Золото гуннов

ГЛАВА ШЕСТАЯ ЗОЛОТО ГУННОВ

Конечно, Делова понимала, что обвинение Подтуркову и Задворкову, если все пойдет согласно оперативной информации, придется переквалифицировать. Однако предъявила его по той статье, по которой задерживала. «Толкач муку покажет, — рассудила по-житейски практично. — Оперативная информация, она и есть оперативная… Это то же самое, что вилами по воде писано. Вроде бы и движения кое-какие есть, и силы затрачены, а материальных следов — кот наплакал. Чистый пшик… Потому пока и так сойдет».

Обвиняемые, ознакомившись с постановлением, вины не признали. Воспользовавшись статьей 51 Конституции Российской Федерации, от дачи показаний отказались. Складывалось впечатление, что они об этом сговорились заранее.

— Что так? — спросили следователи адвокатов, оставшись с ними наедине. — Ведь договорились же…

— Их право, — пожимали растерянно плечами те, так же не ожидавшие такой прыти от своих подопечных. — Честное слово, к такому не склоняли. Нам ни к чему лишние заморочки. Сами не понимаем, какая шлея попала им под хвост.

— Верим, — за обоих следователей ответила Делова, как руководитель СОГ. — Однако имеем то, что имеем. А потому, хоть и не планировалось, но придется в суд за избранием меры пресечения обращаться.

— За заключением под стражу что ли? — были явно недовольны адвокаты, которых не очень-то радовала перспектива мотаний по СИЗО. — Знаете, нежелательно… Ведь та статья, которую вы сейчас вменили, подстраховываясь, между нами говоря, на суде не устоит. Будет переквалифицирована на менее тяжкую.

Адвокаты, вышедшие в защитники из шкуры следователей, знали, о чем говорили. Так уж сложилось, что следствие всегда старается вменить большую по тяжести наказания статью или часть статьи, чтобы дать суду возможность к маневру. А, главное, чтобы самим не пролететь, если вдруг суд усмотрит в деяниях подсудимых более тяжкий состав преступления, чем вменено следствием. Тогда доследка — и персональные оргвыводы в отношении следователя. Следователям это надо?! Не надо. Вот и подстраховываются.

— Возможно, — не стала спорить и раскрывать до конца свои карты Делова. — Возможно… Только играть с ними в жмурки не хочется. По всему видать, кинутся в бега. А я и так по их милости с отпуском на полмесяца, не меньше, пролетела…

— Сочувствуем, — подобрели глазами адвокаты, возможно, вспомнив свои ментовские мытарства с отпусками.

— Тогда после обеда встречаемся в суде.

— Как скажете.

Едва за адвокатами закрылась дверь, как Делова вцепилась в Семенова, ибо вцепиться в оперов, главных конвоиров, не могла — те уехали в Фатеж за Рудагоновым, место жительство которого удалось установить:

— Как конвоировали: на служебной или частной машине кого-нибудь из оперов?

— На служебной. На УАЗе.

— Не могли ли сговориться?

— Да, вроде бы, нет… Сидели порознь: Подтурков в закутке, а Задворков в салоне УАЗика.

— Перегородка между салоном и закутком глухая?

— Да нет, кажется, какое-то окошко было… — припомнил Семенов.

— Тогда ясно.

— Что ясно?

— А то, почему обвиняемые решили воспользоваться статьей пятьдесят первой, — пояснила Делова с возмущением на нерадивость коллег. — Пока вы лясы точили или друг на друга зенки пялили, они знаками перекинулись. Пара пустяков: палец к губам — и все!

Семенов не возразил, лишь виновато передернул плечами. Подмывало брякнуть, что и на старуху бывает проруха, но сдержался. «Старухой» при определенном раскладе могла быть только Делова. Вдруг обидится… Жаль, что про стариков, страдающих прорухой, поговорок еще не сочинили. Тут они были бы впору.

…Обвиняемые по внешнему виду были разные.

Задворков Иван крупнотел и кареглаз. Не глуп — как-никак, а среднее образование имел. Впрочем, и особым умом не блистал. Больше надеялся на свою силу. И действительно в его широких покатых плечах чувствовалась силушка деревенского русского мужика. Не зря же одно время подрабатывал грузчиком на оптовых складах, пока в «братки» не ударился. Смотрел больше, насупившись, исподлобья.

Подтурков же Петр, наоборот, был худощав, остролик, с неспокойными, постоянно бегающими туда-сюда зрачками водянистых, несколько на выкате, глаз. И вообще, в его облике просматривалось что-то хищное, хорьковое. Возможно, это впечатление складывалось из-за его острого, в веснушках и рыжинках носа да постоянного оскала зубов-резцов, не прикрытых тонкими полосками губ, затаивших в уголках рта ехидную, намертво пристроившуюся ухмылочку. Он был явно поумнее и похитрее Задворкова, но уступал тому в физической силе. Вдвоем же они составляли неплохой криминальный тандем.

Что их объединяло, так это короткие стрижки, татуировки на руках да молодежный стиль спортивно-деловой одежды. И, конечно же, менталитет современных российских бизнесменов: рвать все, что можно урвать. Высшей духовной ценностью такого типа «хомосапиенс» стало стяжательство, иконой — стодолларовая купюра, храмом — банк и счет в нем. Жизненным кредо было: живем сегодня, а завтра хоть потоп… И для достижения своих целей они не брезговали ничем, ничего не смущались, никого не страшились.

Это в сериалах про ментов пойманные преступники спешат дать «расклад». На деле такого почти никогда не происходит. А если и бывает, то столь редко, что и принимать во внимание данное обстоятельство, честное слово, не стоит. Нонсенс. Чаще случается, что «схваченные» на деле злоумышленники, когда отпираться от очевидного, казалось бы, не имеет смысла, отпираются. Да еще как отпираются!

Отругав Семенова, что не обеспечил должной изоляции фигурантов друг от друга, Делова пыталась «разговорить» Задворкова, как наиболее «слабое звено» в преступной связке. Для этого его вновь доставили в ее кабинет. Только ничего не вышло. Он предпочел нахально скалить пожелтевшие от никотина зубы и держаться избранной тактики молчания.

— Но ведь вы оперативнику сообщили о том, что все предметы, изъятые у вас, вы с Подтурковым, мягко говоря, позаимствовали у Рудагонова, — пыталась достучаться она не если не до совести, то хотя бы до разума обвиняемого.

— Ну и что, — усмехался Задворков. — Мало ли я что сокамерникам или оперу вашему болтал… Может, я им «лапшу» на уши метал, показывая, какой я крутой. А еще не хотел, чтобы опера прессовать начали. Кому охота по почкам получить безответно?

— Это вы бросьте, оперативники ныне никого и пальцем не трогают — жестко оборвала разлагольствование Делова. — Лично вас били?

— Меня нет, — не стал врать Задворков. — Но в камере про оперов разное говорят… Большие спецы по рукоприкладству… Виртуозы.

— Говорят, что и кур доят, — вновь резко бросила Делова. — Но это ведь неправда.

— Может, и неправда, — набычился Задворков. — Только я под протокол ничего говорить не стану. Право имею. Конституция гарантирует. Или вам на Конституцию плевать?

— А без протокола? — пропустила Делова мимо ушей шпильку обвиняемого.

— И без протокола тоже. И, вообще, товарищ следователь, мне глубоко фиолетово, на чем вы и ваши опера фуражку носите и в какую сторону козырек смотрит. Понятно? — хамил, нагнетая атмосферу допроса, подследственный. Знал, что следователь — не опер, по загривку не даст…

— Но суд учитывает раскаяние и смягчает наказание, — мягко, без нажима, напомнила прописную истину Ольга Николаевна, вновь оставив без внимания хамство.

— Возможно, и смягчает… — хмыкнул Задворков. — Только знающие люди говорили, что срок при этом увеличивает. Так что никакого смягчения мне не надо. Других дураков на эти байки ментовские ищите, может, клюнут. А мне парить мозги не стоит.

— Не стоит, так не стоит, — не стала дальше искать «общий язык» Делова. — Готовься к суду.

— К какому?

— К самому гуманному, — невольно воспользовалась затертой и замызганной, как половая тряпка, шуткой советского времени Ольга Николаевна. — Будем арестовывать.

— За что?

— Да за то самое… — не стала уточнять «важняк».

— Так я никого не убил… — был искренен в своем возмущении Задворков.

— Кто знает?.. — подмигнула многозначительно Делова. — Если вы предпочитаете молчать, то сие не означает, что и мы сидим, сложа руки. Отнюдь нет. — Она сняла трубку телефона и приказала увести обвиняемого.

После обеда из странствий по улочкам и закоулочкам старинного города Фатежа, городской статус которого был установлен еще императрицей Екатериной Великой в 1779 году, прибыли оперативники. Но не одни, а с Рудагоновым Ильей, понуро плетшимся между ними.

Яншин пошел «докладываться», а его напарник Федорцов, напустив на себя вид скучающего опера, остался в коридоре с доставленным. Процессуальный статус Рудагонова пока оставался зыбким, как марево над землей в знойную пору или как годовая премия опера на «земле»: оступился где — и прощай премия. А вместе с ней и планы на приобретение давно желанной вещи.

— Осень, а жара стоит как летом, — вошел в кабинет «важняка» Яншин, на ходу вытирая носовым платком вспотевший лоб. — Хоть платок выжимай.

— Сейчас Ольга Николаевна приставит «начальнический фитиль» к одному месту — станет еще жарче, — встретил его Семенов лучезарно-наигранной улыбкой. — Так припечет, что запляшешь, как уж на сковородке.

— За что такая немилость? — сделал удивленные глаза опер. — Мы вроде бы не только установили Рудагонова, но и сюда доставили. В целости и сохранности. Не поверишь, только из больнички вышел — и прямо к нам в руки… Мы его тепленького цап-царап, как лиса петушка в старой русской сказке, да и в кабинет следователя по особо важным делам. Милости просим, дорогуша! Так за что же немилость?..

— А за то, что при конвоировании не обеспечили должную изоляцию Подтуркова и Задворкова друг от друга, — почти словами «важняка», сказанными незадолго ему самому, пояснил Семенов предполагаемый разнос со стороны руководителя СОГ. — Пока вас не было, все досталось мне. По полной программе. Да еще и с довеском. Теперь, надеюсь, и вам кое-что перепадет от щедрот ее ангельских… Не все же простому следаку… тем более, что работали в группе… в устойчивой группе, как говорится в статьях уголовного кодекса.

— Радуешься? — По-мальчишески сделал свирепое лицо Яншин, не особенно печалившийся по поводу возможного разноса. Одним разносом больше, одним меньше — разницы для «дубленой оперской шкуры» никакой.

— Радуюсь, — дурашливо оскалился Семенов.

Однако Делова распекать оперов не стала. Видно уже остыла и пришла к выводу, что нет толку на вагон обижаться, когда поезд ушел.

— Доставили? — спросила буднично, отрываясь от просматриваемых бумаг.

— Доставили.

И дальше пошла знакомая всем работникам милиции игра в словесный «пинг-понг».

— Что-либо у него дома нашли? — полетел «шарик» в сторону оперативника.

— Нет. — Отбил тот с легкостью.

— По дороге беседовали? — Вновь послан следователем «шарик» партнеру по спаррингу.

— Да. — Легко принял подачу оперативник.

— И что?

— Говорит, что клад ему достался от знакомого…

— Гуннявого? — Опередила с ответом Делова.

— Да, Гуннявого. Точнее, Гундина Михаила Васильевича, 1970 года рождения, уроженца и жителя деревни Руда Фатежского района, безработного, разведенного, ныне обитающего в психбольнице поселка «Искра», — доложил в подробностях и с оперским форсом Яншин, задержав «шарик» на своем поле и сбив ритм игры.

— Что случилось с Гундиным? Почему в психбольнице? — Сделала новую подачу Делова.

— Пока точно неизвестно, но Рудагонов утверждает, что Гуннявого туда заточил дух клада, — полностью выбился из начатого ритма Яншин.

Да и любой на его месте вряд ли бы смог в один взмах ответить на столь мощную подачу.

— Кто заточил? — не удержался от вопроса скептик Семенов. — Или я ослышался?

— Да дух клада, — повысил громкость оперативник. — А для тех, кто с природной глухотцой еще раз повторяю: дух клада или погребения.

— Так на дворе ведь двадцать первый век… — то ли возмутился, то ли удивился следователь. — Какие, к лешему, духи? Что за чушь?!

— Ну и что? — подтрунивал опер. — Духи, в отличие от людей, бессмертны. А духи древних погребений — в особенности. Они, как сказал один классик, живее всех живых!

— Интересно, как?.. — направила очередной вопрос-«шарик» на поле партнера Ольга Николаевна. — Если, конечно, отбросить в сторону весь словесный понос, что ты сейчас нес.

— А стал приходить по ночам и «долбить» мозжечок, — усмехнулся Яншин, разгадав незаконченный вопрос «важняка». Про себя же подумал: «Как ты нам, дорогая Ольга Николаевна порой долбишь».

— Это Рудагонов говорит?

— Он самый.

— А как все эти предметы с погребения попали к Рудагонову? Поясняет или отмалчивается?

— Поясняет. Говорит, что сам Гундин и предложил забрать клад у него…

— Неужели?.. — не скрыла иронии Делова.

Это сообщение оперативника вызвало сомнения не только у «важняка», но и у Семенова, явственно отразившись на его лице.

— …В надежде, что дух отпустит его, оставит в покое, — пояснил Яншин.

— А сам Рудагонов участвовал в раскопках? — наседала на оперативника с вопросами Ольга Николаевна, как до этого сам Яншин наседал на Илюху Рудагонова, пытаясь выжать из него как можно больше полезной для следствия информации.

— Клянется, что не участвовал, только металлоискатель «подогнал».

— И все?

— И все. По крайней мере, так говорит…

— В доме посмотрели? Или забыли?

— Обижаете, Ольга Николаевна. Обыска, конечно, не делали, но посмотреть посмотрели. И порасспрашивали. Самого и соседей. Нет там ничего.

— Ни одной золотинки? — вмешался с нескрываемым недоверием в голосе Семенов.

— Ни одной.

— Ну и ну! — Поджал губы Семенов.

— А что тут «ну и ну», — скользнул взглядом по следователю Яншин, — когда ему поначалу столько «бабла» обещали, что он о «заначке» для себя даже и подумать не хотел. А потом, когда все гуннское золотишко уплыло, спохватился, конечно. Да было поздно. Добился только того, что Подтурков и Задворков отдубасили его не по-детски… Кстати, — ухмыльнулся опер, — он этот факт считает продолжением мести духа клада.

— А как же! — Хмыкнул Семенов с ироничным подтекстом. — Без духа тут явно не обошлось. Наверное, шептал Подтуркову и Задворкову на ушко, как наносить удары, куда садануть половчее. Те бы без него, без духа этого самого, ну никак бы не сообразили… Соображалки вряд ли хватило бы…

— И я так думаю, — согласился с ироничными доводами следователя опер. — Тем не менее, Рудагонов трусит не понарошку… Чего-то боится. Очень боится. До дрожи телесной.

— Это он вас боится, оперов-костоправов, — не отказал себе в удовольствии поддеть в очередной раз опера язвительный Семенов.

— Или вас, следаков-словопутов, наматывающих срок своими закорючками, — не остался в долгу Яншин.

— Место раскопок сможет показать? — возвратила Делова опера от пустой пикировки к более серьезным обстоятельствам дела.

— Говорит, что сможет. С его слов, бывал не раз на берегу той речки.

— Значит, металлоискатель доставал, на берегу бывал, знакомство с Гуннявым вел, даже клад в наследство получил, а в раскопках не участвовал? — не принял данную версию Рудагонова Семенов. — Врет, как сивый мерин, а вы и поверили, и уши лопушками развесили. А еще опера…

— Поверили или не поверили — это еще вопрос… — тут же огрызнулся Яншин, не любивший оставлять «последнее слово» оппоненту. — Есть желание — сам поспрашивай. Может быть, тебе больше скажет… А я погляжу… Это вы у на следователи — чтецы душ заблудших. А мы? Мы всего лишь опера… простые парни.

— Семенов! — Попридержала коллегу Делова, которой начала надоедать его ненужная активность и придирчивость к оперативникам. — Не встревал пока бы… со своими сентенциями.

— Так уйдет же… Ольга Николаевна… — дернулся на стуле Семенов, резко поворачиваясь к «важняку».

— Кто? Куда? — Не поняла та.

— Да Рудагонов от ответственности… с таким раскладом… — горячился Семенов.

— А ты-то на что? — обдала его «холодным ушатом» Делова. — Ты-то на что?.. Да и «расклада» пока никакого нет. Одна виртуальность. Не спеши…

— Вот именно: не спеши в Камыши и народ не смеши! — Не упустил шанс уколоть сотоварища Яншин, которого, честно говоря, стали также уже напрягать колкости городского следователя.

Под Камышами он, как поняли его окружающие, подразумевал не речную осоку, а поселок — пригород Курска, в котором, по мнению знатоков, проживали самые веселые жители соловьиного края.

— Скоро вы тут? — заглянул одним глазом в кабинет «важняка» Федорцов, которому надоело торчать в коридоре в качестве стража Рудагонова.

— Да скоро! — Набросились дружно на него Семенов и Яншин. Даже нетерпеливо руками замахали, чтобы скрылся с их глаз.

— Скоро, — посочувствовала Делова.

Федорцов убрал свой подсматривающий глаз и захлопнул дверь кабинета… А Делова, ускоряя процесс беседы, поспешила с очередным важным для следствия вопросом:

— Заявление по факту причинения ему телесных повреждений Подтурковым и Задворковым и об их мошенничестве напишет?

— Говорил, что напишет. Только за побои, — уточнил Яншин.

— А по мошенничеству? — вновь вставил «веское» слово нетерпеливый Семенов.

— Говорит, что теперь рад, что избавился от клада. — Не проигнорировал вопрос Яншин.

— Даже так? — скривил иронично губы Семенов.

— Даже так, — проявил снисходительность к иронии следователя Яншин.

— Ну, хорошо, — подвела итог беседы Делова. — Вы с Федорцовым, — обратилась она вновь к Яншину, — готовьтесь к конвоированию Подтуркова и Задворкова в суд для избрании им меры пресечения. И вы, Семенов, с ними. Будете поддерживать перед судом ходатайство следствия об избрании меры пресечения — заключения под стражу. И будьте добры там проявить все ваше красноречие и навыки убеждения, чтобы суд принял нашу сторону, а не сторону обвиняемых.

— Постараюсь, — кивнул головой Семенов довольно беззаботно.

— Уж будьте добры, постарайтесь, — язвительно заметила Ольга Николаевна. — Не одной же мне стараться.

— Вот именно, — поддержал «важняка» Яншин, как и все опера, искренне считавший, что для всех обвиняемых должна быть одна единственная мера пресечения — арест. Других они просто не признавали и не понимали.

«Вор должен сидеть в тюрьме!» — было их кредо.

— А я приступлю к допросу Рудагонова Ильи, — продолжила тем временем Делова. — Пока в качестве свидетеля. А там, что бог даст…

Рудагонов был щупл, лысоват, мешковато одет и, вообще, как-то неказист с виду, хотя ростом не обижен. Что особо в нем поразило «важняка», так это крутая скошенность лба к затылку. «Как на репродукции Герасимова по черепу гуннского воина из Кенкольского могильника», — мысленно отметила она этот характерный признак внешности Рудагонова. Повертев в руках паспорт Рудагонова, доставленный оперативниками, приступила к допросу:

— Итак, ваша фамилия, имя, отчество, дата рождения и место рождения.

— Так в паспорте все и написано.

— Положено, — вскинула слегка удивленный взгляд на допрашиваемого Делова. — Отвечайте по существу.

Рудагонов не стал больше мудрить и дал исчерпывающие по его личности пояснения. По ним выходило, что он родился на хуторе Руда, но еще в раннем детстве был перевезен родителями в Фатеж, где и отучился в средней школе. Там же. В Фатеже, женился да затем развелся. А также до перестроечного времени работал в местной дорожно-строительной конторе, пока та не развалилась в прах под давлением рыночных отношений.

— С работой понятно, а почему брак распался? — поинтересовалась профессионально Делова, чтобы как можно больше иметь информации о личности допрашиваемого.

— Да выпивать стал, — понурился Рудагонов. — Причем крепко. Бабе и не понравилось. К родителям ушла. Они в Фатеже живут, дом хороший имеют.

— А дети?

— Были две девки, так уже замужем бедуют.

— Почему бедуют?

— Да жизнь сейчас такая… бедоватая — с работой плохо. Отсюда многие неурядицы… Тяга к водчонке опять же… Ленность… Неуживчивость…

— Ладно, оставим это. — Решила Делова, что пора перейти непосредственно к сути дела. — Расскажите лучше, как с Гундиным Михаилом по прозвищу «Гуннявый» познакомились? И почему у него такое странное прозвище?

— Так то еще в детстве, — пояснил Рудагонов охотно. — Он какой-то родственник моим родителям. То ли отцу, то ли матери… не помню уже. Я к ним домой тогда часто приезжал… на каникулах. Вместе рыбу ловили, в лес по грибы и ягоды ходили. Потом, когда выросли, встречаться почти перестали. А в прошлом году как-то повстречались вновь у нас в Фатеже. Он тогда металлоискатель разыскивал… Вот и схлестнулись…

— А прозвище? — напомнила Делова, перестав порхать изящными пальчиками по клавишам клавиатуры и оторвавшись на секунду от экрана монитора.

— Тоже из детства. Как-то невнятно говорил, гундосил что ли… Вот деревенские мальчишки и прозвали его «Гуннявым». Кличка и приросла, заменив ему на все время и фамилию и имя.

Допрашиваемый был словоохотлив. Показания вытягивать из него, как из других, следственными «клешами» не приходилось. Про таких в следственных кругах поговаривали: добрая находка. Успевай только записывать показания.

— Гундин сказал, для чего ему металлоискатель? — продолжила допрос Делова.

— И сказал, и предложил поучаствовать в поисках клада.

— Просто так, наобум?

— Нет, не наобум, — несколько оживился Рудагонов. Даже перестал разглядывать и теребить руками измятые штанины давно не стираных и не помнящих уже утюга брюк непонятного окраса. — Видите ли, товарищ следователь, в его семье, как, впрочем, и в моей, имелось предание, что на берегу речки Руды далекими-далекими предками зарыт богатый клад…

— Интересно, интересно… — не отрываясь от компьютера, поощрила допрашиваемого к продолжению темы Ольга Николаевна.

— В это предание верили и не верили, — продолжал Рудагонов, — но передавали из поколения в поколение… как интересную сказку из прошлого нашего рода. Особенно много о ней говорили в семье Михаила. То ли в шутку, то ли всерьез заверяли нас, мальчишек, что клад принадлежал какому-то ведуну рода, наложившего на него заклятье. Нам тогда было интересно. Это подогревало в нас мальчишеский азарт. Но не более того. В советское время в клады да заклятья особенно не верили — в иное верить учили: в труд да в торжество коммунизма! — То ли пошутил, то ли констатировал допрашиваемый. Не разобрать. — Поэтому мыслей о поиске клада тогда даже не возникало. Тем более что точного места никто не называл. А речка Руда хоть и не широка и не глубока, но протяженность имеет значительную. Пойди, поищи… Потом выросли, женились, обзавелись детьми, работой — и о предании позабыли. По крайней мере, я.

— И что же случилось, что Гундин Михаил вдруг не только вспомнил о зыбком предании, но и приступил к реальным поискам?

— Да то, что работы не стало совсем, а свободного времени хоть отбавляй. От безделья запил Михаил, крутенько запил, — уточнил Рудагонов, скорее для себя, чем для следователя. — Пил, пил, но как-то раз Гундин, опохмелившись после очередного запоя, вдруг принял решение, что с пьянством пора завязывать, пока «гуси не полетели». И завязал. Но жить-то надо было на что-то. Работать не хотелось, а есть — каждый день да еще и три раза. Вот тут-то он и вспомнил про предание и клад предков. Вспомнил — и пошло-поехало. Потерял мужик покой. Стал к речке чуть ли не ежедневно ходить, берега разглядывать. Но одними глазами мало что увидишь, особенно, если видеть надо было под землей. Тогда и решил приискать себе металлоискатель…

— Где он нашел клад, точнее погребение, знаете?

— Знаю. Как-то приводил меня к месту раскопок. Предлагал помочь. Но у меня тогда была работа, и я отказался, боясь потерять скудный заработок, сменив его на призрачный клад.

— И где же это?

— Да на берегу Руды, недалеко от деревни, где проживал Михаил, — охотно пояснил Рудагонов.

— Вам придется показать это место. Это ведь важно не только для уголовного дела, но и для археологов и для историков.

— Покажу, чего не показать.

— Кроме золотых изделий, что еще было найдено, знаете? Хотя бы со слов Михаила Гундина.

— Что-то говорил про какие-то черепки да про кости человека, — пояснил Рудагонов. — Но как-то вскользь. Мельком. Словно, о нестоящем… А сам я этого не видел. Врать не стану.

— Хорошо, — подвела итог данной части допроса Делова. — Здесь более или менее, но понятно. А как сокровища перешли от Гундина к вам?

— Да он их сам же и привез. Сказал: «В городе проще найти покупателя, чтобы продать». Я возражать не стал. Оставляй, говорю, места много. Только после продажи магарыч с тебя. А он в ответ: «Продадим — и заживем, Илюха, по-человечески». Не пришлось, — «погас» Рудагонов и ликом и голосом.

— Почему же?

— Да дух клада, или мертвяк тот, которого потревожил Михаил, являться к нему по ночам стал. Мишка говорил, что костлявыми руками за глотку давил, проклятьями из беззубого рта сыпал, как отрубями из мешка рваного. Глазницами безокими полыхал так, что у Мишки, по его же словам, собственная душа в пятки убегала.

— Игра воображения на почве алкогольного расстройства психики, — заметила Делова, не очень-то поверившая в духа клада.

— Не верите? — вновь оживился Рудагонов. Даже привстал на мгновение со стула, на котором до этого момента тихо сидел. — А зря. Я сам видел на его шее красные поперечные полосы от пальцев. Не по себе становилось…

— Не будем спорить, — прервала его Делова. — Врачи разберутся.

— Дай-то Бог, чтобы разобрались, — не очень-то поверил в силу современной психиатрической медицины Рудагонов. — Пока что-то не очень… Вот с моими травмами справились… хоть и не быстро, но справились. Подлатали, подштопали — и на выписку. А с ним все возятся и возятся… Однако улучшений никаких. Наоборот, все хуже и хуже бедному Гуннявому. Слышал, не жилец. Извел его дух. Полностью извел. Раньше мог литр водки выпить — и хоть бы хны! Ни в одном глазу. Крепкий был. Теперь же — живой скелет, — посетовал Рудагонов.

«А он и не туп и не глуп, — подумала о допрашиваемом Делова, слушая его исповедь. — При нормальных условиях был бы вполне заурядным гражданином страны… мужем… отцом… дедом. Со своим человеческим достоинством, со своей жизненной философией… Впрочем, мог, да не стал. Как и многие…» Вслух же спросила об ином, более важном для расследуемого дела:

— Скажите, Илья Матвеевич, когда вы познакомились с Подтурковым Петром и Задворковым Иваном?

— А тогда, когда вместе с Гундиным покупателей на клад искали. Гундин тогда только болеть начинал, но еще держался. Тогда и познакомились.

— Оба?

— Оба. Я и Гундин. Только Гундина вскоре «скорая» забрала — и в «Сапожок». Отбывая, он завещал продажу клада мне. Интересное дело: сходил с ума, а о попытке разбогатеть не забывал, — философски заметил Рудагонов. — И дела вести с этими проходимцами пришлось уже мне одному, — посетовал печально. — Причем не столько для себя, как для того, чтобы на вырученные за клад деньги вылечить Михаила. Но эти жулики так все обставили, что я остался и без сокровищ, и без обещанных денег. Подсунули мне так называемую «куклу». А я тогда на радостях, да еще будучи выпивши, сразу подвоха не углядел. Толстые пачки банкнот в блестящих банковских упаковках не только глаза мне застлали, но и ум последний. Когда же разобрался, то увидел аккуратно нарезанную бумагу, с двух сторон прикрытую настоящими банкнотами.

— Лучше бы они тебе фальшивые подсунули, тогда бы можно было привлечь их за фальшивомонетничество, — вслух поделилась следственными заботами Делова, не оставляя ни на секунду свой компьютер. — А так… — добавила неопределенно.

— Может, так было бы и лучше… — не стал спорить покладистый то ли свидетель, то ли подозреваемый, то ли потерпевший. — Поверите, нет ли, но с эти кладом, впрямь головой свихнулся. И что лучше, что хуже — совсем не понимаю…

— От «кукол» что-нибудь сохранилось? — не надеясь на положительный ответ, все-таки спросила Делова.

Выяснение всех обстоятельств дела было ее прямой профессиональной обязанностью. А обязанности она выполняла добросовестно. Оттого и стала без «мохнатых» лап родственников и постельных процедур с руководством следователем по важным делам. До последнего времени, когда все более или менее приличные места в милиции начали отдаваться по родственникам да знакомым, такое еще случалось. Замечали старание — и продвигали далее по службе, давали расти.

— Да нет, что вы… — отмахнулся обеими ладонями то ли от вопроса, то ли от самого настырного следователя Рудагонов. — Денежки я истратил, а бумага ушла на растопку печки. Хорошо горела, — вздохнул грустно он.

— Я так и подумала, — констатировала с сожалением Делова, веря в искренность слов допрашиваемого, что случалось не очень часто.

— Поняв, что меня «надули», провели как мальчишку, я к ним, — рассказывал далее Рудагонов. — А они: «Знать ничего не знаем, ведать не ведаем. Ты все получил сполна» — и суют мне под нос расписку с моей подписью. А в расписке написано, что я все деньги, 600 тысяч рублей, получил и претензий к ним не имею. Я вскипел и говорю: «Пойду в милицию и заявлю». Они в ответ так меня в четыре руки отмолотили, что мне было уже не до похода в милицию. Тут, как говорится, дай Бог выжить.

Рудагонов вздохнул. На этот раз как-то тихо и обреченно. Впрочем, возможно, и доля облегчения была в этом вздохе: человеку дали возможность выговориться, не носить в себе тяжесть, отравляя ее содержимым сознание и душу.

— Я знаю, что перед законом и государством я виноват, — продолжил он свое повествование по собственной инициативе, не дожидаясь вопроса следователя. — Но, хотите верьте, хотите нет — ваше дело — деньги я искал уже не для себя, а для несчастного Михаила.

«Неплохой ход, — мысленно отметила эти слова допрашиваемого следователь по важным делам. — Даже если он говорит все это сейчас не совсем искренне. А если искренне, то суд это обязательно примет во внимание, как смягчающее вину обстоятельство. Да и следствие тоже, — тут же поправила она себя. — До суда оставим его под подпиской о невыезде».

— Хотя, по правде сказать, вначале я, конечно, тоже хотел малый кусочек от большого пирога и для себя урвать, — откровенно каялся неудавшийся кладообладатель и бизнесмен Рудагонов. — Что было, то было. Но потом, когда Михаил оказался в психушке, думал о том, как ему помочь. Для него деньги добыть уже мыслил…

— А вы знали, что любые клады необходимо сдать государству? — задала контрольный вопрос Делова.

Как ни симпатичен ей был допрашиваемый, но профессионализм требовал свое. И профессионализм сработал, скорее, автоматически, чем по разумению.

— Знал, конечно. Пусть не досконально, всего лишь по слухам, но знал, — не стал запираться и юлить, как уж на сковородке, Рудагонов. — Только, товарищ следователь, бес сильнее нас бывает…

«Разве только бес бывает сильнее… — подумала Делова. — Еще и обстоятельства, и судьба, и пристрастия, и человеческие слабости, и многое другое. К тому же бесов можно молитвой приструнить, а обстоятельства или пристрастия — ничем».

Когда допрос был окончен, Рудагонов спросил:

— Теперь арестуете?

— Об этом еще рано думать, — не стала она обнадеживать его раньше срока. — Пока же вот вам чистый лист бумаги, пишите заявление о привлечении к уголовной ответственности Подтуркова и Задворкова за причинение вам телесных повреждений.

— Может, не стоит? — замялся Рудагонов. — Их и так Бог накажет…

— Стоит, еще как стоит, — проявила твердость Ольга Николаевна. — Ибо ненаказанное зло порождает новое, более тяжкое. А когда последует божье наказание, неизвестно. Бог терпелив к людским порокам… Так пусть же своевременным станет государственное наказание.

— Ладно уж, напишу, — согласился Рудагонов. — Бить меня им не стоило. Полжизни отняли, сволочи!

Он взял авторучку и тут же, в кабинете следователя по особо важным делам, стал писать заявление.

В этот день Подтурков и Задворков судом, признавшим доводы следствия убедительными, были арестованы. И через некоторое время сопровождены в СИЗО, неприметное здание которого спряталось за высоким забором на улице Пирогова. Такого поворота дела обвиняемые явно не ожидали. Блатной апломб и гонорок с них слетел в одночасье, как вешний снег с крыш домов. Оба ранее судимы не были, тюрьму за дом родной не считали. И перспектива быть за решеткой их радовала так же, как путника среди пустыни раскаленное солнце.

— Разве нельзя было на подписку? — спрашивали они своих адвокатов сразу же по оглашении решения суда.

— Можно, — отвечали те.

— Так почему же?..

— «Быковать» да хамить следователю не стоило. Дали бы мало-мальский расклад по делу — и гуляй до суда на свободе…

— А в обратную сторону развернуть нельзя, если расклад станем давать?..

— Теоретически возможно… Только сложно. Ни следствие, ни суд однажды принятых решений изменять не любят. Раньше надо было головами думать да с нами советоваться. Теперь-то что кулаками после драки размахивать…

— Но вы уж попробуйте, попытайтесь…

— Попытка не пытка, — пообещали адвокаты. — Но и вы себе помогите.

— А то!..

Но это было сразу же после суда.

Теперь же, находясь в «предбаннике» СИЗО, они с бесконечной тревогой в душе ожидали, когда закончатся формальности по оформлению их в этот скорбный приют заблудших душ, это земное чистилище, и конвой разведет их по камерам. Как там встретят сокамерники? Что спросят? Что скажут? А главное, как держаться и что отвечать? Про что лучше язычок держать за зубами. СИЗО хоть и не тюрьма, но и про порядки в нем немало слухов ходит. И в нем, говорят, опускают за милую душу. Эх, лучше бы не бычились да не строили из себя крутых… Да что о том. Задним умом все крепки. Обычного, как денег, всегда не хватает.

— Мы сегодня неплохо поработали, — подводила итог деятельности СОГ за второй день следствия по делу Делова Ольга Николаевна, когда в ее кабинет вошли Андреевский и Бородкин.

— Сидите, сидите, — помогая себе жестами руки, оставил на месте начавших вставать членов СОГ Андреевский. — Вот пришли к вам с начальником управления уголовного розыска поинтересоваться, как продвигается следствие и не требуется ли какая-либо помощь с нашей стороны? Как проходит взаимодействие? Нет ли трений между службами?

— Трений нет, взаимодействие нормальное, и следствие продвигается в соответствии с планом расследования, — коротко доложила Делова. — Если так и далее пойдет, то через недельку-другую, Сергей Григорьевич, мне можно будет и в отпуск отправляться, — не преминула напомнить она о своей договоренности.

— Да помню, помню я, — заулыбался голубоглазо Андреевский. — Дайте срок, будет вам и отпуск…

— …Будет и свисток… милицейский, — пошутил Бородкин.

— Свисток — конечно, хорошая награда, спору нет. Но премия лучше, — в тон ему отозвался неугомонный и острый на язык Семенов. — А потому и премию надо… хотя бы дополнением к свистку.

Члены СОГ, поддерживая коллегу, оживились, задвигались, заскрипели стульями, улыбнулись. Даже у Деловой Ольги Николаевны, несмотря на прежнюю серьезность лица, в уголках глаз сверкнули веселые искорки.

— Смотрю, вы хоть и не вятские, но тоже ребята хваткие, — усмехнулся Бородкин, присаживаясь к столу. — Палец в рот не клади…

— У кого учимся-то, с кого пример берем… — подыграл ему Яншин.

— Однако шутки шутками, а дело делом, — посерьезнел Андреевский.

Он пододвинул к себе свободный стул и присел на него так, чтобы видеть всю следственную группу. — Какие планы на завтра?

— По этому вопросу, товарищ полковник, мы как раз и собрались, — начала обстоятельный доклад Делова. — Во-первых, Яншину завтра предстоит вновь съездить в Фатеж. И там, в райбольнице, произвести выемку истории болезни Рудагонова. По ней назначим и проведем судебно-медицинскую экспертизу, чтобы решить вопрос о привлечении Подтуркина и Задворкова к уголовной ответственности за причинение телесных повреждений. Постановление о производстве выемки я уже подготовила…

— Вот как! — Удивился Андреевский. — Не прошло и двух суток с момента возбуждения уголовного дела, а у вас уже новые составы преступлений обозначились. Молодцы!

— Стараемся, товарищ полковник.

— Продолжайте, Ольга Николаевна, и извините, что прервал вас — проявил галантность начальник следственного управления.

— Во-вторых, следователь Семенов отправляется в психиатрическую больницу поселка «Искра», чтобы допросить там, если имеется такая возможность, — продолжила доклад Делова, выделив важное, на ее взгляд, обстоятельство, — Гундина Михаила Васильевича, 1970 года рождения. По данным следствия, именно он обнаружил и произвел раскопки древнего захоронения. А если допросить его не удастся…

— Почему? — вновь вмешался Андреевский, нацелив на «важняка» явно заинтересованный взгляд. — Ольга Николаевна, почему?

— Да потому, что, возможно, тронулся умом, как говорит нам его знакомый и фигурант дела Рудагонов, — пояснила Делова. — Кстати и сам факт пребывания его в психбольнице о том же свидетельствует.

— Понятно. — Был удовлетворен ответом Андреевский.

— Кстати, что это за зверь такой, Рудагонов? — поинтересовался и Бородкин с хитрым оперским прищуром. — Свидетель что ли?

— Пока что свидетель, но может быть и обвиняемым и потерпевшим, — дала краткий, но в тоже время и исчерпывающий ответ Ольга Николаевна.

— Хитро у вас тут закручено: и потерпевший и подозреваемый в одном лице, — констатировал Бородкин сей процессуальный казус.

— Бывает, — ответил за руководителя СОГ Андреевский. — Когда составов преступлений несколько, а фигуранты одни и те же. Однако, Ольга Николаевна, продолжайте.

— Если допросить Гундина не удастся, — возвратилась к прерванной фразе Делова, — то необходимо допросить главврача, лечащего врача и прочий медперсонал. Как по обстоятельствам дела, так и по обстоятельствам невозможности дачи Гундиным показаний, в силу психического расстройства. Понятно, Максим Юрьевич?

— Понятно. — Пожал тот плечами. Мол, что за вопрос, сам не маленький…

— Да не забудьте взять справку о времени нахождения там Гундина и диагнозе его заболевания.

— Не забуду, — заверил руководителя СОГ Семенов. — Честное пионерское!

Честное октябрятское вернее будет, — тут же оскалился Яншин.

— А чтобы точно не забыть, запрос подготовьте, — укорила обоих взглядом Делова. — Право, чисто дети…

— Обязательно. Как же без запроса?.. Без бумажки мы — букашки… — съязвил Семенов, начиная злиться на руководителя СОГ за излишнюю опеку. «Привязалась, как банный лист до одного места, словно я, целый майор юстиции, недоумок какой-то… и без ее подсказок не знаю, что делать».

— Теперь о нас с Федорцовым… — продолжила Делова, оставив Семенова в покое. — Мы, взяв с собой представителей археологического музея и профессора КГУ Инокова Василия Васильевича, если тот, конечно, пожелает, — сделала оговорку со скидкой на профессорское чванство и самолюбие, — отправляемся с Рудагоновым на речку Руду. К месту главных событий, связанных с древним погребением и несанкционированными раскопками, — уточнила на всякий случай.

— Все-таки погребением, — подчеркнул с внутренним удовлетворением Андреевский.

— По всей видимости, так, — подтвердила без какого-либо эмоционального накала Делова. — И наши археологи настаивают… И Рудагонов дал показания, что Гундин рассказывал ему об останках человека и сокровищах вокруг этих останков.

— А еще о духе, который и загнал его в психушку, — вклинился в доклад руководителя СОГ Яншин.

Однако Бородкин на это внимания не обратил, а Андреевский вскользь заметил:

— Мистика следствие не интересует. Следствие оперирует только фактами — такова специфика.

Яншину пришлось прикусить язычок.

— Там проводим осмотр места происшествия, фиксируем и изымаем следы, если они еще остались, и возвращаемся в родные пенаты, — окончила доклад Делова.

— Еще, Ольга Николаевна, возьмите с собой эксперта-криминалиста, — посоветовал Андреевский. — И пусть он все хорошенько заснимет на фото и видео. Считаю, что лишнее доказательство следствию не повредит, а копией видеозаписи после суда можно и с сотрудниками археологического музея поделиться.

— Конечно, — слегка смутилась руководитель СОГ, мысленно укоряя себя за то, что упомянуть про эксперта забыла.

Без эксперта-криминалиста, ключевой после следователя фигуре при осмотре места происшествия, они бы и не поехали.

— С транспортом как? — поинтересовался Бородкин.

— Можем и на моем автомобиле… — заявил Федорцов. Но не очень уверенно.

— Нет, — тут же отмел это предложение Бородкин. — Берите уж служебный УАЗик. В него народу побольше вместится. Свободнее будет.

— В тесноте да не в обиде… — начал было Федорцов, но на него так выразительно и «благодарственно» посмотрела Делова, что он тут же притих.

— Правильно, — поддержал начальника УУР начальник СУ. — Берите УАЗик. Так надежнее будет. И по проходимости, что для наших сельских дорог немаловажно, и по вместимости, что тоже играет роль.

Все согласно закивали головами. В словах руководства был резон.

— А теперь разрешите откланяться, — пошутил он, вставая со стула. — Нам пора на доклад к начальнику УВД. Виктор Николаевич также держит руку на пульсе этого расследования.

Офицеры СОГ, провожая руководителей, согласно субординации и этикету, встали.

— Ну, варвары! Ну, варвары… — глядя на итог деятельности Гундина Михаила, хватался то за седеющую голову, то за грудь в области сердца профессор Иноков. — Негодяи! Дикари!..

Члены СОГ соблюдали тайну следствия. О фигурантах дела и их роли не распространялись. Поэтому профессор не знал о Гундине — главном кладоискателе, а подразумевал нескольких «черных копателей».

— Да их только за это надо судить, не говоря уже о расхищенных сокровищах, — вспыхивал он если не порохом, то уж точно июньским тополиным пухом, подожженным шкодливыми городскими мальцами. — Я во многих археологических экспедициях участвовал, на многих раскопках побывал, но такого варварства не видел. Ах, варвары, вы варвары… Ах, дикари, дикари…

Не менее эмоционально вели себя и Стародревцев со Шмелевым и Закатовым Романом Константиновичем, еще одним ученым сотрудником археологического музея, пожелавшим присутствовать при осмотре места происшествия.

Разглядывая на расстоянии остатки костей, мелкие осколки черепушек, разбросанные по кроям довольно глубокой и обширной ямы, но не прикасаясь к ним, несмотря на зуд в руках — следователь Делова строго-настрого запретила что-либо трогать до конца осмотра — Стародревцев не стеснялся в выражениях.

— Изверги, недочеловеки! — Оставив интеллигентные манеры для будущих лекций, то морщился, как от зубной боли, то крыл он почем зря виновников, срываясь на фальцет. — Все, паршивцы, искрошили, все, гады поганые, испортили! Кары божьей на негодяев безумных нет… Что делать? Что делать?.. — в такт словам качал он не только кучерявой головой, но и всем массивным телом. — Все культурные слои уничтожили да смешали… Все исковеркали, ничего не оставили…

— Попадись, собственными бы руками придушил, шпану бесштанную, бесшабашную, — вторил ему Шмелев, в своем черном в крупную желтую полоску джемпере, ставший оттого похожим на рассерженного шмеля. Не только обличием, но и басовитым гудением. — При этом он не забывал описывать круги вокруг былого погребения, в надежде обнаружить если не случайно оброненный копателем артефакт, то хотя бы череп погребенного.

Про возможное нахождение на месте развороченного погребения черепа намекнула следователь. Но не прямо, открыто и уверенно, а вскользь, с большим сомнением. Еще об этом упомянул во время поездки к месту происшествия непонятный субъект по имени Илья. Он вместе с другими находился в милицейском УАЗике. Вроде бы в качестве очевидца… А там, кто их, ментов, знает, в качестве кого… Хоть и без наручников, но скован до невозможности. Психологически.

Ни серьезная и молчаливая баба-следователь, из которой, как у жмота в зимнюю пору снега не допросишься, лишнего слова не вытянешь; ни странный, мешковато одетый субъект по имени Илья симпатий у Шмелева не вызывали. Такие же нелицеприятные выводы им были сделаны и в отношении оперативника Федорцова, парня, в общем-то, разбитного и общительного, если это не касалось уголовного дела. Не было симпатий и к эксперту-криминалисту, вечно не расстающемуся с фотоаппаратом и чемоданчиком эксперта. А еще — с загадочностью выражения на лице. Словно ему все обо всем известно, но он помалкивает о том до поры до времени.

«Да что он из себя строит, — невольно шевелилось в головной коробке Шмелева, — Шерлок Холмс недоделанный?..»

Не выказывал радости и коллега Шмелева Закатов, хмуро взирая на остатки разрушенного и расхищенного погребения.

— Теперь ни антропологического исследования не провести, ни детального описания самого погребения не составить, — ворчал он, как закипевшая вода в электрочайнике «Тефаль». — Сукины сыны… Варвары…

И только понятые, две сельские женщины пенсионного возраста, в потрепанных фуфайках и просторных, наверное, под любой размер ног, резиновых сапогах, со скорбно поджатыми губами, молча взирали на происходящее. Скромные серенькие платки аккуратно прикрывали начавшие покрываться то ли изморозью, то ли пухом одуванчиков волосы.

А ведь некогда и они были молоды, красивы и энергичны. Некогда учились в школе и окончили, как минимум, восемь классов. Книжки читали, стихи разучивали, песни распевали. Но годы сделали свое. Возможно, даже не годы, а серая деревенская жизнь, бесконечный тяжелый труд и семейные неурядицы досрочно состарили их, обесцветили, оделили скорбной молчаливостью.

Женщины были доставлены к месту осмотра объекта происшествия оперативником Федорцовым, заявившим им безапелляционно: «Надо!».

И это «надо!» вытащило их из вымирающей деревеньки Руда, уныло глядящей на мир подслеповатыми оконцами крытых позеленевшим от мхов шифером домишек.

Некоторые избенки, покинутые своими обитателями, то выехавшими в города в поисках лучшей доли, то перебазировавшимися на вечный покой за кладбищенскую ограду, пугали своей неестественностью. С покосившимися или уже развалившимися стенами и крышами, с перечеркнутыми горбылями крест-накрест окнами и дверями, они были не только немым укором, но и символом безысходности русского села, угасания русского духа.

Деревенские улочки, где жилья вообще не стало, и вместо него бугрились холмики, заросшие лебедой да лопухами, походили на щербатый старческий рот. Раз оскалившийся и уже не закрывавшийся.

Слово «руда» — у древних русов обозначало кровь. Живую кровь. Алую. Пульсирующую. Фонтанирующую. Теперь же о деревеньке с названием Руда, через которую проезжал УАЗик следственной группы, сказать, что в ней фонтанировала жизнь, текла живая кровь, было довольно затруднительно. Не слышно безудержного, жизнеутверждающего ребячьего крика, не видно селян, копающихся в огородах или же спешащих по иным делам. Тягостная тишина под сводами крон ракит и берез, на которых даже вездесущие грачи да галки, и те селиться перестали.

Не интересовала понятых непонятная возня городских людишек, понаехавших вместе с милицией на берег их речонки. Чужды им были их эмоциональные всплески, ропот и даже ругань. Впрочем, ругань ли это? Так, какое-то громкое бормотание. Вот мужики их ругались, так ругались — деревья в саду краснели, трава вяла. Только не стало мужиков. Поумирали. Проклятые девяностые годы всех в могилы досрочно свели. Словно Мамай по округе прошел. Одни бабки да бабы и остались. Видать, нутряная жила у них крепче. Им-то природой-матушкой род продлять назначено. А род продлять — не пироги печь. Тут закалка нужна. Да еще какая! Вот и упираются и упорствуют невзгодам, и тянутся, горемычные, к божьему свету. Кряхтят, но тянутся. Правда, ныне все больше по избушкам своим сидят. Не позови их милиционер, не двинулись бы из своих хатенок. Но раз власть требует — пришлось идти…

— Напрасно вы, Георгий Геннадьевич, на божьи силы гневаетесь, — подошел к Стародревцеву Федорцов. Опер доставил понятых и теперь, не занятый делом, явно скучал. — Осквернитель погребения уже наказан. Если не христианским Иисусом Христом, то кем-то из языческих богов, уж точно…

— Что вы говорите? — перестал браниться Стародревцев, недоверчиво уставившись на оперативника. — Неужели серьезно?..

В словах — недоверие и скепсис, во взгляде — ироничный и в то же время весьма заинтересованный прищур любознательного человека, не чурающегося самой фантастической информации.

— Да то, что любитель кладов и сокровищ уже наказан, — повторил Федорцов. — Говорят, умом тронулся. В психушке лежит, — добавил полушепотом, как заговорщик заговорщику. — Следовательно, наказан уже… А раз не людьми пока что, то, следовательно, высшими силами…

— Есть, есть Бог на свете! — По-мальчишески обрадовался директор музея археологии, а заодно и представитель потерпевшего по совместительству. И заторопился поделиться этой информацией с коллегами. Но те не разделили его радости:

— А кому от этого, Жора, легче? Погребение-то разрушено? Разрушено. Артефакты растащены? Растащены. А если и не растащены, то как, в какой последовательности лежали, не узнать никогда. Ни-ког-да! Да и само погребение… Теперь, поди, угадай, кому принадлежало…

— А что тут угадывать?! — Взвился, как ужаленный Стародревцев, явно не ожидавшей такой отповеди от коллег. Тем более — подчиненных. — Ясно же, что гуннскому вождю! Этот период! Да и прецеденты уже имеются. И у нас, и за рубежом. Тут не то что голову ломать, но и мыслить по-иному не стоит…

— Не скажи, не скажи… — выразил сомнение Иноков. — Период, конечно, этот. Но вот кто был погребен — еще вопрос… И не просто вопрос, а целый вопросище! А чтобы на него ответить, придется немало голову поломать…

— А я думаю, уважаемый коллега, что все предельно ясно, — был убежден в своей правоте директор археологического музея. — Гуннское это погребение — и все! И никаких антимоний!

— Поживем, увидим…

Делова же, просекши краем глаза, излишнюю откровенность оперативника, недовольно заметила ему, отозвав в сторонку, чтобы не слышали ни эксперт-криминалист Агафонов, проводивший съемку местности, ни расстроенные археологи:

— Что-то ты, друг Ваня, разоткровенничался. Совсем не по-оперски себя ведешь… Скажу точнее — по-бабски поступаешь… Уж не обижайся за прямоту. Рановато им и о фигурантах, и иных подвижках в следствии знать. Рановато!

— Извините, Ольга Николаевна, — несколько смутился тот, — сорвалось. Больше не повторится. Но с другой стороны ведь интересно за реакцией ученых мужей понаблюдать. Так чего же не подкинуть им затравку. Вон как собачатся… — засветился непонятной радостью опер. — Даже нам, ментам, фору в том дадут.

— Ну, уж это вряд ли… — усмехнулась Делова, вспомнив, как пушат в своих кабинетах матом оперативники. Да так громогласно и витиевато, что и в коридорах, на стенах, портреты выдающихся юристов и министров МВД морщатся. — Ментам, друг Ваня, к сожалению, только зэки могут фору дать. Но никак не ученые мужи. Сплошь матерщинники.

— Клевета и оговор! Клевета и оговор! — Сделал наигранно обиженное лицо оперативник. — Клевета, Ольга Николаевна.

— А ты в суд на меня подай. За клевету. — Подмигнула озорно.

— Придется, — в тон ей отозвался Федорцов.

Следователь по особо важным делам хотела еще что-то сказать, но тут к ним подошел Агафонов.

— Ольга Николаевна, все отснято. И на фото, и на видео, — доложил сжато.

— Панорамные снимки для фототаблицы будут? — на всякий случай спросила Делова, прекрасно понимая, что Агафонов не новичок в криминалистике и без ее напоминаний дело свое знает крепко.

— Обижаете, товарищ подполковник. Конечно, все снято и будет предоставлено в лучшем виде.

— Тогда изымем образцы грунта, черепушек… там и там, — указала авторучкой на участки бывшего погребения, — зафиксируем это в протоколе и на видео, опечатаем в конвертики — и можно возвращаться восвояси. Наша миссия выполнена.

— А фрагменты костей?

— Костями пусть займутся наши коллеги-археологи. Им давно не терпится это сделать. Как застоявшиеся кони, копытами бьют, — съязвила чисто по-женски. — Пусть приступают… А то все спорят и спорят…

— Мне говорили, что они так с оппонентами себя ведут, но, оказывается, и между собой.

— Бывает… — философски отнесся к данному факту Агафонов, заканчивая сбор и упаковку в пакетики последних вещественных доказательств, указанных следователем. — Впрочем, если верить пословице, то когда милые бранятся, они только тешутся!

— Что верно, то верно, — оценила улыбкой шутку криминалиста Делова.

— А то!

— И пока друзья-археологи будут заняты делом, мы тем временем полюбуемся окрестностями и природой, — продолжила Ольга Николаевна. — Какая чудесная природа тут! С городской не сравнить… Не замечаешь?

— Как не замечаю? Замечаю. И даже заснял на видео, — отреагировал криминалист на слова «важняка». — Только, Ольга Николаевна, уж извините за прямоту, мы все любим любоваться природой, но издали. А жить-то предпочитаем в загазованных, дышащих жаром асфальта городах. А еще и в тесноте. Как муравьи в муравейнике. Но чтобы и вода — под рукой, и газ, и электричество без перебоев, и мягкий диван под одним местом. Но не лопата в руках, ни вилы, ни тяпка, ни топор, ни грабли, ни плуг с сошкой…

— Что есть, то есть, — вновь согласилась с экспертом Делова. — Не можем без комфорта. Стали, к сожалению, своего рода рабами урбанизации.

— Мельчаем душой во благо тела? — проявил откровенную заинтересованность эксперт.

— Скорее, духом, — уточнила Делова. — Мельчаем духом во благо тела. Ибо душа — есть величина постоянная, дарованная свыше. А дух — производное нашим воспитанием, нашей культурой, социальной составляющей и еще многим иным, окружающим человека с момента рождения и до глубокой старости.

— С этим уточнением, Ольга Николаевна, трудно не согласиться, — прервал диалог Агафонов, передавая Деловой пакет с вещдоками и закрывая свой чудо-чемоданчик. — Впрочем, я готов к созерцанию прекрасного. Идем, что ли?..

— Конечно. Только сначала оформлю протокол, отпущу понятых и сниму «вето» для археологов, — кивнула головой Делова в сторону Стародревцева, — и идем.

Сказав это, с планшеткой в руках, на которой лежали несколько листков протокола осмотра места происшествия, прижатые специальным зажимом, она отправилась ближе к археологам и понятым. Надо было всех участников следственного действа собрать и прочесть написанное. Затем удостоверить правильность изложенного их подписями. Красоты — красотами, а дело — делом.

…Когда представители археологического сообщества услышали, что осмотр места происшествия окончен и они могут некоторое время позаниматься своим профессиональным делом, несколько оживились. Стали собирать с поверхности и бережно укладывать в захваченные из музея пакетики осколки керамики, фрагменты костей. Но повторными раскопками не занялись.

— Толку-то от возни за час-два… — пояснил Деловой Стародревцев. — Что за это время сделаешь? Да ничего. Позже приедем… с экспедицией. Поработаем системно, просеем все до пылинки через мелкое ситечко… Может, повезет и что-нибудь и найдем… Тогда со всей уверенностью и твердостью и ответим на вопрос, кому принадлежит это погребение. Впрочем, я и так знаю, что гунну. Точнее, одному из гуннских вождей.

— А я, Георгий Геннадьевич, все же думаю, что не гунну, а вождю русов, — поделилась своим мнением Делова, даже в мыслях не имея задеть директора археологического музей за «живое».

— Откуда у вас, Ольга Николаевна, неспециалиста в данной области, — подчеркнуто официально, с долей иронии и скепсиса, спросил Стародревцев, — такая уверенность. Ну, откуда у вас…

— Хотите сказать — дилетанта? — прервала начавшуюся тираду Делова.

— Я такого не сказал… — не дрогнул не единым мускулом лица Стародревцев.

— Не сказали, но подразумевали…

— Ваши домыслы…

— Может быть… Может быть… Впрочем, прервем прения и вернемся к сути вопроса.

— Не возражаю, уважая ваш статус, — лучезарно улыбнулся Стародревцев, скрывая за напускной вежливостью свой скепсис по поводу археологических познаний следователя.

— Да, я не специалист в области археологии, — продолжила Ольга Николаевна спокойным тоном, проигнорировав скепсис собеседника. — Однако с аналитическими способностями у меня все в порядке. И насколько мне известно из научной литературы — кое-что проштудировала вечерами — гунны своих вождей погребали месте с их конями. Не так ли?

— Возможно… — уклонился от прямого ответа Стародревцев.

— Но конских костей, в отличие от человеческих, ни расхититель сокровищ, ни мы с вами не обнаружили.

— Пока не обнаружили, — вставил реплику директор археологического музея. — Пока что, уважаемая Ольга Николаевна, не обнаружили… — повторил снисходительно.

— Отсюда вывод, — не обращая внимания на реплику, продолжила Делова, — здесь был погребен не гунн, а рус или славянин, что, впрочем, для меня, по крайней мере, одно и то же. Однако я могу и ошибаться, — оставила она на всякий случай себе лазейку к отступлению. — Ибо не ошибается только тот, кто ничего не делает и ничего не говорит.

— Тогда это мертвые, — пошутил Стародревцев, переставая дуться на следователя. — Только они ничего не делают да к тому же и не говорят. Но что касается принадлежности погребения, то я, как и мои коллеги, Шмелев и Закатов, — уточнил он, — по-прежнему склоняюсь к мысли, что это было все-таки гуннское погребение. А что нет следов конского захоронения, так то еще не вечер. Станем заниматься археологическими изысканиями тут всерьез, может, и найдем…

— Спорить с вами, Георгий Геннадьевич не стану, но и от своего мнения без веских доказательств с вашей стороны не откажусь. Пусть нас рассудит время и итоги ваших профессиональных раскопок.

— Хорошо, — смилостивился Стародревцев. — Пусть будет по-вашему.

— Вы еще ударьте по рукам, — засмеялся Федорцов, до этой минуты внимательно прислушивавшийся к диалогу между «важняком» и «земляным червем». — А я разобью. Впрочем, — тем же шутливым тоном добавил он, — лучше займем места в УАЗике, согласно купленным билетам, да и отправимся домой в Курск. А то водитель и так уже кипит, как перегревшийся мотор его автомобиля.

Совет Федорцова подействовал. Правда, не сразу. И члены СОГ, и археологи, оставив споры на «потом», некоторое время еще солидарно любовались сельским пейзажем и красотами края.

Господи, как прекрасна наша Русь! Как прекрасен наш край! И как не умеем мы все это ценить и хранить!

Но вот прошло какое-то время, и милицейский УАЗик, подскакивая на ухабах деревенской дороги, запылил в сторону Курска. Именно там, в этом центре местной урбанизации, а не на сельских просторах должны были разворачиваться дальнейшие события и решаться судьбы людей. Как плохих, так и не очень, как хороших, так и не совсем… Именно в Курске определялась дальнейшая судьба «золота гуннов» и всех причастных к нему персонажей, часть из которых тряслась в металлическо-пластиковом чреве автомобиля с милицейской символикой на бортах.