Звездная пыль

Глава 5

Официальное открытие театрального сезона должно было состояться в начале сентября, и до этого времени мы пахали как проклятые. Особенно я. В попытках забыть собственную глупость я загоняла себя до неспособности думать. Старалась изо всех сил. Но пай-девочка не получилась: за день до первого спектакля мне позвонили из маминой лечебницы и сообщили, что она в гневе разбила телевизор, и за него нужно заплатить. Срочно.

Сидя в шесть часов утра в электричке с плеером в ушах, я проклинала свое решение отправить маму в лечебницу подальше от города. Пришлось закатить небольшую истерику, чтобы персонал сделал исключение и поднял задницы с кроватей пораньше: так я бы успела на репетицию. За те деньги, что я им перечисляла каждый месяц, можно было требовать даже ковровую дорожку. И да, я не оговорилась и не приписала чужие заслуги: к размещению матери и оплате ее счетов не приложил руку никто из нашей семьи. У меня просто не осталось выбора. Либо держать мать дома и надеяться, что она не станет снова прикладываться к бутылке и чудить, срывая мне репетицию за репетицией, либо найти заведение, где будут решать вопросы без моего участия. Я выбрала второй вариант, исключив из своего списка дел человека, который отобрал жизнь отца и испоганил мою. Да, я ее не простила. Да, мне за это не стыдно!

Ровно в семь тридцать восемь я вошла в калитку психиатрической лечебницы, ненавидя это место всей душой. Идеальные выбеленные стены и однородно-зеленые газоны, яркие и сочные даже в сентябре. Я намеренно смотрела именно туда, потому что вовсе не хотела обнаружить в окне душевнобольного, застывшего статуей и изучающего меня. Уже одно то, что в день открытия сезона я вынуждена была встать в четыре после затяжной репетиции и ехать в психиатрическую клинику, не настраивает на позитив. Да, я суеверна.

Разместившись на стуле в кабинете врача матери без приключений (слава богу!), я с затаенным злорадством отметила, что мужчина выглядит примерно таким же несчастным и невыспавшимся, как я.

— Вы что, не могли направить мне счет для оплаты? — поинтересовалась я раздраженно. — Или подождать пару дней?

— Видите ли, Наталья Дмитриевна, — обратился он, даже не скрывая неприязнь. — Мне неловко попрекать вас и ваших близких, но вашей Марине Игоревне одиноко. Мое личное мнение, что этот… инцидент — не более, чем попытка привлечь внимание. Вас здесь не было целый месяц, а Полина Игоревна в последний раз ушла едва появившись. Вашей маме становится хуже, она все больше теряет связь с реальностью, но за что ей держаться, если самые близкие отворачиваются? Так ей не станет лучше.

Он это серьезно? Что тут станет лучше?

— Послушайте, я балерина, и у меня важнейший в жизни сезон. Я либо стану примой, либо мне такой шанс уже не выпадет никогда. Понимаете? У меня просто нет времени быть нянькой для сумасшедшей женщины. И кстати, сегодня первый спектакль.

— Эта сумасшедшая женщина — ваша мать, — ледяным тоном заметил доктор. — Я понимаю, что вы вините ее в случившемся, но она была зависима и, возможно, поддерживай вы ее лучше, однажды она могла бы жить более полноценной жизнью.

— Вы знаете, сколько усилий мне приходится прилагать для полноценной жизни уже сейчас? К слову, по ее вине. Нет, доктор, так дела не делаются. Чтобы жить полноценно, нужно что-то делать! А мама не была способна трудиться даже будучи в здравом уме. В лучшем случае она вернется к бутылке, и мне придется искать для нее наркоклинику. Вот только к тому моменту я буду, вероятнее всего, в кордебалете, который оплачивается куда скромнее. А другого образования, простите, нет. Если я не добьюсь высот на балетном поприще в ближайшее время, то мне будет не только нечем платить за лечение — мне жить будет негде! Или вы считаете, что тетя с радостью примет в свою квартиру еще одну приживалку, тем более нуждающуюся в опеке?!

— То есть вы искренне надеетесь, что ваша мать останется в нашем заведении до конца жизни? — спросил доктор.

— Обвините меня в излишней черствости?

— Нет, боже упаси. С такой травмой, какую вы пережили… я бы посоветовал вам самой обратиться к специалисту, чтобы разобраться с механизмами компенсации.

— Компенсации?

— Это же очевидно, Наталья Дмитриевна. Ваше стремление сделать карьеру и добиться независимости — не более, чем компенсация качеств матери, которые вы считаете недостатками.

Я даже рассмеялась. Интересно, он на самом деле думал, что я этого не понимаю? Что ж, если это моя психологическая проблема, то я ей бесконечно благодарна. Уж лучше так, чем повторять подвиги родителей!

— Подготовьте документы, которые мне нужно подписать, а я пока поговорю с мамой. Только поспешите, моя репетиция начинается в десять.

С этими словами я закинула на плечо увесистую спортивную сумку и направилась к выходу. Должно быть, доктор мысленно покрыл меня трехэтажным, но мне было не привыкать. Отстаивая свою точку зрения, снискать расположение окружающих невозможно. А я не желала распивать с мамой чай из фарфорового сервиза, который достался ей в приданое на свадьбу, дольше необходимого.

Когда я постучалась в дверь маминой комнаты, на часах было десять минут девятого, но она уже сидела у окна идеально прибранная, причесанная и хорошо одетая. Рядом лежал томик «Отверженных» Гюго. Увидев меня, мама обернулась и просияла так, что я застыла с приветствием на губах. Обычно меня встречали куда холоднее.

— Полина! Господи, кажется, я ждала тебя вечность! — воскликнула она, вскакивая с кресла.

Я опешила и подумала, что мама просто перепутала имена. Не могла же она в самом деле думать, что перед ней старшая сестра. Впрочем, опомниться мне не удалось: мать потянула меня к окну и усадила в соседнее кресло. Ее глаза горели предвкушением, что меня окончательно озадачило.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Я не спала всю ночь, дорогая, — шелестела она, нервно теребя мои пальцы. — Не могла дождаться утра, чтобы все тебе рассказать. Мы с Верой вчера немножко пошалили: взяли билеты на балкон варьете. Мне так хотелось полюбоваться на этого Дмитрия вживую. И он…

Я не выдержала и отняла руки, окончательно обескураженная. Она правда считала меня своей сестрой, а себя — восемнадцатилетней девушкой на пороге замужества. Раньше такого не случалось. Раньше ее дезориентировали только разговоры об отце, а теперь она говорила именно о нем… правда о событиях двадцатидвухлетней давности!

— Ма… — начала я и осеклась, потому что поняла, что хочу дослушать, а назови я ее мамой, магия бы рассеялась и первый за пять лет разговор об отце приказал бы долго жить. — Марина, давай я налью чай.

Я поднялась и поставила электрический чайник, а мама даже не заметила. Она схватилась за потрепанный томик любимой книги и начала нервно перебирать страницы. Мама часто так делала, когда переживала. И непременно смотрела в окно.

— Ты меня осуждаешь? Пожалуйста, не говори отцу! Он разгневается, если узнает, насколько я своевольна, — повернулась она ко мне. — И забудь о том, что я говорила о своем будущем муже. Он никакой не рыжий, разве что немного, но это не страшно. Ты не представляешь, как он хорош собой.

Тут у меня дрогнули губы. Ну еще бы. На фотографии отца было больно смотреть. Помимо безупречно правильных черт лица ему достался шаловливый изгиб губ и глаза, глядящие будто бы в душу.

— Да, наверняка, — хрипло ответила я, стараясь не смотреть на маму. И без того было непросто. — И что он делал?

— Он сопровождал сестру.

Я чуть было не усмехнулась. С сестрой, ну конечно. Глупая, глупая, наивная мамочка! С таким строгим аристократическим воспитанием ей и в голову не приходило, что новоявленный жених может сопровождать вовсе никакую не сестру.

— Не могу дождаться, когда нас официально представят. Думаешь, у нас все получится?

Она взглянула на меня с такой радостью и надеждой, что в горле встал ком. По-детски наивные глаза смотрели с не по годам морщинистого лица женщины, прошедшей через ад.

— Конечно получится, — ответила я сипло.

Не говорить же было, что спустя семнадцать лет их брак погибнет под весом измен и самообмана, а человек, который привел ее в такой восторг, лишится жизни от ее руки.

Вроде бы безобидный разговор с матерью настолько выбил меня из колеи, что я опоздала на репетицию и попрощалась с расположением Адама. Да-да, вы не ослышались. Наш главный был так доволен моими трудовыми подвигами, что даже не придирался. До сегодняшнего дня. Ну а поскольку на этот раз я пришла на десять минут позже, да еще перед генеральной — получила выволочку. И все было бы не так страшно, если бы, достав пуанты, я не обнаружила, что со своими проблемами забыла их почистить к спектаклю, и теперь они пестрели темными пятнами, которые на сцене недопустимы. Из-за опоздания я осталась в зале последней и, каюсь, позволила себе выпустить пар.

Зазвездив в зеркало пуантами, я вслух покрыла трехэтажным все свою жизнь. Досталось и матери, и Адаму, и Виту… да даже Полине Игоревне, которую мне винить, в общем-то, было не в чем. Закончив свой монолог отчаяния, я тяжело повисла на станке и вдруг обнаружила, что не одна.

— Помощь нужна? — поинтересовался Дэн.

Наш премьер являлся для балета человеком нетипичным. Он перешел к нам из какой-то труппы два сезона назад почти под конец танцевальной карьеры, быстренько подмял под себя все роли, но даже не попытался влиться в коллектив. Общался чуть ли не исключительно с Дианой, и оттого его любили даже меньше, чем меня. Тем более странно прозвучало его предложение о помощи.

— Нервы сдают из-за нового назначения? — предположил он, пока я рассуждала о мотивации. — Кстати, я тебя не поздравил.

— Не переживай, вас таких не поздравивших целая труппа. И назначение ни при чем. Просто я вчера отключилась и не привела в порядок пуанты перед выступлением. А другие оставила дома. Придется «усаживать» новые и сразу танцевать в них. Если облажаюсь, соло разобьет мне все ноги. Там одни прыжки и пируэты.

С этими словами я отвернулась и снова повисла на станках.

— Подготовь новые в сольное время, а если нужна помощь с прогоном номера в них — зови.

Это было очень странно и непривычно. Я никогда не думала о Дэне как о возможном союзнике. Хотя бы потому, что он всегда был собственностью Дианы. Интересно, что его надоумило пообщаться со мной?

— Спасибо, — ответила скупо.

Не скажу, что мне легко дались слова благодарности, ведь подвох мерещился на каждом шагу. Но если имелся хоть шанс приобрести в лице премьера союзника, я не желала его профукать.

От «Рубинов», если честно, уже подташнивало. Этот балет пора было снимать, даже Адам понимал. Его извинял лишь собственный проект, который требовал намного больше сил, нежели классическая постановка. Нет, прежняя постановка была хороша и красочна — залы набирались, но критики уже не единожды прошлись по задержавшемуся шоу, очень злобно высказавшись под заголовком «Когда же закончится день сурка?». То, что они были правы, я признавала, поскольку могла бы танцевать свои номера даже с закрытыми глазами.

Год я традиционно отпахала в кордебалете, как среднестатистическая ломовая лошадка, а потом вышла в солистки. И сразу получила это назначение в «Рубины». За чистую хореографию… И не потребовали больше ничего. Ни тогда, ни теперь. Для меня эта партия была набором элементов, для Адама — выпендрежем-смотрите-как-мы-можем. Вишенкой на торте, если угодно. Красиво, эффектно, но ни о чем. И только в этом сезоне я начала понимать, насколько больше могла бы отдать роли. Однако я не предлагала, а от меня не требовали. И это еще раз доказывало, что, если бы не вмешательство Вита, не попасть бы мне в дамки.

— Пропускаем соло, времени мало, — велел Адам, стоило мне сделать всего пару шагов. — Кстати, Павленюк, что с твоими пуантами? Грязь видна с заднего ряда амфитеатра!

— На спектакль я другие возьму, — крикнула я в зал, не зная, что и чувствовать. Пропуск соло означал, что мне доверяли, но я горела идеей что-то доказать, выложиться на максимум. Всего сезон на то, чтобы добиться ведущих ролей и переплюнуть Диану, и неоткуда ждать помощи.

— Да уж будь добра, — тем не менее отозвался Адам и вдруг растянул губы в фальшивом оскале. — Только улыбка, Павленюк, улыбка. Представь, что тебе предложили место примы в Венской опере или что там тебя вдохновляет.

Кто-то сзади заржал, потому что балетмейстер очень точно описал область моих интересов. Впрочем, ничего обидного я в его высказывании не углядела и даже улыбнулась. От мысли, насколько крепко Вит взял Адама за яйца, конечно. Вы только посмотрите: наш главный не устроил мне показательную экзекуцию за опоздание, пропустил соло в знак доверия, а теперь довольно скромно отчитал за неподобающий вид на генеральной.

— К следующей сцене, живее-живее, — подгонял балетмейстер.

— Как думаете, кто будет сидеть в спонсорской ложе сегодня? — услышала я разговор девушек. — Старички? Новички?

— Да брось. Адам уже как только не прогнулся под молодого красавчика. И прогон устроил, и на урок пригласил. И, говорят, позволил вмешаться в процесс создания костюмов для новой постановки.

— То ли еще будет, — на этот раз отозвались куда менее радостно.

Последнего факта я не знала и удивленно взглянула на балетмейстера. Вот уж действительно сложился в три погибели, чтобы уместиться в требования господина Астафьева!

— Музыка! — гаркнул Адам.

День перед первым спектаклем сезона выдался очень тяжелым. Накладка шла за накладкой, и очень скоро стало вообще не до танцев. Обслуживающий персонал бегал по театру с выпученными глазами, спасаясь от воплей руководства. Артисты балета скрестили пальцы на удачу, дабы не навлечь гнев на себя даже намеком. Сольные репетиции были сорваны из-за свойственных первому дню проблем, и это подарило нам время, которое мне требовалось особенно остро — для работы над пуантами. Я в спешке пришила ленты и кожаную накладку на носок, выдрала излишки материала из-под стельки. Затем мяла пуанты, гнула и била, мысленно приговаривая стишок из Остеровских «Вредных советов», который каждый раз приходил мне на ум во время подготовки балетной обуви:

Если вы с друзьями вместе

Веселитесь во дворе,

А с утра на вас надели

Ваше новое пальто,

То не стоит ползать в лужах

И кататься по земле,

И взбираться на заборы,

Повисая на гвоздях.

Чтоб не портить и не пачкать

Ваше новое пальто,

Нужно сделать его старым,

Это делается так:

Залезайте прямо в лужу,

Покатайтесь по земле

И немного на заборе

Повесите на гвоздях.

Очень скоро станет старым

Ваше новое пальто,

Вот теперь спокойно можно

Веселиться во дворе.

Можно смело ползать в лужах

И кататься по земле,

И взбираться на заборы,

Повисая на гвоздях.

Когда пуанты наконец приобрели вид достаточно несчастный, я достала из сумки всевозможные пластыри и вкладыши, коллекция которых в этом сезоне заметно пополнилась. Вкладыши между пальцами, всевозможные пластыри (для каждого пальца свой вид). Результат того стоил: неожиданно, но новая пара оказалась достаточно удобной. Оглянувшись на весь прошедший день, я сравнила его со сплавом по реке с порогами. Опасное течение несло меня вперед, но все же я каким-то чудом ухитрялась избегать столкновений. Невероятно, но мне даже удалось попасть на сцену, пока ребята монтировали декорации. Правда во время очередного поворота я почти врезалась в Дэна.

— Между прочим, я ждал твоего приглашения, — сообщил он буднично и выжидательно на меня уставился.

— Слушай, ты прости мое недоверие, но с какой стати ты вдруг воспылал ко мне дружескими чувствами? Неделю назад здороваться забывал, а тут вдруг такой весь из себя любезный.

Пару секунд он мрачно на меня смотрел, будто взвешивая ответ, но затем решился на признание.

— Что ж, подлизываться к тебе, очевидно, бесполезно, поэтому скажу честно. Власть меняется, Диана в опале и рвет на себе волосы. А ты подружилась с новым спонсором. Теперь полезнее поддерживать тебя.

Мои губы сами собой сложились в букву «о». Выходит, все были правы и Дэн действительно из тех, кто лижет задницы выгодным людям. Впрочем, чему удивляться? В балете как на войне — все средства хороши.

— Знаешь партию? — спросила я вместо ответа.

Симпатии — основа такая зыбкая, но взаимовыгода мне очень понятна. Выходит, он попросту понял, откуда дует ветер перемен и принял меры. Неожиданно, но новое назначение подарило мне первого союзника. Это оказалось… приятно.

— Знаю, — кивнул он. — С начала?

Танцуя свой номер в «Рубинах» во время спектакля, я представляла себе не приглашение Венской оперы, а летящую со своего пьедестала Диану. Без ложной скромности: такой улыбки на моем лице давно никто не видел.

Обещание Вита о доставке цветов я старалась забыть всеми силами, но не смогла и ругала себя за это последними словами. А еще за то, как часто косилась в сторону спонсорской ложи, которая, против обыкновения, пустовала. Обычно наши благодетели появлялись на открытии сезона, закрытии и по особым поводам. В общем, их отсутствие стало неожиданностью, и я даже подумала, будто Астафьев не появится на сегодняшнем фуршете. И снова отругала себя за разочарование от такой мысли.

Когда я только пришла в театр, букеты от зрителей доставлялись нам на сцену персоналом, но это было не лучшим решением, ибо иногда цветов оказывалось слишком много, и часть приходилось нести прямо в гримерку. Два года назад нам перестали отдавать их в руки вовсе — несли за кулисы сразу. Но мне казалось, что это неправильно: со временем все актеры начинают воспринимать цветы как должное, а новые правила театра лишь подстегивали равнодушие. Та же Диана далеко не все букеты уносила домой — большую часть оставляла в гримерной, даже не притронувшись. Цветы убирали уже к утру, а остальные балерины (то есть мы все) кусали губы от зависти.

В общем, я была против наших правил, но ровно до того момента, когда увидела у своего зеркала букет из лилий и ландышей. Я забыла, как дышать, и очень обрадовалась, что никто не видит моего лица. Помимо этого букета были еще два, но я их даже не заметила. Как в бреду наклонилась, зарылась носом в белоснежные лепестки, потерялась. Воспоминания врезались в меня со всей отчетливостью. Я помнила каждое слово и прикосновение Вита, несмотря на все попытки забыть. Я хотела его увидеть сегодня. Я презирала себя за это желание. Так был ли он в зале? Видел ли, как я танцевала… ради этого букета?

С сожалением оторвавшись от цветов, я сняла пуанты и с наслаждением размяла пальцы.

— «Рубины» задолбали, — пожаловалась одна из солисток, стирая грим с лица.

— Зато мы к ним так привыкли, что даже с похмелья сможем станцевать начисто. А с новой постановкой так не будет. Придется пахать, как проклятым, чтобы маэстро был доволен, — ответила ей девушка, сидевшая ровно за моей спиной — Лера.

— Мы уже не станцевали их начисто, — возразила я, скручивая волосы в пучок на затылке. — Перед новым спонсором после отпуска все облажались.

— Ну да. И тем не менее ты все равно каким-то образом прибрала к рукам нового спонсора и ведущую партию напополам с Ди. Уверена, что хочешь пожаловаться?

— Я хочу сказать, что в отсутствие новых постановок все расслабились, — заметила я. И это было действительно так: чем больше я смотрела на «Рубины», тем больше лености и пошлости отмечала. Вот почему их следовало снимать. Впрочем, нам обещали последние гастроли.

— Слушай, не мое дело. — Я взглянула на двойное переотражение Леры, с которой мы сидели спиной к спине. — Хочешь выбить из седла Ди — валяй. Уверена, у такой стервы это получится. Вот только долго на месте примы не продержишься. Твоя мать в психбольнице, ты уже в группе риска, да еще совсем не оттягиваешься. На четвертый танцевальный сезон уже плотно сидишь на обезболивающих и говоришь о том, что все расслабились? Даю тебе пять лет, а потом ты начнешь ширяться колхицином, а то и какой дрянью покруче.

— Не твое дело.

— Да и слава богу, — пожала она плечами и продолжила красить ресницы.

Что-то в ее словах было, но Диана пропустила один прогон, всего один, и это, считай, вывело в дамки новую балерину. Разве после такого я осмелилась бы сдать назад?

Я появилась на фуршете одной из последних. В том же платье, в котором была у Вита дома. Сначала хотела сжечь чертову тряпку, но повременила, поскольку не сумела выбраться в магазины. Разве что туфли обула другие.

Людей в зале было очень много. Присутствовала как минимум половина труппы, гости-богачи, фотографы небольших интернет-изданий и, по-видимому, даже совершенно посторонние люди. Директор театра — весьма неприятный человек, который, поговаривают, не брезгует протаскивать актеров наверх за сомнительные заслуги — распинался перед нашими старыми спонсорами. Видимо, ему сильно прижгло их отсутствие на «Рубинах». А Адам… Адам окучивал новых.

Только я заметила их — почувствовала, как все мое тело притягивает невидимыми канатами в сторону одного-единственного человека. Я знала, где он раньше, чем нашла глазами. А затем, как в камере с самонастраиваемым фокусом, реальность расплылась и сфокусировалась, смазывая все вокруг. Четким остался только Вит. Мне нужно было отвернуться, уйти, спрятаться за чем-то. Следовало либо присоединиться к числу танцующих с важными шишками балерин, либо спрятаться за бокалом шампанского, которое я собиралась носить с собой весь вечер, не делая ни глотка в память о подвигах матери. Но я не сумела подавить любопытство. Затерявшись в толпе, рассматривала спутников Вита: пожилого мужчину и совсем юную девушку. Подружка Вита? Это бы многое объяснило. В этот момент Адам заметил мой взгляд и помахал рукой, подзывая.

Попеняв на себя за неосторожность, я двинулась в их сторону и, подходя, услышала:

— А вот и она — восходящая звезда балета. — Балетмейстер тронул меня за талию в покровительственном жесте, и я с трудом подавила желание сделать шаг вперед, избегая его ладони. — Наталья Павленюк.

Я выдавила вежливую улыбку в его сторону и только после этого перевела взгляд на гостей. Точнее на всех, кроме одного, от которого хотелось бежать как можно дальше. Незнакомый мужчина, судя по всему, приходится Виту отцом. Он был ниже почти на голову, но их черты лица во многом повторялись. А девушка, стоявшая между ними, казалось, была даже младше меня, и на мгновение сердце екнуло. Чья она? В наш век такую вот юную красавицу может себе позволить любой, у кого есть деньги.

— Наташа, позволь представить тебе наших замечательных гостей. Михаил Астафьев, большой поклонник балета. А это его очаровательная супруга — Алена.

После этого я постаралась выдохнуть как можно медленнее и только усилием воли удержала нейтральное выражение лица. Ну или надеялась, что удержала.

— Вита ты уже знаешь.

В этот момент мне пришлось взглянуть на него и даже кивнуть. Он смотрел на меня без привычной насмешки, и я, кивнув, поспешила обратиться к его отцу как можно более радушно:

— Очень рада познакомиться, — заверила я, протягивая руку.

— Не выразить словами, как счастлив я, — хрипло пропел Михаил, и я испытала очень странное чувство. У них с Витом были совершенно одинаковые голоса, и эта ласкающая хрипотца была так знакома. По коже побежали глупые мурашки. — Я действительно большой поклонник балета и готов поклясться, что вы — украшение этого спектакля.

После этого он коснулся губами пальцев моей руки, и супруга-Алена изменилась в лице.

— Счастлив, что именно ваше лицо станет символом нового представления.

Он улыбнулся так, что мне захотелось отодвинуться подальше.

— Не смущайтесь, Наталья, — неожиданно вмешался Вит, впиваясь взглядом в мое лицо. — Отец просто дамский угодник.

— Пожалуй, это правда. Но я не верю, что смутил девушку, — возразил Михаил.

— Ничуть, — подтвердила я.

Наткнувшись на взгляд Вита, я мысленно дала себе затрещину. Весь его вид говорил: «ну хоть вид сделай, что тебе неприятны подобные комплименты». Я попыталась послать ему ответный мысленный сигнал: «не твое собачье дело».

— Кстати об этом, — отвлек нас Адам как раз вовремя. — Вит, ты упоминал, что хочешь снять промо к балету, но не уточнил даты. Это будет уже после гастролей? И как это впишется в график?

— Это будет на выходных, — поправил его Вит, медленно отводя от меня взгляд. — До вашего отъезда.

— Но костюмы… — нахмурился балетмейстер.

— Костюмы для исполнителей ведущих партий готовы, а вся труппа не понадобится. Только Наталья и… ваш премьер.

Я в глаза не видела эскизы и теперь пыталась представить, что может сгодиться для роли современной девушки, которую проиграл любимый. Было жутко интересно, и все потому, что я краем уха слышала, будто господин Астафьев лично руку к этому делу приложил. Он придумал костюм для меня. Черт. Я постаралась спрятать взгляд где-то в районе дизайнерских туфелек супруги-Алены.

— Ты весьма спешишь, — помрачнел Адам. — У нас готова всего пара-тройка номеров.

— Увы, но в мире бизнеса все делается очень быстро, — бесцеремонно заметил Вит. — Мы так привыкли, и вам тоже придется подстроиться… под обстоятельства.

Под обстоятельства? Точнее, под спонсоров. Я постаралась удержать лицо и рвущиеся наружу слова, что искусство — это не ставки по процентам, которые можно вычислить, взяв в руки калькулятор. Адаму было еще хуже: у него даже глаз дернулся, но ответил балетмейстер предельно ровно:

— Разумеется.

— Вот и замечательно, — поддержал Михаил. — Но я предлагаю оставить разговоры о делах в стороне и веселиться. Наталья, не откажете мне в танце?

То, каким взглядом смерил нас Вит, навсегда сохранится в моей памяти. Потому я постаралась нацепить лучшую из своих улыбок и кокетливо протянула руку, хотя воодушевления не испытала. Михаил был женат на девчонке лет восемнадцати. А со старыми конями, которые борозды не испортят, нужно держать ухо востро! Впрочем, спонсоров уважить все равно пришлось бы: либо Вита, либо его отца. С первым я танцевать совсем не желала, памятуя о том, чем закончился прошлый раз. Оставался второй. Плюс, Адам остался доволен, а Диана, напротив, — в ярости. Она пристрелила меня с одного взгляда и тут же отвернулась.

Вопреки ожиданиям, танцевал отец Вита прекрасно. Лучше, чем сын, что я отметила не без злорадства.

— Удовлетворите мое любопытство, отчего вы решили посвятить себя балету? — начал Михаил, играючи кружа меня под музыку.

— Я полюбила балет с первого урока, — пожала я плечами. — Но едва сказала маме, что хочу танцевать всерьез, она очень разозлилась. Тогда вмешался отец и разрешил мне заниматься сколько душе угодно. Просто назло. Он любил красивые жесты. Особенно если они не требовали никаких усилий. А я по детской наивности верила, что папа меня поддержал, так гордилась и занималась еще старательнее. Когда опомнилась, прошло много лет и пути назад уже не было. Да и не хотелось.

— Вы на них злитесь? На родителей? Дети часто жестоки к своим родителям. У меня три сына, и все они терпеть не могут и меня, и друг друга. Вит единственный, кто это умело скрывает. Скажете, я паршивый отец?

Если он ждал сочувствия, но точно не на ту напал. Ночь, когда я увидела распростертое и окровавленное тело отца, оказалась двойным ударом. Да, мама здорово отличилась, но и отец тоже. Он хотел уйти, не сказав мне ни слова. Бросить ради другой женщины. Причинить ребенку боль можно очень многими способами, и я не собиралась утешать Михаила Астафьева.

— Скажу, что вряд ли хуже моего, а это уже неплохо, — ответила я уклончиво.

— А вы интересная девушка, — прищурился Михаил и задумчиво взглянул в сторону сына.

Почувствовал? У меня чесалась кожа от взгляда Вита. Он следил за нами практически неотрывно. Я чувствовала его взгляд всем телом и несколько раз смотрела в его сторону, удостоверяясь, что не сошла с ума. Вот и на этот раз во время очередного поворота взглянула. Он пил шампанское и пытался прожечь во мне дыру. Во всяком случае одежда, кажется, уже дымилась и собиралась упасть к моим ногам, оставив хозяйку обнаженной. По коже поползли мурашки. Снова. Как это было неловко: гореть одним мужчиной, танцуя с другим. Скорее бы все закончилось! Кто придумал такие длинные песни?

— На вашем участии в новой постановке настоял мой сын? — неожиданно прямо спросил Михаил, очевидно, заметив переглядку.

— Простите, но я не совсем понимаю, — попыталась я увильнуть.

— На том, чтобы вы танцевали Кристину, настоял Вит? — тут же конкретизировал Михаил, не позволив мне увильнуть.

Внутри все буквально заледенело, и я ответила то единственное, что было правильным:

— Главную партию во втором составе мне отдал балетмейстер, при всех. Подробности приватных разговоров мне неизвестны.

Да, я соврала, но только потому, что опять не понимала правил, по которым идет игра. Не все ли равно, кто ходатайствовал за меня как ведущую солистку? Я ради роли с Витом не спала, а если бы и спала, то уж точно не из-за нее… От дальнейших расспросов меня спас исключительно завершающий аккорд музыки, и в голове прозвучало: «Аллилуйя!».

— Наталья, — не позволил мне произнести стандартную фразу благодарности Михаил. — Я должен извиниться за свою прямолинейность. Уверяю, вам не о чем переживать… в любом случае.

Он мне не поверил, но я посчитала это несущественным и, скомканно поблагодарив, сбежала. Чувствовала себя мячиком для пинг-понга, который не только перекидывают между собой, но еще недоуменно спрашивают: «зачем так с тобой?».

Признаться, реакция отца Вита меня удивила. Он не выглядел злым, скорее — обеспокоенным, такого не ждешь. Он предположил, что сын заинтересовался какой-то рядовой балеринкой, помог ей с теплым местечком, но… не разозлился, скорее расстроился, заволновался. Почему?

«Не имеет значения, — напомнила я себе, — семейные дела Астафьевых меня совершенно не касаются».

Решив, что бокал шампанского как прикрытие мне точно не помешает, я подошла к столам, но не успела взяться за фужер, как рядом нарисовался тот самый человек, о котором я собиралась не думать. Взял тарелку, начал набирать виноград, будто это случайность. Молчать у него получалось отлично, но я всем нутром чувствовала, что он чего-то ждет. Точно так же, как тогда, у театра.

— Спонсором балета являетесь вы или ваш отец? — спросила я, бросив на Вита короткий взгляд.

— Финансовые активы принадлежат семейной компании, — сухо сообщил он.

— То есть следует ждать наплыва остальных ваших родственников? Братьев? Дядюшек? У вас они есть?

Насмешливый взгляд, но вопрос остался без ответа, и я невольно вспомнила совет погуглить на досуге семью Астафьевых. Видимо, придется.

— Ваш отец считает, что партия досталась мне за… определенные заслуги… перед вами. Вот я и решила уточнить, во что это выльется и какой вес имеет его слово против вашего.

После такого заявления губы Вита изогнулись в веселой улыбке.

— Не переживайте за свое теплое местечко. Отец очень терпим к… мужским слабостям. Думал, это понятно каждому, кто имел честь познакомиться с Леленькой.

— С кем? — опешила я.

— С Леленькой. Этой непроходимой дурой, которую отец потащил в койку, едва дождавшись совершеннолетия, а затем и вовсе надел на палец кольцо. Ему нравится одаривать женщин всеми возможными способами. Потому я более чем уверен, что он не тронет вас, равно как и не поймет моего благородства.

Переварить услышанное оказалось очень непросто. Циничная оценка поведения Михаила перемешалась с новостью о том, что выставить меня на улицу ночью, вдоволь наобжимавшись, оказывается, благородно.

— Буду благодарна, если вы навсегда забудете об этом… благородном инциденте, — прошипела я. — И тем более не будете напоминать при случае.

— Отчего же, если вы надели то самое платье? — огорошил меня Вит.

— Я надела то самое платье, потому что оно у меня одно! Как найду время и средства — обязательно обновлю гардероб, — почти рявкнула я на него и отчего-то покраснела.

Меня терзали те же мысли. Кажется, я еще ни одну тряпку не стирала столь усердно — до израненных костяшек пальцев. Она будто навсегда впитала запах моего унижения.

— Ах точно, такой разговор уже был, — подметил Вит. — Ну, думаю, если вы еще раз потанцуете с моим отцом, он в благодарность пересмотрит контракт.

Это было по-настоящему грязно и, кажется, не только я это поняла. Господин спонсор номер один мрачно взглянул на меня, будто раздумывая, извиниться или нет, но я не дала такой возможности. У меня с прощением сложные отношения.

— Что ж, этот вариант куда более предпочтителен. Тем более что он танцует лучше вас.

Ну идиотка я, что поделать, но мне было рядом с ним больно. Даже разговаривать — больно! В ответ на дерзость меня наградили таким взглядом, что все нутро заледенело. Я уже приготовиться держать удар, ведь Вит ни за что бы не оставил подобный выпад без ответа, как вдруг к нашему тесному междусобойчику присоединился Дэн.

— Добрый вечер. — Более «удачный» момент он выбрать не мог. — Адам передал, что на выходных намечается съемка промо к новому балету.

Многозначительный взгляд в мою сторону. Он это серьезно? Мало того, что в разговор влез, так еще забыл о такой штуке, как инстинкт самосохранения.

— Денис Стаховский, наш премьер, — коротко представила я его Виту, вспомнив о вежливости и подавив желание послать Дэна подлизываться к кому другому. Или хотя бы без моего участия.

Но тот уже с готовностью пожимал Виту руку. Посмотрев на это дело, я отправила в рот парочку виноградин, делая вид, что мне ничуть не обидно. Кажется, Дэн расспрашивал о съемке, и следовало прислушаться, но я не могла себя заставить. К тому же на нас начали многозначительно коситься. Дэн со мной, а не с Дианой? Новость века. Решив заканчивать этот парад абсурда, я поспешила разобраться с формальностями и покинуть мужчин:

— Вит, передайте, пожалуйста, флористам благодарности. Букет прекрасен.

По взгляду Дэна я поняла, что допустила своего рода оплошность. Танцорам нашего спонсора представили как Виктора, а я назвала его уменьшительным именем, что означало: мы действительно общались за спиной труппы и мне позволили некоторую фамильярность. Плохо, очень-очень плохо. Ну что ж, проверим Дэна на преданность: если завтра на зеркале в гримерной появится надпись «шлюха», то с премьером дел вести не будем. Я так увлеклась своими переживаниями, что чуть не пропустила ответ:

— Передам, не сомневайтесь. Кстати, сегодня они заслуженные, если верить… знатокам, — сказал Вит, намекая, очевидно, на отца.

— Вы настолько не доверяете себе и своим глазам? — уточнила я.

— Это мы уже обсуждали.

Мягкость, с которой Вит напомнил мне о разговоре в машине, когда я вырвала из него признание, заставила поежиться. Он сказал, что хотел меня, и он только что намекнул на это снова. Только это ничего не меняло и второй раз оказываться на улице под окнами его дома я не спешила. Мне было искренне непонятно, зачем Астафьев заговорил об этом. Лучше бы оставался заносчивым придурком, злиться на которого было просто, ведь именно этого он еще минуту назад добивался всеми силами.

— Что ж, раз мы действительно все обсудили, хорошего вечера, — своеобразно закончила я разговор и поспешила прочь.

Несмотря на то, что Вит больше не делал попытки со мной заговорить, я старалась держаться от него как можно дальше. Впрочем, от его чудноватых родственников — тоже. А еще мечтала о том, как встречу его на фотосессии еще раз. Нет, я определенно сходила с ума.