь с Сибирским юртом. Но Тохтамышу не сиделось в Синей Орде. Он устремлял свой взгляд на Запад, надеясь покорить Сарай на Волге и утвердить свою власть в Золотой Орде, не допустив туда Мамая.

Подсчитывая в уме астраханские барыши и будущие московские выгоды, Мамай принялся за дело. Он объявил набор среди асов (алан), черкесов, буртасов и других покоренных им народностей, привел в порядок монгольские части, заключил союз с литовским князем и слабодушным Олегом Рязанским.

В это время в Каффе еще мог находиться тот самый пират Луккино Тариго, что в 1374 году предпринял грабительский набег на Волгу. В таком случае он был свидетелем союза своих земляков с Мамаем. Это самая загадочная страница в истории Куликовской битвы.

Возможно, когда-нибудь из тайников Ватикана и хранилищ Генуи будет извлечен и опубликован договор Мамая с крымскими итальянцами. Не простое дело — заключить военный союз с иностранной державой. На слово верить друг другу было нельзя. Генуэзцы могли требовать от Мамая торговых преимуществ, которые должен был предоставить им «московский хан» после того, как он вступит в ворота Кремля.

Как ко всему этому относился Ватикан, издавна мечтавший о духовном подчинении Руси?

Где смогли достать консулы Каффы и Судака отряд генуэзской пехоты? Гарнизоны крепостей в Крыму состояли из двух десятков солдат, барабанщика и трубача да еще нескольких конных полицейских — аргузиев, закутанных в длинные плащи.

Отдать всех этих людей Мамаю не имело смысла. Остается предположить, что каффинцы объявили сбор добровольцев для битв под косматыми знаменами Мамая или даже вызвали арбалетчиков из самой Генуи.

Мамай, собираясь в поход, между делом убил ненадежного «Мамет-Салтана» — Мухаммед-Буляка вместе со всеми преданными ему людьми, а ханом провозгласил Тулук-бека. Тулук-бек был совершенно ничтожной личностью и признавался, что живет «Мамаевой дядиной мыслию».

Вместе с этим недоумком Мамай сидел на вершине кургана и смотрел из своего шатра, как из пыльной степи к его ставке со всех сторон подходят конные и пешие отряды.

Но вот заблестели шлемы и металлические самострелы: со стороны Дона двигалась генуэзская пехота…

Лебеди Непрядвы

Когда венецианские братья Поло в первый раз шли на Восток, к ним присоединился попутчик — итальянский купец Дудже. Он прошел с ними от Судака до Сарая, пробыл там некоторое время, а затем отправился на Русь, всего вернее — во Владимир-на-Клязьме.

Неизвестно, в тот ли приезд он навсегда связал свою судьбу с русским народом, только вскоре Дудже превратился в Тютчева и дал начало той русской фамилии, к которой впоследствии принадлежал замечательный поэт Федор Тютчев, воспевший в 1850 году «тень от львиного крыла».

Накануне Куликовской битвы великий князь Дмитрий Иоаннович призвал к себе «избранного своего слугу, довольна смыслом Захария Тютчева». Дав ему двух толмачей «половецкого» языка, великий князь приказал своему любимцу ехать к Мамаю с дарами: может быть, Мамай, получив золото из рук Тютчева, оставит Москву в покое?!

Верный Тютчев двинулся в путь и в Рязанской земле узнал, что князь Олег уже встал под Мамаевы бунчуки.

«…Уже поганые татарове на поля наши наступают, а вотчину нашу у нас отнимают, стоят между Доном и Днепром, на реце на Мече» — так сказано в «Задонщиие» о движении Мамаевых полчищ.

И Меча здесь названа вовсе не случайно, а для того, чтобы современник вспомнил, как русские воины громили Бегича на Воже, в которую впадает Меча. Древний писатель намеренно ставит в один ряд собственно Мечу и Красивую Мечу — светлые реки Рязанской земли. Он упоминает еще реку. Тихую Сосну, на юге от Красивой Мечи. Таи побывали дозоры Дмитрия Иоанновнча задолго до Куликовской битвы.

Участник великого сражения на поле между Непрядвой и Доном, вещий князь, воевода Дмитрий Боброк-Волынский, слышавший чутким ухом плач Донской земли, прославил свой меч победой над Волжским Булгаром еще за четыре года до Куликовской битвы и заставил Хасан-оглана платить дань Дмитрию Иоанновичу.

Стоя на Дону, Боброк закрывал от Мамая пути к Булгару, не говоря уже о подступах к Рязани, Коломне и Москве.

Выбор Куликова поля как места сражения не был случаен. Здесь не только решалась судьба Московской Руси: у берега Непрядвы, у известняковых берегов начинался поединок за обладание великими дорогами, ведущими на Восток, путями к Черному морю.

Дмитрий Иоаннович привел с собою на Дон десять бывалых гостей-сурожан, связанных постоянно с Судаком и другими генуэзскими крепостями на Черном море. Он крепко наказал им запомнить все события, свидетелями которых они будут: обо всем, что произойдет на Куликовском поле, они потом расскажут в дальних землях.

Среди будущих вестников победы был сурожекий гость Константин Блок.

Пусть читатель также запомнит имя могучего Родиона Осляби, былого боярина из калужского городка Любутска. Мы вскоре увидим, что он прославился не только как участник битвы меж Доном и Непрядвой.

Когда его товарищ, чернец Пересвет, готовился начать свой поединок со страшным «печенегом» Челубеем, Ослябя успел сказать:

— Брате Пересвет, уже вижу на тели твоем раны тяжкие, уже голове твоей летети на траву ковыль, а чаду моему Якову на ковыле зелене лежати на поли Куликови…

Из этих слов можно сделать вывод, что под знаменем великого князя погиб Яков, сын Осляби. Но не только народная молва, а многие из наших историков считали, что и сам Ослябя-отец сложил свою голову в памятный день 8 сентября 1380 года…

В «Задонщине» и «Сказании о Мамаевом побоище» подробно описана величайшая битва за Русь.

…В осеннем небе раскачивается огромное черное знамя Великого полка, и тень от него ходит из края в край Куликова поля.

Вещий Бобров в самое трудное для русских мгновение грянул на Мамая из своей дубравной засады.

«Стязи ревут, а погании бежат», — сказано в «Задонщине». Напрасно Мамай взывал о помощи сразу к четырем богам — Перуну и Салфату, Раклю и Гурсу, вспоминал «великого пособника Махмета». Они остались безучастными к судьбе «московского царя» Мамая.

Неуготованными дорогами татары бежали к лукоморью. Они скрежетали зубами, раздирали себе лица.

Когда битва окончилась, русские воины стали возвращаться в строй.

Костромичи Федор Сабур и Григорий Холопищев нашли великого князя под березой, утомленного боем. Он возвратился под свое знамя, и вскоре Куликово поле услышало медные голоса победных труб.

Двенадцать дней продолжались скорбные труды на берегу Дона. Триста тридцать высоких холмов выросли над братскими могилами, где спали вечным сном москвичи и новгородцы, ярославцы и муромцы, белозерцы и брянцы, псковичи и серпуховичи, коломенцы и переяславцы, костромичи и можайцы, рязанцы и дмитровцы…

Что же сталось с Мамаем?

Он бежал с Куликова поля лишь с четырьми своими князьями и, влачась по степям, добрался до Крыма.

Мамай еще хотел мстить Дмитрию Донскому, идти на него и всю Русскую землю и стал собирать новое войско.

На помощь генуэзцев он, видимо, уже не надеялся: ведь в Каффе и Судаке ожидали, что святой Георгий пошлет богатую добычу — русских рабов, дорогие меха, московское серебро. А весть о втоптанных в землю Куликова поля генуэзских латниках встревожила европейских обитателей Крыма.

Мамай пошел вновь в сторону Москвы, но где-то возле Ворсклы, в литовских пределах, Мамаево войско завидело на востоке тучу, пронизанную блеском железа и стали. Это были азиатские полчища Тохтамыша. Они вышли из Синей Орды, успели взять Сарай и теперь шли по Мамаеву душу.

Мамай бежал.

В те дни консул Каффы грелся у камина в зале, где стояла машина для пыток, а на стене висел герб города Генуи.

Ему донесли, что Мамай бродит в окрестностях города и просит убежища.

Возможно, в консульском замке и состоялась последняя встреча «московского царя» с его иноземными союзниками. Он им был больше не нужен.

Софоний, старец-рязанец, творец «Задонщины», уверял, что «фрязове», то есть генуэзцы, вели с Мамаем приблизительно такой разговор. Почему ты, поганый Мамай, спрашивали они, посягнул на Русскую землю? В давние времена была Залесская орда, но тебе не быть Батыем. У него было четыреста тысяч воинов, он с ними Русскую землю завоевал, от востока до запада попленил всё, потому что Бог наказал русских за их грехи. Вот и ты, Мамай, пришел на Русь с девятью ордами и семьюдесятью князьями. А теперь ты бежишь с девятью спутниками в лукоморье, тебе даже не с кем зимовать в степи. Видно, хорошо тебя угостили русские князья, что с тобой теперь нет ни твоих князей, ни воевод. Крепко же они захмелели на куликовских ковылях. Так беги, поганый Мамай, от нас через Залесье!

Тут мы поправим старца-рязанца Софония. Генуэзцы ни в какое Залесье Мамая не отправляли. Они вдруг вспомнили, что когда-то он выживал их из приморских и горных деревень, суливших большие выгоды каффинцам.

К воротам Каффы уже подступили тохтамышевцы. Консул приветливо встретил их. Тут и решилась судьба Мамая.

Каффинцы, очевидно, дали понять победителям, что беглец будет немедленно выдан, если стороны договорятся насчет судьбы этих крымских деревень.

Тохтамыш согласился с условиями генуэзцев и, более того, отдал им еще девять цветущих поселений южного берега.

Один из русских летописцев ошибся, повествуя о том, что Мамая убили сами каффинцы. Нет, он не попал в руки кавалерия, начальника над консульскими полицейскими, получавшего сдельную плату за каждого, казненного им. Просто каффинские аргузии в широких плащах свели тучного Мамая по ступенькам замка и отдали его в руки нетерпеливых палачей из Синей Орды.

Он был казнен на рыночной площади Каффы, там, где обычно выставляли на продажу рабов. Это произошло 28 ноября 1380 года.

Весть о великой победе Дмитрия Донского вскоре разнеслась по свету.

«…Шибла слава к Железным вратам, к Риму и к Каффе по морю, и к Торному и оттуда к Царюграду на похвалу. Русь великая одолеша Мамая на поле Куликове», — писал старец Софоний.

Гости-сурожане сдержали слово, данное Дмитрию Донскому: в иных землях и народах узнали о Мамаевом побоище. Вскоре после 1380 года в одной немецкой летописи, например, были даже указаны потери Дмитрия Донского и монголов.

Вспоминая Константина Блока, бывшего в числе вестников победы, раскрываю заветный томик Александра Блока на странице, заложенной серебристым стеблем ковыля.

Мы, сам-друг, над степью в полночь стали:

Не вернуться, не взглянуть назад.

За Непрядвой лебеди кричали,

И опять, опять они кричат…

В земном круге тесно человеческим судьбам!

В лесах Великой Перми

Три года прошло со времени Куликовской битвы, но каких три года!

Русь навсегда избавилась от Мамая.

Его сменил хищный Тохтамыш. Он пограбил русских торговых гостей в Булгаре, отнял у них лодьи и насады, переправился через Волгу и 26 августа 1382 года предательски взял Москву.

Тохтамыш разорил Владимир, Коломну, Звенигород, Можайск и другие города, захватил большой полон.

Москва медленно приходила в себя после страшного Тохтамышева нашествия. Осенью 1382 года к великому князю прибыл думный Карачи нового хана, передавший Дмитрию Донскому тяжкие условия, поставленные Тохтамышем. Хан требовал золота и серебра, как будто ему было мало всей московской казны, захваченной в августовские дни.

В 1383 году в Москве появился пришелец с Севера, ниспровергатель идолов неистовый Стефан Пермский.

Я считаю, что он был первым распространителем вести об удивительной Золотой Бабе.

Стефан, уроженец Великого Устюга, с молодых лет отличался пытливостью и любовью к наукам. На устюжском торжище он не раз видел пермяков, живших тогда на Вычегде, Выме, Сысоле, Печоре, Ижме и на Верхней Мезени.

Мог он там встречать и полонную югру, захваченную устюжанами или новгородцами во время северных походов.

Постигнув начала пермяцкого языка, Стефан Храп, как его прозвали в Устюге Великом, удалился в Ростов-Ярославский и предался там научным занятиям. Он составил азбуку из двадцати четырех букв, приноровившись, очевидно, к пермяцким бытовым меткам и знакам, с этой азбукой поспешил в Москву и за год до Куликовской битвы получил согласие духовного начальства на отъезд в землю пермяков.

Сначала Стефан пробыл некоторое время возле устья Вычегды (в то время по ней новгородцы и устюжане ходили в сторону Каменного пояса).

Но особенно по сердцу ему пришлась Игла-река, Ем-ва, которую русские называли Вым. Она зарождалась в известняковом кряже между верховьями Мезени и Печоры, падала с камней и начинала свое быстрое течение к югу. На ее пути встречались пороги, но она, преодолевая все преграды, широко и светло мчалась дальше, раздвигая хвойные леса. Завершив трехсотверстный бег, Вым вливался в Вычегду.

Холмы и овраги окружали устье Выма. Здесь и обосновался былой Стефан Храп, решивший посвятить себя борьбе с язычеством. Обув высокие бахилы, он пошел по лесам и болотам, отыскивая места мольбищ и жертвоприношений.

Пермяцкие идолы были окутаны свивальниками из тонких белых полотей. Возле кумиров стояли серебряные чаши с неведомыми узорами и лежали или висели самые дорогие меха — соболей, куниц, рысей, черных лисиц.

Стефан не щадил своих жертв, обращаясь с ними, как с живыми врагами. Он обрушивал секиру на сосновое темя лесного бога, отсекал ему руки и ноги, повергал на землю, метал останки в огонь, а пепел развеивал по белому мху — ягелю…

Выше Усть-Выма, у нижнего конца речной излучины, обращенной к востоку, стоял Княж-погост. Впоследствии там находили следы древних укреплений, остатки земляных рвов. Там жил самый знаменитый, убеленный сединами волхв Пам-сотник.

В древнерусской литературе очень красочно описан знаменитый поединок между Стефаном и Памом.

Стефан предложил волхву вдвоем войти в пламенный костер, но Пам-сотник устрашился огненного шума. Он будто бы стал причитать, что не дерзает прикоснуться к огню, к этому множеству пламени, не смеет ввергнуться в него, ибо он, Пам, даже не растает, как воск пред лицом огня, а в одно мгновение исчезнет в нем. Какая же будет польза в гибели Пама, если он снидет в нетление? Волшебство его перейдет к другому, дом волхва будет пуст и не останется ни единого из живущих в Княж-погосте!

Этим Пам-сотник показал всю свою немощь, обличил собственную суету и прелесть, чем и укрепил Стефана в сознании его правоты.

Кудесник нашел время поведать Стефану Пермскому о пушном рынке здешней земли. Дорогие меха, говорил он, вывозят отсюда и в Царьград, и в немцы, и в Литву, и в иные прочие грады и в дальние языцы…

После знаменитого препирательства у костра Пам-сотник ушел из Княж-погоста на Обь, где горы заходят «в луку моря», и поселился на Оби — там, где впоследствии возникли Атлымские юрты.

Некоторые историки полагают, что именно Усть-Вым, где жил Стефан, в свое время был сердцем древнейшей Великой Перми и что только впоследствии пермяцкая столица переместилась в Чердынь.

После победы над Памом-сотником Стефан путешествовал по пермяцким землям от Лузы до Печоры, поднимался по Выму.

В этих лесных краях верховья рек близко подходили друг к другу. В верховьях быстрого Выма был короткий волок на Ухту-реку. На поверхности темной ухтинской воды павлиньими перьями переливались радужные пятна.

Ухта была связана с Печорой, а от Печоры начинался «Черезкаменный путь», приводивший к Оби.

О всех чудесах Пермской земли Стефан и рассказывал в Москве, во время первой своей побывки там в 1383 году.

Обласканный Дмитрием Донским, сокрушитель идолов возвратился к вымским холмам. Он прожил на Севере еще тринадцать лет и приехал в Москву уже при князе Василии Дмитриевиче.

Прошло два года, и в Софийской первой летописи появилась заметка о смерти Стефана, наступившей 25 апреля 1396 года.

Историк писал, что Стефан Пермский жил «посреде неверных человек, ни Бога знающих, ни закона ведящих, молящеся идолом, огню и воде, и камню, и Золотой Бабе, и вълхвам и древью»[39].

Это — первое письменное сообщение о загадочном идоле Великой Перми.

Слово о Золотой Бабе

О Золотой Бабе написано множество статей учеными России, Польши, Германии, Англии и других стран. Ее изображения украшали старинные карты.

Самую подробную справку с перечнем литературы о Золотой Бабе можно найти в книге М. П. Алексеева «Сибирь в известиях иностранных путешественников и писателей» (Иркутск, 1941, стр. 116–121). Более полной библиографии, посвященной северному золотому идолу, я не знаю. Эти чудесные страницы из книги М. П. Алексеева подобны компасу для всех исследователей увлекательной легенды.

М. П. Алексеев установил замечательную подробность: Золотая Баба — если она существовала в единственном числе, а не воплощалась в нескольких истуканах — сначала находилась в областях к западу от Урала. Затем она очутилась уже за Каменным поясом, в обском лукоморье. Там она появилась в образе женщины, держащей на руках младенца.

Это подтверждала и сибирская Кунгурская летопись. Древняя богиня, «нага с сыном на стуле седящая», принимала дары от северных охотников.

Сигизмунд Герберштейн в своей книге «Записки о Московитских делах», изданной в 1549 году, описывая Золотую Бабу по данным какого-то «Русского дорожника», переданного путешественнику, замечал, что в утробе обского золотого идола был виден ребенок, а в нем — еще один младенец.

Загадка Золотой Бабы так и не решена до нашего времени. В обширных примечаниях к С. Герберштейну в книге М. П. Алексеева, о которой я только что упоминал, перечислены все источники, содержащие попытку объяснить происхождение Золотой Бабы.

В самых последних строках примечаний М. П. Алексеев указал, что английский, историк Д. Бэддли в своей книге «Россия, Монголия, Китай» (Лондон, 1919) «отождествляет Золотую Бабу с тибетской и китайской богиней бессмертия Kwan In».

В середине пятидесятых годов мне посчастливилось найти подлинник дневника путешествия в Тибет, совершенного нашим востоковедом Г. Ц. Цыбиковым[40]. Ради этого я ездил в далекую Агинскую степь, покрытую сопками и цветущим багульником. Там-то я и познакомился с богиней Гуань-инь. Она сидела в буддийском храме с золотым младенцем на руках, и огни светильников отражались в ее глазах.

Несколько упростив сложнейшие понятия буддизма, могу сказать, что Гуань-инь — лишь форма выражения извечной сути бодисатвы Авалокитешвары, одного из высших существ, достойных с течением времени достичь степени Будды. Но бодисатва сам отказался погрузиться в нирвану ради того, чтобы помогать грешному миру.

Отличительное качество Авалокитешвары — безграничное милосердие. Оно нашло свое воплощение в изваянии, изображающем женщину с ребенком. Это и есть Гуань-инь.

В Лхасе, в знаменитом храме Ра-мочэ, есть «бирюзовое» изображение Гуань-инь. Оно создано было не позднее 650 года нашей эры, потому что этот храм был построен именно в это время женой тибетского царя Срон-цань-гамбо, бывшей китайской принцессой по имени Цзинь-чен.

Это событие были ознаменовано сооружением изваяния Авалокитешвары. При этом царь Срон-цань-гамбо приказал, чтобы внутрь изображения бодисатвы была вставлена меньшая статуя того же божества, вырезанная из сандалового дерева.

Но и этого было мало для благочестивого тибетского царя. В год Железной Собаки (650 г. нашей эры) сам Срон-цань-гамбо вместе со своими двумя женами чудесно проник внутрь золоченого кумира и навеки слился с ним.

Если Золотая Баба по своему происхождению как-то связана с Гуань-инь, то пребывание мнимого «ребенка» в ее утробе в особом объяснении не нуждается. Изучение буддийских статуй подтвердило, что изваяния зачастую содержали в себе идолов меньших размеров. Попади северный истукан под беспощадную секиру Стефана Пермского — и из недр Золотой Бабы, возможно, выпал бы ее двойник, малая Баба с крошечным ребенком на руках…

Изучая тибетский дневник и архив Г. Ц. Цыбикова, я вскоре снова столкнулся с богиней Гуань-инь. В моем небольшом тибетском собрании есть драгоценное письмо. Оно было послано в Агинскую степь 7 мая 1893 года из далекого города Тарсандо (Данцзян-лу), с окраины Восточного Тибета. Ученый бурят Будда Рабданов (1853–1923) писал Г. Ц. Цыбикову о своем участии в экспедиции Г. И. Потанина, Рабданов в этом послании рассказывал о том, как он с Потаниным совершили трудный поход в город Уми-сян — ради того, чтобы подняться на заоблачную вершину Оми-шань. Там путешественники осмотрели одни из буддийских монастырей, где на высоте в три тысячи триста пятьдесят метров стояло изваяние Гуань-инь. Она считалась заступницей и спасительницей всех тех, кто подвергался опасности при плаваниях по морям и в походах через высокие горы.

Потанину приходилось не раз читать о Золотой Бабе. Он занимался также изысканиями по азиатской мифологии.

Изваяния Гуань-инь, высеченные в диких скалах, нависших над бурным руслом реки Тсангпо, видел в 1904 году английский путешественник Аустин Уоддель, когда шел к столице Тибета.

«Госпожа милосердия» охраняла также крутую, высокую скалу, на которой стояла крепость Джиантсе.

Уоддель заметил, что зачастую Гуань-инь была для тибетцев дороже, чем таинственное заклинание «Ом-мани-падмэ-хум». Гуань-инь властвовала среди божеств — покровителей Джиантсе, воплотившись во множество изображений, размещенных у подножия скалистого утеса[41]. Здесь она также считалась благодетельницей путешественников.

Вот еще известие о поклонении ей в Китае: в 984 году нашей эры в честь Гуань-инь был устроен особый павильон в храме Ду-лэ-сы, что в области Хэбэй.

Особенным почетом имя Гуань-инь было окружено на островах Чжоушань в Ханчжоуском заливе. У академика В. М. Алексеева мне удалось найти некоторые подробности о том, как создавался там культ Гуань-инь[42].

Вначале бодисатвой Авалокитешвары было мужское божество. Его называли Великим мужем Южного моря. В его честь было воздвигнуто восемьдесят шесть монастырей на небольшом каменистом острове Путошань. Но еще в древние времена Великий муж Южного моря превратился в богиню Гуань-инь. К ней перешло покровительство и защита всех плавающих и путешествующих.

Много веков подряд лепестки путошаньских магнолий осыпаются на золотые плечи морской богини. Первая кумирня, посвященная Гуань-инь на Путошане, была построена еще в IX веке на краю крутой скалы, о которую разбивались морские волны.

Храмы, воздвигнутые в честь Небесной Супруги, известны в местах, связанных с историей деятельности мореплавателя XV века Чжэн Хэ в гавани Люцзяхэ и устье реки Минь. Там делались памятные надписи, посвященные морской богине. В них были увековечены подвиги китайских мореходов.

В Фучжоу, на реке Минь, хранилась священная раковина Ю-суань-бай-лэй, имевшая прямое отношение к Гуань-инь.

Я приберег до времени еще одно свидетельство Сигизмунда Герберштейна о таинственных трубах, окружающих изваяние Золотой Бабы в устье Оби.

«Кроме того, будто бы она там поставила некие инструменты, которые издают постоянный звук наподобие труб», — писал Герберштейн[43].

С чем же перекликается это известие?

След ведет снова к покровительнице путешественников.

В одном из храмов тибетской столицы во время служения лам перед статуей Гуань-инь звучала труба, сделанная из драгоценной белой раковины Ю-суань-бай-лэй. По-тибетски она называлась дун-кар-яй-чил или е-шиль-дун-кар. Отличительным признаком ее были завитки, расположенные по движению часовой стрелки. Раковина якобы обладала чудодейственными свойствами: когда в нее трубили, изваяние Гуань-инь начинало излучать еле зримое, мягкое сияние, облекавшее богиню таинственным светом.

Еще одну такую раковину в свое время видел англо-индийский «изыскатель» Сарат Чандра Дас. Он отыскал ее под золоченой кровлей храма Лхакан чэньпо в монастыре Сакья, на дороге, ведущей из Тибета в Индию. Эта раковина была подарена великим ханом Кубилаем тогдашнему главе буддийской церкви Пагме.

Все дун-кары в китайско-тибетском мире были наперечет. Ценность их была огромна; их приравнивали к алмазам. Китайцы считали, что завитые направо белые раковины были обиталищами духов, властителей морских бурь. Поэтому, отправляясь в особо важные плавания, мореходы брали с собой раковину, — надо полагать, ту, что хранилась в Фучжоу, в храме Гуань-инь. Не эта ли раковина считалась спасительницей китайского пилигрима Фа-сяня, когда он, возвращаясь на родину с Цейлона, попал в морскую бурю? Фа-сяня выручил Авалокитешвара: небесный бодисатва укротил разгневанное море, вовремя явившись, возможно по зову белой перевитой трубы.

Вот сколько у нашей Золотой Бабы примет, роднящих ее с буддийскими изваяниями! Ребенок на ее руках, мнимый младенец в утробе, звуки таинственных труб — все это ведет к богине Гуань-инь, владычице сизых гор Тибета и лазоревых волн Южного моря.

Трудно ответить на вопрос, через каких посредников совершилось удивительное перемещение буддийской статуи на далекий Север.

В древние времена уже существовало несколько волоков, связывающих Старую Пермь с Печорой. От берегов Печоры, в свою очередь, шли волоки на великую реку Обь[44].

Лет сто с небольшим тому назад известный исследователь русского Севера М. К. Сидоров осмотрел один из таких путей. Он начинался у печорского села Оранец, проходил мимо высокой вершины Сабля и достигал Ляпина, что на реке Сыгве. Сыгва впадала в Сосьву — приток Оби.

М. К. Сидоров уверял, что таких проходов между Печорой и Обью было немало, и в древности они хорошо были известны купцам из восточных стран. Проходы через междуречье Печора — Обь были нанесены на старинные карты. Из низовьев Оби открывался сплошной водный путь до озера Зайсан и Черного Иртыша. На берегах озера, по-видимому, была конечная остановка караванов, приходивших из Восточного Туркестана и Китая.

О реках Оби и Черном Иртыше в X веке нашей эры знал арабский историк и путешественник ал-Масуди. Упоминая о них, он писал, что оттуда привозят дорогие меха.

Золотая Баба могла проникнуть из стран буддийского мира на далекий Север именно этой дорогой ее сплавляли по Иртышу и Оби почти до теперешнего Березова, а дальше везли в Великую Пермь через темные лесные волоки.

Что же заставило пермян перенести свою золотую святыню на восток, в ледяное лукоморье?

Золотой Бабе угрожали новгородцы, искавшие добычу в языческих святилищах. До нее рано или поздно дошел бы Стефан Пермский, сокрушитель идолов. Поэтому вполне допустимо, что лесные волхвы были вынуждены прятать Золотую Бабу с ее волшебными трубами то в пещере на Сосьве, то в дремучем лесу на берегах Ковды, пока для нее не нашли наиболее недоступное место в обском устье.

Кто знает, может быть, настанет такой день, когда Золотая Баба будет найдена!

Судьба Родиона Осляби

Я обещал рассказать о судьбе могучего инока Осляби, пророчествовавшего близкую гибель своему другу Пересвету на Куликовом поле. Но для этого нам снова придется вернуться к закамскому серебру, вспомнить о беспокойных новгородцах, грабивших сокровища Востока на Волге и Каме.

Тохтамыш после своего волчьего набега на Москву в 1382 году потребовал огромной дани, причем ее надо было выплачивать золотом.

В свете этого не трудно предположить, с каким вниманием слушал Дмитрий Донской рассказы о Золотой Бабе в вычегодской Перми.

Но куда ближе был Новгород с его закамским серебром и узорочьем, столь нужным для опустевшей московской казны!

Дмитрий Иоаннович дожидался дня, когда сможет рассчитаться с новгородцами. Набеги на Кострому, Нижний Новгород, Арскую землю, Вятку, продажа людского полона торговым гостям из Хорезма и Бухары, самовольные походы в Булгар — все припомнит ушкуйникам Дмитрий Донской.

Зимой 1387 года он стал собирать войско. Двадцать девять городов Руси дали ему воинов. С особой радостью пошли на Новгород устюжане: им хотелось отомстить вечным своим врагам и соперникам — ушкуйникам, не оставлявшим в покое богатый Устюг Великий.

Перед самым рождеством Дмитрий Донской по хорошей санной дороге, раззолоченной конским навозом, двинулся к Новгороду.

Как полагалось в таких случаях, архиепископ Новгородский вышел навстречу великому князю с изъявлением покорности и кротости. Так бывало и при Калите, когда ушкуйники и купцы сразу же начинали с разговоров о закамском серебре, не дожидаясь требования.

Но Дмитрий Донской отверг переговоры и заявил о своем решении взять город. Лишь после третьего появления смятенных новгородских послов великий князь сменил гнев на милость и принял откуп от своих недругов.

Три тысячи рублей новгородцы выложили тут же, не сходя с места, а пять тысяч поклялись отдать в своих заволочских владениях.

Полновесный новгородский рубль, самый тяжелый на всей Руси, содержал тогда гривенку (около полуфунта) чистого серебра. Сосчитайте, сколько пудов восточных монет, слитков, сосудов и разных других изделий легло на чаши новгородских весов, чтобы в конечном счете составить эти три тысячи рублей! О том, как московское войско взыскало остальное серебро в Заволочье, мы не знаем, но надо думать, дело было доведено до конца.

После этого из Царьграда была получена весть, что императорский двор находится в бедственном положении. Москва решила послать в Царьград часть серебра из великокняжеской казны. Исполнение этого важного дела было поручено Родиону Ослябе.

Я глазам не верил, когда прочел свидетельство летописи: ведь русские историки в учебниках, в энциклопедических словарях похоронили инока Ослябю, убедили нас в том, что он пал в битве между Доном и Непрядвой[45].

Но однажды я принялся за работу с Софийской второй летописью, где, кстати сказать, в приложении напечатано знаменитое «Хожение за три моря» Афанасия Никитина, и на странице 130 прочел:

«…Тогда же князь великий Дмитрий Иванович и с братьею послаша в Царьград много милостыни, оскудения их ради, с черньцом Родионом Ослябятем еже был боярин Любутьскый, такоже и князь Михайло Тферский с протопопом Даниилом; царь же и патриарх благодариша их по-велику, и прислаша к великому князю икону чудну, на ней же есть написан Спас в ризице белой…»

Летописец об этом событии поведал почему-то под 1398 годом. А в то время Дмитрия Донского уже не было в живых. Ошибка или описка летописца в данном случае значения не имеет. Путешествие Осляби в Царьград состоялось при жизни Дмитрия Донского, то есть не позднее 1389 года.

В этом случае «хожение» Осляби надо связать с поездкой митрополита Пимена. Он был первым русским путешественником по Дону.

Поскольку Ослябя не оставил после себя никаких записок, нам пришлось обратиться к дневнику похода Пимена. Он дает полное представление о дороге Москва — Дон — Азов — Царьград.

Пимен отправился из Москвы 13 апреля 1389 года. От Рязани до берегов Дона он двигался сушей. Три струга и насад — большая лодка — были поставлены на колеса. Караван двигался мимо Непрядвы, которая оставалась с правой руки, мимо могильных холмов Куликова поля и устья Красивой Мечи.

В Чур-Михайловых насад и весельные струги впервые коснулись донских струй. Пимен поплыл вниз по Дону, мимо Тихой Сосны, Червленого Яра, Дивьих гор… На его пути вставали горы Высокие, горы Каменные Красные и другие места с проникновенно-поэтическими названиями.

Страшно было русским людям плыть по стране, разоренной монголами. Спутник Пимена писал в дорожном дневнике, что вокруг не видно было ни града, ни села. А здесь еще недавно процветали древние грады в прекрасных просторах, ныне опустошенных. «Нигде бо видети человека точию пустыни велика», — сокрушался человек, взыскующий Царьград.

За горами Каменными Красными путешественники увидели «перевоз» — по-видимому, волок между Доном и Волгою, где было множество татар. Между Великой Лукой и горами Червлеными лежал «царев Сарыхозин улус». Ордынцы обступали там оба берега Дона. Потом был улус Бекбулатов с бессчетными стадами верблюдов, волов, отарами овец и косяками коней…

От гор Червленых пименовские струги пошли почти прямо на юг, потом повернули на юго-запад, и 26 мая 1389 года обитатели Таны, или Азака, «города фряжского и немецкого», встретили людей, впервые приплывших по Дону со стороны Москвы.

В те годы старостой италийских купцов в Тане был венецианец Пьетро Миани. Во всяком случае, позже, в 1395 году, во время нашествия Тимура, этот Миани хлопотал перед монголами о безопасности торговцев из Генуи, Венеции, Каталонии и Бискайи, находившихся в Тане.

В 1389 году в городе на Сурожском море было еще спокойно. Венецианцы под сенью своего крылатого льва перегружали на галеры шелк и пряности Востока, доставленные в Тану из Астрахани. Только вряд ли в то время Тана принимала товары из Средней Азии и Китая: на Великом шелковом пути кипела война.

Тимур сровнял с землей богатый Ургенч и приказал посеять ячмень на развалинах города.

Тохтамыш грабил и жег сырдарьинские города. Восстав против Тимура, он сразу же протянул руку к Сибири и прекратил выход драгоценной пушнины на караванную дорогу к Черноморью.

Пимен со своими спутниками, в числе которых мог быть и Родион Ослябя, перешли в Тане на морской корабль и отправились в Царьград. Туда они прибыли 20 июня 1389 года.

«…Приидоша к нам Русь, живущая тамо. И бысть обоим радость велия», — записал в своем дневнике участник поездки Пимена, любознательный Игнатий Смольнянин[46].

Кто были эти русские обитатели Царьграда? Вероятнее всего, Пимена встречали торговые гости, вышедшие из Руси и на время связавшие свою судьбу с Византией. Вспомните, как Пам-сотник в далекой Перми рассказывал Стефану о вывозе северных соболей и куниц в Царьград.

Великая битва на Куликовом поле открыла прямую дорогу для русской торговли на рынках Византии.

Вместе с тем от внимания историков не ускользнула и такая примечательная подробность: после Мамаева побоища торговцы из арабских стран перестали посещать наш Север[47].

Знаменитый Ибн-Баттута около 1354 года еще успел сообщить, какие бешеные деньги платили в Индии за горностаевый мех: четыреста динаров за одну шкурку!

С тех пор исторические источники молчат о проникновении арабов в Булгар и на кран страны Мрака.

Попробую сделать свою догадку. Мне как-то встретилось свидетельство о том, что на Куликовом поле видели нубийских верблюдов. Выходит, что на стороне Мамая была верблюжья кавалерия из Египта! В таком случае Мамай заключал военный союз не только с генуэзцами, но и египетскими мамелюками. Каирские султаны, как известно, покупали рабов в Каффе. Трогательное согласие мамелюков с Мамаем может быть объяснено их взаимными корыстными целями.

После разгрома монголов на куликовских лугах Дмитрий Донской, узнав об участии египтян в Мамаевом нашествии, естественно, запретил арабским купцам поездки на Север. К этому у победителя Мамая были все возможности. Напомню, что в Булгаре был поставлен русский таможенный надсмотрщик, и до набега Тохтамыша вся Булгарская страна была в полной зависимости от Москвы. Вместе с тем усилились торговые связи Руси с Царьградом.

В то время, когда Пимен был там, в столицу Византии — возможно, сам по себе, а может быть, и вместе с Пименом — приехал русский торговый представитель, дьяк Александр.

«Аз диак Александр приходихом куплею в Царь-град», — обмолвился о себе этот видный чиновник великого князя.

Александр изучал и описывал Царьград. Его сведения были занесены в летопись.

Поездка Пимена на берега Босфора была увековечена одним примечательным рисунком, помещенным в «Летописи Остермана».

Вот Пимен плывет по Дону на тех самых трех стругах, которые шли на колесном ходу до донского берега. Пимен в белом клобуке сидит на втором струге; рядом с митрополитом находятся старец, весь в сединах, и два чернеца. Который из них Родион Ослябя? — невольно думаю я.

Но самое главное в этом рисунке — изображения зверей и птиц.

Вверху нарисована картина лукоморья. Каменные пласты постепенно переходят в высокие горы. На вершинах сидят соколы и кречеты. Явственно видны морские льды. Тюлени, медведи, олени с семиконечными рогами, еще какие-то лукоморские звери заполняют всю верхнюю часть рисунка. Над ними простерлись языки северного сияния. Это, вероятно, первое русское изображение полунощных стран!

Внизу, на юге, в свою очередь, нарисованы птицы, похожие на фламинго и лебедей. Две из них сидят парой, как Сирин и Алконост, на большом дереве.

Хорошо бы иметь этот рисунок в цвете, чтобы ощутить краски северного сияния, лукоморских льдов, серебряный мех белых медведей. Но все это я видел в одной краске[48].

Так Русь после Куликовского сражения искала путь по Дону к Тане (Азаку) и дальше — к сказочному Царьграду.

В этом важном деле участвовали митрополит Пимен, дьяк Александр и чудесно воскрешенный Софийской летописью инок-воин Родион Ослябя.

Удары Тимура

В том же 1389 году сын Дмитрия Донского Василий двинул московские силы на Булгар. Москвичи взяли города Булгар, Жукотин, Керменчук.

В то время Тимур, выслеживая Тохтамыша, переправился через Сырдарью и там напал на своего противника. Об этом русские могли узнать от приближенных Тохтамыша, перебежавших на сторону Руси. Все три переметчика были ходжами, а главным среди них был «царев постельничий» Бахыт-ходжа.

Но где было удержать Булгар за Москвою, когда в 1391 году Тимур пересек верховья Яика, вышел к Волге и на Кондурче, что севернее Самарской луки, нанес тяжкое поражение Тохтамышу!

Тимур погромил Булгар, ворвался в Сарай и с победой ушел в Самарканд, уведя в полон Мамаева сына.

Еще не улеглась пыль от Тимуровых полчищ на заволжских дорогах, как новгородцы и устюжане, воспользовавшись удобным временем, напали на булгарские города и, пройдя по Волге, пограбили торговых гостей с Востока.

Вести о событиях в Азии, о борьбе Тимура с Золотой Ордой докатывались до далекой Андалусии, тревожили Бискайю. Там стали задумываться о поисках новых путей на Восток. По-видимому, у испанцев уже не было особых надежд на торговлю через Каффу, Тану и Судак (Сурож). В Андалусии была создана торговая компания, поощрявшая разведывание новых морских дорог в Азию.

Тимур занес удар над великими торговыми путями. Разве случайно в 1395 году он произвел набег на Русь? Но бил не по Москве, а по придонским землям, возможно ставя своей главной целью прервать путь русских к Азовскому и Черному морям. Он дошел, как известно, до Ельца, стоявшего на притоке Дона — Быстрой Сосне. Она была судоходной от Ельца до устья.

Добычей Тимура стали золото, серебро, холст, антиохийские ткани, вьюки с мехами соболей и бобров, горностаев и белок, красных лисиц и рысей[49].

Захват пушнины, уложенной в дорожные вьюки, указывает на то, что она была приготовлена для перевозки или даже находилась в пути. Дело происходило в августе, когда путь по рекам был возможен. Поневоле напрашивается мысль, что Тимур захватил товары, предназначенные к вывозу в Каффу, Тану, Судак и Царьград.

Кроме Ельца Тимуровы полчища разорили и разграбили город Карасу, принадлежавший русским, как свидетельствует Шараф-ад-дин Йезди. Карасу — это, по-видимому, Карачев…

Кроме Карасу и Ельца от Тимура пострадали города Урус и Урусчук. Названия их не поддаются отождествлению.

Много загадочного в этом походе Железного Хромца! Ведь он, разбив Тохтамыша на Тереке, пошел к Сараю, а от реки Узы круто повернул в русскую сторону и из всех городов выбрал в качестве основной жертвы именно Елец. Затем он подвинулся к рубежам Рязанской земли, простоял там две недели и внезапно обратил свой тыл к московским полкам, стоявшим на Оке. Он поспешил к Азовскому морю.

Вскоре генуэзцы, венецианцы, бискайцы и каталонцы, бывшие в Тане, взмолились о пощаде. Но Тимур разграбил и разрушил Тану.

Не пощадил он и Каффы, а зимой того же 1395 года по глубоким снегам, которые приходилось утаптывать усилиями передового отряда, пришел к стенам Хаджи-Тархана (Астрахани).

Сарай, Астрахань, Каффа, Тана, Елец долго не могли оправиться после зловещего года Свиньи.

Разорение этих городов перекроило всю карту восточной торговли. Венецианцы вскоре были вынуждены изменить направление торгового пути в Индию и перенести свою деятельность в Сирию и Египет.

А борьба русских за овладение страной сокровищ — Булгаром — не прекращалась, несмотря на эти тяжелые годы. Сколько ни грозили Москве Мамай, Тохтамыш, Тимур, она не хотела никому уступать своих прав на Волжскую Булгарию.

В 1399 году почти одновременно с присоединением Двинской земли к московским владениям был совершен новый большой поход на Булгар.

Юрий, сын Дмитрия Донского, три месяца пробыл со своим войском в Булгаре, и летописи отметили, что русские полки еще никогда не проникали так глубоко во владения татар.

Под 1399 годом русские летописцы уже упоминают Казань.

К Оби, реке великой…

Я уже говорил, что в очень давние годы Великая Пермь, Печора и другие области Севера были связаны с Обью и оттуда начинался путь в дальние страны — в Сибирь, Среднюю Азию и Китай.

Начиная обзор примечательных событий XV века, я расскажу прежде всего о древнерусском сочинении «О человецех незнаемых в восточной стране…».

В каком именно году оно было написано — установить невозможно, но возникновение этой повести обычно относят к XV столетию.

Блестящее исследование о ней принадлежит Д. Н. Анучину. На этот надежный источник я и опирался[50].

Повесть «О человецех незнаемых в восточной стране…» написана каким-то северянином — новгородцем пли жителем Двинской земли, потому что она чаще всего встречается в новгородских рукописях.

Лучший список был обнаружен в сборнике, поступившем из Соловецкого монастыря в библиотеку Казанской духовной семинарии.

В Казани жил историк Н. Н. Фирсов (1864–1933), изучавший прошлое Сибири.

Однажды в его руки попал «Соловецкий сборник», и Н. Фирсов решил включить сказание «О человецех незнаемых в восточной стране…» в одно из своих сочинений[51].

В 1887 году А. Оксенов перепечатал древнюю статью по фирсевскому тексту в четвертом томе «Сибирского вестника».

Это был большей толчок к дальнейшим исследованиям, и в 1890 году появился труд Д. Н. Анучина, где были указаны все известные ему списки повести «О человецех незнаемых в восточной стране…».

Одновременно в том же году повесть была напечатана А, А. Титовым в сборнике «Сибирь в XVII веке», причем за основу была взята рукопись из погодинского собрания.

Так произведение безвестного северного сочинителя получило выход в свет, если не считать, что оно еще в XVI веке стало известно англичанам, посещавшим русский Север.

В этой повести пли путеводителе, который в конечном счете приводит в землю «вверху Оби», истина перемешана с вымыслом. Но ведь сказку всегда можно отличить от правдивых сведений. Нередко даже самые баснословные рассказы о чудовищных людях объясняются особенностями быта, причудливым видом одежды, присущим племенам, впервые встреченным путешественниками. Поэтому не приходится удивляться, если древнерусский писатель, никогда не знавший Геродота, не слышавший об Аристее, в сказании «О человецех незнаемых…» упоминает о людях, у которых рты расположены «межи плечми», а глаза находятся в «грудех».

Более важны другие подробности, приведенные в повести.

Безвестный ее составитель сначала ведет нас в восточную страну, за Югорскую землю, где над морем живут «люди Самоядь». Люди эти ростом невелики, но очень подвижны. К тому же они хорошие стрелки-лучники. Они ездят на оленях и собаках, носят одеяния из собольих и оленьих шкур. Товар их — соболи.

Составитель сказания знал и о загадочной доныне земле Баид, «вверху Оби, рекы великыя», где не было лесов, а люди жили в земляных обиталищах, ели мясо соболей. Соболи в той стране были отменные — крупные и очень черные.

Баидинцы иной одежды, как соболья, не знали. И рукавицы и ноговицы — все это было из меха соболей.

Среди незнаемых людей Сибири упоминались и те, что имели «очи в грудех». Они метали стрелы при помощи железных трубок. Люди эти жили где-то на Оби.

Но вот самое важное место в рукописи «О человецех незнаемых в восточной стране…»

«Вверхь тоя же рекы великия Оби есть люди ходят по под землею иною рекою день да нощь, с огни. И выходят на озеро. И над тем озером свет пречуден и град велик, а посаду нет у него. И кто поедет к граду тому и тогда слышити шюм велик в граде том как и в прочих градах и как придут в него и людей в нем нет и шюму не слышити ни которого ни иного чего животна, но во всяких; дворах ясти и нити все много и товару всякого кому что надобе и прочь отходят и обрящется паки на своем месте и как прочь отходят от града того и шюм пакы слышете как и в прочих градех»[52].

В этом отрывке все замечательно. Сколько свидетельств сошлось в нем!

Сначала речь идет о верхнем течении Оби. Полагаю, что автор сказания имел в виду приток Оби, «стороннюю реку», как выражались в старину, когда говорили, что люди «ходят по под землею иною рекою». Иной рекой по отношению к Оби мог быть Иртыш. Что же касается людей, ходивших с огнем под землей, то это рудные добытчики Алтая. Несколько лет назад в недрах Джунгарского Алатау был найден светильник XI века — спутник чудского рудокопа. С подобными светильниками ходили под землей и древние горняки рудного Алтая.

Сказание говорит, что носители огней «выходят на озеро». Надо понимать, что эти люди вообще появляются на озере — в том смысле, что приходят туда с места своих работ. Для этого вовсе не обязательно, чтобы подземные ходы были поблизости от озера и великого града, стоящего на его берегах. На озере происходила знаменитая «немая» торговля. За этим и «выходили» туда в числе других обитателей этого края люди, проводившие часть своей жизни под землей.

Но что это за озеро?

В более поздних свидетельствах оно обычно называется «Китайским». Это, конечно, не означает того, что там жили китайцы. Туда могли приходить — да и, по-видимому, приходили для меновой торговли — караваны из Восточного Туркестана и Китая.

Следы ведут к озеру Зайсан.

И совершенно не случайно впоследствии Золотая Баба была связана с «Китайским озером». Золотую Бабу, как я уже говорил, помещали в устье Оби, а истоки великой реки отождествляли с озером Китайским, то есть с Зайсаном. При этом Обь и Иртыш зачастую считали единой рекой.

Но неизвестный составитель сказания «О человецех незнаемых в восточной стране», как мы уже имели случай убедиться, называл Иртыш «иною рекою», и это соответствовало действительности.

Таков был трудный, но прямой путь от снежного обиталища Золотой Бабы в самую глубь Азии, к грифам, сторожащим золото, к людям с глазами на груди, к носителям подземного огня.

Новгородцы, видимо, знали не только о дорогих рудах, но и о сказочных богатствах чудских могильных курганов Алтая. Это было одной из причин стремления к озеру, где стоял великий град без посада — место торгового сборища.

Не там ли происходил главный сбыт «закамского серебра»?

Как ни труден был грандиозный водный путь по Оби и Иртышу, он, вероятно, считался более безопасным, чем караванные дороги через пустыни и степи.

События XIV века — войны Тохтамыша и Тимура — заставили наших предков обратить взор на лукоморье, на Обь, где начинался известный еще в древности путь в далекие страны.

Загадочный рассказ Мендеса Пинто

Существует одно предание, которое позволяет предполагать, что около 1400 года было совершено какое-то путешествие со стороны Руси в Китай.

Это предание было записано в XVI веке португальским пиратом Мендесом Пинто (Мендише Пинту), всесветным странствователем.

В нем было кое-что от пресловутого Мандевиля. Пинто, например, уверял, что побывал в Абиссинии у «матери попа Иоанна»[53].

Он был определенно неравнодушен к китайской богине Гуань-инь, о которой нам приходилось говорить в связи с Золотой Бабой.

В сороковых годах XVI века Пинто вместе с другим пиратом устроил набег на тот самый остров Путошань, где находились монастыри, возведенные в честь Гуань-инь. Он искал там золотые сокровища.

Около 1544 года Мендес Пинто побывал в каком-то китайском городе, стоявшем возле реки. Город был небольшой, но его окружали рвы и зубчатые стены с башнями. Пинто был поражен, когда увидел незнакомые ему приборы, похожие на большие насосы, стоявшие, по-видимому, на крепостных стенах. Португалец обратился за разъяснением к «татарским» послам, вместе с которыми он прибыл в этот город. Послы сказали, что деревянные орудия приспособлены для стрельбы на большое расстояние. Этот ответ еще больше разжег любопытство португальца.

«Когда я спросил у посланников, кто изобрел этот способ стрельбы, они отвечали нам — люди, называемые Alimanis из страны, называемой Muscoo, прибывшие сюда через озеро соленой воды, очень глубокое и обширное, на 9-весельной лодке, в обществе женщины-вдовы, владетельницы местности, называемой Cuaytor, которую, как говорили, король датский изгнал из ее страны», — писал Мендес Пинто об изобретателях загадочных орудий[54].

Он добавлял, что три сына этой вдовствующей северной владетельницы, прибыв в Китай, женились на родственницах «татарского короля». От этих браков произошли самые знатные татарские (читай монгольские) роды в Китае.

Все это происходило при прадеде «нынешнего татарского короля», как уверяли Пинто его собеседники. Взяв условно общую продолжительность жизни трех людских поколений, легко высчитать, что приезд людей из «страны, называемой „Muscoo“», мог произойти около 1400 года, во всяком случае в первой четверти XV века.

Предание, записанное Мендесом Пинто, предельно загадочно. Надо надеяться, что рано или поздно эта тайна будет раскрыта, если исследователи терпеливо просмотрят китайские летописи того времени. Но вот что нужно помнить на всякий случай.

В 1419 году скандинавы действительно нападали на новгородские владения на Севере — Завотскую пятину.

Вторжение норвежцев вызвало бегство части населения из Беломорья. Но ставить при этом своей конечной целью Китай поморские беглецы, разумеется, не могли.

Тем не менее, если в то время существовали связи Восточной Азии с северными странами, слухи о событиях на Северо-Западе могли достигать Китая по живой цепи народов, связанных между собою торговлей сокровищами Севера.

Где же находился город, в котором Пинто видел орудия, установленные загадочными пришельцами?

Английский историк Д. Бэддли, отождествлявший северную Золотую Бабу с богиней Гуань-инь, считает, что город, в котором побывал Мендес Пинто, находился возле Пулисангина.

Это сразу вызывает в памяти свидетельства Марко Поло.

Пулисангин — название огромного моста, лучшего в свете, по мнению Поло. Выстроенный из чудесного серого мрамора, украшенный изваяниями львов, этот мост покоился на двадцати четырех сводах. Мост был переброшен через реку Юндинхэ, приток Бэйхэ, и находился совсем неподалеку от Ханбалыка (Пекина), к юго-западу от китайской столицы. Впоследствии он был разрушен, но заменен новым мостом, широко известным и ныне под названием Лугоуцяо.

Во времена Мендеса Пинто ближним к мосту Пулисангин городом был Фоучен. Там португальский пират и видел оборонительные орудия, сделанные людьми из страны Muscoo. Но что за «озеро соленой воды», через которое переправлялась на пути в Китай отважная северная княгиня вместе со своими сыновьями и загадочными московскими немцами?

По-видимому, это действительно обширное озеро Лобнор. По-китайски оно называлось Янь-цу — Соленое озеро или Соляное болото, а также Пучан-хай — море Пучан.

Мы помним, что мимо Лобнора проходили караваны по великой дороге от Каффы до Ханбалыка. Зачем тогда неведомым путешественникам с Запада надо было переплывать Лобнор? В предыдущей главе я рассказывал о Великой водной дороге в Азию от Обской губы до озера Зайсан в обход железного заслона Тамерлана.

Не спутали ли монголы, рассказывавшие Пинто о появлении людей из страны Muscoo, Лобнор с Зайсаном?

Если наши предки еще в начале пятнадцатого столетия столь дерзостно проникли в Сибирь со стороны обского лукоморья, Обью и Иртышом, нам следует посмотреть, что было в Сибири в то время.

Там появился Тохтамыш. До этого он неудачно воевал в Крыму с Едитеем, бегал к литовскому князю Витовту. Тохтамыш сумел добиться военного союза с Литвою и втянуть Витовта в борьбу против Едигея.

Но Едигей разгромил литовские полки и тохтамышевские отряды в известной битве при Ворскле. Он вошел в большую силу и, подобно Мамаю, стал править Золотой Ордой и возводить на престол принцев из рода Джучи.

Тохтамыш же после побоища на Ворскле бежал. Он появился в Сибири в 1398 году и начал создавать там самостоятельное ханство, отхватывая для него новые земли на Северо-Востоке. Он перенес границы своего улуса за Обь, включил в него Томь и Чулым.

Усилившись в Сибири, Тохтамыш стал еще более опасным для Золотой Орды. Ставленник Едигея хан Шадибек стал предпринимать один поход за другим в сторону Туры, где Тохтамыш окопался.

Сам неистовый Едигей почти каждый раз возглавлял эти походы в Сибирский юрт.

От большой беды избавилась Северная Русь, когда судьба заставила уйти Тохтамыша в Сибирь. Ведь всего за два года до этого, отсиживаясь от Тимура где-то в булгарских дремучих лесах, Тохтамыш замышлял набег на русское северное Поморье и даже ходил в ту сторону, грабя золото и серебро, где удавалось.

Но не так-то легко разгадать замыслы Тохтамыша. С какой целью он хотел нанести удар поморским городам? Зачем ему вдруг понадобились, к примеру, Галич-Мерский, Великая Пермь, крепости на Вятке, Устюг Великий? Ради чего он так рвался из Булгара в сторону Печоры и Югры?

Старый волк не смог удержаться в Булгаре. Каким-то образом он пробился оттуда на юг и вскоре очутился под стенами Каффы, озадачив этим генуэзцев, еще не оправившихся после разорения их Тимуром.

Там, в Крыму, Тохтамыш и потерпел поражение от ордынского временщика Едигея. В итоге незадачливый завоеватель северного Поморья и черноморской Каффы сбежал в Сибирь и, сидя за частоколами и рвами Туры, стал готовить новые козни.

Исторические источники, в том числе и наши летописи, очень скупо говорят об этом удивительном времени.

В меру своих сил я попытался связать в единую цепь разрозненные звенья сведений о неудавшемся завоевании Поморья, о бегстве Тохтамыша в Сибирь, о создании повести «О человецех незнаемых в восточной стране», о таинственных путешественниках из страны Muscoo, поднявшихся по мраморным ступеням на львиный мост Пулисангин.

Загрузка...