Золото гуннов

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ НА КАМЕННОЙ РЕЧКЕ

К переправе у Гусинова брода две дюжины конных воев Ратши, русы и гунны, подошли скрытно: Ратша опасался, что уже там могла быть засада, выставленная зловредным Мундцуком, точнее его верными клевретами. Напороться на нее и, значит, раскрыть раньше срока их коварные планы, даже при мирном соприкосновении сторон, не говоря уже о ратном столкновении, — никак не входило в помыслы Ратши и Ругила. Поэтому подвигались к броду не прямой, открытой всем ветрам и взглядам дорогой, а береговой кромкой, густо заросшей кустарником и подлеском. Прислушивались: не застрекочут ли сороки — любительницы оповещать лесных обитателей о присутствии людей.

Однако ничего подозрительного обнаружить не удалось. Мирно пели невидимые в зелени птицы, тихо плескались, набегая на берег, неспешные волны Семи. Лошади, не чувствуя опасности и присутствия себе подобных из чужих стойл и табунов, были спокойны, шли уверенной трусцой. Будь какая-либо опасность, они уж точно бы всхрапнули или тревожно заводили бы ушами. Но вот кустарник как-то разом пресекся, и показался брод. Темный и широкий, пугающий своей шероховато-серебристой рябью, загадочностью.

— Переправляемся, — подал команду Ратша, убедившись, что опасность не подстерегает. — Сначала русы, а вои Ругила на всякий случай прикрывают их из луков с этого берега. Потом наоборот, русские лучники уже с того берега прикрывают переправу воинов Ругила.

И русы и гунны причину похода ведали, поэтому нисколько не удивились излишней предосторожности своего вождя. Предосторожность — не трусость, она в деле воинском необходима, как копье или лук со стрелами, как меч острый или как конь быстрый. Да и боги удачу посылают не тем, кто наобум и авось в драку лезет — лишь бы влезть, а тем, кто с осторожкой, с размышлением к этому подходит. Не даром же говорится, что сначала семь раз отмерь, а уж потом отрежь!

Тихонько зацокав на комоней, направляя их в воду Семи, тронулась дюжина русов. Комони, не желая покидать земную твердь и вступать в водную зыбь, недовольно всхрапнули, завертели мордами, закосили лиловыми глазами, стали перебирать на месте передними ногами. Некоторые так вообще попытались попятиться назад, но были быстро усмирены крепкими руками всадников и удилами узд.

Семь в месте брода была широка, но спокойна и мелководна, так что комони, смирясь и успокоясь в жилистых руках всадников, ступая по твердому песчаному дну, преодолели ее довольно быстро. На береговую твердь же выскакивали вообще резвыми и повеселевшими, лишь изредка грациозно повернув шеи, оглядывались назад: мол, и чего же мы боялись?.. Одно удовольствие: и уставшее за долгую дорогу тело освежили в прохладных струях реки, и от гнуса, кровь сосущего, хоть на время избавились.

Выбравшись на берег, русичи, достав луки и возложив на тетивы стрелы, быстро рассредоточились, зорко наблюдая за окружающим миром, готовые в любой момент отразить наскок чужих воев и прикрыть переправу гуннских воев, которым в этот момент не очень-то сподручно было защищаться. Тут в оба ока смотри, чтобы конь-комонь ненароком не споткнулся да не скрылся с головой под водой — тогда, считай, пропали оба.

Однако переправа прошла без сучка и задоринки, все вои благополучно выбрались на небольшую травянистую ладошку — кромку противоположного более крутого берега спокойной Семи.

Далее выход из брода уходил в седловину балки и шел по дну яруги с высокими, но пологими склонами, которые, чем дальше находились от берега, тем гуще были покрыты кустарниками и деревьями, переходившими в темный бор.

«Отличное место для засады», — оглядев из-под длани склоны, чтобы лучи солнышка не слепили очи, определил Ратша. Его вои, и русы и гунны, не выпуская из рук луков, готовые в любой миг пустить стрелу, также покрутили туда-сюда головами, пытаясь что-либо разглядеть в зарослях кустов дерна и шиповника. Но вокруг было тихо и спокойно, лишь изредка эту тишину нарушала неожиданная резвая трель какой-нибудь пичуги, отдаленное постукивания древознатца дятла, да глухое «ку-ку» межедомки кукушки.

— Так, засады, по крайней мере, здесь нет, — пришел к выводу Ратша и приказал нескольким русам спешиться и поискать следы пребывания тут других всадников. — Повнимательнее да попристальнее всматривайтесь!

Приказывать подобное гуннам было делом бесполезным. Гуннские вои, привыкшие все делать сидя в седле, спешивались очень редко, разве что по большой нужде. Они даже спали на крупах лошадей, навалившись грудью на конские шеи.

Спешившиеся русы чуть ли не на карачках облазили оба склона и саму седловину, но никаких следов не отыскали.

— Нема, — развели руками. — Не видать…

«Неужто мы опередили татей?» — расстроился Ратша данному обстоятельству.

Он, направляясь к броду, надеялся, что в случае отсутствия засады и обнаружения следов воев Мундцука дальше двигаться по этим следам, чтобы не терять нечестивцев, пусть и на некотором расстоянии, из виду. Но таким надеждам, по воле богов, не суждено было сбыться. Это и расстроило Ратшу. Теперь приходилось решать докуку-заковыку посложнее: продолжить путь до Каменной речки и там определиться с тем, что делать и как быть; или же подождать некоторое время тут, в надежде, что вот-вот появятся. И тогда можно будет их пропустить вперед. И дальше незаметно отслеживать до Каменки. А там расстроить козни Чернобога или христианского дьявола, о котором Ратше доводилось слышать от готов-христиан. Был и третий выбор: разделить отряд на две части, чтобы одна осталась скрытно наблюдать у брода, а вторая отправилась к речке Каменке. Это был неплохой выход, но дробить и так небольшой отряд Ратше не хотелось.

Поразмыслив над сложившимся положением, Ратша решил, что вои Мундцука могли переправиться через Семь и в другом месте. Сведущие люди не только Гусиный брод знали, но и другие.

«Но могли переправиться и тут, — прищурился Ратша, в десятый раз внимательно оглядывая местность, — правда, соблюдая осторожность… Что же касается отсутствия следов, то их мог уничтожить дождь, недавно прошедший в этих местах».

На дне балки действительно были видны все признаки недавно бушевавших потоков дождевой воды: вымоины, грязно-землистые подтеки, приглаженная к земле водными струями трава.

— Вперед! — распорядился Ратша. — Осталась лишь треть пути. Большее уже позади, за конскими хвостами осталось… И пусть светлые боги будут благосклонны к нам на этой стезе.

Привычные доверять своему вожаку, вои, построившись в походную колонну, молча тронулись в дальнейший путь.

Речка Каменка, в отличие от тихой равнинной Руды, несшей красноватые, похожие на кровь, воды вдоль лугов, была с норовом. Она пошумливала, позванивала пенистыми струями на каменных перекатах, ворчливо поплескивала по неровностям берегов, петляла между холмов, прячась за ними от болотной хляби.

Сплошных боров тут не было, хотя степные просторы то и дело пестрели перелесками, рощами да дубравами. Отличное место как для туров, так и для охоты на них. И отличное место для засады.

Приведя отряд к речке Каменке, Ратша разбил его на тройки и наказал скрытно искать присутствие воев Мундцука по всей округе на расстоянии полупоприща от Каменки.

— При обнаружении двое остаются наблюдать, а третий скачет с сообщением ко мне. Себя никоим образом не выказывать! — строго-настрого приказал он.

Сутки ушли на поиски. И только к середине вторых поступили вести, что вои Мундцука обнаружены на окраине одной из рощ.

— Особо не таятся, но и на открытое место появляться не спешат, — доложили разведчики. — Явно чего-то ждут… или кого-то…

— Не спугнуть! — повторил наказ Ратша и стал собирать свои тройки к месту расположения злыдней.

Засаду против засады было решено учинить в двух местах: в соседних рощах, одесно и ошуюю от засады Мундцука.

— С какой бы стороны они не попытались напасть на Ругила и его людей, — пояснил свой замысел Ратша, — мы всегда сможем их опередить и помешать свершению злодейства. Понятно?

Вои молча потрясли копьями в знак согласия со своим вожаком. К чему тратиться на слова, когда и без них все ясно и понятно.

— Теперь будем ждать. И быть наготове ко всему, — прежде чем разделить отряд на две смешанные из русов и гуннов части и скрытно развести на намеченные места, дал последнее наставление Ратша.

Ждать и догонять — самое томительное и неблагодарное дело. Особенно, когда вокруг столько соблазнов. Но вторая часть дела — догонять — была разрешена, осталось разрешить первую. И разрешить ее предстояло также успешно, как уже исполненную. Можно лучше, но никак не хуже. Это понимал не только Ратша, но и все вои, пробравшиеся с ним на Каменку.

О том, что охотники, наконец, прибыли и приступили к гону зверя, сообщили глухой отдаленный топот множества лошадей, невнятный гомон десятков, если не сотен людей, совершающих загон тура, звуки охотничьих рогов, надрывный песий лай.

— Смотреть во все глаза, — напомнил своему полуотряду Ратша, — и быть готовыми. Вот-вот все начнется… Не зевать, Перун вас зашиби! Не дай бог, что с Ругилом случится — не сносить тогда всем головы.

Охота продолжалась весь день. Охотящиеся то приближались к месту засад, то удалялись от них. Иногда проскакивали мимо, то гоня, то теряя в бесчисленных складках оврагов и яруг очередного зверя.

— Нам бы к ним, — шептались русы, нервно похаживая вокруг застоявшихся коней. — Мы бы показали… как брать быка за рога!

Ох, не терпелось русам, ох, как чесались у них длани от вида охоты! Ох, тяжело им было быть без горячего дела, сидя в засаде против засады! И только гунны, восседая на своих терпеливых комонях, были внешне безучастны к происходящему. Умели степные наездники, в отличие от эмоциональных русов, скрывать за бесчисленными шрамами ликов свои мысли и чувства.

Иные мысли мучили Ратшу. «Как бы псы не учуяли нас — тревожился он. — Сорвут ненароком, приведя сюда охотников, все наши задумки». И просил богов сделать так, чтобы псы обходили нужные рощи стороной, не мешали, не путались под ногами. Боги вняли мольбам Ратши — собаки так и не почувствовали присутствие посторонних людей, взяв след зверя, а рощи, скрывавшие Ратшу и его людей, обходили стороной.

Под вечер, когда богиня ночи Морена только-только начинала вынимать ночное покрывало из алого сундука дочери Мерцаны и затягивать им небесный свод, а сама Мерцана — в небесной конюшне менять белых коней Световида на черных, все охотники и их комони, устав, тихим шагом направились к месту сбора. Протяжные сигналы десятка рогов возвестили о том. И только Ругил с пятком верных ему нукеров, словно не ведая устали, все продолжал рыскать в поисках нового зверя по долине Каменки. Вот им удалось поднять тура и погнать его в сторону рощи, где находилась засада воев Мундцука.

— Приготовиться! — подал команду Ратша. — Сейчас должно все произойти. Или, клянусь Сварогом, я ничего не понимаю в хитростях Мундцука.

И не успел он окончить речь, как бешеным наметом от темной рощи выскочило десятка полтора всадников, кинувшихся наперерез Ругилу.

Вот-вот полетят стрелы в Ругила и его нукеров, неся верную смерть на остриях железных жал.

— Вперед! — крикнул Ратша и повел свою дюжину встречь воям Мундцука, стараясь прикрыть Ругила.

И хоть расстояние между группами сокращалось стремительно, нападавшие от злого умысла отказываться не собирались. По команде своего старшего они разом пустили стрелы целясь в Ругила. И быть бы хану мертвым, если бы верные нукеры не прикрыли его своими телами, а он сам вовремя не поднял свечкой коня, в которого и угодили стрелы, пущенные в него. Конь Ругила, жалобно заржав, упал на землю, едва не придавив собой всадника. Однако сын великого хана остался жив, вовремя вынув ноги из стремени. Куда хуже пришлось его нукерам: трое из пяти были выбиты стрелами из седел. Их тела, нелепо кособочась, сползли с лошадиных крупов. И только кожаные стремена удерживали от полного падения на землю.

Впрочем, все это Ратша увидел только краем глаза, ибо перед ним стояла иная цель: покарать ворога раньше, чем тот сможет довести свой злой умысел до конца. Не успели противники Ругила пустить в него по второй стреле, как сами были либо поражены стрелами воев Ратши, либо смяты и пленены как воями Ратши, находившимися с ним, так и другой дюжиной, во весь опор спешившей к месту событий.

Если люди, живые, раненые и сраженные, сбились в тесную кучу, то поднятый с лежбища и гонимый Ругилом тур, благодаря стычке людей, остался жив и благополучно покинул долину Каменки, обретя спасение в ближайшей роще. Будет, будет кому продлить род могучих животных, которым и волчья стая, что рой комаров.

Так уж случилось, что и вожак нападавших именем Савир, сын хана союзного гуннам племени угров и лучший друг Мундцука, остался жив, хоть и был ранен стрелой. Видно дух неба Тэнгри позаботился о том, чтобы именно он дал ответ на вопросы Ругила.

— Собрать свои и вражьи стрелы, — повелел Ратша, как только оставшиеся в живых вороги были крепко связаны, а Ругил находился в безопасности. — Свои еще нам пригодятся, а вражьи должны быть представлены на суд. Да поживее, а то совсем темно станет…

Несколько воев-русов кинулись исполнять повеление Ратши, а гунны, добив тяжко раненых сородичей из противной стороны и угров Савира, сгрудились вокруг Ругила, решившего учинить допрос братову наперснику.

— Что же это ты, Савир, попутал меня с туром? — с ехидцей, больше присущей ромеям либо римлянам, чем гуннам, спросил он друга Мундцука. — Либо в темноте плохо видеть стал?.. Либо нюх потерял?..

Но тот, как стоял с опущенной главой и связанными за спиной в локтях руками, так и продолжал стоять, словно не слыша вопроса.

— Сейчас он ничего не скажет, — даже не взглянув на подручного Мундцука, обмолвился Ратша. И, отведя Ругила чуть в сторону от остальных, добавил, поясняя: — Зачерствел нутром от неудачи. Стоит, словно не живой, словно уже на том свете. В глазах пустота и мрак.

— А если ножичком пощекотать? — Ругилу не терпелось услышать с одной стороны повинную, с другой — обличительную речь наймита Мундцука в отношении своего друга и благодетеля.

— Не скажет, хоть на куски режь. Зачерствел, — повторил Ратша. — Лучше до утра подождать. За ночь, глядишь, душой оттает, телом обмякнет, тогда что-либо и молвит… К тому же, как любят повторять мои сородичи, утро вечера мудренее.

— До утра — так до утра, — согласился Ругил, понимая правоту Ратши. — В стан направимся? Или тут заночуем?

— В стан нам еще рановато… А вот на опушке той рощи, где мы ворога дожидались, в самый раз будет: и скрытно от посторонних глаз, и место удобное… Да, в самый раз будет, — повторил, ненавязчиво отклонив оба предложения Ругила Ратша.

— Почему же рановато?

— А что мы можем предъявить Мундцуку? — Вопросом на вопрос отозвался Ратша. — Раны воев да стрелы с ястребиным оперением?.. Так он заявит, что ни сном ни духом, как у нас, русов, говорят. А если, мол, угры с отдельными его воями и покушались на твою жизнь, так то сделали по собственному почину. И будет прав: тати-то пока что не допрошены, и наши вои их признательные слова не слышали… Вот и выходит, что нам нечего будет предъявить на суд Харатона, вождей и старейшин.

— Что ж, ты опять прав, — не стал спорить с Ратшей Ругил. — Дождемся утра и всех хорошенько попытаем, а потом решим, что да как…

— Только распорядись, чтобы пленников охраняли как зеницу ока. Кто знает, не обеспокоится ли Мундцук отсутствием Савира и его убийц? Не придумает ли новых каверз?

— Распоряжусь.

— Тогда к опушке?

— К ней самой.

Через несколько минут почти сливавшаяся с ночным мраком группа всадников и связанных пешцев тронулась к темневшей на фоне более светлого небесного свода роще. Начавшие вылупляться, словно цыплята из яиц, звездочки игриво подмигивали друг дружке, а может, и запоздавшим всадникам Ругила.

Птицы, напевшись вволю за день, умолкли одна за другой. И только сова, помощница дедушки Лесовика, где-то в отдаленности сердито и недовольно заухала. Возможно, тревожилась за месяц, который почему-то не спешил выглянуть из своей опочивальни.

Морена и Морок полностью овладевали миром, наводя страх на мирок людей, только что убивавших обитателей поля и бора и терзавших друг друга. И этот страх то липким потом, то неприятным холодком будет обуревать людей, пока они не принесут молитвы Сварогу и его сыну Семарглу и не затеплят огонь, чтобы разжечь костры. И только тогда силы мрака молча отползут за ближайшие кусты и деревья. Но и оттуда будут цепко наблюдать за воями и их пленниками.

Русы, как и гунны, не признававшие в походах никаких помещений и крыш над головой, даже хлипких шалашей (исключение составляли разве что шатры), ночь коротали рядом со своими конями, прижавшись к ним и греясь от них. Благо, что ночь была теплая, земля — прогрета солнышком, трава — мягкая да ласковая, словно грудь любимой девы.

Едва Мерцана, умываясь в небесном озере и радуясь новому дню, игриво разбрызгала по траве капли алмазной росы, едва лучезарный Световит сменил в небесной конюшне черных коней на белых, как в стане Ругила все пришли в движение. Потягивались сладко те, кто спал, позевывали те, кому привелось нести утреннюю стражу, обреченно ежились, едва шевелясь, пленные приспешники Мундцука.

— Все ли на месте? — первым делом поинтересовался Ругил, едва размежив очи.

— Все на месте, — отозвался Ратша, так и не сомкнувший глаз за всю ночь. Не то чтобы он не доверял воям Ругила, которые честно выполнили волю своего вожака, но всегда привык важные дела делать сам. Охрана же Савира и его сподручных — была делом важным. Вот Ратша и не спал, бдительно следя и за пленниками, и за их стражами.

— А Савир? — Прозвучал очередной вопрос Ругила.

— Кажется, оттаял и Савир…

— Тогда попытаем, пока угли в кострах не истлели?

— Попытаем. Только думаю, что угли и огонь нам не пригодятся.

— Почто так? — вскинул подбородок и заиграл бровями Ругил.

— Темные дела, побратим, делаются в темноте, чтобы совесть не видела, — уподобляясь волхвам, стал витийствовать Ратша. — Со светом же совесть не позволит в прятки играть ни с собой, ни с нами.

— У татей нет совести. — Словно удар меча стеганул ответ высокородного гунна.

— Кто знает волю богов? — мягко не согласился Ратша.

— Мы вот и узнаем! Эй! — Поманил жестом Ругил одного из нукеров. — Тащите сюда Савира.

Притащенный волоком к ногам Ругила Савир изо всех сил старался унять дрожь в теле. Лицо его было бледно, взгляд очей зарывался в землю, чтобы не видеть Ругила и его воев.

— Сам скажешь, сын змеи и шакала, или предпочтешь испытание огнем? Мои нукеры умеют и огнем пытать, и кожу хоть тонкими полосками, хоть целиком сдирать…

— Скажу. Скажу все, — поднял очи на Ругила Савир. — Только с одним условием…

— С каким таким условием? — был взбешен Ругил. — Издеваешься что ли?

— Условие мое простое, — оставив вопрос Ругила без внимания, продолжил Савир, — после казни погрести с подобающими моему роду почестями, чтобы душа моя на том свете не металась в поисках мщения.

— Вон оно как… — ощерился недобро Ругил.

— Да бес с ним, — поспешил шепнуть ему Ратша. — Обещай. С тебя не убудет, а он нам будет нужен еще и на суде у хана Харатона. Если пожелаешь, конечно…

О гуннах ходила недобрая слава, что они данного слова никогда не держат: утром говорят одно, в полдень — другое, а к вечеру — уже третье. Что непостоянны, как осенний ветер, который то в одну сторону гонит облака, то в другую. Что утром могут заключить союз, а к ночи уже будут злейшими врагами.

Однако Ратша, достаточно поживший рядом с ними, ведал, что все это большей частью наговоры недоброжелателей и завистников из племен готов, а то и ромеев. Ведь каждый старается опорочить другого, особенно, если от этого «другого» во многом зависим. А готы были зависимы. Еще как зависимы!

Да, гунны часто поддавались необузданному гневу. А в гневе были скоры на расправу и безрассудные поступки. Это верно. Однако верно и то, что справедливость уважали, данное слово — держали. Поэтому, как понимал Ратша, его высокородному другу не так просто было пойти навстречу выдвинутому Савиром условию сделки. Ох, как непросто!

Да, не очень-то хотелось Ругилу давать слово своему неудавшемуся убийце. Но, вспомнив древнее поверье, что мертвые, не получившие удовлетворения своим просьбам при жизни, могут и с того света отомстить живым, гуннский вождь отказывать не стал. Поморщившись, поиграв желваками скул, он все-таки согласился выслушать условия Савира.

— Сказывай при всех, как убить меня замышляли, а я свое слово сдержу.

Савир подробно рассказал, как Мундцук подговорил его и других угров напасть на Ругила, чтобы устранить от ханского трона, как придумал для этого охоту, как дал ему своих людей. Оставшиеся в живых подручники Савира, слыша признания своего вожака, запираться не стали и все, сказанное Савиром, подтвердили.

— Теперь казни и сдержи слово! — выкрикнул Савир. — Но помни, если нарушишь слово, то я и мертвым к тебе приду, чтобы взыскать за обман.

— С казнью обождется, — усмехнулся Ругил, скривив в злой иронии губы, отчего его лицо, и так не отличавшееся красотой и добротой, приняло зловеще-хищное выражение. — Не к спеху сие… Еще успеется.

В стан охотников Ругил и Ратша со своими воями и пленниками отбыть не успели: те сами во главе с Мундцуком и его нукерами неожиданно появились у кромки рощи.

— На охотника и зверь бежит, — мрачно заметил Ругил. — Мы к нему собирались, а он сам явился.

— Это он спешит убедиться, что ты убит и в чистом поле лежишь бездыханным, — в тон ему отозвался Ратша. — Не дождался ворон друга-коршуна с радостной вестью, вот и решил сам все разузнать-разведать… А если понадобится, то и добить.

— Теперь не добьет! Хвост-то мы ему прищемили! Вскоре и сородичи узнают, какой он змей… подколодный. Так, кажется, у вас говорят?..

— Хоть хвост ему мы и прищемили, но осторожность проявлять надобно, — не разделил оптимизма своего друга Ратша. — Змея и мертвая ужалить может. Особенно та, у которой ни жала, ни зубов ядовитых не вырвано.

— При всех не посмеет.

— Скорее всего, не посмеет… — раздумчиво потеребил перстами бороду Ратша. — Но поостеречься надобно. Боги береженых берегут, а о небереженых заботы проявляют мало…

— Поостерегусь, — пообещал Ругил и тут же приказал нукеру: — Зови всех охотников по моему слову на вече. Разговор есть.

И пока посланный вой скакал встречь охотникам, пока доводил до них слово Ругила, пока те, тяжело ворочая мозгами, осознали, наконец, что от них требуется, Ратша с согласия своего друга спрятал Савира и прочих пленников за густой терновый куст.

— Пусть гостинец будет неожиданным, — подмигнул он Ругилу. — Незачем допрежь сроку оказывать.

— Хитрый ты, однако, — одобрил тот, то ли улыбнувшись, то ли скорчив гримасу: из-за шрамов на лице разобраться в этом было всегда довольно тяжело, а уж в минуты гнева, раздражения или переживаний — вообще невозможно.

— Я не хитрый, я — предусмотрительный…

— Пусть так… Только действуй поживее, а то охотники вот-вот будут тут.

Отвести пленников за куст и приставить к ним стражу — минутное дело. — Это ведь не избу срубить и не в поход род поднять! Там время уж точно нужно. И большое время. А тут — так, пара пустяков: сказано — сделано!

На зов Ругила охотники откликнулись охотно. Шумной разноперой толпой окружили старшего сына хана. Всех интересовало, что случилось с Ругилом, когда он не прибыл в стан.

— Грешным делом подумали, не боднул ли тебя тур… — довел до Ругила общее мнение один из его воев. — Один, раненый, так взъярился, что несколько лошадей покалечил да двух воев на рога поднял, пока мы его не добили, — пояснил для пущей важности. — Но, как вижу, хвала небесному Тэнгри, ты жив и здоров.

— Хвала Тэнгри! Хвала Тэнгри! — подхватили клич сородича многие гунны.

— Тур пытался, да не смог! — Был загадочен Ругил. — Зато некоторые двуногие бараны, засланные моим заклятым врагом сюда заранее, чуть работу тура не довели до конца… Вот так-то.

Сказав сие, Ругил устремил взгляд на Мундцука. Но тот и бровью не повел, словно его это не касалось. Непонимающе смотрели на Ругила и многие охотники. Зато те немногие, кто был в курсе замысла Мундцука, понурили главы свои: не хотели встретиться взглядом своим с гневными очами старшего сына хана Харатона.

Но вот недоуменное молчание прервалось отдельными криками гуннских воев, требующих пояснения. Особенно усердствовали в этом те, кто прибыл на охоту с Ругилом.

— Твои слова, сын хана и хан, загадочны, как сумрак перед ночным мраком. Мы же хотим ясности и дневного света во всем этом, — требовали они.

— Хорошо! — Поднял длань Ругил. — Хорошо! Я внесу ясность.

Толпа затихла в ожидании.

— Так вот, — продолжил Ругил в полнейшей тишине, нарушаемой лишь коротким и негромким всхрапыванием коней да беззаботным и радостным щебетом проснувшихся птиц, — если вы хотите знать, то я скажу…

— Хотим! — многоголосо отозвалась толпа.

— Тогда имеющий уши да услышит, а имеющий очи да увидит: мой брат Мундцук подослал убийц, которые и пытались меня убить.

Головы воев, словно по команде, повернулись в сторону Мундцука, восседавшего на гнедом коне. Взгляды впились острыми занозами и требовали ответа.

— Оговор! — в тревожно повисшей тишине воскликнул Мундцук гневно. — Оговор! Старший брат просто жаждет моей крови… А потому и придумал вместе со своим другом-волхвом русом весь этот лживый оговор.

— Нет, не оговор, — счел нужным вмешаться Ратша. — Есть доказательства. И не Ругил жаждет твоей крови, а ты, Мундцук, жаждал его крови, подсылая убийц. А вот и доказательства, — показал он, приподняв над головой, стрелы с ястребиным оперением. — Узнаешь оперение стрел твоих воев.

— Узнаю, — не стал отпираться Мундцук. — Но это еще ни о чем не говорит: стрелы вы могли подобрать на поле охоты, вынуть из тел убитых животных, выкрасть, наконец…

— Да, стрелы — это еще не доказательство вины, — подхватили разом вскормыши Мундцука. — Их могли и выкрасть, и подбросить…

— А я тебе что говорил? — шепнул Ратша Ругилу. — Татей да злодеев одними стрелами не проймешь. Их, как рыбу на кукан, надо брать многими доказательствами. Тогда не сорвутся.

Вече, горячо обсуждая услышанное, шумнуло, задвигалось, заволновалось. И как тут не заволноваться, когда такое видеть да слышать приходится!

— Тише! — Вновь поднял длань Ругил, призывая к порядку и вниманию. — Есть у нас и видоки, и послухи — это мои нукеры, которые были со мной в то недоброе время. Спросите их.

— Давай их сюда, спросим! — тут же откликнулось многоголосо вече. — Конечно, спросим!

По кивку головы Ругила вперед выдвинулись оба оставшихся в живых нукера.

— Знаете их? — обведя собравшихся горящими очами, спросил Ругил.

— Знаем!

— Верите ли им?

— Верим!

— Тогда спрашивайте.

— Говорите! Говорите! — Вновь шумнуло вече. — Только по очереди… да все по порядку…

Нукеры переглянулись, словно решая, кому начать первому. Потом, выяснив первенство, рассказали как о нападении на них воев во главе с угром Савиром, так и о гибели своих товарищей, и о чудесном спасении Ругила, закрывшегося от стрел вздыбленным конем.

— Жаль коня, — закончили они печальный рассказ. — Хороший конь был, верный.

Поведав вечу о нападении, нукеры, заранее предупрежденные Ратшей, ни словом не обмолвились о судьбе нападавших. Так что присутствовавшим на вече вряд ли было понятно, что стало с Савиром и его людьми: живы или убиты в схватке, либо уже казнены. Гунны на суд и расправу всегда скоры.

— Так, может, это Савир сам все и умыслил? — тут же ухватились за инородца приближенные Мундцука, сгрудившись вокруг него.

— А вину хотел переложить на брата…

— Теперь сам убит, а потому взятки с него гладки…

— А кто сказал, что Савир убит? — исказил свой лик жесткой улыбкой Ругил. — Жив-живехонек! И может предстать пред вечем и судом…

— Хотим видеть и слышать, — заволновалось вече.

— Приведите, — распорядился Ругил. — Савира и его подручных.

Ратша с несколькими русами поспешил к кустам, чтобы совместно со стражей доставить вечу главных обвинителей Мундцука в коварстве и злодействе.

— Говори! — повелел Ругил, когда Савир предстал пред вечем. — Правду говори.

— Поклянись богами своими, что сказанное тобой, — правда, — потребовали вои.

Савир поклялся и рассказал, как Мундцук, жаждая ханского трона, уговорил его, Савира, устроить засаду на Ругила во время охоты на туров.

— Только замысел наш был расстроен самим Ругилом и его волхвом, — сник Савир.

Вече, многоголово и многоглазо обернувшись к Мундцуку, угрюмо молчало.

— Смерть злодею и клеветнику! — Выкрикнул Мундцук, метнув нож в Савира. — Смерть!

Возможно, в иной обстановке Савир и уклонился бы от блеснувшего короткой холодной молнией ножа, но не в данной. Он словно обрадовался сему, выпрямляясь и подставляя лицо и грудь. И нож, словно жало осы, вошел в шею, оборвав жизнь вожака угров.

Не успело тело Савира пасть на траву, не успели Ругил и все присутствующие на вече гунны, русы и угры осознать произошедшее, как прозвучал чей-то возглас:

— Смерть самому братоубийце и главному злодею!

Это крикнул брат Савира, рыжеволосый богатырь Кастер, выхватывая меч и нанося им смертельный удар Мундцуку, никак не ожидавшему подобного действа от кого-либо из собственного окружения. Да и как было ожидать такого, когда и Савир, и Кастер были прикормлены из его собственных рук. И пусть Кастер не участвовал в заговоре против Ругила, но чтобы поднять руку на своего благодетеля — это уж выходило за рамки гуннского разумения. Не укладывалось в их скошенные к затылку и изуродованные шрамами головы.

Не прошло и мига, как на траве лесной опушки уже было два бездыханных тела. Такого исхода даже хитроумный Ратша не мог предположить, который, по правде сказать, предъявляя вечу основного подручника Мундцука, что-то подобное с кончиной Савира предвидел. Но только не поражения самого Мундцука — недруга и злодея, обмякшее тело которого медленно сползало с седла.

Кастер, сделавший свое дело, тут же был без сопротивления с его стороны обезоружен и скручен гуннскими воями, уже злобно поглядывавшими не только на Кастера, но и на всех угров. Угры, почувствовав угрозу, немедленно откачнулись от союзников. То же самое инстинктивно сделали и русы, оказавшись вдруг рядом с Ратшей.

Вече молча распалось на четыре части, две из которых составляли как сторонники Ругила, так и его противники — ближайшие люди павшего Мундцука. Напряжение стало таким, что, казалось, даже дети боров и рощ, беззаботные птахи перестали петь и щебетать, тревожно притихнув и притаившись в зелени ветвей деревьев и кустов.

Стоило хотя бы одному вою сделать резкое движение, как тут же пошли бы в дело ножи и мечи, копья и луки со стрелами. И полилась бы кровь ручьями, как водица в весенние деньки, орошая траву-мураву.

Ратша умоляюще взглянул на Ругила. Глаза того горели огнем — предвестником жажды сечи.

— Хан, — тихо произнес Ратша, — достаточно крови. Сдержи воев!

Ругил вздрогнул. По-видимому, слова Ратши дошли до его сознания. Взор его стал тускнеть, принимая холодный отблеск. Желваки прокатились по скуластому, искаженному гневом и шрамами лику, сглаживая напряжение.

— Гунны! — призывно воскликнул Ругил. — Достаточно крови. Мертвые должны быть погребены… с честью, а живые должны жить, хотя бы для того, чтобы предстать перед судом старейшин за деяния свои.

Гунны, по-прежнему недобро посверкивая глазами на недавних союзников и своих соплеменников-противников, стали мало-мальски расслабляться. Накал напряжения спадал.

Сраженных вождя угров Савира и коварного Мундцука, посовещавшись, решили похоронить тут же, на берегу Каменной речки. Благо, что погребальные обряды были схожи. Только поодаль друг от друга, чтобы, находясь на том свете, они не могли продолжить вражду. С этой же целью у трупов были подрезаны сухожилья на ногах. Русы своим покойникам такого не делали, а вот гунны и угры совершали, ибо считали, что с неповрежденными ногами покойники будут приходить к врагам своим, причем не только к мертвым, но и к живым, чтобы отомстить им за свою смерть.

Впрочем, увиденное Ратшу нисколько не поразило, ибо он привык считать, что каждый народ должен жить и погребать умерших по заветам своих дедов и прадедов. А как же иначе?.. Если начать нарушать заветы, то тогда порядок во веки веков на земле не наступит.

Впрочем, погребальный обряд, из-за того, что основных гуннских орд поблизости не было, и так претерпел некоторые неточности. С Мундцуком не были погребены ни его жена, ни конь любимый, ни лучшие слуги. На это Ругилу указали гуннские вои.

— Так он не в бою почетной смертью пал, — нашелся Ругил, — а от руки своего же наймита. Потому будем погребать там, где нашел свою смерть.

Гунны поспорили-поспорили, пошумели-пошумели — и согласились.

«И правильно сделали, ряболикие, — про себя одобрил их решение Ратша. — По такой жаре через день от трупов такая вонь пойдет, что всем остальным хоть заживо помирай. Тут и травы духмяные не помогут. А мертвому, тем паче степняку, не все ли равно где быть погребенному — земля, чай, единая для всех».

С помощью мечей и копий, выворачивая землю и камни, выкопали могилы: Савиру — помельче, а Мундцуку — поглубже. Устлали дно сорванной душистой травой и, уложив на подстилку из трав тела убиенных в их одеждах, с золотыми гривнами на шеях и золотыми браслетами на руках, прикрыли их плащами, как и подобает воинам и вождям. После этого снесли в могилы все то, чем они владели при жизни: мечи, луки и стрелы, золотые и серебряные украшения, серебряные сосуды, из которых они ели и пили, ожерелья, богатую конскую упряжь.

У Мундцука были при жизни стеклянный стакан и блюдце чудесной работы боспорских мастеров, небесно-голубого цвета с фигурками девиц. Из стакана он пил ромейское вино и сурицу, а блюдце просто держал для пущей красоты, иногда ставя на него стакан. А еще у него было покрытое золотыми чешуйками бронзовое ведерко, из которого он поил своего коня. Эти вещи при жизни Мундцука вызывали зависть, но с его смертью они уже не представляли интереса, и их тоже положили к нему в могилу. Ибо со смертью владельца умирают и его вещи. А потому живые должны быть с живыми, а мертвые — с мертвыми. И никак иначе…

У изголовий поставили миски со снедью и питием. Как на этом, так и на том свете вожди родов ни в чем не должны испытывать нужды. Затем могилы были прикрыты сверху жердями из тут же срубленных березок и обложены камнями. Поверх всего из земли, песка и мелкого камня насыпали курганы. А чтобы какие-либо злодеи не позарились на добро, захороненное с покойниками, на погребения были наложены страшные заклятья. И горе тому, кто попытается проникнуть в могилы. И не только ему самому, но и всему его роду до седьмого колена.

Ратше доводилось не раз видеть могильные курганы прежних вождей русов и скифов. Особенно величественны были скифские курганы. Старики сказывали, что когда хоронили вождя скифов, то в могилу под курган вместе с ним погребали не только его любимого коня и младшую жену со слугами — дело понятное, но еще через год умерщвляли пятьдесят молодых юношей и пятьдесят коней.

Коней, распяв на бревнах, чтобы не падали, расставляли вокруг погребального кургана. Затем на крупы этих коней помещали тела юношей, пропустив через них деревянные основы, чтобы не гнулись и не падали. При этом умерщвляли не пленников, не рабов, а юных сородичей, самых красивых и знатных сородичей…

И такая почетная стража, такая дружина годами, если не десятилетиями, пока окончательно не истлевала под дождями, снегами, ветрами и не рассыпалась в прах, несла охрану кургана. Но не стало скифов, растворившихся среди сарматов, алан и русов. Претерпели изменения и их древние традиции погребения. Ибо все течет и изменяется в этом зыбком мире. И теперь только груды костей, выбеленных дождями, снегами, ветрами и временем, лежат у подножий этих курганов.

…Возведя курганы над телами Савира и Мундцука, на их вершинах справили страву, помянув покойных протяжно-гнусавыми песнями-сказами и пиршеством из мяса убитых туров, целиком зажаренных на углях огромных костров. В дело пошла и сурица, захваченная охотниками из родных становищ. Брали просто на пиршество, пригодилась для тризны.

После свершения обряда погребения по велению Ругила двинулись в обратный путь, ведя с собой пленников, Кастера и сообщников Савира на суд Харатона и вождей племен. Пленники были понуры — понимали, что ничего хорошего на суде их не ждет. Всех присудят к смерти — ведь не столь важна их вина, как жажда развлечения Харатона и иных их смертными мучениями.

Тревожные тени скользили и по лику Ратши: осознавал, что его содействие Ругилу в разоблачении козней и коварства Мундцука, вскоре станут всем известны. И радости у Харатона и других гуннов не вызовут. «Теперь держи ушки на макушке, — настраивал он себя на осторожность. Но делиться тревогой с Ругилом, пребывавшем в радостном настроении по случаю избавления от соперника и врага, не спешил. — Зачем омрачать другу торжество удачи?. Пусть радуется, если имеет в том нужду».

Суд, как и полагал Ратша, был недолог. Харатон, вожди и старейшины племен сначала заслушали Ругила и его воев, потом воев, бывших с Мундцуком. Не обошли они вниманием и Ратшу, постаравшегося свою роль в этом деле несколько сгладить и стушевать. Что, впрочем, не помешало волхву-русу заметить, как недобро блеснули черными молниями раскосые очи Харатона, восседавшего на этот раз не на вороном коне, а на деревянном троне, сплошь покрытом золотом и серебром. И не только у него. Многие гунны желали бы видеть Ратшу рядом с Кастером, а не с Ругилом. Слушать же виновных ни Харатон, ни вожди и старейшины уже не пожелали, ибо пришли к единому мнению, что Кастер и люди его брата Савира виновны.

— Смерть ему, — небрежно махнул дланью Харатон.

— Смерть! — подтвердили вожди и старейшины, в том числе и из племен угров. — Смерть!

— Смерть его людям, — поиграв перстами, сплошь унизанными золотыми перстнями с разными драгоценными каменьями-лалами, с ленцой обронил Харатон.

Великий хан настолько пресытился жизнью и властью, что даже предстоящая казнь осужденных, казалось, уже мало его волновала. Не вызывала ни любопытства, ни радости мщения, ни внутреннего удовлетворения, ни торжества справедливости.

— Смерть! — повторили вожди племен.

Сказано — сделано.

Не прошло и полдня, не успел лучезарный Световит перенести свой горящий золотом щит на вторую сторону небосклона, как Кастер и люди Савира были казнены. И не только казнены, в чем сомневаться не приходилось Но уже из вываренного в медном казане черепа Кастера мастер-гунн, улыбаясь рысьими глазами и сопя от усердия, готовил кубок для ханского застолья.

Гунны, как и скифы до них, не только из черепов инородцев, но и из черепов родственников, ставших однажды врагами, мастерили кубки, покрывая их сырой кожей и отделывая золотом либо серебром — это, как позволял достаток. Вот и череп Кастера стал важным объектом для очередного кубка хану Харатону.

«Врагов казнили, теперь как бы не добрались и до друзей, — отправляясь после суда и расправы над уграми к себе в стан с воями-русами, с тревогой на сердце подумал Ратша. — Вон как сверкали очи хана и его ближайших советников, когда я слово молвил. Ужас! Добра ждать не приходится… Ох, не приходится».

И точно, не успел он добраться до родного очага, пообщаться со старейшинами рода, полюбиться с красавицей-женой, столько дней жаждавшей встречи с ним, как от Ругила на взмыленном коне прибыл тайный гонец.

«Бежать надо, — через гонца наказывал Ругил. — Родственники супруги Мундцука крови твоей жаждут и главы. И хан им в том, несмотря на мое заступничество, благоволил».

«Еще бы не благоволил, — желчно усмехнулся Ратша, — когда сам того желает».

«До лучшей поры переждать надобно, — советовал далее Ругил. — Тут либо хан Харатон, поостыв, простит, либо что-то иное произойдет…»

«Под «чем-то иным» Ругил видит смену на ханском троне, точнее самого себя на нем, — догадался Ратша. — Да иначе попросту и быть не может… к тому все идет. Только сколько мне ждать этого иного? Год… два… десять?.. Быстро только сказка сказывается да песнь поется, а вот дело… То-то же».

Ратша к Севцу:

— Что делать?

— Бежать. — Был мрачен ликом тот. — Бежать и отводить беду от веси, если уже не поздно… Я же предупреждал, что дружба со степными волками до добра не доведет.

Нет ничего хуже на белом свете, как быть изгоем. Изгой одинок и беззащитен. Помощи ему нет и не будет ни от пращуров, ни от богов, ни от рода-племени. Даже слепому, даже калеке безрукому или безногому будет помощь от рода, но изгою — нет. Отрезанный ломоть, отпавшая от древа ветвь… Жухлый лист, носимый и кружимый прихотью ветров…

Ратша все это прекрасно понимал, но поделать с эти уже ничего не мог. Видимо, так распорядились боги. Тут или изгойство и жизнь в прозябании и вдали от рода-племени, либо смерть лютая от гуннов. Выбор прост, незамысловат. Жить же хотелось, ох, как хотелось… К этому призывал разум и молодое, полное жизненных соков и мощи тело. Жизнь даже у волхвов ведь одна. И тем дорога, что другой не имеется…

Ратше ничего и не оставалось делать, как бросить род, жену-красавицу, залившуюся слезами горючими, и родной очаг. Бросить да и отправиться ночной порой в скитания, захватив с собой лишь оружие, малость ествы, кресало с огнивом да трут — без огня в лесных дебрях, где собирался он переждать ханский гнев, не обойтись. А то, что отсиживаться предстояло в дебрях, куда ни конному, ни пешему не добраться, не зная тайных троп, подсказывал инстинкт самосохранения.

Гунны, как и другие степные народы, не только не любили городов и больших весей, подвергая их разрушению, но и сторонились лесных чащ, темных боров. Сыны степей и бескрайних просторов чувствовали себя в лесах рабами в оковах, к тому же помещенных в тесные узилища, из которых и выхода-то нет. Вот и держались подальше от сумрачных лесов, которых, чего греха таить, и русичи побаивались.

Уходя в леса, пришлось оставить и коня — друга верного, на ход столь борзого, что запросто мог спорить с ветрами вольными, слугами Стрибоговыми. А еще — с птицами стремительными, легкокрылыми. Жаль было расставаться — ведь столько лет верой и правдой служил. Но не брать же его с собой в качестве травяного мешка да волчьей сыти. Одному в лесных дебрях коня не уберечь — и глазом не моргнешь, как станет добычей зверья: либо волки забьют, либо медведь задерет.

«Пусть уж лучше роду-племени верой-правдой послужит…» — решил тогда.

А вот пса, Черныша лохматого, взял. При нужде и об опасности предупредит, да и время, особенно зимней порой, скоротать поможет. К тому же и на охоте наипервейший помощник…

Ратша в очередной раз повернулся на постели между тел юных жен, по-прежнему безмятежно дрыхнувших с ним на ложе. «Спят, треклятые, — завистливо шевельнулись мысли. — А тут и сна давным-давно нет».

Эти мысли шевельнулись, как упавший с древа осенний лист на траве-мураве. Шевельнулись неслышно и спрятались, уступив вновь место иным воспоминаниям. А те, иные, как тоскливо-нудный шум вьюги за стенами избы-землянки, не думали оставлять старого волхва и воя в покое. Подбирались хитрыми лисами, подкрадывались прожорливыми волками то с одной, то с другой стороны. Царапали, покусывали, теребили душу, стучали в маковку седой Ратшиной главы, не давали покоя… Ох, уж эти мысли-птицы, мысли-туги!.. Не сбежать от них, не спрятаться… Везде найдут, всюду догонят…

Сколько бы лет пришлось Ратше, словно дикому зверю, прятаться по лесным чащобам, чтобы не попасться гуннам Харатона на глаза, только Сварогу да прочим светлым богам ведомо. Сам Ратша этого не ведал. Но предполагал, что немало, ибо его гонитель хан Харатон, несмотря на небольшой рост, телом был кряжист и крепок. На тот свет явно не спешил, собирался пожить еще на этом. А чего не пожить, когда жизнь — одно удовольствие…

Первое время, пока в небесной выси царствовал Купало, пока стояли теплые денечки, Ратша обходился хлипким шалашом, им же построенным из жердей и веток. Умываться ходил к недалекому ручью, неторопко бежавшему по дну глубокого оврага, сплошь заросшего колючим терном. Терн был к тому же богат на маленькие черненькие плоды, пустеющие птичьи гнезда и паучьи сети.

На дне оврага было прохладно, сыро и сумрачно. Задерживаться в этом пристанище лесных духов не хотелось. Тянуло к солнечному свету, к дуновению легких струй невидимого, едва ощутимого в бору ветра.

Бор не отторг Ратшу, но и радости по поводу его присутствия, не испытывал. Терпел — и то ладно…

И в обычной жизни Ратша не был привередлив в снеди. А уж в изгойстве — тем более. Питался кореньями, ягодами да плодами. Иногда медом из бортей. Реже пойманными в силки либо подбитыми стрелами зайцами да птицами. С ними была возня. Мало того, что приходилось шкурку снимать или перья выдергивать, но и потрошить. А самое главное, либо печь в углях, завернув в глиняный кокон, либо, нанизав на крепкую палку, поджаривать на костре. Ни котла, ни даже глиняного горшка, чтобы в них варево сварить, душистыми травками сдобрив, не было и не предвиделось. Такова доля изгоя. Тут хоть волком вой — ничего не изменится.

«Так долго не протянуть, — как-то, после очередных мучений с подбитым им глухарем, решил Ратша. — Я же не Черныш, который сырому мясу и костям даже больше рад, чем жареному. Надо обзаводиться утварью. Благо, топор да нож при мне. И руки растут оттуда, откуда им положено. Но сначала все же надо взяться за жилище — моргнуть не успею, как зима пожалует».

Думать о строительстве избы не стоило. Одному да еще без пилы это дело было не по силам. Поэтому решил копать землянку, точнее пещерку на солнечном довольно крутом, если вообще не отвесном склоне оврага.

«И от чужого взгляда за деревьями и кустами не так заметна будет, и с землицей проще: сама ко дну оврага скатится. Все меньше мороки», — размышлял здраво да расчетливо.

С помощью топора смастерил себе из березовой жерди что-то подобное заступу. Хоть лезвие и узковато, но ничего, сойдет. Мало-помалу копать можно.

С заступом-то, помолясь Сварогу да Перуну с Велесом, поплевав на длани для пущей крепости, и приступил к трудам праведным. Чего зря время терять…

Лаз решил сделать поуже, чтобы в зимние холода было проще загораживать. А саму пещерку как можно попросторнее — не стоймя же в ней стоять. Надо не только одрину в ней поместить, но и утварь с припасами. И стол, какой-никакой, не помешает. А еще печь, чтобы лютость зимних холодов пресечь.

Поначалу землица, влажная и рыхловатая, поддавалась довольно легко. Но это поначалу. Когда же пошла глина, веками ни дождями, ни снегами с морозами не тронутая, о легкости пришлось позабыть. Тут уж ни то что заступом, топором едва справлялся. Но мало-помалу все же въедался в твердь земную. Чтобы ускорить удаление накопанной, точнее нарубленной глины, пришлось из прутьев плетушку соорудить. Дело пошло куда сподручнее.

Плетушка же в свою очередь натолкнула на мысль, что надо подобные изготовить под грибы и плоды лесные. Дело не хитрое, однако весьма нужное.

«А если меньшие влажной глинной обмазать, да высушить, да в огне костра прокалить? Не получится ли горшок… либо котел? — затеребили думки-мысли кудластую главу Ратши. — Было бы в чем и воду держать, и варево сварганить».

— Как мыслишь? — радуясь собственным мыслям. Подморгнув, спросил крутившегося у ног Черныша.

Раньше вести речи с псом не приходилось. С богами — да, но не с псом. Но то — раньше… Теперь вот довелось. Мало того, как-то незаметно такое общение, такие односторонние разговоры вошли в привычку общаться, чтобы не забыть родную речь.

Черныш ответил преданно-одобрительным взглядом глянцевито поблескивающих глаз, тыканьем в руки влажного носа, тихим потявкиванием и радостным повиливанием хвоста.

— И на том спасибо, — шутливо поблагодарил последнего друга.

Как помыслилось, так и сделалось.

В передыхах между рытьем пещерки, под вопросительно-пристальными взорами Черныша, склонявшего главу и так и этак, сплел несколько корзин разных размеров. Обмазал глиной. Выставил на просушку. Горшки получились не очень лепы на вид: толстостенны, тяжеловаты и неказисты. «То не беда, — решил, — лишь бы не треснули и не разбились. Иначе от них проку мало».

Пока к пущей радости верного пса, обожающего прогулки по лесу, занимался добычей пищи насущной да рытьем пещерки, горшки подсыхали. У некоторых стенки лопнули. Да так, что просвет образовался. У других, словно листочки жилками, покрылись мелкими трещинками. «Так и мой лик к старости покроется паучьей сетью морщин», — подумалось невзначай.

Потрескавшиеся горшки для знакомства с огнем не годились. Но не печалился. Ибо русичу грех великий в тоске-кручине пребывать. Боги того не любят. К тому же можно еще изготовить: глины и прутьев — предостаточно, голова — на плечах, руки — на месте. Докука была в том, чтобы уцелевшие не треснули при обжиге.

Призвав на помощь Сварога, сотворив молитву Семарглу, богу огня, обложил уцелевшие горшки сухой травой и ветками, развел кострище. Сначала махонькое, потом все больше и больше, чтобы пламя не только огненными языками облизало стенки горшков, но и прокалило их. Иначе какой толк.

Черныш костры терпел — тепло всем нравится. Но относился к ним, точнее к огню, с опаской. Поэтому, пока горело кострище, держался настороженно, смотрел со стороны на хозяина с немой укоризной, мол, для чего такая суета? Нам и без огня живется совсем неплохо.

Раньше Ратше промыслом горшечников заниматься как-то никогда не доводилось. Пользовался готовым. Но сказать, чтобы он не видел, как это делают другие, было бы не правдой, а кривдой. Видел. И не раз. Но одно дело видеть, и совсем другое — самому промышлять.

Однако виденное помогло. И при замесе глины, и при сушке, и при обжиге. Он дал кострищу медленно остыть. И только тогда, когда над кучкой золы уже даже дух теплый не вился, не говоря о струйках дыма, дотронулся до первого горшка. И ничего, тот не рассыпался. Боги и на этот раз не оставили Ратшу своей милостью.

«Слава Сварогу и сыну его Семарглу, — обрадовался Ратша, — есть утварь. Теперь и зима-зюзя с ее морозами и метелями не так будет страшна».

Настроение Ратши передалось и Чернышу. Тот, хоть ничего и не понял, но подошел к хозяину и ласково потерся о его ногу. Это, по-видимому, а также повиливание хвостом, должно было означать, что он, верный пес, полностью одобряет действия своего благодетеля и, конечно же, разделяет его радость.

К тому времени, когда все чаще и чаще стали разверзаться хляби небесные, и дожди, напоив землю, утомленную солнцем, истощенную всякой всячиной, сосущей из нее соки, чтобы самим дать плоды, наводили тоску-кручину, пещерка была выкопана. Ее стены и своды не только умащены водой и заглажены мозолистыми дланями Ратши, но и обожжены кострами, чтобы не было обвалов и осыпаний, чтобы гнили-плесени не завелось.

У одной из стен из жердей и толстого слоя высушенных трав на монолитном глиняном выступе сооружен лежак — для отдыха Ратше и Чернышу, любившему прикорнуть у ног хозяина. Мать Сыра-Земля сынам своим и дочерям конечно же силы придает. Но она их и забирает, кто позволяет себе быть с ней легкомысленным, почивать на голом ложе. Потому и сооружен лежак из жердей, тонких веточек да сухих пахучих трав.

У другой — на подобном выступе в ряд выстроились плетушки и корзинки, горшки и котлы. С плетеными из прутьев крышками и без них. Одни были уже доверху заполнены лесными ягодами да плодами, другие — еще пустые. Из одного же горшка свежим медовым запахом тянуло — довелось Ратше борть разыскать, да соты с медом у пчелок отобрать. Не все, только половину. Пчелкам тоже мед нужен. Иначе вымрут.

Стола Ратша еще не изготовил. С одним топором много не намастеришь. Да и времени на все не хватало. Ведь не только рытьем пещерки да изготовлением горшков и корзин надо было заниматься, но и о снеди насущной каждый день промышлять, и о припасах на долгую зиму не забывать. И на все нужно время и время… А время — это такая хитрая штука: оно вроде бы и есть, и бесконечно, но и тут же всегда его не хватает! Причем, в тот момент, когда оно особенно важно и необходимо.

Поэтому вместо стола просто у задней стенки, поближе к изголовью одра, также был оставлен выступ. На нем стояли горшки для воды и под варево. А также свеча из воска. Затеплил — и тьмы не станет. Здесь же можно было и поснедничать — места Ратше хватало. А Чернышу — уже нет. Но Черныш не в счет: и с пола кость подберет, не побрезгует — чай, ни гуннский вождь, ни сурожский гость.

Центр пещерки занимал остов глинобитной печи с устьем со стороны «стола» и небольшим узким отверстием для выхода дыма в сторону «дверного проема» пещерки. Кроме этого отверстия в своде имелось и другое — под горшки для варева снеди и травяного взвара. Без горячей снеди и крепкого взвара зимой никак не обойтись — хвори одолеют.

Дверной проем пока закрывался одной сколоченной из жердей дверью, открываемой наружу. Так лесному зверю, особливо хозяину-топтыге косолапому, вдруг умыслившему ломиться внутрь пещерки, ее не открыть и не выбить. И о внутренней двери, более легкой, плетеной из ветвей, подумывал Ратша. Ее, как и первую, предстояло еще утеплить шкурами зверей. Но шкуры, точнее их обладателей, надо было еще добыть, что не так-то просто в одни руки-то… Правда, Ратша подумывал в холодное зимнее время закрывать вход снопами из травы, чтобы сберечь тепло. И не только подумывал, но уже и заготовил их. Лежали пока что под стожком между деревьями на вершине оврага, чтобы дожди не промочили. Да и тут закавыка имелась: в пещерке места для их хранения не было. Заложить проем было можно, но куда девать, когда из проема вынимать?..

Что и говорить, мастеровит да запаслив был Ратша. И оружие с собой принес да сохранил, и пещерку выкопал, и утваришку какую-никакую соорудил… И плодами-ягодами обзавелся, и травами целебными да лечебными разжился — пригодились заветы старых людей. Даже с медовыми сотами расстарался. А вот о гребне, чтобы власы расчесывать, как-то не подумал. Потому омыть лик да тело мог, а волосы обиходить приходилось лишь собственной пятерней. Топором гребень не смастерить. Да и ножом тоже… Потому все больше зарастал власами да кудлатился изгой Ратша.

Взглянет ненароком в гладь водную, в заводь ручейка либо в котел с водицей, и отпрянет тут же, скривив в ироничной ухмылке рот: «Лешак, чистый лешак! Либо брат лешака».

Сказать по правде, нечисть лесную, лешаков да кикимор, Ратша ни разу не видел. Но многажды чувствовал их цепкий пристальный взгляд на себе. Впрочем, только стоило ему резко оборотиться на взгляд этот, а там уж ничего и нет. Одни веточки, да сучки с пеньками трухлявыми из зыбкого лесного марева выпячиваются.

«Не задирают, не замают — и то ладно, — скажет сам себе Ратша по такому случаю да и давай свои дела дальше продолжать. — Нечего на чужое пялиться. Особливо, когда это чужое само не желает из мира Нави в мир Яви под собственной личиной являться».

И до изгойства Ратша молитв да заговоров разных не чурался. Не зря же шла про него молва в роду, что с духами общается, на короткой ноге с ними живет. А уж с изгойством так вообще без них не обходится. Шепчет да шепчет. А почему и не шептать, когда с ними любое дело спорится да ладится?..

Когда же на охоту соберется, то обязательно Зеване жертву принесет. Хоть хвостик зайчишки косоглазого, хоть лапку глухаря либо тетерева. А как же?! В бору Зевана завсегда заботу за живность имеет. И за птицу малую, и за лося — великана сохатого. Не пожелает богиня лесная — ни птица, ни зверь добычей не станут. Силки не захлестнутся, стрелы мимо пролетят. Мало того, сам охотник может в дичь превратиться, которого ни то что волк либо медведь подрать могут, но и косуля рогом забодает, и заяц задней лапкой лягнет — поранит.

Потому-то Ратша и относит жертвенную дань Зеване, и оставляет на ветке одиноко растущего древа. Чтобы издали было приметно. А уж возьмет ли эту дань Зевана или только взглядом коснется, так это ее дело. Тут Ратша ей не указ. Главное, что потрафил, ублажил…

Нет, Ратша не видел лесную красавицу Зевану. Как-то не довелось.

Только седовласые старики с выцветшими от многих лет очами сказывали, что это дева красы неписаной. Власы златые до самых пят. Чаще — по плечам распущены, реже — в косу заплетены. Летом на ней платье светлое да прозрачное, что каждый изгиб стройного тела видать, каждую округлость-выпуклость. Зимой — шуба белая заячья с воротником немалым из соболей да куниц. Рукава оторочены мехом горностая. На голове — корона в летнюю пору, в зимнюю — шапочка меховая с оторочкой. В шуйце — лук. Десница же либо стрелу сжимает, либо цветком лазоревым играет. За плечами-раменами колчан со стрелами.

Сопровождает Зевану пардус грациозный. Друг и защитник. Белки-веретеницы рядышком скачут, с весны по осень ужик в травке ползет. Так сказывали лунеликие старики. А старики не соврут, грех на душу не возьмут. Ведь не ныне, так завтра с богами и пращурами общаться, ответ перед ними держать…

«Да, соки жизни выходят из меня, — размышлял Ратша в теплой избе под плач и хохот слуг Зимерзлы. — Мало-помалу покидают ветхое, высохшее, как лишившееся корней древо, тело. Дотянуть бы до весны. А там можно и в путь последний отправляться, наказав сыновьям и сородичам погрести подобно тому, как погребали гунны своих вождей. Нажитое мной должно уйти со мной же, чтобы не вызывать розни среди сыновей. Особенно блеск золота вызывает чувства зависти, обиды и вражды. Так пусть же все плохое уйдет вместе со мной, чтобы не омрачать путь детям, внукам и правнукам, чтобы не вызывать у них злобу, зависть либо леность души и тела…»

Как Ратша ни готовился к зиме, как ни запасался, но еле пережил-перемог. Исхудал так, что на ребрах, как на струнах гуслей, гудеть-поигрывать можно.

Черныш не лучше — брюхо под хребтину подтянуло. Но ничего, держится. Только изредка поскуливает да глазами своими маслянистыми вопрошает, когда, мол, пост окончится? Когда, хозяин, говеть-то перестанем?..

Ратша жалеет псину, но помочь пока ничем не может. Сам-то при нужде и одним взваром травяным перебивается, а Черныша взваром не насытишь. Пес может, конечно, и взвар остывший полакать, если жажда прижмет. Но тут дело не в жажде, а в голоде, потому как псу без мяса никак нельзя.

Если Черныш страдал от нехватки мяса, то Ратша — больше оттого, что не было хлебца и сольцы. Впрочем, плохо без соли, но все же не смертельно. А вот без хлеба русу — горе-горькое. У руса хлеб — всему голова. Только где его взять-то, хлеб-хлебушко? На деревьях он, как шишки, не растет. А в весь родную путь Ратше заказан — беду можно на весь род навлечь. Гунны злопамятны и мстительны. Не простят роду поддержки изгою. Тут и так надо Сварога вечно благодарить, коли весь русскую уберег от гуннской расправы после его ухода.

Зима зело холодной не была — пещерка ни разу не выстудилась, не промерзла. Но уж слишком часто вьюги бушевали да метели снегами играли. А когда в лесу снегу по пояс, то особенно не побродишь, не поохотишься. Да и зверье от бескормицы перебралось туда, где снегов поменьше, а снеди побольше. Косачам да глухарям — приволье. Так закопаются в снег, что и с псом не отыщешь. Не очень-то в расставленные Ратшей силки суются. Потому-то и приходилось перебиваться без мясного. Но Ратша не ропщет. Жив-здоров — и слава богам светлым, богам русским.

Как ни трудно было Ратше, однако счет дням не терял. На специально вытесанной им палице ножом резки наносил, деля на седмицы. Только вздыхал: «Как долог будет счет дням изгойным? Хватит ли палицы для резок, или иные тесать придется?»

Но вот веселый и златокудрый Ярило отобрал однажды ключи у Зимерзлы, примял снега до земли-матушки и изгнал холода за горы высокие, за леса далекие.

Сосны и ели скинули свои толстенные белые шубы, березки и осинки — покрывала из инея серебристо-алмазного сотканные. Все веточками своими вверх, к теплу, к свету потянулись. Омовение в солнечных лучах делают, к возрождению готовятся.

Обладилось дело и с добычей птицы. С конца месяца лютеня глухари на токовище, как русы на торжище, собираются. Друг перед дружкой, особенно петушки перед курочками, песнями брачными да оперением бахвалятся. Да так в танцах своих распалятся, что вокруг ничего не видят и не слышат. Бери их голыми руками. И не только глухари, но и косачи, и рябчики. Рябчики, правда, подробнее будут. Но ничего, Ратше и Чернышу и их мяса вполне хватает. Черныш повеселел, опять в тело вошел. Шерстка залоснилась.

Лесная яруга, где притулился изгой с пещеркой, тоже весну красную почувствовала. Если на теневой стороне еще ноздреватый снег оплывшей глыбой лежит, то на солнечной, где пещерка, прошлогодний лист уже шуршит. Освободился от снежного наста, подсох на солнышке. И земелька парить тут начинает. Благодать.

«Живем, друг Черныш! — Подмигнул по-лешачьи Ратша верному псу, вдыхая полной грудью парной, пьянящий земляной дух. И пес кратким, но радостным лаем подтвердил: «Верно, хозяин, живем!»

Весна, конечно, радовала. Особенно на первых порах. Ибо зима с ее белесо-хладной однотонностью надоела хуже горькой редьки. Но это поначалу. Потом радость как-то притупилась что ли, померкла. Как лезвие топора либо ножа после частого употребления. Полиняла, утратила новизну ощущений. Иные мысли с дуновением ветров хмельных нахлынули, сменили прежние.

И зимой Ратше без супружницы было невмоготу. Едва ли не каждую ночь снилось горячее тело Светланки, ее нежные руки, горячие губы. Да так, что в паху сводило, сладкой истомой среди темной ночи пробуждало. А уж весной, когда букашка к букашке липнет, когда пташка к пташке клювиком тянется, совсем невтерпеж стало.

«Как только землица после снегов обвянет да подсохнет, как только первые листочки красному солнышку порадуются, схожу тайком до веси, — решил Ратша. — Хоть издали, но посмотрю-полюбуюсь».

Как решил, так и сделал. Да только лучше бы, как и ранее, жил в тоске-кручине да неведении. Сбылись, сбылись слова Севца: постучались Кара да Туга в дверь рода. Не стало в веси Светланки.

Дознался Ратша, что вскоре после его ухода в изгойство, налетели гунны на весь. Многих в роду побили-примучили, а Светланку его, березоньку стройную, светлоокую да златокудрую, вместе с сыном-первенцем забрали с собой.

«Теперь у хана Харатона постель согревает, — понял, содрогнувшись, Ратша. — Или у кого иного… — внес горькую поправку он. — А из сынка, по своему обычаю, гунненка взрастить хотят, чтобы не помнил роду-племени».

И выкатились из глаз против воли его горячие слезинки. И обожгли пламенем гнева ланиты. Закровавила, закровоточила на сердце рана. И потребовала, сжавшись от боли, душа отмщения.

Как добрался до пещерки, Ратша не помнил. Только с той поры не стало гуннам Харатона покоя. Невесть откуда вдруг вылетали стрелы — и души степняков, то удивляясь, то недоумевая, то негодуя, тут же отправлялись на суд Тэнгри. А на лесной дороге, опять же ни с того ни с сего, средь белого дня падало древо, калеча гуннских всадников. Могли раскрыть свою пасть и «волчьи ямы» на, казалось бы, не раз проверенном пути. Не должны они были быть там, а были. Неизвестно, как возникали, но, возникнув, добычу не упускали, принимая и коней, и всадников на острия кольев.

Оставшиеся в живых что-то бредили про духа лесного, бестелесного, бесплотного, то филином ухающего, то вороном каркающего, то псом лающего. Другие что-то баяли про великана многорукого, сплошь волосами заросшего, из земли появляющегося и в землю уходящего.

Им верили и не верили — так уж у людей повелось издревле — но появляться в одиночку близ дубрав и рощ опасались. Однако, как ни опасались, но вновь и вновь попадались.

Пытался Ратша дотянуться и до самого Харатона. Не раз вышагивал с верным другом Чернышом десятки и десятки поприщ, чтобы до его стана добраться. Только днем и ночью охраняли его с недремлющим оком нукеры. Да и сам хан опаску имел: никогда дважды в одном и том же шатре не ночевал. Мог в один в своей одежде и своем обличии войти, а затем в другой под чужой личиной перебраться…

Как ни скребло на сердце, как ни щемило в душе у Ратши, приходилось возвращаться.

Если Харатону везло, то его ближайшим родственникам не очень. То одного, то другого настигала меткая стрела Ратши. И часто их хладные трупы уже находили без золотых и серебряных украшений, без шейных гривен и ручных браслетов, ставших добычей Ратши. Впрочем, это его мало радовало. Любая пролитая кровь требовала отмщения. Через год, через два, или даже через века, но в любом случае отмщения. Такова воля богов.

Ратша это разумом понимал, но поделать ничего не мог. Зов собственной крови, завет пращуров «око за око, зуб за зуб» были выше разума, действовали помимо его воли.

Сколько бы лет пришлось Ратше в одиночку продолжать войну с гуннами, сколько бы зим пришлось ему отсиживаться в пещерке, неизвестно. Он и к такому повороту был готов, сроднившись с лесом и его обитателями, запасаясь снедью. Да так обвык в лесу, что ходил — ни сучок под стопой не треснет, ни трава не зашелестит, не заплетется, ни лист не шелохнется. Словно не ногами ходил, а по воздуху над землей скользил.

На что Черныш, зверь умный и чуткий, но и тот всякий раз вздрагивал, когда Ратша к нему неслышно подходил. А потом удивленно либо изумленно пялил маслянистые глазенки: ты ли это, хозяин, или дух лесной.

Только боги все же смилостивились над невольным изгоем. Как-то по осени, ближе к очередной зиме орды гуннов и их союзников двинулись походом в теплые страны. Земля семцев и севцев очистилась от степных наездников. Они хоть и значились союзниками, но избавь Сварог русичей от таких друзей, более похожих на врагов.

Узнав про это, изрядно одичавший Ратша решил возвратиться к родному очагу. Пора. Хватит быть лешаком…

Поначалу в веси его появлению не очень-то обрадовались. А ну, как гунны вернутся да узнают, что разыскиваемый ими вой среди рода-племени скрывается, хлеб-соль делит! Что тогда? Погибать? Они и так немало лиха хватили из-за него. К тому же в заросшем волосами, нечесаном лесовике не так-то просто было распознать бывшего воя.

Но после того как Ратша с помощью отваров трав да заговоров вытащил из лап смерти Севца, потоптанного во время охоты туром, ропот попритих. Перестали коситься. Пообвыкли, притерпелись. Да и как быть роду без ведуна? Никак. Волхв-ведун и молитву сотворит, и жертву богам принесет честь по чести, и захворавших да занедуживших на ноги поставит. А еще молодую поросль рода уму-разуму поучит. Чтобы знали, от какого корня происходят, какому древу сучьями да ветвями приходятся.

Так Ратша остался в родной веси. Потом вновь супружницу себе нашел, стал детками обзаводиться. А потом…

Много чего было потом, пока он не оказался в собственной избе, за стенами которой ныне выла метель. Были и воинские походы, и удачи, и поражения. Много чего было на долгом веку Ратши.

Только с гуннами больше так близко, как было раньше, сталкиваться не приходилось. Далеко ушли они на закат солнца. Да и скатертью им дорога. Без них жили и жить будут роды русские. Даже о Ругиле, которого все чаще и чаще называли меж собой Роусом, а то и Русом, как-то не думалось. Отболело все. Хотя, по слухам, большим ханом стал.

Только для Ратши после изгойства это уже не имело никакого значения. Хан? Ну, и хан с ним! Разошлись их пути-дорожки, иссякла сила побратимства.