Золото гуннов

ГЛАВА ПЯТАЯ СЛЕДСТВИЕМ УСТАНОВЛЕНО

— Ольга Николаевна, там журналисты, словно мухи по осени в окно, скопом бьются, — войдя в кабинет «важняка», с ходу выпалил Семенов. — Вынь и положь им информацию по «золоту гуннов».

— Приличные люди, входя в помещение, сначала здороваются, — отрываясь от бумаг, которые просматривала, отозвалась Делова, — а потом уж и о делах речь заводят.

После вчерашнего вечернего объяснения с мужем, едва не переросшего в семейный скандал «средней тяжести», когда стороны уже не стесняются в выборе выражений и «комплементов» в адрес друг друга, следователь по особо важным делам была не в духе. И это ее состояние не замедлило сказаться на несколько припоздавшем коллеге.

— Извините, виноват, — дурашливо отреагировал на колкость Деловой Семенов. — Здравия желаю, товарищ подполковник! — Изображая левой ладонью головной убор, приложил он правую к виску, как принято у военных отдавать честь. — Разрешите доложить? — И не дожидаясь ответа, продолжил в том же тоне: — Представители независимой и самой прогрессивной в мире прессы в количестве трех или четырех ручко-штыков настырно атакуют ворота нашей следственной крепости. Жаждут, словно слепни, словно оводы, словно гнус-мошкара, крови подозреваемых. И, конечно же, крови следователей, наиболее сладкой и питательной для всех кровососущих. Как, впрочем, и крови всей доблестной нашей ментуры в целом.

Выпалив единым духом длиннейшую иронично-циничную тираду, уставился немигающим, «поедающим начальство» взглядом «старого служаки» на «важняка». Мол, какие будут еще приказания? Готов к немедленному и безоговорочному их исполнению…

— Отставить скоморошество, майор, — вынуждена была улыбнуться Делова. — Смотрю вот на тебя, Семенов, и диву даюсь: вроде, следователь, то есть лицо, по своему статусу обязанное быть серьезным… Но ведешь себя, словно опер шкодливый: все смешки да ужимки…

— Так я, Ольга Николаевна, не всегда был следователем-то… — мгновенно и без тени обиды отреагировал Семенов. — И участковым побывал, и горьковатого оперского хлебушка, часто довольно черствого, покушал вволю… Хоть верьте, хоть нет, но несколько лет лямку опера на «земле» тянул. Тут поневоле и клоуном, и скоморохом станешь. Служба-с такая…

— Тогда понятно. Впрочем, хлеб следователя, как мне думается, мало, чем отличается от хлеба опера. Тоже часто горчит и встает сухим комом в горле…

— Знаю. Только уж с кем поведешься, от того и наберешься…

— Ладно. Сама знаю. Так что там с представителями пера и… топора? — перешла к деловой части беседы Делова.

— Почему топора? Ведь не лесорубы же?.. — был несколько озадачен Семенов.

— Хуже. Они своим пером, как топором, кому угодно голову отрубят… Однако лирику в сторону… Что им от следствия надо?

— Насколько я понял дежурного, жаждут информации о кладе и кладоискателях по нашему делу. — Пожал плечами Семенов.

— На это есть пресс-служба УВД. Пусть туда и обращаются.

— Видимо, их это не устраивает. Желают иметь «горяченькое» прямо из первых рук… так сказать, «с пылу, с жару»…

— Ты у нас, Семенов, ведь тоже «перворукий»… К тому же, как бы это помягче выразиться… словоохотливый что ли… Если не пустобрех, то краснобай точно! — То ли неудачно пошутила, то ли умышленно сарказмом окатила коллегу Делова — по интонации было не понять. — Пойди и скажи им, что есть тайна следствия, которую мы, несмотря на современный нигилизм, стараемся соблюдать. Возьми УПК и растолкуй статью 161 о недопустимости разглашения данных предварительного следствия. Будет мало, зачти статью 310 УК РФ. После этого отпусти с богом. Пусть катятся на все четыре стороны. У меня и без них, как, впрочем, и у тебя, дел хватает: и постановления о привлечении в качестве обвиняемых наших фигурантов составить надо, и вещдоки осмотреть… Так что нам, дорогуша, не до представителей прессы.

— Извините, Ольга Николаевна, — оставив прежний наиграно-дурашливый тон, заупрямился Семенов, — уж лучше вы сами. Там бабы, а я с бабами, если, конечно, дело не о сексе идет, робок да стеснителен… Уж извините.

— Это ты-то?! — ожгла Делова коллегу насмешливо-ироническим взглядом. — В жизнь не поверю. В девятнадцатом веке таких, как ты, гражданин Семенов, бретерами называли. По-русски — скандалистами и забияками — пояснила жестко.

— Можете не верить, можете плохими словами обзываться, но это так. — Театрально скромно опустил глазки Семенов. — К тому же они ссылаются на начальника УВД, якобы он лично разрешил им пообщаться со следователями по делу.

— Ну и что? — закусила удила Ольга Николаевна, как и многие следователи, не любившая грубого давления и вмешательства. — Никто не вправе вмешиваться в дела следствия, в том числе и начальник УВД. Так что пугать нас генеральскими погонами не стоит. Пуганые уже…

— Да все понятно… — замялся Семенов. — Только как нам быть?.. Не гнать же их, в самом деле… Сказали бы для проформы пару слов — смотришь, и отстали бы… А? Ну, что вам стоит?.. Смотришь, так и волки были бы сыты, и овцы целы…

— Ладно, приглашай, — смилостивилась Делова, всегда не очень-то жаловавшая представителей «четвертой власти», как сами себя окрестили журналисты.

А за что их было жаловать?.. За копание в чужом белье? За заказные статьи? За то, что довольно часто, особенно на телевидении, белое выдают за черное, а черное, наоборот, за белое? За пропаганду «прелестей» рыночной экономики и потребительского общества, с каждым днем теряющего моральные и нравственные устои? За то, что в погоне за сенсацией, готовы на любой подлог пойти? За то, что из некоторых представителей шоу-бизнеса не только «звезд» лепят, но и кумиров, которым стоит подражать, на которые необходимо молиться? И ими слепленным кумирам подражают, на созданных ими идолов молятся. А кумиры-то эти все с гнильцой, с червоточинкой! Про таких раньше говорили, что «клейма поставить негде». Теперь же они с подачи журналюг — звезды, герои нашего времени.

Так за что же жаловать журналистов? За то, что только они, судя по их безапелляционному тону и гонору, «лучше всех все знают и понимают»? Или за то, что крутятся под ногами в самый неподходящий момент, когда совсем не до них. За это что ли?! Правда, не все. Как и не все менты — оборотни в погонах.

Делова за свой следственный век успела дважды побывать в Чечне. Первый раз в составе сводной оперативно-следственной группы МВД, ФСБ и прокуратуры во время первой чеченской компании. Тогда она была зеленым лейтенантом Селезневой. Затем уже во время проведения антитеррористической компании под фамилией мужа — Деловой.

Насмотрелась всякого. И героев видела, и подлецов. Причем неизвестно, кого было больше. Ибо жизнь — сама по себе хитрая штука, а жизнь на войне — еще хитрее и сложнее. Война, как лакмусовая бумажка, нутро каждого показывает. Все чувства, все качества, как положительные, так и отрицательные, обостряет до наивысшей точки кипения. Сдирает всю наносную шелуху, всю пену. Так спецназовец после выполнения задания сбрасывает с плеч своих добротный маскхалат, укрывавший его от взора противника.

На войне люди не только резко меняются, не только становятся выпуклее или, наоборот, дробнее и мельче, но и как бы оголеннее, обнаженнее, беззащитнее. До кровоточащей плоти, до обескоженных пульсирующих нервов и сосудов. Остаются без привычных масок, внешнего лоска, с одним лишь естеством, унаследованным от родителей и природы.

Герои, как правило, среди рядового да младшего офицерского состава обитали. Известные и неизвестные. Выпирающие из общей массы, с яркой харизмой, и тихие, скромные, ничем не выделяющиеся. Правда, до поры до времени. Именно в них, тихих и неприметных с виду, в момент истины обнаруживался внутренний стержень, еще не подточенный ржавчиной потребительства и бездуховности. И тогда им сам черт не брат. Только смерть могла остановить на избранном пути. Только смерть…

Такие не кричали громких фраз о долге и патриотизме, даже старались эти темы не обсуждать. Просто делали свое дело. Молча и неторопко. С достоинством и чувством долга. Так, как их деды — во время войны с фашистами, как прадеды — в империалистическую, как прапрадеды и пращуры — в любые другие войны, на которые богата российская история.

О некоторых из них, пользуясь случаем, журналисты писали. Даже телефильмы по заданию редакций снимали. Так сказать, для истории. О других, которых было значительно больше, те же самые журналисты не знали и знать не хотели. Серые, мол, не брутальные, неинтересные.

Подлецы все больше почему-то из старшего, полковничье-подполковничьего состава, обнаруживались. И не просто обнаруживались, а при должностях во всевозможных штабах. Денежными потоками ведали, складывающимися из денежного довольствия, премиальных, боевых и прочего. А еще ведали продовольствием, боезапасом, огневой мощью. Через них шло оформление и мест дислокации, и учет боевого участия, и представление к наградам. Словом, было на чем погреть руки.

И о них, часто и пороха-то не нюхавших, писали журналисты. Особенно молодые. Как правило, верхогляды и скорохваты, не имеющие не жизненного опыта, ни профессионализма, но желавшие блеснуть острым словцом, «хватающим за душу» кадром. И, не вникая в суть дела, не углубляясь во внутренний мир «избранников», выставляли в ярких красках и светлых тонах. Не замечали их черных и мерзких душ, трухлявых и продажных, давно уже покрытых метастазами коррупции.

Умели эти представители ментовской, фээсбэшной и прокурорской «элиты» и словом подсластить, и «зеленью» подмаслить. Умели, чего греха таить, и интеллектом блеснуть. Книжки-то почитывали, фильмы посматривали — время для них дефицитом давно не было, как и деньги.

И не замечали журналисты-борзописцы, падкие до разных сенсаций, что когда спецподразделения уходили на боевые задания, на расследование очередного террористического акта, «элита» в своих штабах водку с коньяком под шутки-прибаутки лакала да с «девочками» из медчастей забавлялась. А почему не замечали? А потому, что вместе водку жрали, вместе в баньках развлекались, вместе анекдоты травили, вместе сексом забавлялись. Тогда как простые русские парни на засады нарывались, на фугасах подрывались, от пуль снайперов падали.

И невдомек было этим писакам, что вреда для дела наведения конституционного порядка и законности было больше от коррумпированной «элиты», чем от боевиков. С боевиками понятно — враги. И с врагом, как с врагом, без лишних церемоний. А тут вроде бы и «свой», но куда как хуже, страшнее чужого. Не моргнув, за рубль с копейками продаст. И сдавали, и продавали. Ради собственной наживы, ради корысти. Доллары многим глаза затуманили, совести лишили.

Она, Делова, и сейчас ничего. А в молодые годы девчонкой была видной. Стройной, поджарой, голенастой. В глазищах — небесный восторг, наивность, удивление! Все вместе, все вперемешку. И грудью с попой родители не обидели — в самую меру отпустили. Грациозностью, как поговаривали, чем-то лань напоминала. И трепетна и прекрасна.

Другие десятой доли этого годами добиваются с помощью тренажеров и косметических салонов. Она же и в помыслах того не имела. Все от природы получила.

Мужчины, и сослуживцы, и просто случайно подвернувшиеся, — не раз замечала, — не просто свои взгляды на ней останавливали, «замораживали», но взглядами и «ели» и… имели. Это порой бесило, порой смешило. Смотря по настроению.

А потому уже в первую командировку и подкатывал к ней колобком полкан один из штабных. Видать, «прописавшиеся» при штабе «медсестры» наскучили, приелись, оскомину набили… Вот и на «свежатинку» полкана и потянуло. Новых ощущений захотелось. Подкатил такой румяненький, довольненький, жизнелюбивый. Не полковник — острый перчик с грядки! И, конечно же, под шафе.

«Будешь, как сыр в масле кататься. — Попахивая коньяком, лоснился холеным, довольным фейсом. — Как у Христа за пазухой жить и при этом все полагающиеся льготы и боевые награды иметь. — Обволакивал сальным, похотливым взглядом. — Все в моих руках… — Хихикал слащаво-подленько и потирал потные, по-бабьи пухлые, ладони. — Если, конечно, переспишь со мной».

Было гадко и противно, но она промолчала, надеясь, что «пузан», как окрестила его для себя, отвяжется. Польстит своему самолюбию и тщеславию, позабавится и отвяжется. Но он и не думал отвязываться.

«На кой хрен тебе, молодой и красивой, с дурно пахнущими мужиками по горам скакать, такое смазливое личико под пули подставлять. Ведь можно весь срок командировки и тут отсидеться. Особо не утруждаясь. Надо лишь головкой подумать да ножки раздвинуть — и все: дело в шляпе! — Лучился самодовольством и властью. — Думаю, что тебе без разницы, когда и перед кем ножки раздвигать. Так почему же не передо мной? — Скалился нахально, бесцеремонно. Отвык, видно, от отказов, привык к повиновению. — Если еще не умеешь, то научим… Кхэ-кхэ…» — «Умею, — ответила зло, с надрывом, — и ноги раздвигать, и ими же в пах хамлу давать»!

Ответить ответила, а еще ой, как хотелось вынуть из кобуры табельный ПМ и всадить всю обойму в эту холеную, самодовольную мерзопакостную морду. В правой ладони от напряжения даже зуд появился. Тот самый, какой бывает при соприкосновении с ребристой рукоятью пистолета. Но сознание тут же включило сигнал опасности «Стоп!», и ладонь не коснулась кобуры.

Хамовито-нахрапистого полкана отшила — и «отбарабанила» всю командировку в бесконечных выездах объединенной СОГ на места происшествий. Другие выезжали через день-другой, она почти ежедневно. Но не скулила, не хныкала. Во время этих выездов познакомилась с будущим мужем, а в то время опером уголовного розыска, старшим лейтенантом Виталиком Деловым.

Там же, на чужой земле, под чужим враждебным небом, между тревогами и «любовь» крутанули, не расставаясь с оружием. Смешной треугольник: он, она и… оружие. Верный «АК» и изящный «ПМ» были не только молчаливыми свидетелями их любви, но и гарантами неприкосновенности этой любви.

В даль отношений не заглядывали. Исходили из посыла: жизнь-то одна, и на войне, как на войне, в любой момент может оборваться. Так почему бы и не порадоваться юности, силе, зову плоти.

Конечно, с высоты лет — ребячество. Но тогда о том не думалось. Только оказалось, что не была их «военно-полевая» любовь просто капризом, случайным явлением. Переросла в настоящую, крепкую и уважительную, создающую и семейный очаг и семейное счастье. Но до этого, правда, еще раз совместно в командировке побывали, пока детей не было.

Посылали, правда, Виталика. Но и она тут же рапорт на имя начальника УВД настрочила: «Прошу направить с мужем… на защиту конституционного порядка и законности».

Уважили, направили. Оно и понятно: не многие-то рвались в Чечню, российскую Вандею, восстанавливать и утверждать с помощью оружия единство страны, главенство Конституции и Закона.

Что до прилипалы-полковника, то и думать о нем забыла, словно его и не было на земле. Порядочные люди грязь на одежде не носят. От пятен избавляются. Вот и она стряхнула эту грязь. Да не с одежд, а из души. И позабыла о ней. Потом прочла в одной из газетенок с желтовато-розовым окрасом, какой он герой, какой умелый организатор, какой заботливый командир. Но не прочла о том, как этот «организатор и заботливый командир» продавал «духам» оружие, «сливал» оперативную информацию, зажуливал деньги на выкуп пленных бойцов. А ведь было. Было.

Офицеры однажды не выдержали его «наездов» да «откатов», махинаций с деньгами и продовольствием и, собравшись вместе, как-то прямо и заявили, что если не уймется, то получит не только «темную», но и пулю в лоб. Не посмел пожаловаться вышестоящему руководству, лишь рапорт о переводе направил. Рапорт рассмотрели, просьбу удовлетвори, перевели. Здесь вздохнули с облегчением: «Избавились». Они-то избавились, порадовались, только кому-то с ним еще предстоит столкнуться и… поплакать.

Поэтому не любила Делова представителей СМИ, хотя и понимала, что и среди них много людей порядочных, честно выполняющих свой долг, не имеющих никакого отношения к скорохватам и борзописцам. И не просто много, но подавляющее большинство. Каверзные же вопросы задают не из личного любопытства, а из-за профессиональной необходимости. Такова работа. Чем-то схожа в некоторых моментах с работой следователя. Что же касается моральных, нравственных уродцев в журналистской среде, то их везде, в том числе и в милиции, всегда хватало и хватает.

Понимать понимала, но предубеждений вытравить не могла. Особенно после того, как ее знакомые опера из седьмого отдела милиции, товарищи мужа, были неправедно осуждены за якобы превышенные должностные полномочия. Осуждены как по оговору воровского авторитета «Меченого», взятого ими на вымогательстве, так и по оголтелой компании, поднятой против них в некоторых курских СМИ на деньги криминала.

По оперативным данным, конечно же, не принятым «самым справедливым в мире» судом во внимание, из воровского общака чуть ли не половина была «отстегнута» на это дело. И не только для адвокатов, но и для журналистов, изощрявшихся друг перед другом в изуверстве, выдавая ложь за правду, а правду — за оперский вымысел. Сплошная казуистика!

Хотя вся вина оперов состояла в том, что «Меченого» задержали недалеко от отдела милиции и составили протокол за мелкое хулиганство — беспричинную нецензурную брань в общественном месте. Правда, без подводки гражданских лиц-потерпевших, как того требует методика разработки оперативной комбинации. Составили, осудили к нескольким суткам административного ареста. Но «Меченый» с адвокатом оспорили законность задержания: раз не было гражданских потерпевших, значит, не было и самого события правонарушения. Ересь, конечно, несусветная: менты ведь тоже граждане. Или, все же, не граждане, раз сработало?..

Можно подумать, что махровый зэк, отмотавший не одну ходку, никогда матом не ругается. Прямо не зэк, а ангел во плоти. К тому же, ботающий на чистейшем литературном языке. Да у него вся речь — сплошной мат! А остальные слова только для связки и вставляются… В кирпичной кладке стены дома цементирующего раствора меньше, чем в речах зэка материщины. На мате речь его и держится.

Но раз не было гражданских лиц на момент задержания, — значит, фальсификация административного материала. И прокуратура, с которой требовали решительных действий по борьбе с милицейскими «оборотнями в погонах», словно там своих не имелось, ухватилась руками и зубами. «Точно, беспредел и фальсификация».

А раз фальсификация, следовательно, налицо признаки статьи 286 УК РФ — превышение должностных полномочий. «Жертву ментовского беспредела освободить, самих ментов взять в оборот».

И пошло-поехало… Руководство же ментовское, кроме разве что начальника отдела подполковника Амелина, сразу же «руки умыло». На защиту не встало, отдало «бойцов невидимого фронта» на съедение. И не просто отдало, но и на весь мир заявило, что оно, руководство, «каленым железом» выжигает скверну в своих рядах.

Что поделать, прошли те времена, когда начальник УВД области Вячеслав Кириллович Панкин не то что за офицера уголовного розыска, но и за сержанта патрульно-постовой службы, мог Первого секретаря обкома КПСС на «три веселых буквы» послать. А уж прокурорских — тем более…

Тогда многие борзописцы «погрели руки на беде оперативников, попавших под пресс очередной компании по борьбе с «оборотнями в погонах». И хоть говорится, что «черного кобеля не отмыть добела», криминального авторитета отмыли, сделав едва ли не борцом с милицейским беспределом, этаким страдальцем и правозащитником. А совершенные им преступления предали забвению. Ментов же поганых, создав «общественное мнение», утопили, усадив на скамью подсудимых. Криминальный мир города и области открыто радовался: «Так им, красноперым, и надо! Пусть знают свое место… у параши».

Зато настоящих «оборотней», сидящих в высоких кабинетах всех властных структур, эти журналисты-скорохваты и в упор не видели. Или видели, но не было команды «Фас!». Да и американская «зелень» перед чуткими к политическим моментам носами не шуршала. А «зелень» — еще тот стимул…

Конечно, и сама Делова святой не была. Приходилось и ей быть не в ладах с совестью. Жизнь прожить — не поле перейти. И ухаб хватает, и подводных течений. Не зря же русский философ Бердяев заметил: «Ужас человеческой жизни заключается в том, что добро осуществляют при помощи зла, правду — при помощи лжи, красоту — при помощи уродства, а свободу — при помощи насилия». Это в обыкновенной-то жизни… А уж в милицейской — и того больше.

Действительно, чтобы добиться правды, приходилось и на обман, и на «ложь во спасение» пускаться. А уж без насилия было вообще не обойтись. Задержать человека и поместить в ИВС либо в СИЗО — разве не насилие? Насилие. Да еще какое! Ко всему прочему, приходилось по «указке сверху» и из-под стражи освобождать, и дела прекращать, хотя по фигуранту явно тюрьма давно уже плакала. Ничего не попишешь — плетью обуха не перешибешь… Тем не менее «пишущую братию» Делова давно и основательно недолюбливала.

– Приглашай уж, — повторила Делова, махнув безысходно рукой. — Что попусту воздух сотрясать… Хочешь, не хочешь, а встретиться придется…. Пару слов скажу, да и провожу. С честью. Некогда нам с ними лясы точить — дела ждут. Надо вещдоки осмотреть, свериться со списком протокола осмотра места происшествия. Потом вновь упаковать, опечатать, в камеру хранения сдать. На это как минимум полдня уйдет. А там подумать о составлении постановления о привлечении в качестве обвиняемых: завтра ведь сроки задержания истекают…

Семенов пошел приглашать прессу, а Делова стала названивать специалистам из музеев археологии и краеведческого. Нужны были для проведения важного следственного действия — осмотра вещдоков. «Не забыть бы и профессора КГУ… с монашеской фамилией… кажется, Инокова, — напомнила она сама себе. — Лишним не будет, раз у представителя потерпевшего и его коллег с познаниями в этой области, по их же собственному признанию, дефицит. Хотя, судя по их научным степеням и статусу, дефицита должно было бы не быть… Но в жизни, как в жизни. У следователей со знаниями своего ремесла тоже часто дефицит и нехватка…»

Созвонившись со Стародревцевым и договорившись о встрече, она уже собиралась положить телефонную трубку на рычажки аппарата, когда раздался осторожный стук в дверь кабинета.

— Войдите.

На пороге показался Семенов с официально-торжественной маской на лице, а за ним под его негромкое «проходите» нарисовались четыре девицы. Разных возрастов и в разных одеяниях.

— Товарищ подполковник, представители прессы для беседы по вашему распоряжению доставлены, — не моргнув глазом, по-солдафонски доложил Семенов. Даже, как показалось Деловой, каблуками совсем не служебных туфель пристукнул.

«Артист! Чистый артист! Опять играет роль… службиста, — внутренне усмехнулась Делова, одобрив, впрочем, на этот раз, показное чинопочитание и скоморошество товарища по следственной работе. — Пусть почувствуют дух дисциплины. Проще тогда будет отделаться от них». Вслух же, радушно разведя руками, произнесла:

— Присаживайтесь, — жестом руки указала на стулья, стоявшие возле стола.

И пока те шумно рассаживались, постукивая, пошаркивая и поскрипывая стульями, поинтересовалась сдержанно:

— Чем могу быть полезна доблестным представителям прессы и «четвертой власти» в стране?

Не успела она задать этот вопрос, как Семенов уже ужиком выскользнул за дверь кабинета. Оставил хитрец ее одну отдуваться с прилипчивыми, хлестче, чем постовые милиционеры до подвыпивших граждан, журналистками.

— Мы по делу о золоте гуннов, — загалдели, как весной на старых гнездах грачи, представители второй древнейшей в мире профессии. Молодые и не очень, скромно одетые и вызывающе. Но все ухоженные, в меру напомаженные и наманикюренные, пахнущие хорошим парфюмом. Словом, элита современного курского общества…

— Сами понимаете, тема интересная…

— Не можем читателей оставить в неведении…

— Нужны подробности…

— Кто?..

— Как?..

— Где?..

— Сколько в рублях и долларах?.. Кстати, я — из редакции газеты «Курская правда», — задав очередной вопрос, представилась блондинка с короткой челкой и пышной грудью, прервав водопад вопросов.

— Я — из «Хороших новостей», — спохватилась за ней соседка.

— Я — из «Курского курьера»…

— А я — из «Друг для друга»…

— Ну, а я тогда, девочки… — усмехнулась Делова, сделав небольшую паузу, — получается, что из следственного управления нелюбимой всеми вами и нашим родным народом ментуры.

«Девочки», не ожидавшие такого демарша от серьезного представителя серьезной государственной структуры, удивленно попритихли, прикусили свои острые язычки. Некоторые потупились, некоторые, наоборот, обменявшись мимолетными профессиональными взглядами с коллегами, с интересом впились ими, как иголками, в подполковника юстиции.

— Впрочем, это глупая шутка, — поспешила сгладить возникшую неловкость та. — Если же серьезно, то на весь ваш град вопросов ответ один: следствие по делу только что началось. Следовательно, тут и конь не валялся, как говорится… А потому какой-либо информацией, представляющей общественный интерес, пока, к сожалению, — развела извинительно руками, — не то что поделиться не можем, но и сами не располагаем…

— Да как же так?! — искренне возмутились журналистки. — Сам начальник УВД, генерал-майор Балышев Виктор Николаевич, от которого мы только что вышли, пообещал держать нас в курсе событий… Неужели, не подумав, брякнул это с бухты-барахты?.. Такой важный и солидный… Не может того быть!

Журналистки явно провоцировали, вызывали если не на скандал, то на защиту «чести мундира». Надеялись, что в запале отстаивания доброго имени генерала и чести мундира, следователь даст нужную информацию. Известный провокаторский прием.

— Намек, девочки, понятен, — тем же ровным голосом продолжила Делова, «раскусившая» с полуслова доморощенных Азефов и Гапонов в юбках. — Генерала я уважаю. «Брякать», как вы изволили выразиться, он не мог. Потому оставим его в покое. Однако извините, помочь пока ничем не могу. Рада бы, но не могу! И это не мой каприз, как занудистого следователя, просто нет информации. Хотите, верьте, хотите, нет! — Тряхнула она короткой стрижкой деловых дам. — Есть уголовное дело, есть подозреваемые, есть вещественные доказательства, изъятые оперативниками УФСБ. К слову сказать, я еще и сама не видела этих вещдоков — опечатаны в отдельном коробе. Много чего есть, но информации, девочки, для вас, к сожалению, нет. Говорю: и рада бы помочь, да нечем… Уж извините.

Ее театрально разведенные в стороны руки, по-видимому, должны были убедить собеседниц в искренности сказанного и в сожалении. Но жест своего воздействия не возымел. Угас, как глас вопиющего в пустыне.

— Да быть такого не может, чтоб не имелось хотя бы самой малюсенькой? — Усомнилась в искренности «важняка» корреспондентка «Друг для друга», показав на тонких, почти светящихся насквозь пальчиках нежной ручки понятие «самой малюсенькой». — И бросьте вы нас называть девочками. Давно не таковые… Что за манеры… солдафонские?

Последние слова, слетевшие с аккуратных губок-вишенок журналистки, прозвучали двусмысленно. Вызвали снисходительную улыбку не только у Деловой, но и у коллег по перу. Двусмыслица?.. Бывает.

— Малюсенькая, возможно, и есть, но вам, уважаемые дамы, — отреагировала Делова, — она ничего не даст… Кстати, ничего, что дамами вас величаю? Обид не будет?

— Ничего… — пропела несогласная с «девочками».

— Да хоть горшком… — присоединились другие.

— Только дайте информацию, — потребовали едва ли не хором.

— Извините, но вы слишком рано пожаловали, — гранитной скалой стояла Делова. — К тому же, дамы, не забывайте и о таком понятии, как тайна следствия… Ничего не поделаешь, имеется…

— Да, ладно, знаем… — пропели с пренебрежением две или три дамочки. — Не первый раз замужем!

— Это хорошо, что знаете, — улыбнулась вежливо Делова. — Не придется мне читать, а вам слушать диспозицию статьи 161 УПК РФ. Время, видите ли, дорого. Жаль терять его на пустую пикировку. Ибо, как сказал один мудрец-философ, одна из самых тяжких потерь — это потеря времени.

И словно в подтверждение ее слов, на пороге кабинета вновь возник Семенов, который, извинившись за вынужденное вторжение, доложил, что прибыли представитель потерпевшего и специалисты.

— Пора проводить осмотр вещдоков, — демонстративно постучал он ноготком по циферблату своих часов. — Сотрудники музея прибыли. Нервничают… Говорят, что их дорогое время напрасно тратим…

— Вот видите, — вновь с сожалением развела руками Делова. — Тут хочешь, не хочешь, а расставаться приходится. Следственные действия, милые дамы, как скорый поезд, идущий четко по расписанию, как подошедшее тесто, ждать не могут… Требуют экстренного вмешательства. Немедленного принятия мер.

Это был уже не намек, а прямое указание, что настала пора представителям прессы покинуть кабинет следователя по особо важным делам. Те понимали, но уходить не спешили.

— Тогда разрешите хоть одним глазком взглянуть… на вещдоки, — озвучила желание всех коллег журналистка «Курской правды».

— И рада бы, да не могу. И мешать станете, и опять же тайна следствия. Возможно, несколько позже. Уж извините…

— Тогда хоть скажите, где, в каком месте нашли клад? Интересно же…

— И рада бы сказать, да сама пока не знаю. Это еще предстоит выяснить. Как и многое иное… Я уже сказала, что следствие только-только началось. Многое еще — «терра инкогнито»…

Дамы поняли, что «важняка» не уломать, и, поджав высокомерно губки, стали вставать со стульев, направляясь к дверям. Ни «спасибо», ни «до свиданья». И когда они уже были у дверей кабинета, Делова, словно вспомнив, поинтересовалась:

— Кстати, а кто это… успел проинформировать вас о данном уголовном деле?

— Да работники археологического музея, — за всех вновь отозвалась «Курская правда». — Те самые, которые нервничают…

— Вот оно как! — Некая тень умело скрываемого недовольства мелькнула по лицу следователя. — Явно поторопились, явно поторопились… Вы их уж извините… Случается… Но я постараюсь, чтобы они не пытались, словно жеребятки прыткие да неразумные, бежать впереди медленно ползущей следственной телеги.

Но «дамы» ее уже вряд ли слышали. Возмущенно тараторя и дружно цокая каблучками, они двигались по гулкому коридору УВДэшного здания к выходу.

Следственным действиям, как и действиям врача во время операции, спешка противопоказана. Впрочем, излишняя медлительность тоже. Не то, что «поспешишь — людей насмешишь»… То бог с ним. Тут куда важнее: судьбы человеческие решаются. И профессионализм, конечно. А потому осмотр вещественных доказательств в присутствии криминалиста, непрестанно фотографировавшего, понятых и представителей археологического музея да ученого сообщества славного града Курска длился несколько часов.

Делова скрупулезно вносила в протокол не только размеры предметов, их конфигурацию, но и мельчайшие индивидуальные признаки. Ибо в следственной работе мелочей не бывает. Все важно.

С линейкой и ученическим циркулем — порой требовалось провести радиальные замеры, — а то и штангенциркулем для измерения толщины золотых пластин орудовал Семенов. Майор был сосредоточен и внимателен. Именно он должен был все измерить и при этом не повредить. Даже лишней царапины не оставить.

Эксперт-криминалист, где мог, подсказывал следователям, давая короткие комментарии. Но больше молча жал на кнопку «цифровика», озаряя кабинет следователей бликами фотовспышки. Он еще захватил то время, когда милицейские криминалисты были вооружены старенькми отечественными «ФЭДами» и «Зенитами». Тогда фототаблицы сплошь были с черно-белыми фотографиями, а кончики пальцев экспертов желтыми от реактивов для проявления пленок и фоток. Но прогресс, хоть и медленно, дополз до милиции. Отечественным «ФЭДам» и «Зенитам» пришли на смену цифровые аппараты, правда, импортного производства. Зато фототаблицы стали цветными, красочными. И это обстоятельство, как нельзя лучше, пригодилось в данный момент. На фотографиях будет видна не только конфигурация предмета, его размеры, но и его цвет, и цвет камней, вставленных неведомым умельцем в него.

В формулировке названия предмета, в более точном описании его внешних признаков участвовали и эмоционально-восторженные специалисты музея. Для этого они вооружились всевозможными справочниками и фотоальбомами. И теперь спешно перебирали страницы, мягко шелестевшие под их пальцами, чтобы отыскать нужную. С таким же, как осматриваемый предмет, или похожим на него изображением. Это действо сопровождалось то краткими возгласами типа «Ух, ты!» или «Вот это да!», то неразборчивым бормотанием да чертыханием. Последнее говорило о досадных недоразумениях или о разочаровании ожиданий. И, конечно же, об эмоциональном накале.

И только понятые, как и положено статистам, молча отслеживали все манипуляции, производимые следователями и экспертом-криминалистом. Они в конце следственного действия скажут свое веское слово, поставив подписи под протоколом. И сие будет означать, что записано там все верно и не подлежит сомнению.

— Предмет в виде креста из металла желтого цвета, размерами… — начинал кудесничать над очередным шедевром древнего прикладного искусства Семенов.

«Предмет…» — ровным стремительным почерком записывала Делова в протокол очередное описание вещественного доказательства.

— Почему из «металла желтого цвета»? — в который раз с нескрываемым раздражением возмущался специалист по кладам Шмелев. — К чему все эти казуистические нагромождения и выверты?

— Потому, что из желтого, — не отрываясь от протокола без эмоций замечала Делова.

— А не из красного, белого, зеленого либо серо-буро-малинового, — с ехидцей добавлял криминалист Агафонов, как всякий уважающий себя эксперт, любивший точные определения, важные для дела, и не любивший вмешательства малокомпетентных в следственных и экспертных тонкостях лиц.

— Почему нельзя просто написать «из золота»? — искренне недоумевали представители музея. — Ведь из золота же!

— Мы сего пока что, господа-товарищи, без экспертного заключения не знаем, — спешил с профессиональными разъяснениями Агафонов, тогда как Семенов просто морщился, словно от зубной боли, — золото это или же золотая видимость.

— Так видно же! Даже без очков, даже слепому видно, что это зо-ло-то! — злился Шмелев, произнося последнее слово по слогам.

Чтобы снять будоражившее его от увиденного «богатства» возбуждение, он действительно снял очки, и начал нервно протирать стекла носовым платком.

— Ну, почему в органах все так усложнено? Ведь ясно видно, — поддержал его «представитель потерпевшего», а заодно и директор археологического музея Стародревцев. — Куда же еще яснее должно быть?..

— На заборе также было очень видно одно слово. Мальцы продвинутые оставили. Бабка подумала: правда. Хвать! Но оказался всего лишь сучок, — привел в новой редакции избитую ментовскую притчу эксперт. — К тому же мы не просто «органы», а внутренние органы. Внутренние же органы, как следует из курса анатомии, ой, как запутаны!

— Агафонов, — одернула коллегу Делова, — не отвлекайтесь. — И чтобы несколько притушить накал эмоций среди музейной братии, добавила примирительно: — Хорошо, мы напишем в протоколе так: «из желтого металла, а далее в скобках, «по мнению представителей музея, из золота»… Устраивает?

— Устраивает, — тут же «выпустили пар» представители археологической и музейной общественности. — Соломоново решение.

Примерно то же самое происходило и при описании камней, мастерски вкрапленных в изделия из «желтого металла».

— Камень светло-красного цвета, диаметром… — начинал диктовать майор Семенов.

— Это гранат, — тут же перебивал его Шмелев.

Перебивал категорично и безапелляционно, одновременно с долей снисхождения и раздражения в голосе.

— Что верно, то верно, — включался «представитель потерпевшего» Стародревцев.

— А, может, рубин? — Скорее для поднятия градуса пикирования, чем всерьез, вставлял реплику Агафонов, подмигнув Семенову.

Криминалиста забавляла излишняя, на его взгляд, суета сотрудников археологического музея, восторг и удивление, трепет перед раритетами. Семенова же, наоборот, раздражала, если вообще не злила. Но он сдерживал себя.

— Хорошо, — вмешивалась миротворцем Делова. — Оставим препирательства и запишем: «камень светло-красного цвета, возможно, гранат». Устраивает?

— Устраивает.

— Тогда двигаемся дальше…

Из всей представительской команды археологического и научного сообщества, присутствующего при осмотре вещественных доказательств, самым спокойным, как показалось членам СОГ, был профессор КГУ Иноков Василий Васильевич. Это был представитель не только «земляных червей», но еще и «книжных», ибо не только занимался археологическими исследованиями, но научной деятельность. Пятидесятипятилетний, сутуловатый и седовласый, говоривший несколько нараспев — сказывались лекции студентам, — он меньше всех был подвергнут эмоционально-экспрессивному чувству, владевшему его товарищами при виде все новых и новых раритетов. Не спешил с выводами о благородстве металла и камней, их названий, употребляемых в процессуальных документах. Не пререкался со следователями и криминалистом. Как-никак профессор. Солидный человек.

Если что-то привлекало его внимание, вызывало удивление или, наоборот, настороженность, он прищуривался, снимал и вновь надевал очки, тер длинными узловатыми пальцами переносицу и глубокомысленно кивал головой. Иногда коротко спрашивал, то следователей, то коллег. Получив же ответ, за комментариями не обращался, молча переваривал в себе.

Вот и теперь, покхекав осторожно для привлечения к себе внимания, задал вопрос, по-видимому, беспокоивший его с самого начала получения информации о кладе:

— Скажите, господа следователи, а откуда все это взято? Где находилось?

Так как вопрос был обращен ко всем следователям, то Семенов счел себя вправе ответить первым:

— Во-первых, не господа, а товарищи. До господ, уважаемый профессор, нам расти и расти… как соснам до неба. К тому же такое обращение и по Уставу полагается. Впрочем, вот перейдем в полицию, как Президент приказывает, то тогда, уж точно, в «господ» шагнем. Даже не переодеваясь и с милицейской заплатой, которой кот наплакал…

— Хорошо, товарищи следователи, — с интеллигентской мягкостью и успешно скрываемой иронией поправился Иноков. — Но все же, откуда?

— Во-вторых, руководитель нашей следственно-оперативной группы, в обиходе — СОГ, подполковник Делова, Ольга Николаевна, уже перед вами журналистам сказала, что пока неизвестно. Следовательно, и сейчас неизвестно. А журналистов, кстати, навели на нас ваши коллеги из музея… По-видимому, чтобы отвлекать и нас и вас от дела…

«Музейщики», действительно имевшие слабость покрасоваться перед представителями СМИ по случаю новых открытых или отрытых ими экспонатов, услышав негативный тон в словах следователя, сделали вид, что критика сотрудников следствия их не очень-то касается. Подумаешь, сказали и сказали. Ну, и что из того? Земля в своем извечном беге не остановилась, реки вспять не потекли, государственные секреты не перестали быть таковыми. А что немного помешали следователям в их работе, то, скажите на милость, кому не мешают? Всем и все. Такова жизнь! А журналисты и их статьи — это реклама. Хорошая и бесплатная реклама. Реклама же, как известно, двигатель прогресса.

— И явно поторопились, — сдержанно поддержала майора юстиции Делова. — А о месте погребения, с которого все эти предметы, уважаемый Василий Васильевич, действительно пока ничего неизвестно. Следствие, как я уже не раз отмечала, ведь только в начале пути…

— Хорошее начало — всегда все дело венчало, — подмигнул невесть кому Стародревцев. — Так, вроде, говорят…

— А еще говорят, — не остался в долгу Семенов, — не дорого начало, а похвален конец. Так что, кому как, уважаемые…

— Тогда уж будьте добры, Ольга Николаевна, постараться уточнить столь важный для истории и культуры области момент, — попросил Иноков с извинительной улыбкой, оставив без внимания как реплику Стародревцева, так и контрреплику следователя. — Возможно, что-то еще сохранилось после варваров двадцать первого века. И это «что-то» можно будет если не спасти, то хотя бы описать профессионально. Мне или моим коллегам…

— Обязательно! Мы же понимаем… — заверила профессора Делова. И в свою очередь поинтересовалась: — А вы, господин профессор, не могли бы просветить нас на тему, кому, какому роду племени все же принадлежали все эти вещи? Точно ли гуннам? Или все это, — указала на короба с артефактами, — гуннским кладом для простоты понимания названо?

— Интересно знать? — прищурился, как Ленин на буржуазию, профессор.

— Конечно, интересно, — не слукавила Делова.

— Или моих коллег археологов перепроверяете? — Подмигнул со значением.

— А зачем? — Вопросом на вопрос ответил Семенов. — Нужды нет. А интерес — для пользы дела и общего развития.

— Тогда скажем пока осторожненько, — с виду был серьезным профессор, хотя в уголках глаз собрались ехидные морщинки, — осмотренные нами предметы с большой долей вероятности могли принадлежать какому-либо вождю периода гуннского военного и политического доминирования в этом краю. Возможно, что и гунну. Это, как видится мне, судя по всему, конец IV — начало V веков.

Члены СОГ, слушая эту научную тираду, обалдело молчали: «Завернул, так завернул. Столько научных терминов — и никакой ясности. Одни предположения и сплошной «туман». Словом, настоящий профессор».

Работники музея, наоборот, откровенно скалились: «Что, менты, уел вас Василий Васильевич?»

А тот, чтобы сгладить возникшую заминку, добавил к сказанному:

— Одно можно утверждать с полной уверенностью, что кому бы ни принадлежало данное погребение и данные предметы, они уникальны. В мире на сегодняшний день таких обнаружено и описано всего три. В том числе один у нас в России, а второй и третий — в Венгрии и Румынии.

После некоторой паузы, возникшей после речи профессора, следственные мероприятия пошли вновь своим чередом. Впрочем, вскоре следователя Семенова от этого занятия пришлось освободить — кто-то должен был и с подозреваемыми заниматься. Истекали 24 часа их задержания и содержания под стражей. Не одним же операм с ними «терки тереть», пора и следакам впрягаться, свою лепту если не в «раскалывание» вносить, то хотя бы в расследование.

Было уже около восемнадцати часов, когда в кабинете Деловой собрались почти все члены следственно-оперативной группы. Лишь эксперт-криминалист отсутствовал. Но не домой отправился, а колдовал в своей лаборатории. Следствию срочно нужны были самые неотложные экспертизы.

— Итак, коллеги, чем мы располагаем за сутки расследования? — из уст Деловой прозвучал ритуальный вопрос. — Кто смелый? — обвела она чуть прищуренным, возможно, от дневной суеты и усталости взглядом присутствующих.

— А хотя бы и я, — весело, без напряга, отозвался Яншин.

Это означало, что опера что-то надыбали и теперь «в клювике» принесли надыбанное следователям. В противном случае, даже у извечных оптимистов и зубоскалов оперов, веселости в голосе вряд ли имелось бы столько. Была бы одна мямля. Вроде оперативник что-то и говорит, и рот открывает, и слова произносит, но… ничего не сообщает. Умеют они это делать, как и пыль в глаза пустить. Опера же…

— Вижу, глаз горит. Да не свечкой чадящей, а звездочкой искристой. Значит, чем-то порадуешь. Чем же?

— А тем, что Подтурков и Задворков не сами клад…

— …Скорее погребение, — поправила Делова.

— …Пусть погребение, — не стал возражать Яншин, — не сами нашли.

— А кто же?

— Вот тут-то и закавыка.

— Какая? — подняла вопрошающий взгляд Делова. — Смотрю, начал ты за здравие, а теперь что ли за упокой хочешь продолжить? Так стоило ли тогда за здравие начинать?..

Слова «важняка» колючие, занозистые. Любого должны были смутить. Но только не опера, чем-то располагающего.

— Да такая, что «понизу», сокамерникам, в том числе и нашему агенту, Задворков говорит о каком-то Мишке Гуннявом, который якобы этот клад, то есть погребение, — быстренько поправил свое пошатнувшееся было положение Яншин, — обнаружил. Ну, Гуннявый — это явно погоняло Мишки, — пояснил для присутствующих мимоходом. — Фамилия у Мишки явно иная. А вот выкупили они клад уже у другого лица — Рудагонова Илюхи, которого, кстати, кинули на деньги. На большие деньги, — подчеркнул голосом со значением. — И не только кинули, но и поколотили изрядно. Если не врут, конечно. Хотя с какой стати им врать? — пожал широкими плечами. — Надо полагать, после их побоев Рудагонов в больнице отлеживается, здоровье поправляет.

— Понятно. Загвоздка-то в чем? — поторопила Делова оперативника, оседлавшего любимого в их среде конька: лапшу — смесь из правды и домыслов — на уши руководству и следакам метать. В зависимости от ситуации… Ныне очередь приспела следаку.

— А в том, что «поверху», то есть в прямой беседе, он говорит только о Рудагонове. Да и то без мордобоя. И ни слова, ни полслова о Гуннявом. Вот это-то и странно…

— Так, может, агент ваш напутал или приврал для красного словца о Рудагонове… примазал Гуннявого… Знаю я ваших агентов, еще те кадры… С три короба наврут — и глазом не моргнут.

— Обижаете, Ольга Николаевна, — дурашливо набычился Яншин. — У меня там не просто агент — Штирлиц сидит. Виртуоз внутрикамерной разработки. Ему «затворца» либо «сидельца» разговорить, что мне раз плюнуть. Причем, поверьте, любого! — Распинался опер о своем «барабане». — Настоящий дока в своем деле.

Кто был агентом-внутрикамерником, работавшим в настоящий момент на «контору» и следствие, Делову интересовало мало. Не ее епархия. Просто по опыту знала, что эти ребята, независимо от имени и внешности, имели по две-три ходки к «хозяину». Совестью и морально-нравственными принципами отягчены не были. Следовательно, еще тот контингент. Платили им чисто символически: чуть больше прожиточного минимума. Впрочем, в демократической России так большинству и платят. Сводят концы с концами — и ладушки… И работали они, конечно, не за идею и даже не из-за денег, а либо от скуки, либо из-за покровительства оперативников, «отмазывавших» их от всякой криминальной мелочи.

— Не смеши мои тапочки, — отмахнулась небрежно Делова от столь восторженных речей опера в адрес сексота — секретного сотрудника. — Скажешь же: «Штирлиц, виртуоз, дока», — усмехнулась она скептически. — Скорее всего, обыкновенный, не раз судимый двурушник: и вашим и нашим. Такой и соврет — не дорого возьмет, и правду скажет — проверять придется…

— Напрасно, напрасно, Ольга Николаевна, вы со своим скепсисом, — сделал обиженное лицо оперативник. — Напрасно…

— Хорошо, пусть виртуоз, — не стала больше пикироваться с опером Делова. — Только ты со своим суперагентом все больше о Задворкове речь ведешь, а Подтурков что говорит? — Как и положено руководителю группы, держала она руку на «пульсе» оперативного совещания. — Так, что же говорит Подтурков?

— Подтурков и «понизу» и «поверху» предпочитает помалкивать, — вмешался Федорцов. — Или отделывается парой ничего не значащих слов.

Именно Федорцов «заряжал» агента под Подтуркова и плотнее, чем Яншин, работал с ним. Вот теперь-то он и «скромничал», и «мямлил». Ибо порадовать «важняка» с этой стороны по большому счету было нечем.

— Точно, — подтвердил Семенов. — Под протокол показал только то, что всем делом заправлял Задворков, а он, сирота казанская, был лишь на подхвате. Вот, Ольга Николаевна, как вы и предвидели, и пошел конфликт интересов.

Делова лишь головой кивнула. Мол, иного и не ожидала.

— Выставляет Задворкова «паровозиком», — усмехнулся Яншин. — Себя только «прицепным вагончиком» видит. Да и то малым-малым… едва заметным и различимым в криминальном поезде.

— А ты, друг ситцевый, не ухмыляйся, — сочла нужным приструнить слишком веселого старшего опера Делова. — Ты лучше скажи нам, установили ли Илью Рудагонова? Или только пальцы веером демонстрируете, как наши подопечные? А то, что Гуннявый до сих пор не установлен, я и так поняла.

Поджала скептически губки.

— Да когда же было, Ольга Николаевна? Побойтесь бога… — обиделся Яншин. — Весь день в ИВС просидели. Ни евши, ни пивши…

— Вот именно, что просидели, — не дрогнуло жалостью к операм сердце «важняка». — Штаны протирали, а толку с гулькин нос.

— А то и комариный… — тут же подхватил Семенов, засияв, как новая кокарда на милицейской фуражке. — Комариный — он куда как меньше…

— А вы-то сами много ли сделали? — огрызнулся Федорцов. — Тоже, небось, лишь штаны протирали.

— У Ольги Николаевны юбка, — с подковыркой заметил коллеге Яншин.

— Да мы… — возмутился Семенов.

— Отставить! — Одернула майора юстиции Делова. — Еще споров да тяжб, кто больше полезного сделал, между нами не хватало. Лучше подведем итоги да прикинем планы на завтра.

Последовавшее за этим молчание было знаком согласия. Ну, поорали, ну, пособачились, ну, позлословили малость. Это для пущей разрядки. Однако, дело — делом! А настоящие дела важнее всего.

За сутки следствия кое-какие результаты все-таки были. Это и осмотр вещественных доказательств, которых было не один десяток. И допросы подозреваемых. И их агентурная разработка, итоги которой будут очевидны после дополнительных мер и усилий всего коллектива СОГ. Это и нужный язык с адвокатами задержанных, пока что «не вставлявших палки в колеса».

— Итак, коллеги, завтра, прямо с утра, вы, Яншин, и вы, Федорцов, берете для конвоя Семенова — и в ИВС за фигурантами, — подведя итог, приступила к планированию работы Делова. — Ясно? Или есть возражения?

— Ясно, — вразнобой отозвались оперативники. — Возражений нет.

— А я возражаю, — ощетинился Семенов. С какого такого боку я — припека, чтобы быть в конвое. Я — следователь, а не конвоир.

Опера заухмылялись: вот, мол, и проявилась «голубая кровь» милицейской элиты. Делова же, начиная раздражаться, жестко бросила:

— А с такой, что нам некогда будет бегать по кабинетам и выпрашивать новых оперативников для конвоя. И не мне же в конвой идти, в конце концов, когда есть мужчины. Или ты не мужик?

— Да мужик, мужик… — смутился остроязыкий Семенов.

Опера расплылись в улыбках: «Уела, так уела!»

При УВД была служба конвоирования подозреваемых, обвиняемых, подсудимых и осужденных. Но бумажная волокита с этим структурным подразделением была такова, что следователи предпочитали организовывать собственный конвой из оперативников. Куда проще и эффективнее! Требовалось, чтобы конвойных было всегда на одного человека больше, чем конвоируемых.

— Вот и чудесно, — продолжила Ольга Николаевна далее ровным тоном, посчитав инцидент исчерпанным. — А пока мы с Семеновым будем предъявлять обвинения Подтуркову и Задворкову, вы, друзья-оперативники, кровь из носа, должны установить и доставить сюда Михаила Гуннявого и Илью… Рудометова. Вместе с их паспортами и с новыми вещдоками, если удастся обнаружить по ходу дела. Не мне вас учить…

— Не Рудометова, а Рудагонова, — поправил Федорцов с улыбкой иезуита.

— Да-да, Рудагонова, простите за оговорку, — извинилась Делова. — Видимо, друзья мои, старею, раз память ни к черту…

— Прощаем, — окатил симпатичного «важняка» снисходительно-покровительственным взглядом Яншин. — Как говорится, и на старуху бывает проруха.

Это не было ненароком вырвавшейся оговоркой. Ну, не мог острый на язык и быстрый на слово опер без очередного подкола. Не мог — и все тут. Хоть и булавочный укол, да сделал.

— Я тебе покажу «старуху», — усмехнувшись, демонстративно погрозила пальчиком Делова, как школьная учительница шкодливому, но в то же время и любимому ученику.

— Шучу, шучу, — осклабился старший опер. — Вы, Ольга Николаевна, еще ого-го! — Произвел он обеими руками манипуляции в воздухе, обозначающие женскую фигурку. — Хоть сейчас свадебную фату — да под венец!..

— Ну и шалопут вы, Яншин. Все усмешки да подколки. Серьезность-то где? — совсем не обиделась Ольга Николаевна.

Как и любая женщина, серьезный «важняк» все-таки любила мужское внимание к собственной персоне.

— Опером был, опером и помру, — светился лукавым оптимизмом тот, как медная солдатская бляха, надраенная мелом либо пастой гойя. — Тут ничего не поделаешь: таким уродился. К тому же надоедает постоянно быть «букой». При нашей нервной работе хоть какая-то разрядка нужна. Иначе свихнуться можно, да и угодить прямо в «Сапожок». А мне это надо? Конечно, не надо.

Под «Сапожком» опер подразумевал областную клиническую психиатрическую больницу в поселке «Искра», ранее называемом Сапогово. Поэтому Федорцов тут же поспешил с уточнением:

— В «Искру».

— Не вижу разницы.

— А я вижу, что мы уже достаточно подразрядились, — посерьезнела Делова. — Пора опять к делам нашим скорбным возвращаться.

— Да пора, — взглянув на циферблат часов, констатировал Федорцов. — Рабочий день давно закончился. А мы все «ля-ля» да «ля-ля».

— Давно, как понимаю, с «земли» отчалили, — подколол младшего оперативника Семенов. — Там до сих пор опера, как влюбленные, часов не наблюдают. Часиков так, — прищурился он, как бы сосредотачиваясь и припоминая, — до двадцати двух, а то и двадцати трех вкалывают…

— Так то — влюбленные, — ощерился крупным жемчугом зубов Яншин. — А мы всего лишь ремесленники. Правильно, Вань Ванич?

— Верно, Александр Борисович, — осклабился Федорцов, проявив корпоративную солидарность с опером Яншиным.

— Довольно! — Легонько пристукнула ладошкой по столу Делова. — Как профессионалы понимать должны, что на следственном горизонте, с вашей же подачи и с подачи вашей агентуры, — уточнила она, — отчетливо прорисовываются новые составы преступлений. Это и статья 175 УК — приобретение или сбыт имущества, заведомо добытого преступным путем, это и мошенничество, и причинение телесных повреждений, и, возможно, иные…

«Зато старый, в отношении Подтуркова и Задворкова, состав бледнеть начинает», — прокрутил в мозгах майор Семенов. Однако вслух ничего не сказал, чтобы раньше срока не расстраивать коллег. А Яншин, ухватившись за слова «важняка» о новых составах, тут же подумал: «А нет ли в разворачивающемся деле наметок на ОПГ. Ведь чем черт не шутит, когда бог спит».

Дело в том, что руководство УУР уже не раз «било» Яншина и его коллег за «плохую работу» по выявлению ОПГ. Вот он, грешным делом, и подумал: «Чем черт не шутит, когда Бог спит. Вдруг да отколется…»

— Ольга Николаевна, как на ваш профессиональный взгляд, — потрафил хитрый и тертый калач-опер «важняку», — нет ли на следственном горизонте признаков преступного сообщества? Было бы чудесненько. А то с меня уже кожу с живого содрать пытаются за этот фронт борьбы, — прикинулся на всякий случай сиротой казанской.

С оперативников после реорганизации и упразднения подразделений по борьбе с организованной преступностью — УБОПов и РУБОПов — действительно спрашивали за работу по данной линии. И Яншин относился к той самой категории милицейских «страдальцев», отвечавших за данную линию работы. Отвечать отвечавших, но давно не выдававших «на гора» материала.

Сказать, что в Курске и Курской области оргпреступности не было — это то же самое, что сказать про солнце, что оно светит ночью, а не днем. Начиная с девяностых годов прошлого, века оргпреступность была. Да еще какая. Время от времени милиция, прокуратура и сотрудники ФСБ отсекали то одни, то другие ее щупальца. Но искоренить не могли.

По-прежнему в городе был свой «вор в законе» некто «Хан». В советское время он не выходил с зоны. Ныне же не только хаживал гоголем, но и катался на крутых иномарках в окружении телохранителей и «шестерок».

По-прежнему существовали «смотрящие» за микрорайонами местной столицы, а также городами и районами области, всякие там «Хромые», «Косые» да «Гнутые». И тоже похаживали гоголем по улицам города.

По-прежнему криминал, параллельно с государством, облагал данью коммерсантов и бизнесменов, от таксистов до директоров крупнейших фирм и заводов, подрывая не только экономическую мощь страны, но и устои демократии. А самое главное, разлагая общество, смещая понятия о законности, справедливости, нравственности, калеча людские души. И страна с красивым женским именем Россия, что, по мнению некоторых исследователей-ариеведов, означает «богоносная», «светозарная» либо «лучезарная», терпела.

Ни одно государство такого не позволяло, а Россия позволила. Она терпела и терпит. Как русская деревенская баба терпит пьяного, быстрого на кулачную расправу муженька. Но баба она и есть баба! А страна? Неужели тоже деревенская баба? Или все же городская, но шлюха, которую также и часто и изрядно поколачивают?..

Сказать, что оперативные службы курской милиции о них не знали, не ведали — это погрешить против истины. Знали, ведали и в меру своих сил и возможностей отслеживали. Иногда, поднатужившись, вырывали отдельные звенья, отрубали щупальца. И победоносно рапортовали на «самый верх».

Беда была в том, что толку от всей этой возни выходило мало. Ну, изловят, засадят за решетку одного «смотрящего» — на его месте уж другой сидит. Этого прижмут к ногтю — третий красуется фиксами, как таракан усами. Третьего изведут — четвертый уже нарисовался, да так, что не сотрешь. И так далее…

Все — как в русских сказках про Змея Горыныча: одну голову богатырь ему срубит, а на ее месте уже две новые выросли, крепче прежних.

А почему? А потому, что в борьбе с оргпреступностью отсутствовала малость — политическая воля руководящих структур страны. Слов, речей, лозунгов было много. Порой излишне много. А вот политической воли — мало. Очень мало. Ничтожно мало было воли, выражающейся в Указах и соответствующих законодательных актах. Вот и вышло, что государственной воли не было, а спрос с оперов существовал. Но как говорится, каков спрос без политической воли, таков и ответ на нее подневольных исполнителей. Сплошная бумажная стряпня, от которой жуликам ни горячо, ни холодно. Скорее, даже комфортно…

Мы, россияне, по всякому можем относить к Грузии и ее руководству после августовских событий 2008 года. Но то, что там в кратчайшие сроки справились с оргпрестпностью — остается бесспорным фактом, вызывающим, по крайней мере, интерес. А ведь среди «воров в законе» больше всего было грузин. И вдруг их всех разом не стало. Не чудно ли? И чудно, и чудесно!

Но и тут есть свои закавыки. Неплохо, если всех этих «воров в законе» по Указу Президента Грузии поместили в места «не столь отдаленные» или отправили туда, «куда Макар и телят не гонял». Черт с ними. Простым грузинам свободнее дышать и жить. Плохо, если в соответствии с законом «сообщающихся сосудов», все они, боясь гнева своего государства, «перетекли», так сказать, к нам. С высоких гор да на необъятные просторы демократической России. А тут, за отсутствием политической воли, и своего дерьма уже с лихвой. Тогда плохо. Как бы перебор не вышел… Впрочем, довольно лирических отступлений. Соловья, тем более курского, баснями не кормят.

— Ты еще о признаках бандгруппы спроси, — укоротил аппетит опера Семенов.

— И спрошу, — не очень-то прислушался к ироничному совету следователя Яншин, загораясь азартом спорщика.

— Вы, право, как дети малые: хлебом не корми, дай пособачиться, — вновь укорила коллег Делова с видимым неудовольствием. — Я о деле пытаюсь говорить, вы о глупостях мелких толкуете. Хватит! Отставить ненужные разговоры. Никакой ОПГ тут нет, не было и не будет. А вот новые составы, как я уже сказала, если «попотеем» чуток, будут. И мы их должны вменить. И тогда вы, друзья оперативники, со спокойной совестью поставите себе инициативные «палочки» в отчетах по работе.

— Нам такие палочки «до фени», — несколько сник после отповеди «важняка» Яншин. — Действительно не на «земле» топчемся. Это там оперов всякие палочки интересуют… Нас — только ОПГ.

Что и говорить, еще с советских времен в милиции существовали разные виды учета работы сотрудников. А с наступлением демократии их не только не уменьшилось, но и прибавилось. Даже у оперативников, казалось бы, выполнявших одни и те же функциональные обязанности, акценты в отчетах расставлялись по-разному.

— Нам подавай только оргпреступность, — не удержался от очередной подначки в адрес краснопогонного коллеги васильковопогонный Семенов.

— Максим Юрьевич, я же просила, — укоризненно попрекнула коллегу Делова, и тот, извинившись, прикусил язычок. — И, вообще, хватит на сегодня о делах, пора, как напоминал Федорцов, по домам. Завтра, на свежую голову, домыслим, если что упустили…

— Золотые слова, — обрадовался Федорцов, соскучившийся если не по семье, то по хорошему ужину, уютному дивану и телевизионному ящику. Отдых не только простым смертным, но и лихим операм нужен.

— Ладно, взглянем на золотые побрякушки, раз мой друг уж заговорил про золото, — и по домам, — встал со стула Яншин. — Кстати, где они? Что-то не видно…

— Да в коробах они, под семью печатями, под семью замками, как в сказках наших говорится, — «посочувствовал» с ехидцей оперативнику Семенов. — Ни красну молодцу до них не добраться, ни хитрому оперу не дотянуться! Вот так-то…

— К сожалению, посмотреть раритеты не удастся, — подтвердила и Делова. — После осмотра спрятаны и опечатаны.

— Жаль, — серьезно расстроился опер. — Возле такой кучи золота потереться и не увидеть — курам на смех. Кому скажи — не поверят.

— А ты и не сказывай, — посоветовал снова Семенов, подмигнув для пущей остроты Федорцову. — Тогда и вера останется девственной, как невеста перед первой брачной ночью, и не смущенной.

— Да шел бы ты со своими советами… — зло зыркнул на подковыристого следователя Яншин.

— Можно у эксперта нашего на видео посмотреть… — посочувствовала конфузливо Делова.

— А еще лучше — в музее, когда их туда передадут, — остался верен себе Семенов, несмотря на колючий взгляд Деловой, которой уже откровенно стали надоедать препирательства в группе.

Ох уж эти ментовские пикировки, да подначки, то шутливо-безобидные, то задирающе-занозистые, цепляющие за самолюбие и нервы. Они иногда вредят делу, когда в СОГ попадает кто-то далекий от чувства юмора или с излишними амбициями. Но больше все же помогают, заставляя оперативников и следователей постоянно быть в тонусе.

Быть в тонусе и разряжаться в стенах «родного» учреждения — хорошо. Плохо — если нести, как конденсатор, весь накопленный за день негатив домой, чтобы там «выстрелить» этим убойным зарядом по родным и близким, травмируя и калеча их.

Без шуток и подначек, конечно же, можно обойтись. Только работа тогда станет еще тягомотнее, а жизнь — преснее и скучнее, чем есть.

— Ну, что, по домам? — поднялся со стула первым Федорцов.

— По домам, — дала отмашку Делова. — Будем надеяться, что утро вечера мудренее…

Члены СОГ разом засобирались, задвигали стульями, спеша покинуть кабинет.

И тут ожил телефон внутренней связи.

— Слушаю, — подняла Делова трубку, хотя все ее коллеги начали усиленно жестикулировать руками и мимикой лиц, чтобы не делала этого. Не любили в милиции неожиданных телефонных звонков, особенно в конце рабочего дня. Как правило, ничего хорошего они не несли. Одни неприятности.

«Шеф!» — по губам Деловой прочли они данные от позднего телефонного корреспондента — начальника следственного управления. Впрочем, Делова, произнося одними губами название телефонного адресата, все-таки подняла указательный палец вверх.

Выслушав шефа и произнеся всего одну фразу «Все в порядке», она вернула трубку на прежнее место.

— Беспокоится, все ли предметы соответствуют описи сотрудников УФСБ, — пояснила на молчаливые вопросы.

Коллеги лишь молча кивнули головами и побыстрее устремились к выходу. Боялись нарваться на другой звонок, который мог задержать их уже не на минуту, а на несколько часов. В милиции такое часто бывает. Правда, все больше на «земле». Но и в УВДэшных структурах случается.