Золото гуннов

ГЛАВА ПЕРВАЯ ОДНАЖДЫ В УВД ПО КУРСКОЙ ОБЛАСТИ…

— Товарищ генерал, Виктор Николаевич, — словно подброшенная невидимой пружиной, вскочила со стула секретарь приемной начальника УВД по Курской области подполковник милиции Гладкова Мария Ивановна, как только генерал-майор Балышев переступил порог приемной. — Вам звонил начальник УФСБ Винников. Просил связаться… — привычным движением рук поправила форменную юбку.

Оправка нижней части одежды — чисто женский жест. Возможно, даже механический, проводимый на уровне подсознания. Но сколько в нем намешано: тут и разглаживание возможных складок одежды, и оглаживание собственных тугих округлостей, и эффектный показ кому надо фигуры.

Марии Ивановне за тридцать пять, и она для кое-кого все еще Машенька. Однако для остальных — «хороша Маша да не наша». И, как большинство женщин, следит за своей фигурой. Статус обязывает. А потому, даже находясь в форменной одежде, всегда выглядит не только строго, но и женственно. Радует формами и статью мужской взгляд.

Тонкий парфюм — подарок генерала — дополняет ее профессиональный образ. Раньше достать хорошие женские духи — проблема из проблем. Только по великому блату. Ныне же — едва ли не на каждом углу продают, только купюрами шурши.

Голос у Марии грудной, бархатистый, располагающий к доверительным отношениям. Речи краткие, ясные. Секретарь все же… не сотрудник патрульно-постовой службы. Понимать надо.

Балышев, приостановившись, слегка кивнул начавшей седеть головой, что должно было означать «понял». И вальяжно-неспешной походкой прошествовал в свой кабинет. Там, прежде чем усесться в кожаное кресло, расстегнул пуговицы генеральского кителя, снял галстук, украшенный российским гербом, ослабил ворот форменной рубашки. Поерзав крепким задом и угнездившись покомфортнее, поднял трубку телефонного аппарата закрытой связи.

— Здравия желаю, господин генерал! — немного глуховатым и шероховатым от природы голосом пророкотал в невидимую за тонким слоем золотистого пластика мембрану микрофона. — Секретарь доложила: интересовались… компетентные органы, — пошутил суховато.

На дворе была осень двух тысяч десятого, и милицейский генерал мог позволить себе шутку. Точнее, легкий намек на обстоятельства теперь уже бесконечно далекого и приснопамятного тридцать седьмого года двадцатого столетия. Время, время…

Что ответил милицейскому генералу генерал федеральной службы безопасности, осталось тайной. Но только сразу после недолгого общения с коллегой из УФСБ в кабинет к Балышеву были вызваны начальник уголовного розыска полковник милиции Бородкин Юрий Павлович и начальник следственного управления полковник юстиции Андреевский Сергей Григорьевич.

— Присаживайтесь, — коротко поздоровавшись с прибывшими, жестом руки указал генерал на стулья напротив себя. — Есть разговор.

Бородкин и Андреевский молча уселись на свои места. Их стулья хоть и не пронумерованы, и без табличек, но давно, пусть и негласно, персонально закреплены. Об этом все, кому положено, знают и привычно занимают места, согласно «купленным билетам».

Генералу, когда тот вызывает в свой служебный кабинет, вопросов не задают. Потому полковники хранили молчание, блуждая расслабленными взглядами по стенам и углам генеральского кабинета. Ждали.

— Только что состоялся разговор с начальником УФСБ, Петром Ивановичем Винниковым, — выдержав положенную паузу, приступил генерал к сути дела.

Полковники, оставив в покое стены и углы, позволили себе обменяться быстрыми и красноречивыми взглядами: мол, наконец-то, что-то начало проясняться… Как и все нормальные люди, неизвестность, неопределенность они не жаловали.

— Смежники через своих брянских коллег задержали двух «черных копателей», пытавшихся вывезти за кордон какой-то клад… то ли скифский, то ли времен гуннского нашествия…

— Вот это да! — услышав о скифах и гуннах, не сдержавшись, тихо воскликнул более эмоциональный Андреевский, тогда как флегматичный Бородкин предпочел молча внимать размеренной речи «шефа».

— А ваше «да!», Сергей Григорьевич, будет заключаться в том, что это уголовное дело предстоит расследовать нашему следственному управлению, — с едва заметным раздражением, что его перебили, заметил Балышев.

Андреевский, как опытный управленец и психолог — к тому обязывал статус следователя — почувствовал скрытое недовольство «шефа» и поспешил с извинениями:

— Простите за несдержанность, товарищ генерал. Виноват. Однако с какого такого боку нашему следствию вести дела, подследственные ФСБ? Ведь все происходящее на границе — это их прерогатива, их епархия…

Пока начальник следственного управления при УВД по Курской области приносил извинения и задавал вопрос генералу, полковник Бородкин лишь молча переводил взгляд с одного на другого, по оперской привычке отслеживая реакцию обоих. Начальник УГРо области в милицию пришел из РОСМа — рабочих отрядов содействия милиции, имевших место в начале девяностых годов прошедшего уже двадцатого века. От коллег по РОСМу он получил прозвище «Борода», хотя ни бороды, ни усов отродясь не носил. Просто сокращенный вариант от фамилии. Но с развитием демократических процессов в стране и упадком экономических эти отряды стали разваливаться. Не дожидаясь окончательного конца, Бородкин, при поддержке сотрудников Промышленного РОВД города Курска, направил свои стопы в кадровый аппарат УВД. А куда, скажите, было податься человеку, отдавшему столько сил и энергии торжеству правопорядка над силами зла и преступности?.. Таких нигде с распростертыми объятиями не ждали и не ждут…

Начинал с должности оперуполномоченного Курского районного отдела внутренних дел. Пришлось немало «побить ноги» по довольно обширной и не очень-то обустроенной в культурно-бытовом плане территории отдела. И в жару, и в холод, в слякоть и в пургу ножками по родному бездорожью… Впрочем, не только «бил ноги», но и рос в званиях и по должности. Высокого положения в милицейской иерархии достиг своим упорством и природной сметкой, не имея «мохнатой лапы», высоких покровителей и не идя «по трупам» товарищей.

Почерпнутый им из «кладезя милицейской жизни» опыт сделал свое дело: прежде чем что-то произнести, он внимательно слушал и потом лишь говорил. И в этот раз он придерживался выработанной тактики: безмолвно слушал, не перебивая и не комментируя.

— Возможно, что и их… — как-то легко согласился начальник УВД с доводами своего зама по следствию. — Но ведь вы же, товарищ полковник, знаете, и это давно не секрет, что еще со времен КГБ чекисты любят жар загребать чужими руками, — бросил генерал невзначай «камешек в огород» смежников, что в «высоких» кабинетах МВД считалось «хорошим тоном». — А потому, Сергей Григорьевич, примите материалы… и расследуйте дело, представляющее, как сами понимаете, особый общественный интерес.

«И резонанс», — мысленно добавил Андреевский.

— …Там, вроде бы, — не стал генерал конкретизировать и углубляться в процессуальные тонкости, — признаки статьи 164 УК РФ налицо — хищение предметов, имеющих особую ценность. А не по контрабанде или незаконному пересечению границы, — подчеркнул специально для Андреевского. — Да и попытки пересечения таможни и самой границы, как таковой, насколько я понял своего коллегу, не было. Всего лишь предполагалось…

— А что же было? — вновь не сдержался начальник следственного управления.

Ох, как не хотелось ему принимать к производству дело от «смежников-чекистов». Ибо от них почти всегда поступали дела с «душком». И вряд ли на сей раз не будет «тухлятинки».

Андреевскому около пятидесяти. В отличие от многих опузатившихся и омордастившихся полковников милиции, подтянут, элегантен, улыбчив и остроглаз. Несмотря на ведомство, весьма интеллигентен. На следствии не первый год. И рядовым следователем лямку тянул, и начальником следственного отдела пахал. Да и у «кормила» следственного управления лет пять-шесть уже отмозолил. Еще со времен прежнего начальника УВД Волкова Алексея Николаевича начинал. А генерал Волков был начальник серьезный, не чета добряку Балышеву. Не зря же выбился в депутаты Госдумы. Бывало взглянет — мало никому не покажется. Вполне соответствовал своей фамилии. Поговаривали, что его даже родной сын, вполне взрослый, семейный и уже работник прокуратуры, побаивался. Но Андреевский притерся, прижился. Сначала заместителем начальника следственного управления стал, а потом, после отбытия непосредственного шефа Киршенмана Валентина Робертовича в Москву на повышение, — и начальником. Опыт, как и талант, не то что растратить впустую, но и пропить невозможно. Потому, обладая опытом, прекрасно разбирался в следственной кухне. А на любой кухне, как известно, продукты разные, и не всегда свежие. Вот и на этой есть и «просроченные», есть и с «душком», есть и с «тухлятинкой» — неудобоваримые, одним словом.

И теперь, слушая генерала, Андреевский ясно понимал, что дело с «черными копателями» и кладом не простое, а обязательно с «гнильцой» да «тухлятинкой». Как показывал жизненный опыт, от «коллег» из ФСБ, как и от прокурорских, простых дел в следственное управление УВД никогда не поступало. Коллеги эти только зарплату, большую, чем милицейская раза в два, любят получать, а дела расследовать что-то не очень… Всегда стараются от них отбрыкаться, особенно от непростых.

— Было оперативное сообщение, надо полагать… — пояснил генерал. — Нам бы так… — взглянул на Бородкина с укоризной, заставив того, первостепенно отвечавшего за работу с милицейской агентурой, виновато-оправдательно кашлянуть: мол, «понимаем досадное упущение и… исправим». — Оно-то и дало повод сотрудникам ФСБ выйти на след «черных копателей», начавших искать пути по переправке клада за границу, — продолжил генерал, по-видимому, удовлетворившись смущением подчиненного. — Как и полагается, начали оперативную разработку. Причем весьма грамотно… Установили фигурантов и взяли их вместе с частью клада еще до границы. До ее перехода. Так что…

— Тогда пусть дознание занимается, — сделал вторую попытку «откреститься» от дела Андреевский. — Уничтожение или повреждение памятников истории и культуры, всякие там клады-шарады, незаконные археологические раскопки квалифицируются по признакам статьи 243 УК. А это в свою очередь, в соответствии со статьями 150 и 151 УПК РФ, — подследственность органа дознания.

— Смотрю, товарищ полковник, ты не только юридически тонко подкован, но к тому же очень большой процессуалист … — Переходя на «ты», появилась властность и жесткость не только в словах генерала, но и во взгляде его серых, налившихся сталью, глаз. — Только я вроде бы ясно сказал: в деле усматриваются признаки статьи 164. Понятно?

— Теперь понятно, — был разочарован полковник юстиции, уяснив для себя, что от этого уголовного дела ему не отвертеться, не отбояриться. Тут, как ни крути, а статья его епархии. Быть может, как-нибудь потом, когда улягутся страсти-мордасти, спадет накал напряженности, и удастся сбагрить… Но это — «быть может»… Как говорится, бабушка надвое гадала, когда внучка с парнями гуляла.

— Раз понятно, то подумай, кому из следователей можно его поручить да приготовься принять дело, подследственных и вещдоки. Особенно с вещдоками поаккуратнее будьте, — заострил внимание генерал на вещественных доказательствах. — Там одного только золота на миллион, а то и более… Чтобы потом не моргать глазами, как совята в лучах света, да не пытаться укусить себя за локоток… Он-то, локоток, близок, да не достать!

«Придется постараться», — мысленно согласился Андреевский с предостережением генерала.

— Поэтому, — переходя на более сухой и официальный тон, продолжил генерал, — вы, полковник Андреевский принимаете от коллег дело, поручаете самому опытному следователю и обеспечиваете контроль по его расследованию, а вы, полковник Бородкин, — перевел взгляд на зама по оперативной работе, — сразу же организуете оперативное сопровождение дела до суда. Чтобы ни сучка, ни закорючки… И подготовьте приказ о создании СОГ, включив туда не только следователей и оперов, но и экспертов-криминалистов. Причем — лучших. Я лично подпишу. Вопросы есть?

Вопросов не было. Это, впрочем, не помешало Андреевскому как бы вскользь заметить, что основная тяжесть работы ляжет на плечи следствия, а операм останется только наблюдать да бамбук покуривать.

— А это уж вы, господа полковники, так обставьте дело, чтобы оно стало общим и для следователей, и для оперов, и для экспертов, — сухо заметил генерал. — Чтобы взаимодействие было не только на бумаге, которая, как известно, все терпит, но и в реальности. И раз вопросов нет, то свободны. Вернее, встретьте коллег из УФСБ, — поправил он себя. — Вот-вот должны пожаловать…

Андреевский и Бородкин, так и не проронивший ни слова, покинули кабинет. Несуетливо, но и не задерживаясь. По-солидному. Полковники все-таки…

— Тебе, Юра, что?.. — выйдя из приемной, начал «взаимодействие» Андреевский. — Назначил пару оперативников — и голова не болит. Весь геморрой со всеми прочими прибамбасами достался-то мне…

— Это еще почему?

— А потому, что смежники наши, уверен, в азарте задержания подозреваемых и обнаружения ценностей клада, с уголовно-процессуальным законодательством особенно не церемонились. Все, верно, делали, как и твои опера, кавалерийским наскоком, с шашками наголо… Точнее, с пистолетами…

— Сергей, зря обижаешь. Мои опера за такой подход не раз биты. Теперь без соблюдения норм УПК и понятых ни-ни…

— Да, ладно, «ни-ни», — скептически усмехнулся Андреевский. — Зарекалась свинья в грязь лезть да дерьмо есть… Следаки, и те могут, что угодно «отмочить», а уж опера… — Пауза, исполненная Андреевским в лучших театральных традициях, лучше слов донесла до собеседника процессуальные «способности» его подчиненных. — Операм сам бог велел всю их оперскую жизнь по краю лезвия ходить… На то они и опера. А ты мне «ни-ни», — усмехнулся снисходительно-скептически.

— Будем надеяться, что смежники все же УК и УПК чтут, как говаривал некогда Остап Бендер, и свинью нам не подложат… — перевел разговор на иное с темы об оперских «ни-ни» Бородкин.

— Что-что, а надежда умирает последней, — также не стал более распространяться на счет оперативников Андреевский. — Будем надеяться… Однако даже при хорошем раскладе следствию предстоит выяснить конкретное местонахождения клада. Провести его осмотр с участием специалистов, в том числе и археологов, почвоведов и прочей научной братии…

— …Агрономов, зоотехников, — шутливо хмыкнул шеф оперативников.

— Возможно… — не принял шутки Андреевский. — В ходе расследования все возможно…

— Поможем, — вновь посерьезнел Бородкин. — В стороне не останемся.

— Спасибо, — был снисходителен к обещанной помощи Андреевский, которой-то в реальности, как правило, и не бывает. — Еще и оценка предметов клада… А это конец второго — начало пятого веков, если я что-то понимаю в истории…

— Да уж… — потянулся пятерней к затылку опер.

— И тут тебе, Юрий Павлович, не оценка ширпотреба, когда в каждом магазине товаровед справку даст, а то и экспертное заключение, — развивал мысль о возможных злоключениях для следствия Андреевский, нагнетая обстановку и «сгущая тучи». — Тут, попробуй, найди специалиста, который, быть может, только в Москве и имеется… Да и то в единственном экземпляре… А «экземпляр» этот может и заболеть, и в отпуск либо в творческую командировку укатить… То-то…

— Да, дела… — посочувствовал без какого-либо подвоха начальник УУР. — Но, думаю, разберемся. Ведь не боги же горшки обжигают… в самом деле…

— Разберемся, — согласился Андреевский. — Конечно, разберемся. Только помаяться, как видится мне перспектива дела, придется немало. Сам понимаешь: тут и общественный интерес, и сопутствующая опека со стороны ФСБ, и контроль начальника нашего управления… Таких дел ни в Курске, ни в области, почитай, с времен Гражданской войны не было. Да что там в Курске, — перебил он себя, — в России — и то раз-два да и обчелся…

— А ты, Сергей, без суеты, без суеты, — с легкой усмешкой маслянисто-черных, наполненных доброжелательностью глаз успокоил товарища Бородкин. — Потихоньку, полегоньку, глядишь — и пошло-поехало… Ведь и с расследованием хищения иконы «Знамения» Божией Матери Курской Коренной, как помнишь, тоже было непросто. Но сумели же не только клубок размотать, но и с доказательствами не лоханулись. Да и с похитителями клада старинных монет вроде бы разобрались. И здесь сумеем, чай, не пальцем же деланы и не лыком шиты… в самом деле.

— Что, верно, то верно. Не пальцем… и не лыком…

— Так чего же хмуриться раньше времени? Пойдем встречать гостей… с подарками. С подарками под арками, — скаламбурил он, намекая на парадный вход в областное УВД, обрамленный массивными колоннами. А по дороге поведай мне историю про клады, о которых ты упомянул… ну, про те, что еще с Гражданской…

— Пойдем. Поведаю…

И полковники, один — по-военному подтянуто, второй — по-медвежьи косолапя (был такой грех за начальником УУР) — тихо переговариваясь, зашагали по длинным и гулким коридорам областного УВД.

Милицейский генерал, высказав своему заместителю по следственной работе и начальнику уголовного розыска области предположение о прекрасно проведенной смежниками из ФСБ оперативной комбинации, был недалек от истины. Конечно, всех тонкостей он не знал — генерал-майор Винников хоть и был предельно откровенен, но сказал то, что посчитал нужным сказать по телефону. А расспрашивать его о щекотливых деталях — и некомпетентно, и глупо, и непрофессионально. Потому Балышев, как человек опытный и в оперативной работе сведущий, лишь обозначил подчиненным общие контуры предыстории дела. Они и понятны, и суть происходящего определяют без розовой водицы.

До революции 1917 года в Российской империи пограничная служба, конечно, существовала. И при Генеральном штабе имелись подразделения, занимавшиеся разведывательно-аналитической и контрразведывательной деятельностью. Только аграрная Курская губерния, находящаяся в глубине России, вдали от границы, ко всему этому имела весьма косвенное отношение. Промышленности почти никакой. Одна лишь железная дорога с парой-тройкой депо и десятком охраняемых мостов.

Впрочем, при губернском жандармском управлении находилось подразделение, сотрудники которого не только за неблагонадежными гражданами, составляющими революционное подполье, присматривали, но и за некоторыми иностранцами негласный контроль осуществляли. Особенно активизировалось это подразделение с началом Первой мировой войны. Неудачи на Западном фронте, кроме отступления русской армии, вызвали и миграционные потоки населения в губернию, и эвакуацию сюда заводов из Прибалтики.

Но вот в России произошла октябрьская социалистическая революция, ныне все чаще и чаще называемая переворотом. Что ж — дань времени и конъюнктурным процессам, без которых ну никак… Не вникая в тонкости терминологии, отметим, что события осени 1917 года, как известно, нашли отклик и на Курщине.

И если Советская власть в Курске в виде Революционного Совета была официально установлена 1(14) декабря 1917 года, когда были арестованы комиссар Временного правительства и несколько чиновников из городского управления, то с образованием правоохранительных структур — милиции и губчека произошла задержка. Правда, некоторые функции этих административно-властных структур выполняли представители Красной гвардии, формирование которой началось в конце октября 1917 года (по старому стилю). А с установлением в Курске Советской власти руководство правоохранительной деятельностью, как и многие иные функции, возлегло на плечи председателя Курского губревоенсовета Е.Н. Забицкого.

Как ни странно, но первой в Курской губернии, согласно документам, официально оформленной оказалась чекистская организация. Датой рождения Курской губчека считается 5 июня 1918 года. И только 21 октября 1918 года, на основании декрета СНК от 5 июня 1918 года, в Курске и губернии появились органы милиции, являющиеся одним из исполнительных подразделений Советской власти. Впрочем, это не мешало и не мешает многим гражданам России отмечать день МВД 10 ноября, а день чекиста — 20 декабря. То есть по датам подписания Лениным соответствующих декретов в 1917 году.

Как сообщают краеведы и исследователи, Курская губернская чрезвычайная комиссия располагалась в двух и трехэтажном особнячке с аркой. Своим краснокирпичным фасадом особнячок, выстроенный в стиле классицизма с вкраплением некоторых деталей рококо, выходил на улицу Херсонскую, переименованную в улицу имени Троцкого (ныне улица Дзержинского, 82). Здание сохранилось в первозданном виде и до наших времен. Только в наши дни в нем иные организации и учреждения — в основном коммерческой направленности. Об этом говорят яркие рекламные плакаты — дань времени. И не многие куряне знают его историю тех далеких лет. А уж прежних владельцев — тем более…

Первым руководителем губчека был Озембровский Иван Густанович, сын полковника царской армии и, по-видимому, дворянин. Но уже с июля 1918 года по июнь 1919 Курскую ЧК возглавлял Каминский Иосиф Иосифович разночинец. Его сменил Лебедев Михаил Иванович, выходец из крестьян. Озембровский погиб в Харькове в 1919 году, ведя подпольную работу против деникинцев. Каминский и Лебедев, пройдя через горнило Гражданской войны и немало сделав для становления Советской власти, стали жертвами сталинских репрессий конца тридцатых годов.

Не избежали подобной участи в конце тридцатых годов и первые руководители курской милиции Гологудин Даниил Евстафьевич, Мухоперец Иван Михайлович, Лазебный Николай Александрович и Лампе Эдуард Федорович. О Лампе, руководившем милицией с 1935 по 1937 год, в отличие от его предшественников на этом посту, даже данных о дате и месте рождения не сохранилось, не говоря уже о послужном списке. Только фамилия, имя и отчество. Таковы плоды и последствия «большого террора», когда старались «стереть» из жизни не только человека, но и память о нем.

С появлением Курской губчека, именно на нее возлегли обязанности борьбы с иностранными шпионами и диверсантами, которые прежде выполняли подразделения жандармского управления. И это не просто слова.

Дело в том, что в январе 1918 Центральная Рада, изгнанная большевиками из Киева, подписала сепаратный договор с Германией, по которому немцы «приглашались» на Украину, чтобы освободить ее от… москалей, русских захватчиков. И в начале февраля этого года германские войска фактически оккупировали Украину и объявили ее под своим протекторатом и своим союзником. Вскоре они разогнали Раду и создали марионеточное правительство. Во главе правительства нового «союзника» и вассала они поставили бывшего царского генерала Павла Скоропадского, назвавшего себя «гетманом Украинской державы». В планы Скоропадского и кайзеровской военщины входило не только присутствие германских войск на Украине, но и нахождение их на территории Курской губернии. Как не покажется смешным, но украинские националисты, нисколько не сомневаясь, вдруг заявляли «исторические права Украинской державы» на земли Курской губернии, Крыма и ряда других регионов. Как говорится, губа не дура…

Под лозунгом «исторического воссоединения» 18 февраля 1918 года германские войска двинулись на Курщину и заняли ее значительную часть. Так что на территории губернии вполне могли быть и шпионы, и диверсанты, и сепаратисты, и просто бандиты всех мастей и оттенков. Советское руководство губернии тут же объявило ее на осадном положении и призвало курян к защите. В Курске, Рыльске, Льгове, Дмитриеве, Фетеже и других уездных городах началось формирования отрядов Красной Армии. И курские чекисты вместе с отрядами зарождавшейся Красной Армии сражались с германцами под Рыльском и Льговом.

А вскоре Курский край стал полем битвы между белыми и красными, познав все «прелести» Гражданской войны и иностранной интервенции со стороны стран Антанты. И тут, конечно, курским чекистам забот прибавилось. За исключением, пожалуй, дум о пограничной охране. Во время Гражданской войны граница — понятие условное и малореальное.

Немало работы было в это время и у милиции. Кроме вполне традиционных преступлений — краж, разбоев, убийств — махровым цветом расцвел бандитизм — наиболее опасный вид преступности. Каких только банд не появлялось в уездах губернии. Даже махновцы заскакивали и бесчинствовали. Но всем им курская милиции, в том числе и образованный уже в ее структурах уголовный розыск, давали укорот. Причем довольно часто во взаимодействии с сотрудниками губчека.

Но вот молодая советская республика изгнала интервентов и покончила с Гражданской войной. А вскоре образовался и Советский Союз. Курская губерния хоть и стала порубежной с Харьковской Советской Украины, но ни таможни, ни пограничной охраны не имела. Ни к чему сие в едином государстве. Граница проходила далеко на западе. А вот губернская ЧК сохранилась. Правда, называлась она по-другому — НКВД, и задачи перед ней стояли другие…

Не было на Курской земле пограничной и таможенной служб до и после Великой Отечественной войны. В едином государстве это было ни к чему…

Однако в 1991 году пал Советский Союз. И бывшие братские социалистические республики — Белоруссия и Украина — вместе с Россией и другими союзными республиками в 1945 году сломавшие хребет фашистской Германии разбежались по своим независимым углам. Разбегаясь, в угоду новых «демократических» властителей отгораживались друг от друга пограничными заборами и таможнями. Причем резали по живому.

Так Курская область, естественная преемница Курской губернии, стала пограничной. И теперь, как ранее Курское княжество в 11–13 веках от половцев, как Курское порубежье в 16–17 веках от поляков, литовцев и разбойных окраинцев — украинцев, должна была быть естественным щитом русского государства. А при необходимости — и разящим мечом.

Говоря о необходимости, стоит отметить, что она не заставила себя ждать. Став незалежной, Украина в лице своих руководителей, в том числе президентов и депутатов Рады, позабывших решение Переяславской рады 1654 года «быть вовек с Россией заедино», стала поглядывать на Запад. Из послевоенного небытия, как грибы-поганки, выросли последыши Степана Бандеры — гитлеровского прихвостня. И все чаще и чаще не только в западных областях Украины, но и в центральных стало слышно презрительно сказанное слово «москали», а то и «проклятые москали». Дальше — больше. Вдруг в национальных героях оказались Мазепа, преданный православной церковью анафеме за предательство, и ему подобные «герои». А побитый проказой президент Украины Виктор Ющенко, уроженец Сумской области, соседней с Курской, пошел еще дальше — возвел в ранг героев республики самого Бандеру. Да и недобитых бандеровцев приравнял в правах к ветеранам Великой Отечественной войны. Воистину. Когда бог желает наказать народ, он лишает разума его властителей…

Новый статус требовал не только нахождения на территории Курской области прежних правоохранительных структур — милиции, прокуратуры, суда и ФСБ, сменившей КГБ, — но и таможенных, и пограничных служб. И эти службы появились. Сначала в чистом поле Рыльского, Глушковского и Суджанского районов возникли временные пропускные пункты. Таможенники и погранцы ютились в кунгах на колесах. Затем выросли и современные терминалы с десятками зданий, подсобных помещений, площадок для автотранспорта.

Но если строительство пропускных пограничных пунктов дело пусть хлопотное и затратное, то организация несения службы — тонкое и напряженное. Особенна та часть, которая отнесена к компетенции Федеральной службы безопасности — ФСБ. Государев глаз требовался не только для наблюдения за пограничниками и служивыми таможни — человек слаб и жаден до денег — но и за лихими контрабандистами, и за любителями чужих секретов на сопредельной стороне.

Не вдаваясь в подробности, отметим, что такие службы и подразделения появились. Мало того, оперативные сотрудники этих служб хоть и с трудом, но обзавелись секретными помощниками как по одну, так и по другую сторону границы. С их помощью были нащупаны и взяты под наблюдение нелегальные каналы контрабандистов. Одни из них были тут же перекрыты, но некоторые, после внедрения туда своих людей, оставлены для оперативных игр с противником.

Вот на такой подконтрольный УФСБ РФ по Курской области канал, соблюдая меры предосторожности и конспирации, и вышли посредники от черных копателей. Они, как и десятки других, озабоченные лишь личной наживой, словно шакалы, не брезгающие падалью, искали пути сбыта на Запад неких археологических артефактов — культурного достояния страны. И их, и черных копателей в демократично-рыночной России стало как пыли на проселочной грунтовой дороге в жаркую летнюю пору. Ничего не подделаешь: издержки рынка и нравственного падения 90-х годов, когда каждый выживал, как мог…

— Что будем делать? — доложив начальнику УФСБ ставшие известными обстоятельства попытки переправить через границу найденные на территории области артефакты, задал вопрос полковник Крымов. — Не хочется «палить» канал, в который с таким трудом удалось внедрить двух агентов. Причем и на нашей, и на противоположной стороне.

Разговор происходит в здании УФСБ РФ по Курской области на улице Добролюбова, 5. Кстати, восстановленного после войны по проекту А. Ехауекима и С. Скибина. Но не в кабинете начальника, обставленном прекрасной офисной мебелью, сверкающей лаком столов, кожей генеральского кресла и скромностью крепких стульев; наполненном солнечным светом и теле-видио-радиотехникой, а в специальной секретной совещательной комнате на третьем этаже за малозаметной дверью. Мало ли кто знает расположение кабинета начальника и мало ли какую технику применит, чтобы подслушать служебные разговоры… Поэтому — подальше от греха.

И генерал Винников, и полковник Крымов в гражданской одежде. Такова специфика работы оперативных служб, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Обоим под шестьдесят. Только генерал седовлас и худощаво-высок, а полковник — с заметной проплешиной, да и роста среднего. Узри такого в спешащей толпе — внимания не обратишь. С виду — весьма обыкновенный…

— Палить не стоит, — хмурится генерал. — Для более существенных дел может пригодиться. Ныне политическая обстановка у бывших братьев весьма накалена националистическими устремлениями…

— Предполагаете возникновение конфликтной ситуации? — мягко интересуется полковник. — Провокации?..

— И этого нельзя исключать, — сгладив остроту вопроса, нейтрально отозвался генерал. — Когда распадается великая империя, а Советский Союз ею, конечно, был, ее составные части всегда воюют с центром. Или вспоминают прежние обиды, или их придумывают… Не поверишь, я до сих пор удивлен, что только из-за Абхазии и Южной Осетии с Грузией пришлось схлестнуться. И обошлось все, учитывая настроения США и западных стран Европы, малой кровью.

— Но Украина все-таки не Грузия… Тем более, не Грузия времен Миши Саакашвили — жевателя галстуков, — как бы не соглашается Крымов. — Как ни крути, а у нас общие корни, общая культура, общая тысячелетняя история, наконец…

— И тем не менее… — не принимает возражений генерал. — Однако, полковник, мы ушли от сути, — возвращает он Крымова к началу разговора.

— Извините, — совсем не по-уставному, скорее по-товарищески, приносит извинения полковник. — Разрешите познакомить с наметками будущей оперативной комбинации, раз вопрос с контролируемым каналом решен.

— Разрешаю.

— Лучшим вариантом, чтобы и малой тени не бросить на наших людей, считаю перемещение проведения операции на территорию соседей. Хотя бы в Брянскую область. Есть сведения, что там собираются прикрыть нелегальный канал, по которому контрабандой с нашей стороны идут старинные книги, иконы, а с украинской — курительные смеси, дешевый импорт…

— Сало, горилка… — шутливо-иронично дополняет перечень генерал.

— И это — тоже, — вполне серьезно констатирует полковник. И, не меняя серьезного тона, продолжает излагать свои оперативные «наметки»: — Через наших помощников, имею в виду резидента и внедренного агента, к котором и поступила информация, а также через их источники, используемые вслепую, следовало бы вектор поисков черных копателей перенацелить с нашего канала на брянский. И там под общий шумок взять всех тепленькими. Затем материалы в отношении наших горе-археологов и горе-бизнесменов выделить и направить нам же для разбирательства по территориальности. Так мы, как мыслится, сразу четырех зайцев убьем: и свой канал сохраним, и нашу агентуру не засветим, и палку в отчете выставим, и взаимодействие служб обеспечим. Только… — замялся он.

— Что «только»? — взглянул с прищуром, словно прицеливаясь, генерал. — Вроде предварительные наброски плана действий не дурственны… Конечно, многие моменты детальной проработки потребуют. Не без того… Но рациональное зерно все-таки имеется… Так в чем же заминка?

— Заминка в том, что без вашей помощи, товарищ генерал, не обойтись. Сами понимаете: не мой уровень согласовывать вопросы взаимодействия с коллегами из Брянска… Возможно, они и рады помочь, только без одобрения своего начальника и шага не сделают, и пальцем не шевельнут…

— Как и ты, — хмыкнул Винников.

— Как и я, — не обиделся на намек Крымов. — Субординация… Кроме того, что позволено Юпитеру, не позволено быку, — ввернул старинное изречение, известное миру еще со времен Римской империи.

— Что верно, то верно, — согласился начальник управления с доводами подчиненного. — Ведь и я не могу все вопросы решить самостоятельно, — добавил для пущей объективности. — Такая у на с вами, товарищ полковник, служба. Чтобы не споткнуться, надо делать все с оглядкой… Но в данном вопросе я вас поддержу. И своему коллеге в Брянск позвоню, и, если возникнет необходимость в более высокие инстанции обратиться, — жест большим пальцем в потолок, — обращусь. Готовьте документацию, инструктируйте подчиненных. И не забудьте подробный план секретных оперативных мероприятий на утверждение принести. Завтра же, — взглянув на часы, уточнил срок исполнения.

Через сутки на оперативной квартире подразделения УФСБ по Курской области, расположенной в многоквартирном жилом доме по улице Радищева, полковник Крымов имел встречу с резидентом под псевдонимом Седой.

В комнате, на столе, скромно сервированном содержателем явочного помещения, а для всех соседей одинокого инвалида «дяди Паши дворника», початая бутылка водки, недавно извлеченная из холодильника, а потому, изрядно прослезившаяся крепкими стеклянными боками. Компанию ей составляют две вилочки из нержавейки, две стопки, несколько тарелок с порезанной на тонкие ломтики колбаской, сыром, солеными огурчиками и пшеничным хлебом. Чуть поодаль от тарелок с закуской сиротливо скучают пачка сигарет «Парламент» и пустая стеклянная пепельница. Ныне эти атрибуты доверительной беседы почетом не пользуются. В стране все больше и больше людей, завязывающих с пагубной привычкой курить. Но инструкция требует их присутствия на столе — вот и скучают…

Самого «дяди Паши», счастливого обладателя весьма нужной для общества и свободной в личных действиях профессии, не видать. Ничего не поделаешь — издержки негласной работы. Подготовил стол — и был таков. Теперь гуляет где-нибудь по Театральной площади или совершает променаж вдоль улицы Ленина. Таковы особенности конспирации: меньше знаешь — крепче спишь…

Судя по тому, как происходило общение между действующим сотрудником УФСБ и резидентом, это были старые товарищи, побывавшие не в одной переделке и съевшие не один пуд соли. Впрочем, и панибратства даже с микроскопом не разглядеть.

— Значит, Кузьмич, ты меня понял, — беря бутылку и наливая в стопки прозрачную, как слеза ребенка, жидкость, произносит Крымов. — Чтобы пошло все без сучка и задоринки… Чтобы ни пятнышка тени на наших людей…

— Не извольте волноваться, господин полковник, — тянется тонкими аристократическими пальцами за своей стопкой резидент. — Все пройдет, как говорят химики, на молекулярном уровне. До конца дней своих наши друзья в кавычках будут уверены, что решение о поиске надежного канала переброски контрабанды их собственное, а не подсказанное со стороны.

— За это и выпьем, — приходит к выводу «не переливать из пустого в порожнее» полковник. — Ибо ученого учить — только делу вредить.

И первым опрокидывает стопарик.

Курская земля, воспетая не только в песнях и народных сказах, но и в «Слове о полку Игореве», с древнейших времен являлась тем местом, на котором не раз и не два пересекались пути разных народов и культур. Если верить ученым-археологам и историкам, то по землям Курщины с востока на запад прокатились потоки ариев, среди которых находились праславяне и прарусы.

Затем своим северным крылом наш край затронули киммерийцы. Тоже вроде бы потомки ариев, но из другого колена, иного замеса. Ураганом пронеслись они на конях по просторам Европы и передней Азии. Да так пронеслись, что оставили свой след на века. И не где-нибудь, а в текстах Библии.

Устами пророка Иезекииля о них сказано: «…И поверну тебя, и вложу удила в челюсти твои, и выведу тебя и все войско твое, коней и всадников, всех в полном вооружении, большое полчище, в бронях и со щитами, всех вооруженных мечами…».

В память о себе киммерийцы оставили не только поговорку о «мраке киммерийском», но и курганные захоронения вождей, и населенные пункты с названием Кимры. Взять хотя бы город Кимры в Тверской области или Керченский пролив, который долгое время назывался Киммерийским.

Прошли века и киммерийцев «потеснили» скифы, которые тоже якобы имели арийские корни. По крайней мере, так считают некоторые историки.

Скифы — это греческое название всех племен, проживавших в определенный исторический период на территории современной России, знавших уже не только бронзу и оружие из нее, но и железо. А племена скифов, по сведениям тех же греков, точнее, древнегреческого историка Геродота, были разные. Это и меланхлены, и будины, и гелоны, и сколоты, и савроматы, и невры… И добрый десяток иных, часть которых проживала на территории Курского края.

Скифы, как и киммерийцы, оставили свои курганы с погребением вождей и видных воинов племен. В том числе и на Курщине. А еще они оставили в наследство последующим этносам склонность к злоупотреблению спиртными напитками. Это качество у них еще древние эллины отмечали, специально показывая своим отрокам пьяненьких скифов, омерзительных и гадких до скотского состояния. Воспитывали отвращение и неприятие к спиртному. Только запретный плод всегда сладок — и сами греки попивали…

Но пришло время, и скифов сменили племена сарматов и алан, часть которых называлась роксоланами или росоланами. А тех в свою очередь — племена готов, двигавшихся со стороны Скандинавии на юг, к берегам Черного, Азовского и Средиземного морей. Однако и готам не удалось задержаться надолго — их оттеснили далеко на запад конные полчища гуннов. Последних, если верить историкам, со временем сменили авары и хазары.

Хазарский каганат распростер свои территории от предгорий Кавказа и Поволжья до Днепра и побережья Черного моря. Протянул он свои щупальца и в земли восточных славян. Из песни слов не выкинешь: брали, брали хазары дань с полян, северян, вятичей и радимичей. По шелегу и белице.

Шелег — ясное дело, мелкая серебряная монета. А вот белица?.. То ли белка, которую в ту пору наши далекие предки чаще называли векшей, то ли белоликая девица — красный товар. Ученые до сих пор до хрипоты спорят…

Что-что, а спорить ученые умеют. Хлебом не корми — дай поспорить! Впрочем, разве одни ученые?.. У нас все любят спорить! Особенно, когда предварительно пообщаются не со святым, а со спиртным духом. Ох, жива традиция, доставшаяся в наследие от скифов! Ох, жива!.. Неизгладима, неистребима…

Но вот пришел из Новгорода в Киев князь Олег, прозванный Вещим, и, как сообщает нам великий классик, «отмстил неразумным хазарам». Мол, нечего на чужое зариться — самим не очень-то хватает… На чужой каравай рот не разевай! И по мусалам их, по мусалам…

А тут наступил десятый век — и русский князь Святослав Игоревич, прозванный Воителем, хазар и прочих степняков «выдворил» за пределы Руси. Мы и сами ныне с усами… А чтобы не сомневались, расширил границы Руси до берегов Волги и Черного моря.

Впрочем, на их место тут же попытались «приладиться» печенеги, нахлынув половодьем из-за Волги. А с 1054 года по их следами — половцы, с которыми русским князьям и русским людям пришлось долго воевать.

И куряне, жившие на порубежье со Степью, исключением из правила не стали. Воевали, еще как воевали! И с печенегами, и с половцами. Не зря же о них так тепло и с гордостью повествуют строки бессмертного «Слова о полку Игореве».

Впрочем, с половцами, возможно, и справились бы: многие из них породнились с русскими князьями. Многие приняли православную веру. И совсем уж многие познали вкус в винах заморских и медовухе русской. Чувствовалось духовное сближение, определяемое в наше время тремя словами: «Ты меня уважаешь?..» Но тут в 1238 году по землям Курщины прокатились орды монголо-татар… Ох, как еще прокатились!.. На века оскудела народом русским земля Курская, на века осиротела да опечалилась…

Это всего лишь кратенький перечень находников, которые когда-либо проходили по землям Курского края в поисках лучшей доли, а то и добычи. Было же их куда больше! И не только приходили и проходили, не только искали доли и добычи, но и о себе что-то оставили. Где курганы над захоронениями вождей, где обнаруженные археологами древние поселения, где названия рек и речушек, где просто слова, позднее влившиеся в русскую речь. А где-то и клады… Но больше всего — недобрую память.

Много всякой всячины находники да налетчики на Курской земле оставили. Порой — целые горы. Чаще — мусора да грязи непотребной, реже — пригодного да путного. Словно река на своих берегах после половодья…

И с древнейших времен, надо полагать, существовали люди, которые интересовались материальными следами своих предшественников. Причем не только поглядывали на курганы, но и старались заглянуть в них или под них. Тоже искали. Случалось, и находили. Одни — клад, другие — смерть. Это, кому как повезет…

Как правило, такие искатели большими познаниями окружающего их мира не обладали. А зачем? И так сами с усами!.. Зато обладали авантюрным складом характера и обостренным чувством наживы.

Кто они такие и сколько древних курганов ими «исследовано» на Курской земле, история умалчивает. История края, как и сама Курская земля, не любит расставаться со своими тайнами, не любит делиться ими не только с первым встречным-поперечным, но и с не первым тоже. А как же? Тайна — она и есть тайна…

Но наступил век просвещения, и на смену авантюристам-кладоискателям пришли люди, болеющие душой за край и его историю. Они думали не о личном обогащении, а о духовном росте соотечественников. В том числе через познание прошлого их рода-племени, через познание истории страны и края. Так появились археологи и краеведы, которые и спешили «зафиксировать» для потомков следы минувших поколений, веков, народов. Зафиксировать в материалах, документах, зарисовках, статьях. Ибо, как сказал однажды курский педагог, археолог и писатель Юрий Александрович Липкинг, «всякое историческое, а значит, и археологическое открытие или исследование только тогда делается достоянием большой науки, когда оно описано в каком-либо печатном издании, будь то книга, журнал или газета. Иначе оно пропадет втуне, останется никому неизвестным».

И вот первые попытки фиксации «следов прошлого» были произведены топографом Иваном Федоровичем Башиловым в труде под названием «Топографическое описание Курского наместничества», увидевшем свет в 1785 году. А в 1786 году появилась и работа Сергея Ивановича Ларионова, прокурора Верхней Расправы. И называлась она для того времени, грешившего витиеватостью, довольно кратко: «Описание Курского наместничества». В этих трудах, наряду с географическими и прочими сведениями, давались и справки о «древностях» края и их местонахождении. И тут ничего удивительного — век просвещения…

Но главный прорыв в деле краеведения и археологии края был совершен профессором юриспруденции и профессиональным археологом Дмитрием Яковлевичем Самоквасовым, длительное время жившим в селе Кленовом Обоянского уезда Курской губернии. Он-то и провел значительные раскопки по Пслу и Сейму, заложив основы археологии края.

По проторенной же им дорожке пошли десятки и десятки как доморощенных, так и профессиональных археологов. Тут и Д.И. Дмитрюков, и К.П. Сосновский, и А.П. Александров, и В.Е. Данилевич, и Г.И. Булгаков, и многие иные вплоть до советского периода.

Однако ирония судьбы заключалась в том, что не профессионалам или серьезным подвижникам из самоучек везло в обнаружении древностей, а людям случайным, далеким не только от археологии и прочих наук, но, главное, от культуры духа. Как говорится, одним — вершки, другим — корешки… А если ближе к делу, то кому — золото и серебро веков, а кому — прах и осколки от горшков.

Так, в 1849 году в одном из селений Обоянского уезда каким-то местным жителем, скорее всего крепостным крестьянином, оставшимся, как и точное место находки, неизвестным для потомков, был обнаружен клад — золотая шейная гривна боспорской работы, несколько золотых бляшек-нашивок для украшения одежды да стеклянная чаша с изображением танцующей девушки. «Материальные следы» четвертого-пятого веков нашей эры. И оказались они в Историческом музее нашей столицы. Но опять — неизвестно, как и каким путем… То ли «просвещенный» барин, прознав про то, руку приложил, отобрав у крестьян и отправив в Москву. То ли исправник, заскочив в селение ненароком, сведал да и дал делу ход. А, может, и сельский священник, уберегая паству от козней дьявольских и языческого очарования, постарался в том… Сплошная таинственность.

Это на Западе, даже в той же братской нам по этнической составляющей Болгарии, не говоря уже о странах Бенилюкса, каждый шаг, каждый вздох, каждый пук привыкли идентифицировать, привязывать в «гросбухах» к определенной личности, вносить в анналы своей истории. У нас же по-иному: что имеем — не храним, потерявши — возможно, поплачем. Чаще же небрежно отмахнемся: «Подумаешь!» или «На нет и суда нет». Ментальность, вошь тебя задери…

Но об этом кладе, названном в археологическом обиходе «Обоянской находкой» вряд ли полковник юстиции мог поведать полковнику милиции. И не потому, что не знал, а потому, что криминального подтекста тут не имелось. А раз подтекста не имелось, то какой же интерес?.. Рассказал же Андреевский Бородкину о другом, найденном почти век назад, в 1918, но ставшим известным для общественности только в 1927 году.

Дело же было так.

В последний день октября 1927 года ребятишки села Большой Каменец Льговского уезда, отучившись в школе, забрались в овраг, чтобы поиграть в «войну». В «красных и белых». В игру, заменившую прежних «казаков-разбойников». А, возможно, и вообще в «зеленых», банды которых только-только были прихлопнуты сотрудниками курской милиции и чекистами. Банд не стало, но память о них среди местного населения, особенно мальчишек, была свежа.

Домой же мальцы, как и их сверстники во все времена и эпохи, не спешили — там их ждали «горы дел» по хозяйству. Колхозов в ту пору еще не было, все жители села были заняты единоличным частным хозяйствованием, и каждая пара рук, пусть даже и детских, была если не на вес золота, то на вес серебра уж точно. Так что работой они были бы обеспечены. Да и перспектива попасть отцу-матери, либо бабке с дедом под горячую руку за какую-либо оплошность, не вдохновляла пацанву бросить игры и лететь домой стремглав. Словом, ребятишки оказались в овраге, расположенном недалеко от их же школы, сразу же за речкой Каменкой.

Сколько длилась игра, никто времени не считал, да и часов-то тогда у подростков отродясь не водилось. У взрослых — и то редкость великая. К тому же дети за игрой, как и влюбленные, часов не наблюдают. Только вот Ваньша Петрухин, в школе пионер — ребятам пример, а в игре «лихой кавалерист-буденовец», управляя палкой-лошадкой, вдруг «на всем скаку» за что-то зацепился обутой в лапоточки ногой. Зацепился — и закубырял по пологому склону оврага, только пятки засверкали. Или все же лапти?.. Впрочем, без разницы. Засверкали, оно и есть засверкали.

— Ха-ха-ха! — весело закатились белобрысые, черноглазые, курносые да конопатистые «бело-красно-зеленые». — Ха-ха-ха!

— Ой, умора! У Ваньши ноги заплетаются… А еще буденовец…

— Видно, дома кашей не кормят… а все щами постными да лебедой потчуют…

— Тра-ля-ля, тра-ля-ля, — заулюлюкал кто-то озорно, — Ваньшу не держит земля!

— Самих вас земля не держит, — стал подниматься Ваньша, не выпуская из сбитой в кровь, перепачканной землей, руки «саблю». — Это я за что-то зацепился… — уставился он на правую ногу, словно на ней должен быть ответ причине его падения.

— Ладно, не заливай, — не поверили ему ни «белые», ни «красные», ни «серо-буро-малиновые». — Признайся, что слаб в коленках…

— И нисколько не слаб, — засопел обидчиво Ваньша. — Я вам докажу.

— Докажи, докажи, — захороводились вокруг него. А те, что постарше да побойче, поинтересовались:

— Не на кулачках ли?

— Зачем на кулачках, — поступил по-пионерски Ваньша. — Я вам цеплючее место покажу.

— Мы думали на кулачках… — разочаровались наиболее драчливые, но тут же сменили гнев на милость: — Ладно, покажи. Только смотри, чтобы потом тебя на смех не подняли.

— Чем зубы солнцу казать, лучше бы подмогли найти… — стал подниматься вверх по склону Ваньша.

Ушибленное место горело и ныло. Но что этот жар с жаром обиды и недоверия? Так, пустяк. Почесал, погладил — и пройдет… Пустяк и грязно-зеленые разводы на штанинах в районе коленок. Не порваны — уже хорошо. Ну, мать маленько пожурит, руками всплеснет, как курица крыльями: «Ах, паршивец…». Возможно, в сердцах даже стеганет вдоль спины рушником. Случалось и такое. Но потом прижмет к себе его вихрастую голову, приголубит: «Горе ты мое неразумное». Мать — она и есть мать: и пожурит, и приласкает. Испачканное — постирает, изорванное — заштопает.

Черной стайкой галчат, упершись взорами в серо-коричневую поверхность склона, мальцы поспешили на помощь товарищу. Известное дело: скопом любая работа ладнее делается.

— Тут ищите, — командовал Ваньша, определив на глазок место, с которого покатился кубарем. — Тут где-то…

Ушибленная коленка вновь напомнила о себе, и малец прямо через измазанную штанину потер ее.

— Тут — так тут… — сопели от усердия друзья Ваньши, активно шуруя по земле носками сапожек и лапотков.

И вот радостный крик Петри Митрака: «Есть!» — известил, что он нашел что-то, что и могло быть причиной спотыкания Ваньши. Сигнал подан и услышан. Все, позабыв прежние разногласия, мгновенно переключаются на него.

— Я же говорил, — обрадовался Ваньша, забывая о сбитых коленках и направляясь к Петри — Петру Рядному, известному среди мальцов больше по уличному прозвищу Митрак. — А вы не верили. Теперь сами видите!

Из земли торчало погнутое от ноги Ваньши непонятное, поблескивавшее кое-где желтизной, полукольцо.

— Сщас ты у меня получишь… — прицелился Ваньша палкой-саблей.

— Тащи! — нетерпеливо подал кто-то команду.

Ваньша присев на корточки, стал ворошить «саблей» землю вокруг кольца. И чем больше он терся палкой о кольцо, тем больше появлялось на нем очищенное от земли и пыли место, которое начало отсвечивать в лучах солнца.

— Никак золото?.. — выдохнул затаенно, не веря собственным глазам Ваньша.

— Точно, золото! — загалдели разом Ваньшины друзья. — Вон как сияет!

— Клад! — предположили самые догадливые, успевшие, по-видимому, прочесть книжку о похождениях Робинзона Крузо.

Магические слова произнесены, сигнал к действию подан. И мальцы разом, сопя и отпихивая друг друга, всем «наличным оружием», быстро превращенным в орудия копания, стали ковыряться в земле.

Через полчаса на пожухлой траве склона оврага лежали пара золотых браслетов и толстая золотая цепь — «аршина четыре, не меньше», как определили юные деревенские «кладоискатели».

— Надо бы поделить все по-честному… — предложил перемазанный землей и травой веснушчатый и остролицый Корнейша Гусев, самый старший из всей большекаменецкой байстрюковщины. — Чтобы без обид…

Его рыжие, словно у рыси, глаза то шало, то воровато скользили по лицам «искателей приключений».

— Поделить да и помалкивать… А то в ЧеКе прознают — быть беде… — тут же добавил он, уточняя.

Хоть и был годами мал, но о ЧК уже кое-что знал. А как не знать, коли взрослые о ней вспоминал вполголоса, оглядываясь да крестясь, как от нечистой силы. ЧК — словцо короткое, как звук пастушьего бича. Но что-то таинственное до жути, словно путь в неведомое, словно в черный омут с головой, ощущалось в нем.

— Нет, — не согласился с ним пионер Ваньша Петрухин. — Надо обо всем рассказать нашему учителю истории Афанасию Егоровичу. — Он подскажет, что с этим добром делать, — указал рукой на «клад».

Завязался спор, который тут же перерос в ссору и драку: одни поддерживали Корнейшу, другие, посовестливее да посправедливее — Ваньшу.

Закончилась же потасовка не только кровавой юшкой из многих сопаток, что и стоило ожидать, но и тем, что Корнейша забрал себе оба браслета.

— Моя доля! — заявил бесцеремонно и безапелляционно. — А вы со своей, что хотите, то и делайте. Но ежели обо мне кому что ляпните — убью! — пригрозил окровавленным кулаком.

Учитель истории, седой высокий, немного сутулящийся суховатый старичок еще дореволюционной поры, не расстающийся с костыликом и очками в железной оправе, был весьма удивлен, когда к нему в комнатушку, расположенную при бывшей земской школе, ввалилась делегация от ребятни.

— Э-э-э, молодые люди, — вздернул он козлиной бородкой, — по какому случаю сия демонстрация?

— А вот! — выложил Ваньша перед ним на стул золотую цепь и кольцо-обруч. — Нашли…

— Где? — потрогав сухонькой рукой изделия и загоревшись глазами, спросил Афанасий Егорович.

Блеск золота и мертвеца заставит просиять взором, а тут живой человек, хоть и начинавший жить да работать еще при царе Горохе. Вот и запульсировала кровушка по жилочкам, вот и задышалось учащеннее, вот и зажглись очи живым огнем…

— Да в балке, что напротив школы, — наперебой стали пояснять ребята. — Играли и нашли…

— Молодцы, что так поступили, — похвалил учитель детишек. — Этому кладу цены нет!

— Это все Ваньша… — подтолкнули те гамузом вперед виновника торжества. — Это он все… догадался… Он надоумил…

— Спасибо, Иван Иванович Петрухин, — пожал, как взрослому, измазанную землей и кровью руку учитель. — Спасибо! Настоящим человеком растешь. Советским! А теперь, ребятки, пока еще светло, кто-нибудь сбегайте в сельсовет и пригласите сюда председателя, Лукьяна Петровича. Да побыстрее — одна нога здесь, другая уже там!

— Аллюр три креста! — подсказал кто-то из пацанов, возможно вспомнив рассказ родителя об экстренности и важности донесений времен Гражданской войны.

— Вот именно: «Аллюр три креста»! — улыбнулся Афанасий Егорович.

— А что это за кольцо такое… с хитрыми защелками? — указав глазами на золотой, толщиной в детский указательный палец обруч, поинтересовался Ваньша, когда часть его друзей воробьиной стайкой полетела в сельсовет. — Для чего он?..

— По всей видимости, это золотая шейная гривна, — пояснил учитель. — Такие с древних времен, возможно, еще со времен скифов, а то и ранее, — поднял указательный палец, — носили вожди племен. А немного позже, — обведя ребятишек взором, дополнил он, — и русские князья да бояре.

— Вон оно как! — невольно перебил речь учителя чей-то восхищенный полувозглас-полушепот.

— А еще ими награждались воины за храбрость и удаль, — закончил пояснение тот под восторженные взоры мальцов.

— В России?

— Да, в России… точнее, в Киевской и… докиевской Руси.

— Чудно… А цепью тоже награждали?

— И цепью тоже… И носили ее на себе, как знак достоинства и богатства.

— Так в ней, — прищурил Ваньша совсем по-взрослому глаз, — поболе пуда будет. И как такую тяжесть на себе таскать?..

— А вот носили, — вновь улыбнулся учитель то ли наивности Ваньши, привравшего несколько килограммов веса цепи, то ли собственным мыслям. — Крепкие были люди. Совсем как у Лермонтова: «… не то, что нынешнее племя — богатыри…». К тому же свой груз рамен не давит…

— Что? — не понял Ваньша.

— Говорю, что свой груз плеч не давит.

— Это точно, — шмыгнул сопаткой Ваньша. — Это точно, — по-взрослому рассудительно, растягивая слова по слогам, повторил он. — Свой груз плеч не тянет. Папка часто так говорит, когда чувал с зерном либо мукой тащит, а то и бревно в два охвата. — И вытер засаленным от долгого употребления рукавом не раз латаной одежонки «сосульку» под носом.

— К тому же, звенья цепи владельцем использовались в качестве денежных единиц, — пользуясь моментом, решил расширить познания мальцов Афанасий Егорович. — Отцепил одно звено — и расплатился за товар.

— Так не проще ли деньгами? — удивился Ваньша.

— Деньгами, конечно же, проще, — ласково погладил по нечесаным вихрам маленького собеседника учитель. — Беда лишь в том, что в древние времена не у всех народов деньги имелись. Вот и приходилось золотом, на вес, расчет вести… На Руси, например, монеты чеканить куда как позже начали… при князе Владимире Святославиче. Златники и сребряники… А уж бумажные купюры, привычные нам, так те совсем недавно… по историческим меркам.

— А до того где монеты брали на Руси?

— Ишь ты какой любознательный, — потеплел взглядом и голосом старый учитель, радуясь за своего ученика. — До появления златников и сребряников князя Владимира пользовались теми, что привозили арабские да византийские купцы — дирхемами, динарами и прочими. Только все они по сравнению с найденным вами кладом — ничто. Молодо да зелено…

— А как все это оказалось у нас… в балке? — поразмыслив над последними словами мудрого педагога, вновь спросил Ваньша, интерес которого только распалялся. — Клад кто-то зарыл что ли?

— Возможно, что и клад… — произнес задумчиво Афанасий Егорович. — Но еще вернее, здесь был похоронен какой-то древний вождь или знаменитый воин… со всем своим скарбом. Когда-нибудь при случае я вам расскажу о древних народах, их обычаях, традициях, в том числе погребальных. А пока… пока дождемся представителя советской власти и передадим ему находку на хранение. Оставлять при себе это опасно, ибо слаб и алчен человек… А золото, хоть и светло, и блестяще, но силу имеет черную да гибельную, окисляет да разъедает ржавчиной жадности да зависти души людей. С ним всякое может случиться… Потому от беды подальше…

За беседой время протекает незаметно. Не успел сельский учитель наговориться со смышленым односельчанином, как прибыл, попыхивая самокруткой да попахивая самогонным перегаром, представитель власти.

— Что тут за оказия приключилась? — спросил властно и всех сразу.

Чтобы понимали: перед ними начальство, а не пыль с бугра. Пусть и небольшое начальство, пусть маленькое, но все равно начальство.

— Да вот мальцы клад нашли, — поспешил с ответом Афанасий Егорович. — Древние золотые предметы… Требуется по закону все оприходовать…

— Если золото… да по закону, — теряя от блеска злата всю напыщенность и представительность, сдавленно икнул председатель, — то мы разом… Ёк мокарёк…

Золотая цепь и шейная гривна, виновница спотыкания Ваньши, тут же перекочевала в крепкие, по-крестьянски узловатые, пальцы Лукьяна Петровича.

— Тяжеловата будет, — встряхнул легонько, до тихого звона цепью. — Но ничего, трудовому народу послужит…

А уже через день-другой уполномоченный Льговского уездного исполкома черно-кожаный товарищ Федюкин в сопровождении двух сотрудников местной милиции, вооруженных «наганами» и винтовками, увозил на тряской «линейке» цепь и шейную гривну в славный город Льгов.

Вот такую повесть без лишних приукрас рассказал начальнику уголовного розыска области Андреевский, пока они шли по гулким коридорам здания областного УВД.

— И это все? — был явно разочарован незатейливой концовкой Бородкин.

— Это только середина! — подмигнул голубоглазо и по-заговорчески хитро да весело начальник следственного управления.

— Так чего же тянешь… кота за хвост? — жаждал продолжения заинтересовавшийся начальник угро.

— А для большего эффекта. Рассказ, как и месть, это такое блюдо, которое надо подавать холодным — вкус будет острее… — хохотнул покровительственно и назидательно шеф следаков.

— Я думал, что только опера на всякие штучки-дрючки мастера. Теперь вижу: и следователи — еще те хохмачи — не остался в долгу, подпустив шпильку, Бородкин.

— А то!.. — заискрился довольной улыбкой Андреевский.

Отправлением ценной находки во Льгов дело не закончилось. События только начали разворачиваться…

Весть о золотом кладе дошла не только до губернского начальства, что вполне понятно и объяснимо, но и до Москвы. Еще бы — ведь такое не часто случается.

И вот в феврале 1928 года из Москвы в богом забытый Большой Каменец, к удивлению всего местного населения, по зимнику на лошадках прибывают ученые археологи, профессора Городцов и Мацулевич, с командой не столь именитых исследователей древностей. Добротно, по-столичному одетые, они вызывают завистливые взгляды крестьян: «Живут же люди»!

Красные профессора и археологи, видя деревенскую нищету и неустроенность, со своей стороны, размышляли: «И как они тут живут?! Не дай бог…»

Нищета и кондовая деревенская неустроенность пугали.

Однако думы — думами, а дело — делом. Москвичи, готовясь к весенним и летним археологическим изысканиям, беседуя с жителями деревни, потихоньку, помаленьку выяснили некоторые позабытые уже сведения о первом кладе. Кладе, найденном в 1918 году и бесследно «растворившемся» среди большекаменевцев в силу различных обстоятельств.

Во-первых, в послереволюционной России, в том числе и в деревне Большой Каменец, происходили такие социальные протуберанцы, что находка, блеснув на день-другой, просто померкла в них. Во-вторых, оккупация части губернии кайзеровскими войсками, гайдаматчина и начавшаяся Гражданская война смешали все карты и планы. И тут было не до каких-то кладов и находок, а тем более, памяти о них. В-третьих, — бескультурье самый надежный тайник, в котором бесследно могут кануть не только клады, но и судьбы. А в-четвертых, русский мужик за века крепостничества научился помалкивать, особенно про клады, чтобы барин не отобрал. Ради поучения и назидания даже сказку придумали про болтливую жену, алчного барина, умного мужика и найденный им клад. Это когда блинный дождь с неба шел, а черти барина драли так, что тот истошно орал всю ночь…

Случилось же следующее. Крестьянин и бывший солдат Федот Пустобрюхов, вволю покормивший вшей в окопах империалистической, не раз легкораненый, но все же хранимый Богом, по возвращении в родной Каменец надумал заняться строительством. За годы его отсутствия домишко покосился, баз, то есть двор, без мужских рук повыбился — всему требовался хозяйский пригляд и сноровистые руки. А тут свобода — делай что хочешь. Живи — радуйся. Стройся да хозяйством обзаводись, если не дурак, конечно, и не лодырь.

Федот от рождения дураком не был, спиртное употреблял в меру, большей частью по престольным праздникам. Да и в лодырях никогда не значился. А война, хоть и не мать родна, но тоже кой чему научила. Вот Федот и решил, пока силенки в теле есть, пока у новых властей неразбериха, хозяйство свое поправить.

Перво-наперво надумал двор камнем выложить — при маршах по Польше видел подобное у тамошних крестьян да мещан. А чем он хуже? Да ничем. На плечах, чай, не кочан капусты и не тыква зеленая, а головушка буйная, правда, коротко стриженая! Но ничего, кудри отрастут… Так почему же он должен в сапогах грязь на собственном подворье месить, когда можно даже и в ненастье в штиблетах пройтись. К тому же дно речонки Каменки, что через всю деревню весело журчит, усыпано камнями. Потому и Каменка, а ручей, что в нее впадает — Каменец. Да и по берегам камней — бери, не хочу! Так почему же ими, ничейными, не воспользоваться?

«Воспользуемся, — с чувством достоинства и уважения к собственной персоне, решил бывший рядовой защитник Отечества. — Разве я мужик не тот? Еще какой тот — Федот! Даже поп сказывал, что имя мое не простое, а божественное. То ли божий дар, то ли подарок бога… Вон оно как».

Ни поп, ни сам Федот в переводе имени с греческого не ошибались. Оно действительно означало «дарованный богом». А вот насколько соответствовала истине, то только Богу и известно…

И вот во вторник, ибо в воскресенье работать грех, а понедельник, как известно, день тяжелый и тоже непригодный для работ, майским солнечным днем, воспользовавшись перерывом в полевых работах, подзапряг Федот кобылку Сивку в дроги с малой бестаркой, да и направился к Каменке. Надо же мечту воплощать в явь.

Место для сбора камней выбрал у подошвы мыска, недалеко от устья оврага Долгого. По дну покатого овражка в Каменку ни валко, ни шатко, а то и с ленцой, проистекал ручей Каменец. По весне, напитавшись талых вод, ручей был еще ничего — не везде перепрыгнуть можно, а вот в летний зной — так почти высыхал. Становился воробью по колено, а раку так и вообще… на полклешни. Впрочем, суть не в ручье, а в месте, которое выбрал Федот для сбора камней. Именно тут и было наибольшее количество невесть когда, за какие годы и века нанесенных речкой и ручьем со всех окрестностей камней и камушков.

«Ну, приступим, благословясь», — скомандовал сам себе Федот. И, взнуздав Сивку, чтобы не могла далеко уйти, стал собирать камни в прихваченную плетушку да носить их к бестарке. Принесет и с грохотом, пугая мух и оводов, вывалит в деревянное чрево, более привыкшее к злакам разным да овощам с фруктами.

Грохота камней пугалась и Сивка, кося лиловым глазом, тревожно подрагивая ушами и нервно перебирая копытами передних ног. Может и понимала, что хозяин зла ей не желает и худого не сделает, но боязливого, а то и недовольного всхрапыванья сдержать не могла. Когда же грохот был особенно силен, то и нетерпеливо постукивала копытом: «Довольно, мол. Хватит шума да грюка. Тишину куда как приятнее».

Только Федоту было не кобыльих переживаний — знай, себе трудится да трудится. Если что и сделает мимоходом, то смахнет досадливо пот рукавом с раскрасневшегося лица да глубоко вздохнув, воздуха побольше в грудь наберет. Воздух-то свежий, от речки — влажный, от весны — терпкий. И бодрит, и силами родной природы питает…

Скажи кто-либо Федоту, что обустройство подворья надо начинать не со сбора камней и выкладки ими двора, а со строительства новой избы, то Федот быстро бы нашел укорот такому пустозвону. «Это, мол, лишь начало. Дай срок — вырастет и теремок, будет вам и белка, будет и свисток… И вообще: чья бы корова мычала, а чья бы и помолчала».

Дело подходило уже к середине заполнения камнями бестарки, когда случилась беда. Сивка, скучливо поглядывавшая по сторонам да лениво перебиравшая на месте копытами, вдруг, ни с того ни с сего, обеими передними ногами провалилась в разверзшуюся под ней земную твердь. По самую грудь. Провалилась и перепугалась, жалобно заржав и застучав беспомощно копытами задних ног.

Перепугался до холодного пота на челе и Федот, на глазах которого все и произошло. Хоть и бывший солдат, но испуга не лишен. Впрочем, не за себя, а за животину. Лошадка в крестьянском хозяйстве — наипервейший помощник, поилец и кормилец.

Бросив плетушку с набранными камнями, поспешил малиноволикий Федот к Сивке. Первым делом стал успокаивать, ласково поглаживая шершавой ладонью-лопатой лошадиную голову и шепча в дрожащий лопух ушной раковины ласковые слова. Успокоив малость, стал выпрягать, предоставив животному простор действия. Но так как копыта передних ног под собой опоры не имели, и лошадка самостоятельно не могла выбраться из провала, то Федоту пришлось сначала расширить место обрушения, чтобы ненароком не поранить ноги Сивки. Затем, то матерясь, то призывая на помощь всех святителей и скотского покровителя Власия, исхитриться подлезть под лошадиное чрево. Не захочешь гибели лучшего друга и кормилицы — не такое сделаешь! Федот, конечно, не хотел. И, покряхтывая от натуги, встав сначала на четвереньки, потом на корточки, на собственном горбу вынул лошадку из провала.

«Фу, — вытирая пот рукавом солдатской гимнастерки и двоша чревом, подобно перепуганной Сивки, молвил Федот, — кажется, пронесло. Не оставил Господь своими заботами, уберег кормилицу».

Пока выпряженная Сивка в сторонке, переживая случившееся, мелко подрагивала кожей шеи и лопаток и оглядывала себя удивленными шарами лилово-коричневых глаз, Федот, отдышавшись и отойдя от испуга, приступил к обследованию провала. Но как ни становился на карачки, как ни пытался, изогнувшись в три погибели, заглянуть в глубь, ничего, кроме черной пустоты, начинавшейся сразу же за кромкой обрушившейся земли, разглядеть не мог. «Козни дьявола», — решил Федот. — Только и я не прост, хоть и не пошел особо в рост».

Оглядевшись, подобрал камень и стал им простукивать землю вокруг, чтобы выявить размеры пустоты — надо было спасать не только лошадку, но и телегу с камнями. Все-таки солдат бывалый, а солдат, как известно, из топора кашу сварит, а шилом не только побриться сможет, но и сапоги стачать. Только земля — это вам не железо и даже не дерево: определить на слух пустоту не удавалось.

«Леший тя возьми, — мысленно выругался Федот, — придется воз на себе выволакивать. Только сперва надо маленько разгрузить, а то не сдюжить».

Выбрасывать камни из бестарки дело хоть и неблагодарное, но все же не такое долгое, как их собирать. И вот, подразгрузив «маленько» бестарку, поплевав по привычке в ладони для пущей цепкости, Федот впрягся в телегу. Поднатужившись до пунцовости в лице и вспухших жил на шее, с кряхтеньем и чертыханьем оттащил возок на безопасное по его прикидкам место. А дальше, как говорится, дело техники: камни вновь водворены в бестарку, отошедшая от испуга Сивка снова впряжена в телегу.

«Я еще вернусь к тебе, чертова ямина, — погрозил на прощание зеву провала бывалый солдат. — Ты меня попомнишь. Русский солдат не любит отступать, даже когда и начальства рядом нет. Ибо не той породы и не того замеса…»

Но возвратиться Федоту ни в этот день, ни на следующий, оказавшийся дождливым, как-то не случилось. Зато соседские ребятишки, прослышав о необычном приключении дядьки Федота, по обтянутой ветерком и подсушенной солнышком землице босоногой командой направились к Каменцу и оврагу Долгому. Интересно ведь…

Птицы что-то радостное щебетали, солнышко румяным яблоком по лазоревой небесной тарелке покатывалось, словно не в яви курской, а в сказке русской. Бабочки неслышно порхали, ребятишки, звонко переговариваясь, весело шагали…

Они-то, мальчишки — звонкоголосые деревенские следопыты — и обнаружили, что провал залит мутной водой, а на окраинах зева лежат какие-то блестки. Хоть и не видели раньше мальцы драгоценных металлов, но сообразили по-крестьянски цепко и сноровисто: «Золото! Пусть и в одинаковых лоскутках тоньше волоса… Пусть… Все равно золото. Ура!»

Весть о золоте в мгновение ока облетела деревеньку. Сработал бабий сарафанный телеграф. Или телефон? Впрочем, какая разница: и то и другое уже имелось в ту пору. Мало того, что имелось, оно еще и в известность к народу попало. Зато с радио, вошь его забодай, дело обстояло плоховато… Примерно так, как в наши дни с Интернетом. Многие знают, но не многие имеют!

И вот уже отставной солдат Федот с односельчанами, вооружившись лопатами, топорами, ведрами и факелами, спешит к провалу. Перекрестившись по привычке, хотя в Бога, пройдя через горнило войны, повидав тысячи смертей, реки крови и груды человеческого мяса и костей, уже не особо веровали, мужики с шутками и прибаутками приступили к работе.

Долго ли, коротко ли возились мужики с каменистой землицей, но извлекли из провала на божий свет какое-то блюдо, ведро, узкогорлый кувшин — все из металла. А еще — стеклянный стакан с блюдцем, золотой с алым камнем перстень, золотой обруч, множество золотых браслетов. И все украшено чеканкой, гравировкой, какими-то фигурками, силуэтами женщин, личинами людей и диковинных животных.

«Да, — произнес кто-то глубокомысленно, — тут каждой твари по паре».

Впрочем, ценными вещами, исходя из крестьянской сметки, безоговорочно признали предметы из золота и серебряный, расписанный всякой всячиной кувшин. Остальное же было сочтено за пустяшный мусор, не представляющей интереса.

— Стакан и блюдце сойдут для чаепития, — прищурившись, предположил хозяйственный Федот. — Не у каждого барина такое нашлось бы…

— Вот и бери себе без дележа, — тут же посоветовал кто-то из его соседей. — Ты хоть и не барин, но тоже мужик бывалый, по Европам хаживавший… Да и провалье сие тобой обнаружено…

— Будешь чаек потягивать, — добавил другой. — А если повезет, то и винца попробуешь. Вещь в хозяйстве нужная, всегда пригодится.

— А блюдо-то для чего использовать? — поинтересовалась вдовая соседка Федота Авдотья, муж которой, Петр, сгинул еще в первой год войны с германцем.

— Так вместо горшка ребятишкам… либо самой, как остареешь да ослабеешь на ноги, — хихикнул Федот, сворачивая очередную самокрутку.

На Святой Руси уж исстари повелось: где трое русичей соберутся, там обязательно шутки да подковырки. А если миром, толокой, гамузом что-то делают — тут уж без соленых шуточек да сальных намеков никак не обойтись. Они и кровь греют, и работу спорой да легкой делают. А поиск клада чем не толока? Толока. Полдеревни, почитай, собралось. Кто лопатой поработать, а кто просто поглазеть. Тут без зубоскальства никак нельзя.

— Бесстыдник, — пристыдила Федота Авдотья, привычным женским жестом поправляя власа под платом. — Грех над вдовой зубоскалить. Пожалеть некому, а обидеть, надсмеяться — всякий горазд.

И забрала блюдо. Просто так, на всякий случай…

Ни Авдотья, ни бывалый солдат Федот Пустобрюхов, ни остальные жители деревни не ведали, что называлось в известных научных кругах обнаруженное ими «блюдо» фалларом. И что фаллар не просто украшал конскую сбрую княжеского коня, но и защищал грудь коня от ударов копий и пик.

— Для тушения самоварных угольков может сгодится, — небрежно, даже с какой-то вдовьей безысходностью бросила Авдотья, не ведая даже, что стала владелицей бесценной реликвии из серебра.

— Так его, Авдотьица, так… — заухмылялись мужики, оставив последние слова вдовы без внимания, но помня о ее срамлении Федота. — Никак не догадается, что соседской бабе мужская ласка нужна. Все, непонятливый, своей Настене отдает. Не видит, что рядом маков цвет пропадает, зазря вянет…

— Да ну вас, безбожники, — зарделась ликом черноглазая да чернобровая Авдотья и поспешила с фалларом домой.

— Хватит вам, жеребцы стоялые, ржать, — прикрикнул на развеселившихся соседей Федот. — Давайте лучше думать, как остальное по чести и справедливости разделить…

— А что тут думать, — нашелся кто-то. — Надо найти перекупщика да и продать ему все, а денежки поделить.

— Верно, — поддержали остальные. — Продать и поделить.

Федот хоть и почесал в затылке: денежки в начинавшейся смуте быстро обесценивались, но против мира не пошел. Ибо, что мир порядил, то и бог рассудил.

— Ладно. Быть по сему.

Ведро, оказавшееся впоследствии бронзовым, из-за своей помятости и неказистого вида ценности для населения Большого Каменца не представляло. В собственных домах такого добра хоть отбавляй… Поэтому его оставили ребятне для забавы. Бронза на заре двадцатого века, в отличие от начала двадцать первого, в цене не была, да и пунктов приема цветмета в ту пору не имелось… Вот и сгодилась только ребятне. Им же достались и кости, вытащенные из провала, в том числе и здоровенный череп человека. Потешившись этим «добром», ребятишки разбросали их окрест, на радость псам.

И ни у кого из жителей деревни даже тени сомнения не закралось, что они, по большому счету, надругались над древним захоронением. Только вождям, как во времена «великого переселения народов», так до него и после него, при захоронении отдавались такие почести. Так уж сложилось на просторах земли Русской. Но у жителей Большого Каменца слово «клад» было тут всему венцом, а не нравственно-этические заморочки да глупости разные. Сим никчемным «добром» пусть городские маются…

…Когда же московские ученые узнали про эту историю с кладом, то обеспокоились тем, чтобы предметы отыскать да в музей отправить. Но мужики деревенские (да и бабы тоже) в один голос заявили, что ничего уже нет. Только москвичи не очень-то поверили этим заверениям, зная о прижимистости деревенского люда, и обратились за помощью в губмилицию, губчека и губисполком. Власти и чекисты, ничтоже сумняшеся, поручили дело милиции: «Ваша ипостась. Занимайтесь. Потом доложите».

И вот в Большой Каменец из Курска нагрянули сотрудники уголовного розыска. Кожено-курточные, кобуро-револьверные, прищуренно-серьезные, остроглазо-неулыбчивые. Говорили мало — слов на ветер попусту не тратили — однако веско, доходчиво и убедительно. А где слов не хватало, там дуло «нагана» помогало. Дуло «нагана» — хоть на слово поверьте, хоть на деле проверьте — во все времена самый веский довод и аргумент…

Несмотря на то, что сроки давности давно истекли, было заведено уголовное дело, по которому и началось дознание. Так как дознание требовало оформления допросов свидетелей на бумаге, то малограмотные, а то и совсем безграмотные большекаменцы, не любившие официальные бумаги еще с царских времен — от них одни лишь неприятности — пришли к выводу, что лучше все уцелевшее выдать. И выдали. А также «вспомнили» и тех, кому были проданы золотые изделия. Тут даже Корнейша Гусев забыт не был — расстался с золотыми браслетами. Словом, к концу дознания все предметы, в том числе сломанное и выброшенное в отхожее место бронзовое ведро, были обнаружены и изъяты.

Московские ученые данному обстоятельству несказанно радовались: «Закрома Советской Родины пополнятся новыми артефактами. Утрем нос мировой буржуазии». Впрочем, и огорчались: «Жаль, что все следы погребения утрачены безвозвратно».

— А вот на это, — делился своими познаниями с коллегой Андреевский, — губернские милиционеры только руками разводили, как бы расписываясь в своем бессилии.

— Еще бы! — поддакнул ему начальник управления уголовного розыска. — Это ведь не допрос мумии фараона…

— Не понял? — прищурился полковник юстиции.

— Да это я из одного анекдота, — отмахнулся Бородкин Юрий Павлович. — Так, одна ерунда… — Но, видя, что Андреевский хоть и молчит, однако ждет пояснений, добавил: — Значит, один опер, выбравшись из одной пирамиды и вытирая пот с раскрасневшегося лица, с апломбом доложил руководству, что «расколол» мумию, назвавшую ему свое имя… то ли Рамсеса Второго, то ли Тутанхамона Великого… Точно не помню… Да и какая разница…

— Что-то не слышал, — с кислой миной на лице произнес Андреевский. — Как-то не довелось, — пожал он плечами.

— И бог с ним, раз не слышал… Пустяшный анекдот. Лучше скажи, что же стало с теми кладами…

— Что стало с большекаменцами, нашедшими эти клады, не знаю, — как бы повинился Сергей Григорьевич. — А находки же, получившие в археологических кругах название «Старосуджанских», с 1928 года хранятся в Оружейной палате Московского кремля. Вот так… Если имеешь желание, поезжай да полюбуйся.

— Как говорится, рад бы в рай, да грехи не пускают, — театрально развел руками Бородкин Юрий Павлович. — Может, когда попозже…

— Дело, конечно, хозяйское, — отреагировал Андреевский на реплику коллеги и продолжил о кладе: — Краем уха слышал, что по своей исторической ценности, не будь сами погребения варварски разорены, стали бы они в один ряд с археологическими комплексами в Крыму, например, из Куль-Обского кургана, и в Румынии. Те-то, к счастью, не были разграблены до прибытия археологов… Потому и знамениты во всем мире…

— Да, дела… Ну, и времена… Ничего не может обходиться без криминальной составляющей, — искренне посетовал Бородкин. — При развитом социализме такого быть не могло.

— Брось, было, — вяло махнул рукой начальник следственного управления. — Было… и не один раз.

— Неужели? — то ли не поверил, то ли, в силу оперской привычки, сделал вид, что не поверил, главный розыскник области.

— Я тебе говорю.

Тут Бородкин не спросил, лишь взглядом дал понять, что ждет продолжение.

— Так в деревне Ржавино Большесолдатского района в 1980 году, в самый расцвет так называемого «брежневского застоя», местный кладовщик, возясь возле бывшего церковно-монастырского овина, приспособленного под склад, нашел клад, — исполнил Андреевский высказанную лишь взглядом просьбу коллеги.

— Клад?

— Да, настоящий клад, — подтвердил небрежно. — Горшок с двумя тысячами билоновых монет… Это сплав серебра с другим металлом, — уточнил на всякий случай, хотя Бородкин его о том не просил. — А еще около пятидесяти золотых монет царской чеканки.

— Вот это да!

— Говорили, что клад спрятал в тридцатых годах бывший церковный титор.

— А это еще что за зверь? — устремил Бородкин вопрошающий взгляд на Андреевского.

Он хоть и похаживал изредка в церковь, и зажженные свечки пред образами ставил, но от церковных тонкостей да премудростей оставался далек, как декабристы от народа, если верить трактовке Ленина.

— Кажется, мелкий церковный служка…

— А-а…

— Так вот кладовщик Петров или Федоров, точно не помню, с образцами клада да к председателю сельского совета — местной власти. Чин по чину… Так, мол, и так, клад нашел… Оформим для сдачи государству, получим полагающийся процет…

— Правильно.

— Правильно-то оно, правильно… — иронично усмехнулся голубоглазый начальник следственного управления. — Только председатель в это время дом себе новый строил. Потому не об интересах родного советского государства радел, как и положено по его должности, а о собственных помыслы имел…

— И?..

— Поделили они клад. Золотые монеты пустили на коронки односельчанам, установив фиксированную таксу за них, а билоновые председатель использовал в качестве нержавеющих шайбочек под гвозди, когда крыл шифером крышу.

— Ну, дает… — поразился такой бесхозяйственной небрежности опер. — И?..

— Что «и»?.. Срок тоже получили в соответствии с должностями: председатель — на полную катушку, а кладовщик — на полкатушки. К тому же, пока шло следствие, пришлось председателю каждый гвоздик вбитый в крышу, извлечь, монетку с него снять да следователю по счету под протокол и сдать. А сколько он, председатель этот, правда, уже бывший, шиферных листов расколол, пока гвозди вынимал, то уж никто не считал. Кому это интересно?.. Никому не интересно.

— И поделом: на чужой каравай рот не раскрывай!

— Да, поделом… — как-то не очень уверенно поддержал коллегу Андреевский.

— И откуда ты все это знаешь? — не обратил внимания на эту интонацию в голосе Андреевского Бородкин.

— В архиве копаюсь… Там, если посидеть, и не такое можно выудить… Криминальная летопись Курского края с царских времен.

— Так, может, знаешь, кто Старосуджанские клады оставил… времен Великого переселения народов?..

— Историки с археологами вкупе на гуннов грешат… Только что-то не верится…

— Не верится? Почему?

— Сам посуди: гунны в Европе появились около 373 года новой эры. В 451 году их полумиллионная армия под предводительством Аттилы была разбита на Каталунских полях. Это во Франции, — уточнил на всякий случай. — А после смерти Аттилы в 453 году вся лоскутная империя гуннов распалась. Отсюда выходит, что за восемьдесят лет гунны, только волной прокатившись через наши края, вдруг ни с того ни с сего оставили три захоронения вождей своих. Это, если считать, только ставшие известными. Причем два из них, в районе речки Каменки у деревни Большой Каменец… А сколько разорено неизвестными?.. И сколько еще дожидаются своего часа открытия?.. Не густо ли для кочевников?..

— Да, густовато, — согласился начальник управления уголовного розыска. — Это, как в войну: два снаряда в одну воронку…

— Вот, видишь… Кроме того, основной поток степняков гуннов, если верить историкам, пролегал южнее… По степным просторам Приазовья и Северного Причерноморья. Это, во-первых…

Полковник милиции Бородкин, соглашаясь, кивнул.

— Во-вторых, все обнаруженные предметы, по определению тех же ученых-историков, являются изделиями либо боспорской, либо греко-римской работы. Хотя, на мой взгляд, и это спорное утверждение… Кроме греков, боспорцев да римлян, на тот период существовало множество народов с высоко развитой культурой. Взять хотя бы китайцев, жителей Индии, персов, армян, наконец…

— Верно.

— В-третьих, есть такая книга, которую для простоты «Велесовой» зовут или «Книгой Велеса» — древнеславянского бога богатства и мудрости…

— Слышал, слышал…

— Официальная наука, особенно «продвинутые» археологи, ее не признают, фальшивкой поздних времен величают… Ну, и флаг им в руки за это… — усмехнулся Андреевский. — На чужой роток, как водится, не накинешь платок…

— Точно, не накинешь, — подхватил Бородкин. — Особенно если этот роток клеветнику да сутяге принадлежит… Либо средствам массовой информации, — пошутил ядовито.

Он, как и все менты, не очень-то жаловал не столько сами СМИ, как пронырливых да продажных журналюг, не имеющих за душой ничего святого, вечно вынюхивающих «жареные фаты да кляузничающих.

— Так вот, — продолжал начальник СУ, — в данной книге говорится, что до прихода гуннов в этих краях и южнее простиралась Русколань — первое государство русов и славян, чаще всего антами называемых. До появления гуннов оно воевало с готами. И довольно успешно. Особенно при вожде Бусе, о котором, кстати, «Слово о полку Игореве» упоминает… Готский король Винитарий смог только обманом да коварством его победить, заманив на пир и там подло убив. Кстати, вместе с сыновьями и семьюдесятью ближайшими боярами…

— Верно, верно, припоминаю кое-что… — расплылся в довольной улыбке Бородкин. — О нем, кроме «Слова», еще и историки наши, начиная с Карамзина, что-то такое-этакое писали… — покрутил он неопределенно растопыренными пальцами.

Кому-то, возможно, этот жест и непонятен, только не русским людям. Хоть и расплывчат, и замысловат, но наш родной, российский, заменяющий дефицит слов.

— Да, — был краток в подтверждении слов коллеги Андреевский и продолжил: — С появлением степняков — воевали и с ними. Но сил воевать на два фронта, как сейчас бы сказали, не было, и наши далекие прапредки решили стать союзниками гуннов.

— И стали?

— Стали. Если верить первым нашим историкам, то в армии Аттилы много было вождей со славянскими именами. О том еще Нечволодов писал… историк и писатель дореволюционной России. А Русколань в Боруссию, то есть, в лесную Русь превратилась. Это от слова «бор» — лес, — пояснил для пущей ясности. — Как раз наши лесостепные края…

— Так ты думаешь, что разрушенные крестьянами да «черными копателями» захоронения принадлежали русским либо славянским князьям?

— А почему бы и нет? — дрогнув бровью, прищурился Андреевский. — Пусть не в прямом смысле русским, но хотя бы антским, северским, что ли… Этих то, так сказать, аборигенов, мне думается, было поболе, чем пришлых степняков…

— А у Нестора в «повести временных лет» сказано, что северяне поселились в наших краях только в шестом веке… — то ли усомнился в выводах коллеги Бородкин, то ли тоже решил блеснуть историческим познаниями. — Ошибается?..

— Знаешь ли, Юрий Павлович, — усмехнулся полковник юстиции, — на заборе тоже было кое-что написано… Только баба, поверив, попробовала пощупать, да лишь занозы приобрела…

— Ну, ты скажешь! — улыбнувшись, дружески хлопнул по плечу коллегу Бородкин.

Хлопнул-то дружески, да рука оказалась тяжелой. Потому, Андреевский, поморщившись от дружеского хлопка, продолжил:

— А ты, как профессиональный аналитик, подумай: не было, не было никого — и вдруг и Поднепровье, и Подесенье, и Посулье, и наше Посемье в одночасье оказались заселены! И не просто заселены, а густо заселены славянскими племенами. Такого же не бывает!

— Спорить с этим трудно, — согласился полковник милиции. — Диалектика жизни. А против диалектики, как известно, не попрешь… А попрешь — народ насмешишь да рога обломаешь.

— То-то же… — продолжил Андреевский, возвращаясь к основной теме. — Да и в поздних документах арабских путешественников по российским краям, примерно начала девятого века, сообщается о пышных захоронениях вождей русов. Причем более пышных, чем те, о которых мы ведем речь… Впрочем, какая разница: русам или гуннам… — сделал все же оговорку Андреев. — Могли и тем и другим принадлежать. Кстати, — скривил в ироничной усмешке тонкие губы, — в девятнадцатом веке среди славянофилов в одно время модным было считать гуннов русскими…

— Как так?! — искренне удивился Бородкин.

— Да вот так… — нарочито повторил начальник следственного управления замысловатый жест коллеги пальцами. — Тут даже известный русский писатель Александр Вельтман был ярым сторонником этой гипотезы. Именно он написал и издал книгу «Аттила и Русь», в которой речь идет о четвертом и пятом веках нашей эры…

— Не читал, — простодушно признался начальник УУР.

— Не мудрено: в наших библиотеках ее не найти. Раритет! — снисходительно улыбнулся Андреевский, возвращаясь к главной теме: — Главное — это то, что погребения эти утрачены из-за нашего варварства и бескультурья, извечной жажды наживы и алчности…

— Вот тут ты в самую точку попал, — поддержал коллегу полковник милиции. — Что ни есть — в корень… в саму суть.

Тут оба полковника вышли в фойе, и разговор между ними прервался.